Предатели

Часть 1

Закладка:

Айя Субботина

Предатели

Глава 1: Анфиса

Платье Светы мне жуть как велико.

Портниха охает и вздыхает, чуть не проглатывая шпильки, всплескивает руками и нервно подбирает то тут, то там, пытаясь скрыть очевидные недостатки.

Света выше меня.

У Светы длиннее ноги и больше грудь.

У Светы шире бедра.

Но Света сейчас далеко — не достать, не догнать.

Сестра, что же ты наделала?

Зачем ты так со всеми нами?

— Тушь потечет, — строго, словно генерал на плацу, командует мать. Подходит, резко и грубо, словно с куклой, опускает мои руки вниз, подальше от лица. — Тебе не стыдно сопли пускать?

Мне очень стыдно.

В мои-то двадцать шесть и с такими внешними данными вдруг отхватить самого Островского — это даже не удача. Это — чудо.

Чудо для всех нас, потому что меня предложили наобум, просто так, вдруг согласится взять взамен красивой Некрасовой — некрасивую.

Никто не верил, что согласится.

А Островский посмотрел на меня, как барин на вошь, покрутил пальцем, чтобы показала себя со всех сторон, и сказал: «Беру».

Даже для приличия не поторговался. Хотя мог.

Ох, Светка, зачем ты так со мной?

— Это никуда не годится! — вскидывает руки портниха и почему-то яростно трет и без того покрытые странными высыпаниями щеки. — Я просто… отказываюсь!

Мать медленно поворачивает голову в ее сторону.

Молча, как она умеет. Взгляд, от которого вянут цветы и замертво падают птицы. Вот так же она и на меня смотрела всю жизнь, потому что младшая «рожей не вышла», и у нашего бедного, но очень именитого семейства вдвое уменьшились перспективы снова заблистать в свете богатств наших с сестрой будущих мужей.

— Ты дура? — спрашивает мать, чуть не кроша несчастную портниху взглядом. — Ты знаешь, за кого она выходит замуж? Знаешь, что с тобой сделает ее муж, если хоть в одной газете напишут, что невеста Островского была «недостаточно элегантна»?

— Но я не… — лепечет несчастная женщина, боком подходя к небольшому возвышению посреди комнаты, на котором я уже битый час изображаю безмолвный манекен. — Я попробую, Инга Игоревна.

— Нет, милочка, — щурится мать. — Ты — сделаешь на совесть. И у тебя в запасе целый час. Один великий генерал говорил, что за шестьдесят минут можно начать и выиграть войну.

Ее любимая цитата.

Я слышала ее так много раз, что даже пыталась найти первоисточник, чтобы узнать, кто же выиграл целую войну всего за один час. Так и не нашла. И поняла, что мать просто все придумала. Но ведь куда интеллигентнее прикрывать амбиции чьими-то цитатами, чем говорить об этом от своего имени.

Мне так отчаянно хочется, чтобы она хоть раз оказалась в проигрыше, но и сегодня мать на высоте.

Когда портниха заканчивает, платье сидит на мне так, словно сшито на мою маленькую грудь и узкие плечи. Ничего нигде не топорщится, не выпирает и не вздувается. Кружева лежат на коже, словно приклеенные.

Мать отходит в сторону, обходит меня, осматривая, точно породистую кобылу.

Морщится.

Как обычно.

Для нее все недостаточно идеально.

Кроме Светланы.

Которая очень идеально вышла замуж и сбежала за пару дней до свадьбы c Островским.

— Неплохо, — выносит вердикт мать.

И это чуть ли не самая большая похвала от нее, какую я слышала за всю свою жизнь.

Так и хочется спросить, не распять ли себя в угоду ее планам на хорошую жизнь — может, хоть тогда на что-то сгодится и «паршивая овца».

Но я молчу.

Все уже решено.

Все уже не имеет значения.

Как сказал тот парень?

Я вздрагиваю, словно колючий январский ветер пробрался под кожу и выстудил кости.

«Ты нужна здесь только Деве Марии, детка. Христос, я слышал, родился глухим…»

Глава 2: Анфиса

Днем ранее

В храме холодно, словно в склепе.

Я медленно, на деревянных ногах иду по узкому проходу между ровными, словно под линейку, рядами тяжелых темных скамеек.

Мне страшно.

Мне так страшно, что хочется, как Света, бросить все и убежать. Далеко-далеко, в ту часть света, где я смогу забыть взгляд Островского и его это великодушное: «Беру!»

Отмыться бы, содрать с себя вместе с кожей. Залить в уши расплавленный свинец, да только все равно ведь останется в памяти сухой голос и пустой взгляд. Разве что немного голодный.

Разве мужчине под пятьдесят не должно быть все равно до… секса?!

Я закрываю глаза, прошу Бога простить меня за непотребные мысли в храме его.

Мне нужно помолиться. Сесть на скамью, собраться с мыслями и попросить себе еще немного храбрости. Своей уже совсем не осталось. Ноги, словно спички, выкручивает в обратную сторону, а в голове вертится заевшей пластинкой: «Это не твоя ошибка, не твой грех, не тебе за него на крест…»

А кому же еще?

Когда в семье голод — на убой пойдет даже паршивая овца.

Я останавливаюсь, когда замечаю прямо перед алтарем высокую мужскую фигуру.

Не сразу понимаю, почему испытываю прилив негодования — не все ли равно, кто пришел к Богу в тот же поздний час, что и я?

Но я пришла с просьбами, а этот — с сигаретой и бутылкой абсента. В свете свечей зеленая жидкость отдает желтизной первосортного яда.

Мужчина лениво, как будто ему невыносимо наскучила жизнь, подносит сигарету ко рту, затягивается и, запрокинув голову, выдыхает дым под потолок.

Потом пьет прямо из бутылки.

Яд плещется за стеклом громко, словно шторм.

— Не крадись, мышка, — говорит этот безбожник на удивление низким голосом. — Бог тебя все равно уже увидел.

Я останавливаюсь, покрепче хватаюсь двумя руками за ремень переброшенной через плечо сумки.

Он весь в черном. Потертая с надписью «Трахни нормальность!» кожаная куртка в гранжевом стиле. Кожаные штаны, испачканные ниже колен. Тяжелые армейские ботинки. Рваные полуперчатки, из которых торчат бледные длинные перепачканные пальцы.

Между нами пара метров, но мне страшно подходить ближе.

Не знаю почему.

И дело вовсе не в его странном виде — таких «альтернативных» в метро полно, можно сачком выбирать, как угрей.

Это просто странное, необъяснимое чувство опасности. Как будто если он сейчас повернется — моя жизнь обломится, как замороженная креоном птичья кость: сразу, безвозвратно.

Может быть, вот так и «включается» инстинкт самосохранения?

Стыдно должно быть — испугалась какого-то… панка.

Но все равно пячусь обратно к двери.

Закладка:

У него глаза — голубые, как у тех мертвецов в известном сериале.

Слишком яркие и слишком безразличные.

Куртка наброшена на голое тело, не застёгнута. На плоском сухом животе — пара косых шрамов, уже побелевших от времени. На худой груди — еще один, свежий, кровоточащий.

Переносица опухла под испачканным пластырем.

В уголке рта — засохшая кровь.

На щеке — темная тень синяка.

Он немного наклоняет голову к левому плечу, и темно-рыжие взъерошенные волосы рваными прядями падают на глаза до самого носа.

Я не могу сдержать испуганный вздох.

Господи, этому мальчишке лет двадцать — не больше. Что с ним случилось?! Кто его так?

— Пришла покаяться, грешница?

Он снова затягивается. Смакует дым, долго перекатывает его во рту, словно экзотическое лакомство. Выпускает тонкой струйкой. Выдыхает со стоном боли… и какого-то порочного удовольствия.

«Всевышний, прости грешника, ибо не ведает он, что творит…»

Идет прямо на меня.

Не могу пошевелиться.

Не могу дышать.

Как будто мало мне было мерзкого взгляда Островского, чтобы теперь цепенеть от страха перед этим… полоумным юным Дьяволом.

Стыдно должно быть, он же просто… мальчишка.

Он останавливается так близко, что я чувствую тяжелую абсентную полынь его дыхания.

— Ты нужна здесь только ей, детка, — тычет в сторону Девы Марии зажатой между пальцами сигаретой. — Христос, я слышал, родился глухим…

У него улыбка безумца.

На его правой щеке следы от тяжело перенесенной ветряной сыпи: россыпь маленьких впадин по коже. Я пытаюсь не смотреть, но это — единственное место на его лице, которое не разбито и не кровоточит.

А я до смерти боюсь крови.

Тем более, когда она так близко, что ее соленый, с привкусом железа запах уже въедается в ноздри и пробуждает желание бежать со всех ног.

— Тебе лучше уйти, — слышу свой голос, как будто в наш странный диалог вдруг вторгся кто-то третий.

— Потому что я пьяный? — Дьявол демонстративно хлещет их узкого горлышка и даже не морщится, когда крепкое спиртное растекается по нижней губе. Это ведь спиртом — в свежую рану. Мне и помыслить о таком больно, а рыжему хоть бы что. — Всем нужен бог, детка. Особенно таким, как мы: кто приходит к нему под покровом ночи.

— Я — не такая как ты! — слишком громко.

Он еле заметно и снова с ленцой приподнимает бровь. Отклоняется, чтобы рассмотреть меня с ног до головы. Хочется съежиться под этим оценивающим взглядом. Он словно в душу, куда-то так глубоко, что становится почти физически больно.

— У тебя вид училки, которая проверяет тетрадки и, черкая ошибки красной пастой, мечтает, чтобы хулиган с задней парты отодрал ее в задницу в лаборатории по физике. Пришла покаяться в грязных помыслах?

Он вальяжно, как какой-то бог смерти из японской мифологии — с нашей разницей в росте и его худобой выглядит именно так — наклоняется к моему лицу, проводит по губам кончиком фильтра, и я понятия не имею, почему до сих пор не сбегаю.

Боюсь его до ужаса.

И… не могу отделаться от размытых образов школьной лаборатории, скрипучей парты, на которую меня усаживают вот эти грязные окровавленные пальцы.

Он точно Дьявол!

Он почти некрасив. На его жилистый живот и шрамы больно смотреть.

Его глаза словно выжигают все хорошее и светлое в душе.

Но он будит во мне то, о чем я не думала никогда в жизни. Чего в моей голове не могло бы появиться даже в те дни, когда я заболела тяжелый гриппом и несколько дней провалялась в бреду с температурой под сорок.

— Или, может… — продолжает издеваться Дьявол, осматривая идеально гладкие скамьи из темного дерева.

— Ты омерзителен, — нахожу силы на ответ и нечеловеческим усилием воли сбрасываю наваждение.

И когда мне начинает казаться, что в ответ на мое сопротивление он придумает очередную гадость, Дьявол пожимает плечами. На миг становясь совершенно нормальным, почти обычным мальчишкой своих лет. С немного вытянутым узким лицом и тонкими бесформенными губами. На такого девчонки точно не вешаются гроздьями, но…

Когда это странное мгновение проходит — он снова превращается в уродливого, но притягательного хищника, которому хочется отдаться на съедение. Лечь рядом, вытянуть шею и ждать, когда сделает больно.

Плевать, что он громко смеется, когда крещусь и по широкой дуге обхожу его, чтобы подойти к алтарю.

Это просто пьяный мальчишка.

А у меня просто нервы, страх и полное непонимание, что теперь будет с моей жизнью.

— Я бы тебя трахнул, — слышу в спину. — Где сама бы захотела. Хоть ты и страшненкая, и старовата.

Вот урод.

Прости меня, господи, за недостойные мысли.

Люди не становятся такими без причины.

Что-то ломает в них человечность, превращает в существ, которым плевать на всех, у которых за душой только черная пустота.

Я присаживаюсь на скамью, скрещиваю пальцы в замок.

«Спасибо, Всевышний, что в моей жизни по крайней мере нет вот таких черных дыр…»

Глава 3: Рэйн

«Я всегда начинаю самоуверенно, но забиваю хуй и тону у самого берега»

© Oxxxymiron miXXXtape II: Долгий путь домой, Песенка Гремлина

Уже неделю я официально в говно.

Забиваю на учебу.

Забиваю на друзей.

Забиваю на сисястую принцессу Анжелу и на татуировщицу Машеньку.

И бухаю беспробудно.

Тону в абсенте и крепких сигаретах. Сокращаю свою никчемную жизнь максимально быстро и прицельно.

В ней все равно нет смысла, потому что мне не нужно было появляться на свет.

Я в некоторой степени фаталист, и верю, что если судьба намеренно и прицельно хочет от кого-то избавиться — мешать ей нельзя.

Отец не хотел, чтобы я появился на свет. Притащил мою несчастную безродную мать в больницу, но даже за большие деньги ей отказались делать аборт, потому что на тот момент, когда стало известно о моем существовании, я уже вымахал здоровенной неоперабельной опухолью у нее в животе.

Потом я родился на два месяца раньше срока.

И каким-то образом смог самостоятельно сделать первый вдох.

И опять выжил.

В три с половиной я вывалился из окна, поломал руку и ногу, но мой череп и позвоночник остались целыми.

В десять я связался с какими-то гопниками и попал в перестрелку. Доктор сказал, что три пули «не вынесет» даже здоровый мужик, а не то, что доходяга вроде меня. А потом ходил и охал, рассказывая всем, что сотворил

Закладка:

— Да, мама, — отвечаю как перед инквизицией. — Я должна быть примерной женой, исполнять все его прихоти и родить наследника.

— И? — не унимается она.

— Не забывать о его детях от предыдущих браков.

— Иииии? — все еще не унимается мать.

Это — самое ужасное.

То, о чем мне противно даже думать, не то, что произнести вслух, а тем более — сделать.

— Анфиса, не заставляй меня… — тихо говорит мать, и я инстинктивно втягиваю голову в плечи.

Обычно после таких слов меня либо на несколько дней запирали в комнате, либо пороли.

Чаще второе.

— Я должна сделать так, чтобы он оставил все свое состояние нашим общим детям. — повторяю сухими губами.

Вот теперь она довольна. И даже почти улыбается, набрасывая мне на лицо длинную и тонкую, как паутинка, вуаль. Расправляет складки, отходит, чтобы оценить общий вид и снова командует:

— Теперь ты готова исполнить свой долг перед семьей. И упаси тебя бог разочаровать меня.

Островский присылает за нами целый «Майбах», украшенный белыми розетками и лентами — немного, но со вкусом.

Сначала — в церковь.

Там пройдет основная церемония — венчание, брачные клятвы и обмен кольцами.

Роспись в ЗАГСе — просто формальность, еще утром я уже подписала все документы, которые привез адвокат моего будущего мужа. То есть, официально, я стала Островской еще несколько часов назад.

За окном — серая и какая-то грязная зима. Точно не вид с открытки.

Но она идеально соответствует моему настроению.

Я снова тянусь пальцами к губам, пользуясь тем, что мать с кем-то говорит по телефону и хотя бы пару минут ей точно не до меня.

Тот поцелуй… Он был гадким, противным и грязным, как и пальцы того парня. Но у меня сводит колени от одного воспоминания о языке между моих губ, о словах, которые словно проникли мне под одежду, под джинсы, под белье…

Нужно остановиться.

Прямо сейчас разрубить веревки и дать мосту рухнуть до того, как я нашла повод сбежать на другую сторону.

У этих чувств есть логическое объяснение, и оно лежит прямо на поверхности.

Я не хочу становиться женой человека, чьи дети почти одного со мной возраста.

Я не хочу отдавать свою девственность мужчине, которого не люблю.

Я просто хочу… хотя один единственный раз почувствовать желание, страсть, нежность, похоть…

Но когда автомобиль останавливается, в моей голове остаются только мысли о долге и обязанностях.

Не каждая женщина рождается для счастья.

Но, по крайней мере, я буду богата.

Отец помогает мне выйти из машины, укладывает мою руку себе на локоть и участливо похлопывает по пальцам. Он хороший незлобливый и абсолютно лишенный амбиций человек. Наверное, потому что не Некрасов. В материнских планах он не фигурирует нигде. Он просто есть, как данность, как необходимый для деторождения элемент.

Но по крайней мере хотя бы одна живая душа улыбается мне с искренним сочувствием.

В церкви яблоку негде упасть, и наше появление встречают аплодисментами, словно начало представления.

Квартет музыкантов со скрипками задает свадебный марш.

Я выдыхаю, пытаюсь успокоить дыхание, но тщетно. Трясет где-то внутри.

Хорошо, что можно опереться на руку отца и вот так, мелкими шажками, идти по узкому проходу навстречу человеку, который милостиво согласился взять меня в качестве компенсации за нанесенное моей сестрой оскорбление. И только потому, что я оказалась невинной.

Когда останавливаюсь перед ним, сердце уходит в пятки.

Марат Островский.

По телевизору я видела его чаще, чем вживую. Он был у нас трижды: первый раз, когда приехал посмотреть на Свету, второй — чтобы сообщить о своем согласии взять ее в жены. А третий — два дня назад, чтобы посмотреть на ту, о чьем существовании даже не догадывался — меня.

Он высокий и крепкий, и, несмотря на разменянный сорок седьмой год, у него практически нет седины. Но достаточно морщин на лбу и вокруг глаз. Он хорош собой — невозможно это отрицать, даже если пропасть возраста между нами мешает мне разглядеть в нем мужчину.

У него темно-синие глаза, темно-русые волосы, ухоженная небольшая бородка обрамляет тяжелую квадратную челюсть. Костюм сшит идеально, сидит на широких плечах как влитой.

Рядом с ним я просто коротышка.

Он снова, как несколько дней назад, пристально изучает мое лицо.

Я привыкла, что на меня обычно смотрят сквозь пальцы, не задерживая взгляд, как будто мое несовершенство — это грязная лужа, которую лучше поскорее и безопаснее обойти. Но у Марата взгляд покупателя. Он даже не скрывает, и плевать на гостей, которые пришли насладиться зрелищем самой богатой свадьбы года, а вместо этого томятся в ожидании.

Между широкими темными бровями мужа пролегает глубокая складка.

— Улыбайся, — приказным тоном, словно понукает лошадь. — Раз уж твоя семейка меня поимела и на фотографиях будет не красивая жена, то пусть тогда она хотя бы выглядит счастливой. Или ты не рада, что станешь Островской?

— Рада, — еле ворочаю языком я. — Спасибо… вам.

Он даже не пытается перевести нас на «ты».

И слава богу, потому что меня выкручивает от одной мысли, что сегодня ночью придется разделить постель с человеком, который всего на пару лет младше моего отца. И этот человек не будет расшаркиваться, чтобы наша первая брачная ночь стала для меня чем-то особенным. Ему вообще плевать на то, что сегодня — второй раз, когда мы видимся лицом к лицу.

Священник начинает произносить слова церемониальной речи.

Много красивых и правильных слов о любви и браке, о семейном очаге, верности и поддержке. В некоторых местах меня начинают душить слезы, потому что ничего такого в моей жизни уже никогда не случится. Но я держусь и, помня приказ мужа, даже улыбаюсь.

Когда приходит моя очередь произносить брачную клятву, я, как отличница на экзамене, повторяю ее слово в слово: пустую, фальшивую, но идеально прилизанную. Неудивительно, что где-то в рядах гостей слышно шмыганье носом и шорох бумажных салфеток. А где-то совсем рядом — как будто у меня за спиной, там, где стоят наряженные в одинаковые платья подружки невесты — выразительная ухмылка со всеми оттенками иронии.

По правилам католического обряда венчания, с моей стороны должны быть три подружки невесты. Но у меня всегда была только одна подруга — Света. И если бы она думала о семье, то сейчас я бы стояла в розовом, а не белом платье, держа в руках корзинку с лепестками роз и перевязанных ленточками монеток.

Я не знаю двоих из своих «подружек», но третья — дочь Островского, Лиза.

Известная

Закладка:

Потягивается напротив окна, вообще не стесняясь быть голой.

Поправляет волосы, немного оттопыривает задницу и проводить ладонями по груди.

Со стороны может показаться, что напрашивается на еще один утренний секс, но на самом деле это просто акт самолюбования. Она из тех цыпочек, которым есть чем гордиться и за что благодарить мать-природу, и к моему огромному удовольствию ничего из себя не корчит, а любит свое роскошное тело и мордашку. И не скрывает этого.

Скорее всего, это вообще единственный человек, которого она любит.

А я просто драчун, бунтарь и хороший ебарь, поэтому ей со мной хорошо.

Хотя совершенно точно в жизни Анжелы есть солидный папик, который оплачивает все ее «красиво»: квартиру, машину, тряпки, салонные процедуры и поездки.

Она этого никогда не скрывала.

Я у нее «для души».

И чтобы пощекотать нервы, сбегая от старого вялого члена — к молодому и крепкому.

Наши с ней отношения — вся суть современного общества: ложь, азарт и полная, пусть и очень удобная херня.

— Ангелочек, сделаешь кофе?

Она нарочно дует губы, но уже бежит на кухню, чтобы порадовать больного.

Ей нравится играть в сестру милосердия. Уж не знаю почему, но может чтобы успокоить тоненький голосок совести, который изредка воскресает из мертвых и говорит, что она ведет шлюшный образ жизни, и его нужно разбавлять хоть чем-то правильным. Например, вторую неделю выхаживая избитого собственным отцом малолетнего долбоеба.

Я подкладываю под спину еще пару подушек и включаю телевизор, бесцельно перещелкивая каналы, пока на экране не возникает знакомое лицо новой жены моего отца.

Ведущая рассказывает что-то о благотворительном вечере и огромной помощи людям, больным редким заболеванием крови.

Я жду, пока камера на мгновение оторвется от дающего интервью Островского, и поймает стоящую за его плечом страшилку.

Нажимаю на паузу.

Фиксирую ее лицо в тот момент, когда она пытается отвести от лица прядь волос.

Провожу языком по губам, вспоминая вкус ее губ и всхлипы мне в рот.

Сталкиваю одеяло ниже пояса.

Беру в кулак вставший член и, злобно ухмыляясь, провожу вверх и вниз, подрачивая себя почти с удовольствием.

— Эй, Дождик![1] — Моя личная сестра милосердия вдруг взбирается на меня сверху, вертит задницей и запросто натягивается на мой стояк до упора. Закатывает глаза, вертит бедрами и прогибается в талии.

Я нарочно раскидываю руки, давая ей полную свободу действий.

Ангелочек никогда не говорила, кем была до того, как нашла свой шестидесятилетний билет в красивую жизнь, но я практически уверен, что танцевала стриптиз и снималась в порно. Она даже трахается с артистизмом, как будто на камеру.

А в моем больном мозгу, когда в редкие моменты из-за плеча моей красавицы появляется застывшее на экране телевизора лицо мачехи, зреет такой же больной и уродливый, как вся моя жизнь план.

Папочка хочет наследника?

Плохой же я буду сын, если не помогу ему в деле всей его жизни.

Через двадцать минут Ангелочек со мной «заканчивает». Именно это слово лучше всего отражает суть происходящего, где моя роль начинается и заканчивается изображением бревна со стручком подходящего размера и работоспособности. Моя личная сисястая сиделка падает рядом на подушку, закрывает глаза и ничуть не стесняется капель пота на ее идеальной коже. Выглядит совершенно измотанной, но уже через секунду хватает с тумбочки телефон, делает какую-то явно красивую себяшку и постит в инсту.

— Красное или черное? — спрашивает с видом человека, который собирается перерезать провод на взрывающем механизме. Как будто от моего ответа зависит жизнь кучи людей.

— Желтое, — говорю от балды, но именно это работает, потому что в ответ Ангелочек буквально присасывается к моей груди.

Оставляет большой и яркий засос.

Я с этой «наградой» прохожу пару недель точно. Почему-то синяки, царапины и порезы заживают на мне, как на собаке, а вот следы женщин остаются хрен знает на сколько. Засосы, царапины на спине и прочая хуета, оставленная в порыве страсти — иногда Ангелочек так старается, что я становлюсь похож на жертву кота-маньяка.

Придется теперь ждать, пока все это сойдет, прежде чем закатываться к своей второй подружке. Она, в отличие от Ангелочека, живет в мире, где все парни и девушки хранят верность своим половинам. И даже когда я в лоб говорю, что я большое говно, отказывается верить. Она типа учится на психолога и задвигает про мою аутоагрессию и прочие басни.

— Это кто? — спрашивает Ангелочек, когда позже мы валяемся на кровати с коробками китайской еды. Как будто она только сейчас заметила «замороженное» во весь экран лицо.

— Новая жена Островского. — Отправляю в рот какую-то не очень аппетитную на вид хрень в тесте. Она моментально обжигает язык, посылая заряд горечи прямо в мозг. Я такое люблю. И Ангелочек даже не удивляется, когда высматриваю еще одну в ее порции.

Сама ест с аппетитом, за что мне и нравится.

Хотя, ее вряд ли можно назвать худышкой, девочка совершенно не комплектует по поводу выразительной жопы и нормальных женских форм. В спортзале тоже вкалывает, но и вот такие зажоры, изредка, но все-таки спускает в унитаз известным способом «два пальца в рот». Говорит, что все контролирует, хоть я никогда и не спрашивал.

Мне приятно проводить с ней время.

Когда в моей жизни случается вот такое дерьмо — она всегда приезжает и выхаживает.

Не просит денег, сама заказывает еду и сама себе вызывает такси — машину «светить» не любит, говорит, что не хочет расстраивать любимого. И сама же первой смеется над этим словом.

С ней вообще нет никаких проблем, одни сплошные плюсы.

Но если однажды Ангелочек не ответит на мой звонок и исчезнет, мне будет все равно.

Как будет все равно потерять любого человека в моей жизни.

Потому что я родился уродом без сердца, и не умею любить, и привязываться. Тот маленький зародыш, который так и не успел сформироваться в моей груди, любил только мать. И засох после ее смерти.

А я не стал воскрешать его. Чтобы быть свободным.

Когда все, чем владеешь, помешается в заднем кармане джинсов — не на что оглядываться, шагая в пропасть.

— Она ничего, — говорит Ангелочек, разглядывая лицо Монашки. Делает это по-собачьи — наклоняя голову то влево, то вправо. — Немного косметики и другую прическу — и она будет точно лучше его предыдущей грымзы.

Я еще раз смотрю на Монашку.

Ангелочек что, успела закинуться какими-то «повышателями настроения»?

— Слушай, а ты никогда не зовешь его отцом? — Она успевает перебить мой вызревающий вопрос. — Почему?

Мы никогда не

Закладка:

«Нельзя бежать, Анфиса, пути назад уже нет, мосты уже развели и тебе придется ночевать на этом берегу…»

Я присаживаюсь сперва на край кровати, выдыхаю через нос, пытаясь успокоиться, потом поднимаю ноги и прячу их под одеяло. Между мной и Рэйном еще есть свободное пространство, хоть у него не самая большая постель.

Потом укладываюсь на спину, под одеялом прикрывая грудь руками.

Смелее, Анфиса.

Он даже не вспомнит, что ты была здесь.

Если, конечно, проснется.

Переворачиваюсь на бок.

Он, как чувствует, поворачивает голову и приоткрывает глаза.

— Ты точно нереальна, — говорит хрипло, обдавая мои губы крепким вишнево-табачным дыханием. — Монашка никогда бы не пришла трахаться просто так. Она даже носовой платок не дала бы вытащить из своего кармана, потому что это непристойно и грешно.

Я помню, как он целовал меня.

И сейчас отчаянно хватаюсь за те воспоминания, потому что, хоть это было грубо и жестко, но те поцелуи — единственные, от которых у меня сводило внизу живота, от которых шумела голова.

Протягиваю ладонь, чтобы дотронуться до его щеки, но Рэйн буквально сминает меня собой: берез за запястья, заводит мне за голову, растягивая, как ведьму на дыбе. Я испуганно сучу ногами, когда проталкивает между ними бедра.

Там внизу — мы кожа к коже.

Что я делаю?

Он нависает надо мной и пряди рыжих волос кажутся языками огня на его лбу.

— Тебе нужно почаще быть голой, — говорит с хриплым смехом. И уточняет: — Голой в моей постели. Тогда я поверю, что ты и правда красотка.

Хочется вырваться и убежать.

Открываю рот, чтобы попросить отпустить меня…

Но губы Рэйна «убивают» мою иррациональную просьбу.

Он целует так, словно хочет забрать мою душу: жестко, вталкивает язык в мой рот, проводит по краю зубов и смеется, когда пытаюсь, но не могу сжать челюсти. Этот смех — как яд, проникает в меня вместе с дыханием, через гортань и в легкие.

Укореняется там, словно паразит.

Мозг шепчет: «Ты уже не смоешь вырвать это… Он будет в тебе всегда…»

В моем идеальном плане есть огромная брешь.

Понимаю это только сейчас.

Пытаюсь вырваться, на этот раз со всем отчаянием колотя пятками по бедрам Рэйна.

Он приподнимается и с силой вдавливает мои запястья в матрас — подушки давно упали на пол.

— Пожалуйста… — О чем я прошу? Чтобы отпустил? Или чтобы не останавливался?

— Ноги раздвинь.

Это приказ.

Но мне хочется подчиниться.

Или это защитная реакция?

Я приподнимаю бедра, закидываю ноги ему на талию, скрещиваю пятки, непроизвольно притягивая к себе.

Жмурюсь, когда чувствую член у самого входа.

Это всегда больно. Нужно просто закрыть глаза и представить, что на самом деле все происходит с той, другой Анфисой: это ей больно, это она потом долго сидит в ванной и соскребает с себя неприятные прикосновения, это она вынуждена терпеть и подчиняться. Чтобы выжили мы обе.

Я сжимаю губы, чтобы не дать крику боли разорвать эту странную тишину между нами.

Рэйн медленно входит в меня.

Растягивает, заставляет выгнуть спину и тут же придавливает всем своим весом.

Господи, какой он сильный…

За веками — разноцветные искры.

Должно быть больно… Вот сейчас…

Но боли нет. Я заполнена до предела, до краев.

Из распахнутых губы вырывается только вздох. Кажется, удивления?

Рэйн снова закрывает их своими губами.

Это не поцелуй — мы просто сливаемся в одно дыхание, которое кочует из его легких в мои и обратно. И я уже отравлена этим психом абсолютно полностью.

Мой Рыжий дьявол до сих пор сжимает мои руки, не дает сделать ни единого движения, но мое тело само начинает ответные толчки навстречу.

Его член входит так глубоко, что шлепки наших влажных соединённых тел жгут меня стыдом.

Это так… быстро, без нежностей и прелюдий, так… грубо и нежно одновременно.

Не хочу, чтобы мы пришли в конечную точку.

Пусть бы мир сгорел прямо сейчас, пока в моей серой жизни появились хотя бы вот это: больное, ненормальное, но настоящее.

Спазмы внизу живота такие приятные, что хочется кричать.

— Ты не реальная, — как-то обреченно бормочет Рэйн. — Ты не можешь быть реальной.

— Я просто сон, — зачем-то поддакиваю в ответ.

Он морщится, прерывисто выдыхает через стиснутые зубы.

И как будто отпускает что-то внутри себя.

Толчки становятся резкими, грубыми, жесткими.

Удар за ударом, как марафон на выживание, проверка, чьи нервы сдадут быстрее.

Я раздавлена им, смята, использована.

И мне плевать, потому что легкий шум в голове превращается в рев двигателя какой-то адской машины.

Я уже кричу, наплевав на все.

Мне странно, непривычно, стыдно и хорошо одновременно.

Глава 21: Рэйн

Сейчас мне кажется, что в своих мыслях, где я частенько трахаю всяких порно-звезд, когда мозги снова съезжают в какой-то трэш, мне ни разу не было так охуенно как сейчас.

Это больная фантазия, но она звучит реальностью.

У Монашки, хоть она и мелкая, и худая, и такая же как будто немного недоразвитая, как и я, красивое тело: белая кожа с редкими веснушками, красивая, пусть и небольшая грудь, живот, развилка между ног с тонкой, практически незаметной полоской светлых волос.

Я опускаю взгляд вниз, с больной похотью стону, когда вижу, как мой член ходит в ней поршнем: сколький и мокрый от ее возбуждения.

Как от каждого толка сиськи подскакивают упругими шариками.

Монашка орет, как дурная, когда прихватываю сосок зубами и нарочно кусаю до боли, втягиваю в рот, чтобы сосать до исступления, пока она снова не начнет всхлипывать.

Я как будто трахаюсь впервые в жизни.

Такой дикий кайф.

Хочется выебать ее так сильно, чтобы между ногами у моей красотки остались вечные отпечатки: тут, сука, был Рэйн.

И никто больше не прикасался.

Только я.

Я пытаюсь отмахнуться от глупых фантазий.

Кто она — и где я.

Кровать уже безбожно скрипит и стонет. И хоть бы сломалась — хуй с ним, плевать на все.

Как там? Остановись мгновенье?

Я кончаю тяжелыми острыми толчками: от мошонки прошибает до самого копчика. И вверх по позвоночники, прямо в мозг, чтобы взорваться там чем-то похожим на конфетти в ту единственную зиму, когда у меня была елка, хлопушки и весь мир казался сказкой.

Это счастье?

Монашка подо мной бьется, дрожит, я чувствую, как часто сжимает мой член, словно хочется забрать всю сперму до капли.

Она очень красивая сейчас: настоящая, распахнутая, растянутая подо мной.

Блядь, если так

Закладка:

— Я… собираюсь переехать, — отвечаю максимально уклончиво.

— Куда?

— Вам не все равно? — К чему этот допрос? Чтобы еще больше меня унизить?

— Прекрати мне «выкать», святоша, — брезгливо отмахивается Рэйн. — Я просто хочу сформулировать максимально выгодное для нас обоих предложение.

— Я не собираюсь принимать никаких предложений. Даже и не знаю, как еще об этом сказать, чтобы до Вас, хозяин жизни, наконец дошло.

Ему не нравятся мои слова.

А мне не нравится так с ним разговаривать, но за годы жизни с Островским я научилась понимать разницу между «не хочу» и «надо».

— Мне…

Я собираюсь выдать длинную и местами едкую речь о том, куда он может засунуть все свои предложения и заявки на наследство Островского, но телефон снова напоминает о себе. Тот, второй телефон, которым я пользуюсь в экстренных случаях. И этот номер есть только у матери, пары моих доверенных лиц, которые помогали оформлять документы и счета. И еще одного человека — заведующего лабораторией, где Островский делал тест на отцовство.

Я ухожу в туалет, прячусь в кабинке и прикладываю телефон к уху.

Предчувствие грядущей бури вызывает озноб в кончиках пальцев.

— У меня были люди Островского, — без вступления говорит он.

— Что они хотели?

— Повторный анализ ДНК. И сравнение с предыдущим.

Прикладываю ладонь ко лбу и наваливаюсь плечом на хлипкую стену. Перед глазами все плывет, земля под ногами шатается, как дурная.

— Мне нужны деньги, — продолжает он.

Озвучивает сумму.

Я нервно смеюсь и на автомате говорю «нет».

— В таком случае, я все расскажу тем, кто заплатит. Я вас предупреждал.

Еле-еле, с трудом переставляя ноги, добредаю до раковины и открываю кран.

Подставляю ладонь под струю.

Алекса родилась на три недели раньше срока.

Марат не поверил, что так бывает.

И, не спрашивая моего согласия — а когда он вообще кого-то спрашивал? — сдал материал на анализ.

А мне сказал, что если Александра — не его дочь, то он сделает так, что нас обеих просто не станет, как двух грязных пятен на его жизни.

И если продолжу настаивать на наследовании, вся эта грязь всплывет наружу. Даже если снова «куплю» правильный тест. Судебная тяжба в конечном итоге похоронит нас с дочерью. И единственный способ отмыться от всего этого — добровольно уйти с арены и отдать все Рэйну. Или бывшим женам Марата. Или его детям.

Я прикладываю мокрую тыльную сторону ладони к губам.

Душу слезы, слабость и жалость к себе.

Смотрю на свое отражение.

Бледная, как мертвая.

Совсем «не товарный» вид.

Пощипываю щеки, чтобы прилившая кровь «нарисовала» румянец.

Прикусываю губы.

Никто не причинит вред моей Капитошке.

Там, в зале, сидит вздорный дурной мальчишка, которому чешется закрыть личный гештальт и досадить отцу, занявшись сексом с его женой.

Даже если этот мальчишка совсем ничего не знает.

Плевать.

Это просто цена свободы для нас с Алексой.

И, в конце концов, мне было хорошо с ним в постели. Тот единственный раз, когда я все-таки узнала, что секс может быть приятным. Я не милая славная хорошая девочка. Уже давно не она. И не перед кем корчить недотрогу, которая падает в обморок от вида мужского члена.

Так что…

Возвратившись в зал, усаживаюсь за стол, привлекаю внимание официанта и прошу принести бокал «Вдовы Клико». Рэйн не вмешивается, только наблюдает.

Я делаю жадный глоток, жмурюсь, когда пузырьки щекочут язык и слизистую.

Предложение все еще в силе? — спрашиваю, заставляя себя приклеится взглядом к Рыжему дьяволу.

— Неприятный звонок? — вопросом на вопрос отвечает он.

— Это не имеет никакого отношения к тому, о чем я спросила. И так, Роман: Ваше предложение еще в силе?

Он подается вперед, выкладывает руки на стол, сцепляет пальцы в замок и с каким-то собачьим любопытством наклоняет голову к правому плечу. Как будто с такого ракурса ему видны все мои грехи.

— Абсолютно в силе, Красотка.

Даже не получается сдержать улыбку, потому что это обидное прозвище как нельзя кстати: так и просится на ум сюжет одноименного фильма с Гиром и Робертс.

С той лишь разницей, что я не дешевая проститутка с улицы.

Я — дорогая элитная блядь.

Сглатываю.

«Прости меня, отче, ибо согрешила…»

— Мне не нужны деньги Островского. И весь его хлам тоже не нужен.

— Как-то ты слабо торгуешься, — констатирует Рэйн. Не улыбается — продолжает просто наблюдать.

— Я хочу десять миллионов евро, полное право владения ювелирным домом и его торговой маркой, и больше никогда не видеть ни Вас, ни вашего отца. В обмен я официально откажусь от всех притязаний в добровольном порядке, и мы зароем всю эту историю.

Рэйн кривит губы.

У Островского — миллиарды.

Так что я и правда плохо торгуюсь.

Но мне ничего не нужно. Утром была готова драться на смерть за то, на что имею право. А сейчас хочется лишь одного: пережить весь этот кошмар и уехать в мою маленькую лондонскую квартирку, где нас с Капитошкой уже никто и никогда не достанет.

— Часть суммы мне нужна уже сейчас. На чистом счету, куда не доберутся ищейки Островского.

— Сколько?

— Пятьсот тысяч.

— Значит, и правда плохой звонок, — подытоживает Дьявол и достает телефон. — Закажи еще вина, Монашка. Хочу, чтобы сегодня была пьяная и дурная.

Я стараюсь не придавать большого значения его этим заявлениям.

Просто держу в уме, что Рэйн, даже в дорогом костюме и туфлях, и явно с хорошими деньгами, все равно еще мальчишка: фыркает, смотрит на все с максимализмом, много ругается и не думает о будущем. Хочет все и сразу, не думая о последствиях.

Вино я не заказываю. С моим на «вы» к алкоголю, даже одного бокала будет достаточно, чтобы в голове зашумело. Не люблю чувствовать себя расслабленной, теряющей контроль, но сейчас это необходимо, потому что иначе просто сбегу. Забуду обо всем — и сбегу.

Рэйн говорит по телефону: расслабленно, лениво, на хорошем английском с выразительным британским акцентом. Нетрудно догадаться, где он провел все эти годы. Чем занимался? Остается только догадываться.

На мгновение, когда Дьявол слегка повышает голос, отдавая какие-то указания, я пытаюсь представить, каким бы теперь была та их встреча в день нашей с Маратом свадьбы. Дал бы этот, новый Рэйн, так себя избить? Это настолько абсурдно, что рот снова наполняется горькой слюной.

Он убирает телефон на стол, смотрит на часы, на меня и все-таки заказывает вино. Просит не откупоривать, потому что возьмем с собой. Чувствуя хорошие чаевые, официант чуть не кланяется в

Закладка:

А если не подпишу…

Взгляд у Марата очень «громкий».

Нет никакого «если»: либо я буду при ней в роли няньки, либо меня просто не будет.

И тогда Островский все равно получит мою Капитошку, как ее законный отец.

Но надежда все равно бьется во мне какой-то перепуганной птицей, которой уже вынесли приговор, но она, глупая, все равно пытается вырваться. Чирикает что-то через силу, кричит.

— Марат… — Я изо всех сил держусь, чтобы не впасть в истерику. — Александра — моя дочь. Зачем она тебе? Я никуда не убегу — ты же знаешь. Куда мне бежать, если ты все контролируешь? Каждый мой шаг у тебя на виду.

Я пытаюсь высмотреть в его глазах хоть что-нибудь, хотя бы намек на то, что он прислушается к моим словам, поймет, что я права и даже без этой дурной бумажки мне все равно никуда не деться. Это все равно что пытаться убежать с лайнера посреди океана, надеясь вплавь добраться до острова, которого не видно даже на карте.

У меня была последняя надежда — выбраться из страны.

Теперь не осталось и ее.

Я голая и босая, без копейки денег кроме тех, которые кое-где растыканы по карманам и кошелькам. Сколько там? Пара тысяч? Это даже не смешно.

— Ты будешь подписывать, сука, или разговор окончен? — как и не слышит он.

Диана протягивает ручку.

Я беру ее дрожащей рукой.

Что мне делать?

Почему я не могу ничего придумать, когда на кону стоят наши с дочерью жизни?

— Если не подпишешь, — продолжает прессовать Марат, — ты знаешь, что будет дальше. Клянусь, что сделаю все, чтобы за твои грехи ответила твоя дочь. Каждый день ее жизни будет посвящен этому. Ты меня знаешь, Анфиса. Я слов на ветер не бросаю.

Я все знаю.

И все понимаю.

Но рука отказывается подниматься, чтобы поставить проклятый росчерк под документами. Честно пытаюсь, но локоть словно заклинило — ни согнуть, ни разогнуть.

— Алекс! — рявкает Островский, и все его шавки снова шатаются от его ора.

Бывшая бежит ко мне, чуть не спотыкаясь от усердия. Как будто к ее заднице прикручен спидометр, и если она за доли секунды не разовьет достаточную до планки «гипер-услужлива» скорость — Марат отберет все свои обещания.

Алекс хватает бумаги, пытается вырвать их из моих рук.

Я с силой тяну документы на себя.

Она по инерции тянется вперед.

Второй рукой, от всей души и со всей злостью, бью ее по лицу: по щеке, с размахом, со звонким тяжелым шлепком, от которого приятно болит ладонь и покалывает кожа.

Алекс отступает, от неожиданности просто прикладывает руки к лицу и даже не кричит, хоть сквозь пальцы хорошо видна стремительно краснеющая кожа.

— Не прикасайся ко мне, — предупреждаю глухо и категорично. — Даже не смотри в мою сторону.

Алекс возмущенно оглядывается на Марата в поисках поддержки.

А он просто скалится в ответ. Мог бы — встал бы и добавил.

Потому что для него она точно такая же грязь под ногами, как и я.

Разве что я, по какой-то причине интереснее, раз меня до сих пор не превратили в «неприятное воспоминание».

— Марат! — визгливо вскрикивает Алекс.

Вот еще одна самая главная ошибка в ее безупречной стратегии и линии поведения: она не умеет держать удар. Пока все в рамках мирных цивилизованных переговоров — ей нет равных. Но как только ровная накатанная трасса превращается в серпантин — Алекс сносит на первом же вираже. Отключаются тормоза и мозги. И вместо того, чтобы позволить Марату сыграть в заступника — хоть он этого все равно не сделает — она наседает на него всей своей обидой.

— Закройте ей рот, — приказывает Островский, и кто-то из детин за моей спиной хватает Алекс за руки, чтобы согнуть и усадить в кресло.

Ей только и остается что вращать глазами и пытаться понять, почему мне до сих пор не отрубили руки.

— Я хочу видеть дочь, Марат, — стараюсь говорить максимально спокойно, чтобы выглядеть эффектнее на фоне устроенной Алекс истерики. — Хочу убедиться, что с ней все в порядке. Это ничего не стоит для тебя, а для меня решает все.

Даже странно, что он почти сразу соглашается и по его кивку через минуту приводят мою Капитошку.

У нее огромные заплаканные глаза и когда мы притягиваемся друг к другу, словно два бесконечных магнита, я душой чувствую, как плачет моя дочь. Если бы у меня был хоть один шанс выиграть в этой войне — я бы не раздумывая его использовала. Но шансов нет.

Есть только правила, которые я должна принять. Хотя бы для того, чтобы у меня была жизнь и возможность придумать способ сбежать. Теперь уже ни на кого не рассчитывая, ни во что не веря и помня обо всех совершенных ошибках.

— Мамочка, — хнычет Капитошка, — мне стласно.

— Все хорошо, солнышко. — Присаживаюсь перед ней, приглаживаю светлые волосы и целую в кончик носа. — Я больше никуда не пропаду.

— Обесяесь? — шмыгает носом Капитошка и, словно это уже происходит, крепко обнимает меня за шею.

— Обещаю, Капитошка. Мы всегда будем вместе, что бы не случилось.

— А папа? — шепотом спрашивает на ухо. — Он уйдет?

Молча поднимаюсь, втягивая губы в рот до соляного вкуса крови, на весу, криво и дрожащей рукой, подписываю документ и передаю его Диане.

Пока я жива — я буду сопротивляться.

А вот сколько осталось Марату — большой вопрос.

Глава 45: Анфиса

Как ни странно, но после того, как мы с Островским «выяснили отношения», моя жизнь словно вернулась в прежнее русло. Туда, где я была тихой тенью без права голоса и делала все с оглядкой на то, как на этот отреагирует Марат: не разозлится ли, не вынесет ли мозги одним точным ударом?

Изменилось только то, что теперь в нашем доме живет еще и Алекс с Лизой.

Правда, в отдельном крыле, куда мне, к счастью, совсем не нужно ходить.

Но мы все равно регулярно сталкиваемся: то за столом, то у бассейна.

Особенно это заметно по Лизе, которая, кажется, только то и делает, что находит способ застать меня врасплох без свидетелей и показать, на каком месте она вертела мои попытки сделать вид, что их с мамашей не существует.

Сколько времени проходит с того страшного дня?

Почти две недели.

Или больше?

Марат словно продал душу дьяволу: он уже ходит, правда,

Закладка:

— Я не буду это подписывать, пока не увижу дочь и ты не разорвешь мой от нее отказ.

Это я сказала?

Мысли путаются, как спугнутые птицы, но как-то очень быстро рассаживаются по местам, чтобы в открывшемся свободном пространстве, появилась та самая я, которая не побоялась выступить против Островского, не побоялась хотя бы попытаться его обыграть, не испугалась ничего, потому что хотела выжить и вырваться на свободу.

Я всегда восхищалась той Анфисой.

И даже как-то стыдно, что сыграла в эту машину времени и позволила вернуть себя на четыре года назад, когда шарахалась даже от собственной тени.

— Ты это серьезно? — подается вперед Островский, и дорогой паркет подгибается под «пяткой» его трости. — Думаешь, раз ублюдок тявкнул на меня, имеешь право вести себя, как блядина с гонором?

Что-то не так.

Я прожила с этим человеком четыре года под одной крышей.

По одной его интонации могу понять, когда, как и чем он будет меня бить.

Сейчас Островской, хоть и корчит царя, но… даже почти вежлив. Насколько вежливость и Островский вообще могут быть совместимы.

— Я серьезно, Марат, — стараясь выдержать ровный тон. — Что хочешь подпишу, только отдай мне дочь.

Мне кажется, он даже готов подумать над моим предложением, но тут Светлана наклоняется к его уху и что-то шепчет, поглядывая в мою сторону как нарочно для того, чтобы у меня и мысли не было думать, что речь не обо мне.

Островский снова от нее отмахивается.

Светлана поджимает губы и скрещивает руки в явном выражении недовольства. Забыла ща годы вольной жизни, что тут у нас не южные страны, Европы и демократия. Это — другая реальность, где прав тот, у кого золотой МастерКард, счета в офшорах и застолья в компании «верхов».

— Подписывай, Анфиса, и выйдешь отсюда прямо сейчас, даже на своих ногах.

«Я заберу тебя, верь мне…» — как соломинка, за которую держусь из последних сил, слова Рэйна.

— Сначала верни Александру, Марат.

Он долго и пристально смотрит мне в глаза, пугает этим своим непроизнесённым: «Ты совсем страх потеряла?!»

Не сдаюсь. До боли, до рези в ладонях сжимаю кулаки.

Что-то точно поменялось. Марат «убивал» меня и за меньшее.

Значит, теперь нужно стоять на смерть.

— Приведиье мелкую, — наконец, поддается Островский, и я не знаю, кто в эту минуту удивлен больше — он сам, я или Светлана.

У сестры совершенно белое от злости лицо. С чего бы?

Какое ей дело до нас с Капитошкой, если сама же просила отодвинуться?

Но все попытки понять ситуацию, гаснут, когда охранник приводит мою сонную малышку. Она трет глаза кулаками, осматривается и только когда понимает, что не спит, бросается ко мне, чтобы крепким вьюнком обхватить за ноги.

Перебираю ее растрепанные ото сна волосы.

Агата никогда не заплетает ей косички, а сегодня я не смогла этого сделать из-за выставки.

— Теперь подписывай, Анфиса, — приказывает Марат.

— У меня было еще одно условие.

— Я помню, помню… — Он противно скалится и у него начинает дрожать веко. В последнее время такое часто. Сказывается сидящая в его башке болезнь. — Но либо ты подписываешь сейчас, либо я убью вас обоих. И начну вот с нее, — подбородком в сторону Алексы.

А вот теперь он не шутит.

Узнаю прежнего Марата.

Я прошу дать мне ручку, ставлю пару росчерков.

Конечно, это просто заявление для суда — отказ от материальных ценностей в обмен на быстрый процесс. Уверена, все остальное Островский устроит без моего участия. Быстро, чтобы потащить в постель Светлану. Что он собирается там с ней делать?

Рассмеялась бы, но поджимаю губы от греха подальше.

Островский приглядывается к моей подписи.

Шамкает губами.

И приказывает своим людям «вышвырнуть нас где-нибудь подальше».

Машина, темная дорога в ливень и молнии.

Мы с Капитошкой жмемся друг к другу, как котята, потому что даже сейчас я скорее поверю в то, что это — конец, а никакая не свобода.

— Все холосо будет, — пытается успокоить меня Алекса, и мне становится стыдно, что она — такая маленькая, успокаивает большую меня, а не наоборот. — Лэйн обещал.

Когда машина останавливается, сквозь густые потоки воды на стеклах, я вижу лишь лесополосу по обе стороны дороги. Дом Островского за городом, мы ехали не так долго, чтобы вернуться в столицу.

Кажется, дорогу перегородил еще один черный «внедорожник».

Тяжело дышу и что есть силы прижимаю к себе Капитошку.

Это не свобода. Нет.

Сажусь так, чтобы пнуть ногами первого же, кто сунется к нам через пассажирскую дверь.

За стеклом — тонкая черная тень.

Короткий обмен неясными фразами.

Дверь открывается.

— Привет, Единорожка, — слышу знакомый голос, и горло сводит от внезапно рухнувшего на плечи облегчения.

Я вряд ли понимаю, как Рэйн берет Алексу на руки, как помогает мне выйти, как уверенно держит за руку и твердой походкой ведет к своему внедорожнику. Дождь на наши головы — просто как из ведра. За несколько метров пути между автомобилями, успеваем промокнуть с ног до головы.

Внутри салона тихо.

— Не уходи! — Как ненормальная, хватаю Рэйна за рукав пиджака, когда понимаю, что он собирается вернуться. — Не надо, пожалуйста!

Он оглядывается, мягко, но уверенно снимает мою руку.

Мне хочется, чтобы улыбнулся, сказал что-то теплое, ободряющее, но у него снова все тот же совершенно непроницаемый взгляд. Чтобы сказал хоть что-то.

Но после короткого обмена взглядами, Рэйн просто захлопывает дверь, и его фигура за окном мгновенно размывается потоками дождя.

— Мамочка, куда он? — волнуется Капитошка.

— Все будет хорошо, — повторяю как мантру, обнимая дочь и приглаживая ее растрепанные волосы.

На Капитошке ее любимая пижама — белая единорогах. Я притягиваю дочь к себе, вдыхаю ее запах и обещаю, что мы больше никогда не расстанемся. Что бы ни случилось — всегда будем вместе.

Проходит несколько долгих минут, прежде чем дверь снова открывается — на этот раз рядом с водителем — и Рэйн усаживается на сиденье, ероша мокрые и прилипшие ко лбу волосы. Сейчас они кажутся почти красными, как будто реагируют на его настроение.

Он не произносит ни звука, но водитель заводит мотор, и машина резко стартует с места.

Еще ничего не ясно, но Капитошка рядом со мной, я подписала документы о разводе, и мы едем прочь от того места, где я провела четыре самых ужасных года в моей жизни. Марат не оставит все это просто так, он сам любит говорить, что «проглатывают» только бляди, а он — мужик,

Закладка:

Перевожу ее.

Звоню матери.

И когда она приезжает, со стороны наблюдаю, как женщина, которая ни разу не проронила по мне и слезы, рыдает над Светланой, словно ей уже вынесли приговор.

Мы с Рэйном похожи даже таких мелочах — мы оба не нужны людям, которые дали нам жизнь.

Глава 61: Рэйн

Когда я был голым, нищим голодранцем, единственное, что у меня было — мои фантазии и мечты. Иногда — они были моим единственным ужином. И тогда я отрывался на всю катушку: представлял себя сильным и крутым мужиком, который однажды посмотрит на «папашу» и скажет: «Я обещал превратить твою жизнь в ад, и я выполнил обещание».

Ну или какую-то похожую пафосную херню.

Тогда мне казалось, что ничего лучше этого и быть не может. Даже конфет и свежего горячего мяса хотелось не так сильно, как надрать зад человеку, которого я даже мысленно никогда не называл отцом.

Оказалось — может быть лучше.

Например, зайти в маленькую душную вонючую комнатушку, куда его, как бешенного пса, привели с руками за спиной и под конвоем.

Хромого, седого, уебищного старика с обвислой кожей.

Он постарел за эти четыре года, кажется, на целую вечность.

Но отчетливо и ясно я увидел это только сейчас, когда его не самым ласковым образом пнули на стул напротив меня.

Островский что-то рыкнул в ответ, но охранник и ухом не повел.

— Твоих рук дело? — Он нервно кусает губу, жует ее и выплевывает что-то себе под ноги.

— Понятия не имею, о чем ты, — пожимаю плечам, прекрасно зная, о чем он.

Деньги.

Он так часто подтирал ими задницу, что даже забавно теперь наблюдать, как эти бездушные бумажки с мертвыми президентами подотрут зад ним самим.

Деньги, которые эта тварь отмывала для маленьких серых кардиналов, торгующих тем, чем торговать нельзя.

Деньги, которые мои ребята нашли на целой куче его левых счетов.

Деньги, которые он должен был отмыть и вернуть себе положенный за «услуги» процент… внезапно осевшие всей массой на одном «новом» счете и застрявшие там в обход привычной накатанной схемы.

— У тебя ничего не получится, — шипит тварь, но мы оба знаем, что у меня уже все получилось.

Потому что ему — ключевому звену в цепочке, просто не позволили бы сидеть в клоповнике, скольких бы женщин он ни избил. Даже если бы поймали с трупом в зубах — все равно нашли бы повод отмазать, вытащить и сделать все, чтобы верный винтик вернулся на место, без которого схема не работала и бабло не отмывалось.

Но с тех пор, как все это начало выглядеть как попытка увести весь куш в одно рыло, тихим важным ребятам на другой конце этой пищевой цепочки, винтик перестал быть важен.

Винтик стал просто вышедшей из строя деталью.

Которую — я это тоже знаю — уже благополучно заменили.

Как только Островский выйдет отсюда…

— Помоги мне, — еле слышно. Переходит на скулеж, от которого появляется огромное желание забыть о том, что я уже и так отомстил, и врезать ему в зубы. — Ну, Рэйн, я же твой отец!

Мне даже злорадствовать не хочется.

Сколько раз мечтал о том, что когда-то он будет умолять меня? Проще посчитать дни, когда я не особо остро чувствовал это желание, но оно всегда было со мной.

А теперь…

Даже не знаю, что на самом деле чувствую. Ликование? Злорадство?

Скорее злость, которая становится все сильнее, пока эта тварь пытается корчить то, чего никогда не чувствовала и никогда не сможет почувствовать — раскаяние и покаяние.

Впрочем, Островский тоже не очень долго играет. Понимает, что давить меня этой наигранной хренью вообще не вариант — мы слишком хорошо друг друга знаем. На моем теле слишком много шрамов, оставленных по его приказу, а в его башке слишком глубоко торчат мои обещания превратить его жизнь в ад.

Рожа у Островского меняется буквально на глазах. На моей памяти даже проститутки, получив свое, не «переобувались» так быстро.

— Хочешь забрать себе эту тварь? — Островский подается вперед, как будто пытается раздавить грудью стол. — Забирай! Я просто отхожу в сторону, мне она не нужна.

— Анфиса — не вещь, Островский. И речь сейчас не о том, что ты можешь сделать чтобы выйти отсюда на свободу.

Он настораживается.

Официально, сюда он попал за избиение сестры Анфисы и, конечно, хоть его обиженные «серые» друзья не включились в игру, Островский до сих пор думает, что отделается просто испугом и большим скандалом.

Я достаю сигарету — последнюю из пачки.

Символично, что именно ею я поставлю в этой части моей жизни большую жирную точку.

Закуриваю без спешки, глубоко втягиваю дым и наслаждаюсь приятным вкусом дорогого табака. Так нельзя жить, если я хочу встретить старость крепким мужиком рядом со своей любимой женщиной.

— Чего ты хочешь? — В голосе Островского появляются визгливые истеричные нотки. — Что мне сделать?

— Может, поцеловать меня в зад?

Я просто шучу, но это хорошая шутка, раз рожа Островского становится красной, а обвислые морщинистые щеки трясутся, как у старого бульдога.

— Думаешь, я тебя не достану? — резко переключается на угрозы.

— Думаю, ты выйдешь отсюда через пару дней — у тебя хорошие адвокаты, они жопы порвут, чтобы отработать бабло, которое ты в них вваливаешь.

А вот тут мы подходим к самому интересному, потому что речь совсем не о том, чтобы провести в изоляторе эти чертовы дни. И даже не о том, что теперь его репутация уже достаточно испорчена, чтобы приличные конторы отозвали все совместные контракты и проекты. Это обычная практика в современном бизнесе — беречь свое реноме и не вести никаких дел с насильниками и домашними тиранами.

— Ты знаешь, что со мной будет, — свистящим шепотом говорит Островский. — ты же, блядь, знаешь!

Я снова затягиваюсь.

— Ты не против, если прощальную речь над твоей могилой я скажу сейчас? — Делаю вид, что меня очень интересует его ответ, а потом натягиваю на лицо свою любимую маску злой иронии. — Кстати, отлично выглядишь как для покойника.

Островский порывисто бросается на меня, чуть не падая на стол. Одна его рука наручником прикована к стальной скобе, но вторая вполне может дотянуться. Но он старый и немощный пидор, и я сделаю всего одно движение в ответ на его бессвязную возню — встаю,