православные рассказы 2

Глава 1

Благословение деда

- Ну ты, дед, прямо стайер, - со смехом подколол Николай старика,- за пять минутдо пасеки и обратно, новый рекорд.

- Не смейся, Коленька, вот помру…

- Ну, это ты деда брось, завтра такой праздник, питерские и московские вот-вот нагрянут за твоим благословением, зубки твои посмотреть.

Михаил Михалыч грустно улыбнулся, ссутулившись, повис на руке внука-богатыря, пробурчал:

- Дались им мои зубы.

- А как же, когда они еще увидят100-летнего дедусю, у которого выросли новенькие зубки, вот уж чудо из чудес. Да и отец Василий из Урюпинска приглашен тебя поисповедывать и причастить. Преображение Господне – это наш семейный Пчелинцевых праздник! Мы с утра на службу, мед освятим и батюшку привезем с Дарами. А ты потом всех благословишь, а далее тебе сам Бог судия,- назидательно произнес он.

Едут, едут – радостно заорал правнук Ванюха, вылетая из-за угла сеновала прямо в дядины объятия,- два джипа и газель!

Гости московские вечные странники … Весело прогудел Николай, - ну теперь все в сборе! Слава Богу!

Не будите дети лихо, а сидите тихо-тихо, прошептал Паша, наблюдая, как судорожно сжала рука золовка Любы трубку сотового телефона. Слушайте все, и Любаша нажала кнопку громкой связи.

Любушка не волнуйся, я жив, но ранен, мы уже на границе, завтра нас вертушкой отправят в госпиталь в Воронеж и потом в Волгоград, куда ранен? Нет не в голову и не в живот, а чуть ниже, - в причинное место, в трубке хохотнуло, нет в бедро маленьким осколком. Ты не переживай, за наследника мы еще повоюем!

В трубке что-то затрещало, толи помехи, толи автоматные очереди и связь прервалась.

Готовь кума памперсы, пошутил Павел Михайлович, и, пожалуй, двух размеров, поддержал его Иван Михайлович, - все отвоевался, с такими ранениями хирургами в полевые госпиталя не берут, нервно захихикали братья, по 10 часов в операционной уже не постоит.

Да ну вас совсем, горестно махнула на братьев рукой Любовь Ивановна, - Три раз уязвила меня война, три раз уязвила меня жена, - всхлипывая, процитировала она присказку Константина, за три ранений и трех дочерей. И нужно мне его причинное место, как колодцу коромысло! Ах, и ты еще меня еще пинаешь,- обхватила она живот, и под охи и ахи женское сословие отправилось в беседку над Хопром. Сестрица, так вы дяде Косте так и не сказали, что вы непраздная, стали пытать Любовь Ивановну золовки,- и это при том, что УЗИ наконец то показало, что будет мальчик? Ну, вы просто у нас радистка Кэт. Хотела ему «сурприз» преподнести на Покров - оправдывалась та. Вот так «сурприз» заулыбались тетушки, теперь этим девчонкам достанется. Отпелся папаша –«три девчонок - один я», четыре, поправила их улыбнувшаяся сквозь слезы Любовь Ивановна. Все, отвоевался мой Костик, слово давал – мальца родишь, войну долой, - пойду в район хирургом, буду хлопца растить в наших казачьих традициях, вот и пусть теперь старается.

Матушка, вам нельзя волноваться, - засуетились вокруг нее старшая Александра, давайте тетушки я вам что-нибудь сыграю, и она подхватила дядькин аккордеон «Монтану», который всегда стоял на лавке в беседке, и по дубняку, вдоль стремительных вод Хопра, покатились нежные аккорды старинного вальса «На сопках Манчжурии». Ошарашенно замерло разноголосное пение местных пернатых музыкантов, но затем, словно сообразив, кто здесь главный концертмейстер, они дружно ударили во все голоса.

Счастливая она у нас стали обсуждать в пол - голоса семейное житье – бытье Любаши. Мужик шесть лет в горячих точках бойцов из-за кромки вытягивал у операционного стола, трех девчонок народил, одна другой краше. Пора и остепенится.

Не то, что у нас - одни парни – футбол, рыбалка, разбитый нос, подбитый глаз,- стали они загибать пальцы. Отслужив шесть лет в горячих точках Константин, на гражданке в коллективах больше двух лет усидеть не мог, на сотрудников бурчал, на жену и дочек рычал, вот теперь ДНР спасает. Там люди гибнут, врачей не хватает, а я военно-полевой хирург тут чирьи вскрываю! Помоги Господи, подвела черту старшая тетка. А Шурочка уже заневестилась, ну просто топ-модель, да еще с музыкальным слухом.

Услышав это слово, двойняшки просияли и, заголосив по-старушечьи - Мы с сестрой не топ – модели, мы с сестрой вполне при теле,- и обнявшись, с хохотом кинулись на сеновал, где их двоюродные братья проходили курс молодого бойца.

Все, бабоньки, посидели, передохнули, - гэть на кухню. Орда не ждет – подвело живот. На столах летней кухни, под салфетками от мух, лежали груды набитой дичи, рыбы, задняя часть косули, корзина белых грибов, огородную овощ и зелень автор даже не считает нужным перечислять. Есть где разгуляться кулинарному мастерству. Все свои припасы выложил Николай Иванович перед родней. Ох, Коленька, не зря ты при лесе, - восторгались тетушки, при реке жить, да не напиться, - отшучивался тот. Нам что, мы местные, а вот понаехали тут москали да питерца, всю пойму скупили. Утверждают, что тут круче, чем в Швейцарии, как бы нам не оказаться не у дел, горестно вздохнул он.

Десять фляг свеже - откачанного и огромный таз нарезанного янтарного сотового меда «на благословение» дожидался завтрашнего праздника в кладовой. Предполагалось нашествие ближних и дальних родственников с окрестных хуторов и из станицы, на вековой юбиляр прадеда.

На завтра, ближе к одиннадцати часам, прадеда Михайлу после Причастия, под руки вывели во двор и усадили в тенечек на завалинку. Чинно подходила малышня, сперва, под благословения батюшки прикладываясь к ручке, а затем к дедушке, рядом с которым на табурете стоял огромный таз нарезанного сотового меда. Выслушав рапорт каждого «чей будет», патриарх вручал кусок душистого сотового меда, капли которого тут же облизывались проворными ребячьими языками, знатно соревнуясь с налетающими сердитыми пчелами пытающимися вернуть их достояние назад в улей. Лицо юбиляра сияло младенческим румянцем, ослепительно белел ровный ряд молодых зубов. Дядьки и тетки тормошили ребят и вручали им городские гостинцы.

Вот такие наши лагеря, - подвел итог Николай Иванович, - с любовью оглядывая счастливые ребячьи лица, запивающие медовое угощение холодным молоком под краюху домашнего каравая. И никаких тебе вожатых из Америки и Англии, сердито добавил он, вспоминая наглые объявления о лагере на море под эгидой пресловутой компании «Мост»,которые бросались всем в глаза с рекламных щитов областного центра. И куда этот мост заведет, и о чем только думают эти сити - менеджеры, мало им Украины, - в сердцах сплюнул он в горячую пыль на дорожке.

Одиноко сидел на веранде юбиляр. Весь табор ушел на Хопер пускать, по традиции, кораблики с горящими свечками. «Вот я и дожил…Скольких пережил», - вздохнул дедушка .Слава Богу за все…

Глава 2

Исповедь пропагандиста

Или Как я бросил курить

Зима в южный город приходить явно не торопилась. Солнечными декабрьскими деньками мы с таксой Дюймовочкой облюбовали для прогулок наш замечательный дендрарий. Здесь, впервые вне церковной ограды, мы и повстречались Иваном Ивановичем и его внуком Ванюшкой, хлопчиком лет 6 - 7, который поражал всех наших прихожан каким-то своим особым видом, когда принимал Святые Дары, а еще тем, что дед причащался вместе с ним регулярно каждые две недели.

Пока Ваня - младший и Дюймовочка гоняли мяч по изумрудной траве, завязался непринужденный разговор. Знаете, сказал ИИ, а ведь это мой вымоленный внучек. Правда, улыбка озарило лицо Ивана Ивановича, смешно слышать о таком от человека, который боролся с Богом почитай всю свою сознательную жизнь. Ну в идеологическом плане. Но достиг определенных вершин в плане номенклатурном. Был главным так сказать идеологом районного масштаба.

Мне сегодня почти каждую неделю колют в глаза - то он в КПСС, то он в церкви. Как мне жаль своих бывших товарищей по партии. Разбитые идеалы, потерянные души… А ведь как верили. Вообще русского человека трудно отделить от веры. Или в светлое будущее, или в МММ, или в град Китеж. И пути к вере часто бывают как у апостола Павла вот он гонит христиан и вдруг – апостол веры.

Мой сын – кадровый военный. Вернулся из Афгана в чинах и наградах. Без единой царапиныю но после двух гепатитов. Продолжал службу комбатом в тогда еще мирной Чечне. Детей у них долго не было. А тут радость - приспичило невестке рожать. Ну родила, слава Богу, но вот беда, обнаружилась у младенца серьезная болезнь. Срочно были нужны дорогие и редкие лекарства. Достать-то достал, но как отправить. Взял у первого секретаря отпуск, да на машине с водителем в Грозный.

Было это аккурат семь лет назад. Канун Рождества, погода у нас аналогичная нынешней – тепло. Выехали после обеда. Мчимся быстро, а у самого душу так и воротит, так и вороти. Мысли пакостные, страхования. Ведь внука давно ждали. Невестка не один монастырь посетила, видно вымолила, а тут такая беда. А вдруг не успею? Вдруг что в дороге? И действительно колесо только стрельнет! Стали. Водитель за запаской, а там нечто несуразное… Это говорит «докатка», на ней километров 10 доедем со скоростью 20 км в час. Ох ты горе! До ближайшего города 200 км. Ремонтные мастерские все закрыты – Рождество, похоже и у мусульман. Делать нечего – едем.

С Пятигорской трассы свернули еще напасть. Ветер стал с гор задувать, снег пошол, потом повалил – настоящая метель! Ползем, как черепаха. Через полчаса колонну догнали. То едем, то стоим. Правда, говорят, впереди снегоуборщик идет.

Стало мне очень «скучно». Скушал нитрогицерин. Тут водитель и говорит : « Вы И.И. в перчаточнице посмотрите, там книжка лежит. Акафист Святителю Николаю. Очень он в таких обстоятельствах помогает. Я так на спинку и откинулся, ну все думаю, эти Гбшники вообще стыд потеряли, тут такой переплет, а у них одни провокаци на уме. И с кем? С главным идеологом района …

А впрочем, семь бед – один ответ. Лампочку включил, достал книжечку, перекрестился впервые в жизни и давай читать. Благо шрифт крупный и на русском языке. Правда не все понятно, слова порой такие чудные, как будто от покойной бабушки что-то слышиться. Но на душе такая легкость появилась и уверенность пришла, что все будет хорошо. И вижи я, сидит тут рядом со мною в машине моя незабвенная бабушка, чей след затерялся в заметеленных сталинских лагерях, живая и совсем не старая, держит меня за озябшую руку своими теплыми ручками и говорит : « Ты, думаешь, Ванюша твой сынок, из пекла жив вернулся просто так? Как я за вас всех в лагере - то молилась, да и тепрь не перестаю. И ты только верь и молись, а правнука моего Иваном назовите, в честь Отца Иоанна Кронштадского, очень он наш род здесь окормляет».

И бросай ты внучек за химерами гоняться, - это она насчет строительства райской жизни на земле, ведь ты уже сам дед, и вообще происходишь ты из духовного звания, да пошел не по той дорожке.

Как же из духовного? Я думал, что из рабочих – крестьян.

Из крестья - христиан, - говорит бабушка, из тех самых. И она хлопнула меня своей ладошкой по лбу.

В тот же миг я увидил себя рядом с бабушкой на пороге огромной прекрасной церкви заполненной то ли людьм, то ли ангелами.

-Здесь наши почти все,- сказала бабушка. Но души тех кто пока не снами сможет вымолить тот, кто родился недавно у Того Кто родится завтра. И в этом ты ему поможешь.

Распахнулись Царские врата, перед ними о. Иоанн Кронштадский с Чашей. В алтаре сияет неописуемый Свет. И Глас – «Со страхом Божиим и верою приступите …».

- Тебе сейчас сюда нельзя, - говорит бабушка,- но благословляю вас с внучком приступать к Таинствам каждые две недели и живы будет. И не будет Иваном непомнящим родства – добавила бабушка и перекрестила меня.

Очнулся я – нет никого. Весь в мурашках, аж пот прошиб. Стоим. А метель расходилась не на шутку. Ветер так и завывает. Дворники туда-сюда, туда – сюда, еле справляются. Но колонна медленно, а все-же пошла вперед.

И вся жизнь моя предстала мне в ином свете. Всю душу перевернуло. Какой высоты был Святой. Как всю свою жизнь положил за ближних. И сейчас по святости своей помогает. Кто верит и просит. И бабушка моя, что сгинула в Гулаге – и та молится за нас грешных. А я за нее даже свечку ни разу не поставил. И тут я впервые в своей жизни я задумался о Боге, о молитве и о дальнейшей своей жизни. А был ведь я коммуняка - коммунякой, боролся за светлое будущее всего человечества. А повернулось похоже к нам это будущее одним неприглядным местом.

Слава Богу, наконец въехали в город. В двух километрах от части стоит собор. Только мы к нему подъехали, запаска сделала «Пшик». У калитки два казачка из охраны снег разгребают, шапки скинули, утираются от пота, а один другому так ехидно говорит – ну что брат а откуда это колесо к нам доехало, может из Минвод, может из Прохладного? А я им – А хошь из Краснодара! А они ну ты дядь даешь! А я им – не верите, вон у водителя моего спросите.

Впервые в своей сознательной жизни оказался я в храме. В слабом мерцании свечей с правой стороны стоит украшенная елка, но без огней. Под ней, охраняемый, как ангелами двумя подсвечниками – вертеп. Ноги сами несут меня к Святому семейству. Вот младенец Христос в пеленах, вот Его Пречистая Мать – Дева Мария, святой Иосиф. Да тут и овечки, и бычок, и пастухи, и волхвы. Тихо опускаюсь на колени. Слова простой, непонятной откуда берущейся молитвы, рвущейся из самого сердца устремляются к младенцу Христу – Господи, спаси народившегося моего внучка! Мольба о заступничестве к Его Пречистой Матери. Первые очистительные слезы падают на плиты дома Господня. Вот стоят пред Господом волхвы. В руках они держат дары. Что я грешный могу принести тебе Господи в канун деня Твоего Рождения? Руки непроизвольно обшаривают одежду, натыкаются на пачку сигарет. Верю, Господи, не оставишь ты нас и обещаю тебе с этого дня бросить курить!

Так я бросил курить семь лет назад, а до этого курил четверть века и никак не мог расстаться с этой пагубой.

Ванечка наш, слава Богу, быстро поправился на удивление всем врачам. Вон какого хлопца вырастили. Вчера именины отпраздновали – причастились. Вот и Рождество, потом Пасха, а там и в школу. Вот толька супруга моя так хитро намекает: «Ты, дед, молодец, что курить бросил, а вот коньячком от тебя нет-нет да и попахивает. Как же ты в школу пойдешь? Первый класс – дело сурьезное».Да, видно придется с этим делом тоже завязать – продолжил И.И. А впрочем, с наступающим вас Рождеством Христовым!

Глава 3

Семья наша живет трудно, как и весь российский народ. Да и что за семья? Это где 7 я! Наша же укороченная и тянет на трио – мама, дед - Николай и я –Николай, или Коленька, как ласково зовет меня мама. Называть меня Николаем 11 у нее язык не поворачивается, но зато с царем - мучеником у нас общий святой – Николай Мир Ликийских чудотворец, которого мы очень почитаем.

Дед еще хорохорится. Ему за 80, и хотя, как он шутит, живу мол за чертой реальности, ибо все его друзья-товарищи фронтовые отошли в мир иной. Но инструмент в руках еще держит. Вы возможно встречали его на нашей центральной улице со скрипкой в руках и открытым футляром в ногах. Он, судя по сборам,виртуоз нашей южной столицы, но сборы эти становятся все реже и реже, и хватает их уже не на праздничный стол, а на лекарства для поддержания его немощной плоти.

Мама моя учитель музыки. Конкретно фортепьяно-пианино. Судя по количеству учеников она тоже виртуоз, о судя по зарплате…От моей бабушки я получил огромное наследство – 12 томов Жития Святых Дмитрия Ростовского,- эти книги заменили мне и букварь и все сказки народов мира.

Я учусь в восьмом классе. Ребята считают меня виртуозом вранья и прогулов, так как я часто рассказываю им на переменках жития святых текущего дня, что вызывает у многих удивление, что такое могло случиться и что этим может интересоваться современный школьник в нашем городе. Вообще многие считают меня занудой. К тому же я отличник, что вообще непростительно с моей стороны. За всю свою школьную жизнь я не пропустил ни одного большого церковного праздника. За это чудо я каждый день благодарю деда и мать.

Вся наша семья- православные христиане. Как выразился один из моих одноклассников – вы люди с одной стороны отсталые, и вообще иной ориентации. И это верно, как и то, что эта ориентация самая правильная. Но отсталым я себя никогда не считал. Правда живем мы бедно, но у меня все есть. Есть своя комната в мансарде-чердаке. Есть кот и пес. Есть мама и дед. Есть компьютер и интернет. И много ли надо школьнику моих лет? Слава Богу за все! Многие ребята и этого не имеют и стыдятся. Вот смешные, живы – и слава Богу.

Моим любимым предметом является ОБЖ. Благодаря нашему дорогому учителю он стал для нас самым веселым и желанным уроком. Здесь мы познакомились с великим писателем Чарльзом Диккенсом и его «Пиквикским клубом». Да, да – именно на ОБЖ. Последние 15 минут каждого урока мы обсуждаем приключения мистера Пиквика и его друзей с точки зрения основ безопасной жизни. Те положения, в которые попадаю герои, тот способ передвижения, который сопутствует им на всех страницах повергаю современного человека, зациклившегося на вопросах выживания в неописуемый ужас.

Российское ОБЖ мы переводим, как Очень Бедно Живем, в интерпретации иных людей – Очень Богато Живем. Это судя по кабриолету в который садиться этот «успешный» дяденька.

«Послушайте, любезный, у вас из кармана книжка упала и прямо под заднее колесо» – это я водителю. Сам же двинулся в сторону аптеки. Послезавтра у меня большой праздник – Никола – летний. Я – именинник, а кармане ни гроша. А сегодня я медбрат. Дед прихворал, вот иду в аптеку, денег хватит только на лекарства. Святителю отче Никола – моли Бога о нас грешных!

«Эй, парнишка, постой» – и тяжелая мужская рука ухватила меня за плече, прервав бег ног и течение грустных мыслей. Хозяин машины держал в руках свою упавшую книжку. При ближнем рассмотрении оказавшуюся таким мини-чемоданом, наполненном пяти тысячными купюрами отечественного образца.

«Спасибо тебе парень, здесь месячная зарплата и премия для моих работников, вот держи» - и вручает мне одну бумажку в пять тысяч рублей.

Глава 4

Благословение

Славилась станица на всю округу и до самого краевого центра своим картофелем. Тем и жили. Была у Василия Андреевича одна печаль – ни картофель, ни другие овощи после его посадки не давали хороший урожай. Картошка, морковка, лук, огурцы, помидоры и прочие овощи категорически не хотели расти, даже если Василий Андреич просто в ведре подносил семена и рассаду жене на посадку.

И вся тяжкая огородно-посадочная кампания ложилась на плечи супруги.

- Вон, бульба бездушная, и та понимает разницу между Духом Святым и твоим «духом», – упрекала жена мужа, когда тот был с похмелья.

И отправлялась в одиночку на огород-кормилец, куда вход Василию был категорически воспрещен под страхом отлучения от огуречного рассола в период реанимации.

Да, была у Василия Андреевича беда. Любил он приложиться к горькой. Истинно сказывалась на нем поговорка – «руки золотые, да всё рюмкой занятые». И ведь, за что ни возьмется, всё спорится, пока не напьется. После первой стопки работе – шабаш, и так до выздоровления – дня на три.

- Воистину от зазнобы до занозы один шаг, и тот в тридцать лет, – огрызался Василий на упреки жены. – Вот ты и статью, и голосом, и трудолюбием взяла, – ворчал он, а Господь нам деток так и не дал.

- Это – по грехам, - печалилась супруга.

О тех грехах Василий Андреевич узнал стороной. Оказалось, дед Пелагеи Ивановны был ярым чекистом, и имел прямое отношение к некоторым кубанским новомученикам. «Вон оно, как Господь распорядился», - думал Василий, и ему становилась понятна сильная духовная направленность супруги и ее долгие ночные молитвенные бдения. А рука опять тянулась к стопке.

Радостная новость прокатилась по станице. Ковчег с частицей чудотворных мощей святого Великомученика Димитрия Солунского для поклонения привезут в станичный храм, а возглавляет эту делегации отец Михаил, наш земляк.

«И что это отца Михаила принесло в нашу станицу, да еще со святыней, – думал Василий. – Вон он, бывший сосед по дому и по школьной парте, на какие высоты поднялся. И протоиерей, и настоятель в краевом центре, и митра на голове, а станичников не забывает». И вспомнил тут Василий Андреевич, что завтра очередная годовщина смерти Марии Ивановны – матери отца Михаила, а главное – день рождения, да еще круглый юбилей родной сестры протоиерея – Катерины, представил застолье с заморскими закусками и даровой выпивкой, и на сердце полегчало.

Встреча мощей шла своим ходом с подобающей торжественностью, в конце службы, после того, как все верующие приложились, отец Михаил поднял ковчег и понес в алтарь.

Затаив дыхание, склонил голову Василий Андреевич перед проходящим священником.

- Не пей, Вася, не пей, а то плохо будет,- прозвучал над ним строгий голос отца Михаила, и ковчег с мощами осенил его крестом, поднялся над его головой и опустился на его плешивое темя. Слезы брызнули из глаз Василия. То ли слезы обиды, то ли слезы стыда, нет, не поймешь. Но что-то светлое и чистое объяло все его существо. Пришли нам ум слова благодарности к Господу, слышанные им еще от покойной бабушки. Странное восхищение озарило душу.

«И ведь узнал он меня, друг закадычный, а почти десять лет не виделись… Так ведь это Катюха меня заложила!» – подумал Василий, оглядываясь на соседку, ну она у меня получит». Он махнул ей рукой и истово стал креститься: «Господи, помилуй!»

Утром, после Литургии, отслужив панихиду на могиле матери, отец Михаил пригласил всех соседей за стол. Нарядная раскрасневшаяся Катерина радостно хлопотала за столом и принимала поздравления.

Задумчивым сидел Василий в уголочке и был необычно молчаливым.

- Что ж это ты не пригубишь, друг мой ситный, – удивился отец Михаил.

- Да вот не лезет, батюшка, эта зараза в меня после вашего вчерашнего благословения, растерялся Василий Андреич. – Я ее и так и эдак, со словами и без слов, не приемлет организм. Воротит с души, хоть тресни. Прямо диво дивное.

- Да, велика сила угодников Божиих, перекрестился отец Михаил на иконы в Красном углу.

- Видно, будешь ты теперь пить только вино новое, от иных виноградников, - загадочно продолжил батюшка.

Про иные виноградники Василий не понял и спросить не решился, зато вспомнил, что от страсти винопития помогает мученик Вонифатий, и решил проявить свою церковную эрудицию:

- А вот скажи, отец Михаил, чьи мощи привез ты нам? Димитрия Солунского? Вот. И что-то я не слышал, что этот святой помогает от недуга пьянства, а слышал я, что мученик Вонифатий…

- Ну, Вася, ты даешь! – батюшка даже приподнялся от неожиданности. – Такие познания! А давай с тобой подумаем хорошенько.

Отец Михаил выдержал паузу и спросил:

- Вот раньше в станице, кто наших родителей лечил?

- Фельдшер.

- И какая у него специализация была?

- Да, какая там специализация, всё вылечивали, и хорошо, не что, что сейчас!

- Да почему же мы теперь святых на узкие специализации разделили? – отец Михаил обращался теперь ко всем присутствующим.

Да все и так с интересом слушали батюшку, позабыв про угощение.

- А скажите мне: Господь всё может?

- Всё – тут и думать нечего.

- А каким путем и через какого угодника Своего, Ему тоже ведомо. Ведь ты, Вася, и не просил, а получил Божие благословение. И теперь надо его сохранить. Благословляю тебя, Вася, читать ежедневно по главе из Евангелия, и особенно в момент, когда потянет на это дело, – для утоления жажды духовной.

С этими словами отец Михаил полез в свой походный баульчик, достал красивое подарочное Евангелие и вручил Василию Андреевичу со словами:

- Вот тебе Слово Божие – источник бессмертия, утоляющий духовную жажду, читай, молись и да поможет тебе Господь.

С той поры круто изменилась жизнь Василия Андреевича. Захворала и слегла в постель любимая супруга, и не стало в доме работницы. Все заботы по саду и огороду легли на плечи Василия. И удивительно, картошку в тот год он сам посадил, и остальные овощи, и уродилось всё на зависть соседям. И время появилось в храм на службу сходить, о здоровье супруги помолится, которое стало потихоньку улучшаться.

«Это оттого, что ты, Василий, пагубу бросил и стал к Богу прилепляться, - назидательно говаривала Катерина-соседка. – Бог тебе в помощь, а отец Михаил помнит и молится за вас с супругой, и шлет вам поклон и свое благословение».

Глава 5

БЛОКАДНИЦА

Шла вторая седмица по Пасхе. Мария Ивановна чувствовала, что на этой неделе для нее наступит что-то важное и давно ожидаемое, к чему она готовилась всю жизнь.

На Радоницу она наметила посетить Пискаревское кладбище, где лежат друзья-товарищи военного времени. А заодно проститься с городом, проехать по родным любимым местам. Это осуществилось благодаря соседу Пете с его машиной.

- Петруша, не гони, мне спешить некуда, - просит Мария Ивановна молодого лихача. - Вот так, мимо Смоленского кладбища с часовней матушки Ксении, в Гавань. Здесь мы опустим веночек со свечкой в память о твоем дедушке-подводнике.

Когда тихие волны приняли веночек, Мария Ивановна достала из сумки заранее приготовленный хлеб:

- Хороший ветерок, теплый весенний, чаек покормим, хлебушком запаслись. Хлебушек, ты наш хлебушек. Такой бы в блокаду…

Баба Маша смахнула набежавшие слёзы и попросила Петрушу:

- Теперь назад, на Петроградскую сторону. К красавцу Князь-Владимирскому собору. Удивительно, как я туда пешком-то добегала.

В соборе шла панихида Пасхальным чином. Пасха для усопших. Нет печали, воздыхания, а только радость Воскресения, радость встречи. Для Марии Ивановны радость эта особенно трепетная. Сердце знает: «Скоро будем вместе».

После панихиды Петя бережно сажал ее в машину, а она ласково напомнила:

- В субботу сюда нас на службу отвезешь, Петруша, и в воскресенье – помнишь? А теперь на Пискаревское кладбище. Смотри, милый, как весна город помолодила.

Не заметили, как доехали.

- И совсем недалеко. Теперь к братским могилам. Постоим, помолимся. Помянем сестер и братьев наших «зде лежащих».

Идут медленно, старушка еле ноги переставляет. Остановились у братской могилы. Отдышавшись, Мария Ивановна вдруг решила поделиться сокровенным:

- Вот, я тебе не рассказывала, и мамочка моя в такой же почивает. Правда, не здесь, а на родине, в Кубанской станице. Блаженны они в день Страшного Суда. Встанут все, держась за ручки пред Господом. Поддержат друг друга плечиком, словечко друг за друга замолвят. Прости их, Господи! …А зелень-то какая, как всё распустилось. Птички поют – Бога славят пичуги. Прямо как у нас на Кубани… Ну, помолимся, милый.

И они нестройно, но от всей души запели: «Христос Воскресе из мертвых смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав!..»

- Теперь все. Домой. Устала я что-то. Ничего, скоро отдохну…

К «отдыху» Мария Ивановна готовилась в последнее время очень серьезно.

Предвидеть день своего перехода в жизнь вечную было вовсе не ее блажью, а некой семейной традицией, которая отслеживалась со времен прадедов.

Прадед ее – хорунжий Павло, уходя в свой последний поход на турок, утешал свою супругу: «Не горюй, Глафира, вернусь я домой. И похоронят меня на родном кладбище. Порукой тому наши семейные традиции». Домой славного казака привезли всего порубанного, но еще живого. Заботы лекарей плодов не принесли, и он угас на руках любимой супруги.

Вот и тетушка ее Домна Филипповна, свидетельница казачьего голодомора и прямого геноцида казачьей вольницы, оказавшись в оккупации под немцами, прямо заявила: «Под фашистами не умру!» И действительно, преставилась на следующий день после освобождения Краснодара от оккупантов.

- Со страхом Божиим и верою приступите…

Раба Божия Мария тяжело опустилась на колени, поддерживаемая под локоток внучкой. Приняв Святые Дары, они подошли к столику с запивкой. Волна небывалого счастья и любви окатила старую женщину.

- Ах, бабуля, ты у меня сегодня какая-то особенная, - удивилась внучка, вглядываясь в бабушкино лицо. Прямо сияешь.

- Что ты, что ты, милая, Господь с тобою, это тебе привиделось. Смотри, как солнышко по витражам гуляет, переливается по-пасхальному. Поздравляю с Причастием, Настенька. И с Неделей Жен-мироносиц. Наш праздник. А сейчас домой, домой поеду. Вы уж сами там, на Черной речке, без меня устраивайтесь. Что-то меня совсем не тянет на новую квартиру с наших островов.

После благодарственных молитв Мария Ивановна прилегла на старенький диван под любимую Казанскую икону и забылась легким сном.

Время спрессовалось до невообразимой плотности. Вся жизнь пронеслась перед мысленным взором с огромной скоростью, оставляя за собой событийно важные вехи.

Вот, получив благословение тетки, 14-летняя Маруся, прибавив себе два года, отправляется в Ленинград на учебу в ФЗУ. Вот она стоит за своим любимым токарным станком. Маша Стецько не гналась за славой. Ей не суждено было быть многостаночницей и стахановкой. Свято исполняла она наказ тетки: «Не высовывайся, никакой общественной активности кроме художественной самодеятельности. Скромнее надо жить, скромнее, не дай Бог узнает начальство, что ты дочь белого казака, что дед твой служил в царском конвое. И все…»

Но был у Маруси особый дар. Эти нежные девичьи руки добивались такой удивительной точности на ветеране «индустриализации», что диву давалась вся заводская «старая гвардия». Но девушка к своим трудовым победам относилась скептически. Награды воспринимала просто, благодарила от всей души и без всяких громких заверений. Награды были и большие, но знали о них немногие. Хвастаться было не перед кем, да и нечем. Так она считала. Как советовали старцы – свои добрые дела ставь ни во что. Верила Маша и знала с детства – всё дает Господь. Главное, на ее посещения церковных служб партийное и комсомольское начальство как-то не обращало внимания. Ходит девушка по воскресеньям на уроки пения к преподавателю, и какое им до этого дело. Работает аккуратно, точно, любо-дорого смотреть.

С началом войны на заводе объявили казарменное положение. Голод, холод, артналеты – об этом до сих пор вспоминать было больно. Но самая сильная боль до сих пор скрыта в глубине сердечной. Там, в ее исстрадавшемся сердце, были те, кто умирал тогда рядом от голода: соседи, знакомые, сослуживцы, просто люди на улице.

Работали тогда по 12 – 14 часов в сутки, постоянно недоедая и хронически недосыпая. И откуда брались силы у нее, совсем еще юной девушки? И как только жива осталась? В те суровые дни блокады Маше удавалось причащаться. И это было настоящим чудом. Голод она вменяла в пост и не оставляла молитву. Молилась она перед Казанской – благословением покойной матушки. Вот и сейчас икона эта над ней. Мария Ивановна подняла глаза к Царице Небесной, приподнялась и благоговейно перекрестилась.

Блокада. Трамваи стояли, света не было, керосина не было. В предутренней тьме, озаряемой вспышками орудийных выстрелов, чрез глубокие сугробы неубранного снега, мимо надписей на стенах, что при арт. обстрелах эта сторона улицы наиболее опасна, спешила Мария с Васильевского острова на Петроградскую сторону к Князь-Владимирскому собору. Туда, где была Казанская Чудотворная. Ей, Заступнице Усердной, изливала Маша свои скорби. Мимо Смоленского кладбища, мимо поруганной часовни Ксении Петербургской – с болью в сердце и слезами на глазах. Смерть, казалось, стала хозяйкой этих пустынных улиц. Девушке вспомнился рассказ тети о том, как погибла от голода вся ее семья, и только Маше удалось чудом спастись. Тогда штабелями лежали умершие и умирающие вдоль железной дороги на юг, в Грузию и Абхазию. Шторы в окнах проходящих вагонов были опущены, двери наглухо закрыты и охранялись чекистами, якобы от бандитов. Страшный голод, как в блокаду.

Служба во Владимирском соборе не прерывалась всю войну. Певчие пели в пальто с поднятыми воротниками, закутанные в платки, в валенках, а мужчины даже в скуфьях.

И настал момент, когда человеческих сил просто не осталось. Тогда все верующие (а кто был во время блокады неверующим?) собрались на Крестный ход вокруг города с Казанской иконой Божией Матери. Этот Крестный ход видела сейчас Мария Ивановна, как наяву. Видела этих изможденных людей со слезами на глазах. Но сквозь слезы светилась надежда – поможет Пречистая, защитит Заступница наша.

Через три года после снятия блокады Марию перевели от станка в инструменталку. Жить стало легче. Получив комнату в коммуналке рядом с заводом, Мария решила усыновить ребенка – сироту. Потом из-за слабенького, часто болеющего Вити она перешла в детский сад нянечкой, а следом за ним – в школу вахтершей в раздевалку. Друзья сначала косились на Виктора из-за матери, но когда та была приглашена на школьный праздник в честь очередного юбилея снятия блокады и скромно села со своими многочисленными орденами на груди сначала с краешку длинного президиума, а затем была пересажена рядом с директором, вся ребячья неприязнь отпала.

Шли годы. Виктор пошел по стопам матери, воспитавшей в нем трудолюбие, а исключительный глазомер он приобрел своим старанием, мама знала – с Божьей помощью. А после женитьбы сына и рождения внучки жить в 30-метровой комнате на Васильевском стало непросто, хотя невестка в свекрови души не чаяла. Была она, как Витя, тоже сирота.

Сорок лет понадобилось городскому начальству на то, чтобы отблагодарить ветеранов-блокадников новыми квартирами.

И вот оно, долгожданное событие. Мария Ивановна знала: «Получу эту квартиру и умру. Слава Богу за все».

Правда, ждать этого момента пришлось еще три долгих года.

Соседка-подруга удивлялась: «Ты, Мария, просто семижильная».

- Знала бы ты, подруженька, как хочется туда – к мамочке, папочке. Но беру я пример с моей тетушки. Не стала она помирать под немцами, и я не умру, пока обещанную квартиру не получу.

И получила. Месяц назад вручили ей долгожданный ордер. Сын с невесткой уже купили мебель, сделали косметический ремонт, заменили сантехнику.

Воспоминания Марии Ивановны соединились с действительностью. И тут раздался телефонный звонок: «Мама, ну что же ты?! Все уже готово. И комната твоя готова с иконами и лампадкой».

- Спаси, вас, Господи, Витенька! Только не ждите меня сегодня, я же передала через Настеньку. Не поеду я туда. Нельзя вам на новом месте жизнь с отпевания начинать. Завтра у вас новоселье, а я здесь в тишине полежу, помолюсь, почитаю акафист перед Казанской иконой Божией Матери. Вы празднуйте, не стесняйтесь. А там видно будет.

Утром Виктор с трудом дозвонился до соседки.

- У нас, Витя, тут такие дела, срочно приезжай, – расплакалась та.

Колодец родного двора украшали скорая помощь и машина реанимации.

Мать Витя застал еще живой. Она лежала необыкновенно светлая. То сияние, которое увидела Настя после Причастия, казалось, озаряло теперь ее всю, устремленную куда-то вдаль. Почувствовав сына, она подняла с трудом руку и, сложив троеперстие, торжественно перекрестила его:

- Живите с Богом, благословение мое на вас, детки.

Потом обратила угасающий взор к врачам и стоящей рядом верующей соседке:

- Спасибо дорогие. Всё. Читай, Катя, отходную, там, в молитвослове, закладка.

Когда Катерина Федоровна начала читать, никто не возражал. Все как-то подтянулись и посмотрели на Казанскую. «Се время помощи, се время Твоего заступления, се, Владычице, время, о нем же день и нощь припадах тепле и моляхся Тебе».

Мария Ивановна тихо вздохнула и отошла в то место, где квартиры распределяютпо Правде и Любви Божией.

Глава 6

Самый быстрый перевод

Из записок церковного сторожа

Сторожем Георгий работал недавно. Но и за это короткое время ему открылся тот факт, что современные люди в большинстве своем надеются на себя или, что еще смешнее, на власти и начальство в решении тех или иных житейских вопросов. Пренебрегают просительной молитвой ко Господу, а когда и получают желаемое, забывают благодарить Подателя благ. Но тем, кто просит и благодарит, Господь изливает многократно, так как нет предела Его милостям, а просящих становится все меньше. Называл это Георгий чудом последних времен.

Ах, какими мы бываем разными в вопросах веры! Вот пришли к киоску две женщины. Первая, совершенно счастливая и обескураженная, просит записочку на благодарственный молебен. «Знаете, - тихо говорит она киоскерше, – я полгода не могла продать квартиру. Соседка посоветовала заказать просительный молебен Николаю Чудотворцу. Не прошло и трех дней, как нашлись покупатели. Вот, хочу отблагодарить Святителя». Другая прихожанка, заказав просительный молебен, долго и с пристрастием вопрошает киоскершу о том, как быстро исполнится её прошение. Когда же ей предложили самой постоять на молебне и помолиться, то она очень удивилась и возмутилась: «А за что же тогда я вам деньги заплатила!»

Но главные, глубокие истины веры открывались Георгию, когда он видел людское горе. За короткое время отпевали в храме и известного врача, и заведующего кафедрой ведущего ВУЗа, и спикера Законодательного собрания. И все они – люди возраста пред пенсионного, достигшие определенного положения в обществе, науке и политике. И вспоминались тогда сторожу слова из канона покаянного: «вси во своем чину станут… где обрящуся аз?»

Особой чередой прошли перед ним три женщины, что пришли в храм почти друг за другом. Растерянные, сраженные горем. И у всех мужья – самоубийцы. Казались те мужья при жизни благополучными, здоровыми и морально устойчивыми, и – повесились. И чем тут поможешь? Этого Георгий не знал и направлял их к священникам. «И все же можно таким душам хоть чем-то помочь! - думал позже сторож, - например, раздавать милостыню, творить добрые дела, молиться, как благословят».

Удивительную связь между живыми и усопшими наблюдал он в особые дни – поминальные субботы. И в Троицкую Вселенскую, и в Димириевскую, и в Мясопустную Вселенскую и во все родительские – Великим постом. Чувствовал он во время этих панихид особую силу молитву. Но до конца не понимал: «В чем же эта сила заключатся?» И вот как-то в одной церковной книжке нашел он ответ на свой вопрос. Ответ неземной – видение одного Афонского монаха. Вот оно: «Началась панихида. Когда священник произнес: «Благословен Бог наш…», я увидел, что много народа стало входить в дверь храма с улицы, а затем проникать сквозь стены и окна. Храм наполнялся множеством прозрачных теней. В этой массе я увидел женщин, мужчин и детей. Определил я по внешнему виду священников, императоров, епископов и между ними простого разнорабочего, дряхлого солдата-поселянина, бедную женщину и нищих вообще. После возгласа священника они бесшумно, но чрезвычайно быстро заполнили весь храм, становясь тесно друг к другу. Наконец, их набралось так много, что реальные молящиеся казались мне фигурами, ярко нарисованными на фоне этих удивительных теней. Они (тени), подходили в безмолвии, становились у священного алтаря. Некоторые из них становились на колени, другие склоняли головы, точно ожидая произнесения приговора. Дети протягивали руки к свечам, горящим на кануне, и к рукам молящихся живых. По мере того как диаконами и священниками молитвенно поминалось каждое имя, из толпы безмолвных теней выделялось все большее число радостных фигур. Они бесшумно шли и сливались с живыми молящимися. Подходили к тем, кто помянул их, становились рядом, глядели на них глазами, полными любви, радостного умиротворения. И они сами, молясь вместе с молящимися за них, сияли необыкновенно радостными лучами. Когда записки были прочитаны, осталось много неназванных — грустных, с поникшей головой. Некоторые из этих душ тревожно посматривали на дверь, словно ожидая, что, может быть, придет еще их близкий (ныне живущий) человек, подаст о них записку и помолится. Но нет, новые лица не появлялись, и тем, за кого некому было молиться, оставалось лишь радоваться радостью тех, кого помянули на панихиде их верующие родные. Группа молящихся словно смешалась с дрожащими в светлых лучах призраками из потустороннего мира. И когда звучало: «Благословен еси, Господи, научи мя оправданием Твоим», или:«Сам Господи, упокой души усопших раб Твоих», лица живых озарялись одинаковым светом с душами их умерших родных, слезы радости текли из глаз тех, кто носил телесную оболочку и в тоже время какой горячей любовью, беспредельной преданностью горели глаза помянутых. А когда раздался молитвенный призыв: «Со святыми упокой...», я увидел, что вся церковь встала на колени. И в это время души, имена которых были помянуты, молились и за присутствующих, и за себя, а те души, о которых забыли, молились лишь за себя».

Так открылась Георгию тайна силы соборной молитвы ко Господу за усопших. Представилась сторожу такая молитва как некий духовный трансформатор: один человек – один виток, а всем миром, о-го-го какое молитвенное напряжение. И те усопшие, которые получили возможность молиться пред Престолом Всевышнего там, молятся за нас, когда мы поминаем их здесь. Так происходит неразрывная связь всех христиан и живых и от века почивших.

Однажды пришла в храм девушка, похоронившая мать. Мама была ей самым дорогим и близким человеком. Очень верующей. Растила дочь одна, дала ей хорошее образование. Господь послал дочке по маминым молитвам хорошую работу в банке, в отделе переводов. Живи и радуйся. Не стало мамы в одночасье. (Это сейчас у нас болезни такие). И такая навалилась на девушку тоска и безысходность. Что делать, куда бежать?

Такие вопросы Георгий пробовал разрешить иногда и сам.

- Вот работаешь ты в отделе переводов, принимаешь и отправляешь денежные переводы во все концы света, и это людям надо, так?

- Конечно, ведь их эти деньги ждут. Для кого-то это подарок, а для кого-то это средства на операцию. Кто-то попал в беду, и они ему очень помогли. Для этого и существуют срочные переводы во все страны мира.

- Но есть еще и самые срочные переводы, чья сумма при получении может быть гораздо больше суммы отправления, что ты знаешь о них?

- Да таких переводов нет ни в одном банке.

- Верно, и вашем банке нет. И других нет тоже. А тут – в храме – они есть. Закажи обедню или сорокоуст об упокоении своей мамочки, помолись о ней в храме за литургией, и ты сразу поймешь, что этот перевод улетел. И отправился он мгновенно в такие дали, каких мы и представить себе не можем. И – принес он облегчение ее душе. А будешь часто молиться о маме на службе, сразу узнаешь, как возрастет сумма перевода там. Вот это-то и есть самый быстрый в мире перевод, да еще с нарастающей суммой выплаты.

Ушла девушка вроде бы успокоенная. Теперь она прихожанка нашего храма. Часто видит Георгий, как отправляет она свои самые быстрые переводы перед окошечком церковной лавки. Раздает милостыньку. Поминает и сам Георгий усопшую рабу Божию Любовь и верит, что и его молитва, возможно, увеличит получаемую на небе сумму.

Ах, мамочка, мамочка! Двадцать пять лет при жизни не могла ты довести своего ребенка до храма. И вот отошла ты ко Господу, и дочка твоя сразу же стала к Нему прилепляться. Дивны дела Твои, Господи!

Глава 7

Гроза над хуторком

Вот и прошла Светлая Седмица. На Радоницу, или по-казачьему Провода – Юрий Иванович решил съездить на свою малую родину, хутор Есаулово. Благо, и Колька подрос. Жену с младеницей Натальей решил оставить дома, что-то им нездоровилось.

Ехать надо было поездом, который иногда делает остановку на их полустанке, а чаще нет. «На Бога надо уповать, на Бога, на Его милость», – рассуждал Георгий, сидя в жестком плацкарте. Колька мирно посапывал, лежа головой на отцовской коленке.

«Десант, на высадку! – весело гаркнул проводник. – Повезло вам». Подхватив под мышку спящего сына, а на плечо увесистый рюкзак с гостинцами, Юрий ринулся в тамбур. Стоянка 30 секунд. «Пресвятая Богородице, спаси нас!» И он шагнул с подножки в темноту ночи. Опустил рюкзак, бережно принял от проводника спящего Кольку. «Просыпайся, сынок, приехали». От полустанка до хутора километров пять.

- Ну да мы с тобой быстро дойдем, – успокаивал отец пятилетнего Николая, капризно протирающего глаза.

- Папа, ведь ночь, можем заблудиться.

- Ну что ты, сынок, какая это ночь… Ничь яка мисячна, зоряна, ясная, – стал легонько напевать Юрий Иванович, чему-то тихо улыбаясь. – Вот придем, обнимем бабку Параскеву, то-то она порадуется, ведь ей лет под сто будет, из них уже почитай лет сорок, как ослепла и живет себе одна, и горя не знает. Спасибо тете Матрене, ведь сама немолода, а за бабулей доглядает.

- Ой, папа, смотри, пожар! – Колька испугано прижался к ноге отца.

- Ну что ты, хлопче, какой это пожар – это стожары. Наше «северное сияние» – красотища!

Колька с изумлением стал любоваться цветными сполохами стожар, разгоравшимися яркими мазками над степью.

- Чуешь, как в воздухе все звенит, быть грозе, ну да не беда, даст Бог, мы и успеем, – перекрестился отец, весело подхватил пацана и посадил себе на шею перед рюкзаком. – Держись крепче! И припустился по знакомой тропинке в сторону села, которое уже темными силуэтами хат виднелось на горизонте.

Удивлению и радости бабушки Параскевы не было конца. Усадив дорогих гостей к столу, она, как молодица, порхала по горнице, концом фартука сметая слезинки умиления с незрячих глаз. Юрий стал раскладывать на столе городские гостинцы. Но хозяйка к ним проявила полное равнодушие, только нежно погладила узор павло-посадской шали и несколько раз вздохнула воздух через тонкую шерсть. Писаной иконе Божией Матери «Утоли моя печали» несказанно обрадовалась, и сразу указала место на Божнице, куда отец ее тотчас установил. Бережно поставила пятилитровую канистру с оливковым маслом под иконы в уголок, это для лампады на целый год.

- Славная у тебя Божница, бабушка, – похвалил Юра.

- Да,– отозвалась старушка, – многие хуторские, уезжая в далекие края, доверяют мне свои родовые иконы. Стесняются в город везти. А вот в спаленке, там иконы старинные с порушенной церкви. Их мне прошлым летом дед Иван передал, Царство ему Небесное. Столько времени у себя хранил, почитай с 30-го года, и никто не знал. Теперь они пойдут в новый станичный храм, который должны освятить на Троицу!

Несмотря на полночь, прибежала тетка Матрена, напуганная, что в хате слепой бабушки горит свет. Обрадовалась редким гостям и, получив свои гостинцы, стала помогать хозяйке накрывать на стол.

- Сядьте, тетенька, с правнуком посидите, – ласково подтолкнула она старушку к стулу рядом с Колькой, который во все глаза следил за разворотом событий.

Старческие шершавые руки погладили русую голову мальчишки и проворно забегали по лицу и голове. От прикосновений прабабкиных пальцев по телу мальца побежали приятные мурашки, которые иногда бывают при чтении Евангелия в храме. Он плотнее прижался головой к батькиному плечу.

- Наш будет, казачьего рода. Хутор Есаулово, добрыми хлопцами славится. Параскева подхватила стул и пересела на другую сторону. Ее руки стали нежно гладить лицо и перебирать поредевшие кудри любимого внука. - Ну, так ты ничуть не постарел, казаче, – ласково улыбнулась старушка.

– Милости прошу к столу, откушайте, гости дорогие, что Бог послал.

И бабушка удивительно молодым голосом запела: «Христос Воскресе из мертвых».

А на столе гостей ждала глубокая чашка с холодцом, залитым холодным квасом, лук, чеснок, зелень, хрен в стеклянной баночке, крупно порезанные ломти каравая, донская селедочка, сало…

– Самая наша казачья закуска! – радостно охнул отец, – сто лет не едал…

- Утро вечера мудренее, молитесь и на боковую, – пригласила тетка Матрона. – Я вам, хлопцы, на сеновале постелила, как в молодости. В такое время в хате спят у нас только старухи. Правда, сена свежего маловато, нет дождей давно, засуха замучила.

Отец и сын с радостью отправились на сеновал, где было постелено чистое рядно и брошены два полушубка на случай утреннего холода. А звездочки уже укрылись тучами.

- Вы нам, гости дорогие, похоже, долгожданный дождь в подарок привезли, – обрадовалась тетка, – мы его с Прощеного Воскресенья ждем, видно, Господа прогневали. Но теперь будет ливень знатный. Слава Тебе, Господи.

Погода резко изменилась, подул ветер. Вдалеке стали мелькать стрелки молний, и слышался глухой гром. Отец стал объяснять Кольке, как сосчитать расстояние до грозы по всполоху молнии и удару грома, вычитая из скорости света скорость звука и умножая на секунды от видимого до слышимого. Но хлопчик, уставший от впечатлений и переживаний, все теснее прижимался к теплому боку отца.

Оглушительный громовой раскат разбудил спящих. Гроза бушевала прямо над хуторком. Косые струи дождя хлестали крышу сеновала, одна за другой сверкали молнии. Кольке стало страшно. «Папа, у меня живот болит», – заныл мальчишка. Юрий Иванович прижал к себе сына и стал массировать ему живот по часовой стрелке, как он когда-то делал ему в младенчестве.

- У мужа нашей прабабушки, твоего прадеда казака Мыколы был конь Орлик, - стал рассказывать отец. – Так он с конем этим дошел до Парижа и вернулся обратно. Орлик никого не признавал, а только своего хозяина и был предан ему во всем. Всегда и везде он пасся на свободе и никогда не привязывался к коновязи и далеко не отходил от места, где ночевал его хозяин. Эту привилегию конь заслужил, когда, как римские гуси, поднял ночью тревогу и спас эскадрон от неминуемой гибели на ночевке у брода через реку Неман. Но стоило казаку свистнуть, как Орлик тут как тут.

- Пап, а что это был за волшебный свисток? – заинтересовался Колька. – Как у футбольного судьи?

- Какой свисток? – удивился отец. – Ах, этот! И, сложив пальцы колечком, Юрий Иванович сунул их в рот. Раздался разбойничий посвист, который на миг перекрыл гром. В курятнике всполошились куры, и забрехал соседний Полкан.

- Вот это да! – Колька отодвинулся от отца и, приподнявшись на локоть, с удивлением уставился на него. – Как ты умеешь! А научи меня, пап?!

Следующие полчаса Юрий Иванович учил сына молодецкому посвисту. От такой дыхательной гимнастики живот у Николая успокоился, и они решили продолжить занятия поутру. «Всё, - подвел черту отец, - молимся и спать, завтра утром – на кладбище». И они стали во весь голос распевать часы Святой Пасхи, так горячо ими любимые. И словно по указанию какой-то Силы, гроза прокатилась дальше по Дону…

Глава 8

НЕБЕСНЫЙ ТЕЛЕГРАФ

Лариса Петровна с облегчением опустила сумки на пол в прихожей, прошла в комнату и рухнула на диван.

- Ах, мама приехала, а у меня ужин еще не готов! – Люба подбежала к лежащей свекрови, наклонилась и, подняв испачканные в муке руки, чмокнула ее в холодную щеку.

- Катя! Бабушка пришла! – крикнула она и упорхнула на кухню, подхватив из прихожей сумки.

- Ну, всё, нет больше сил моих, – в сердцах проговорила Лариса Петровна, откинувшись на диванную подушку. Уставшая женщина закрыла глаза, но мысленный поток остановить было невозможно: «Все люди, как люди, готовятся к Рождеству, и только а на этой несчастной стройке, ну, просто угорелые. Взяли моду сдавать объекты под конец года. Неужели нельзя взять «повышенные обязательства» и сдать в конце ноября, например? Так нет, именно в последние дни декабря, хоть ты тресни! И чему удивляться: подрядчик турок, рабочие узбеки …А ведь говорила покойная мамочка: «учись дочка на доктора», а я нет, буду, как папа, – строителем. Буду строить такие же красивые дома. А какие они красивые? Это у нас во дворике славно – саман, кирпич, дерево – чистая экология. Опять же, цветы, виноград…

- А мы что строим? Стекло, бетон, кирпич. Одним словом, коробки. Какая в этом радость? А сил не остается, – Лариса Петровна поймала себя на том, что заговорила вслух, и усталость ее совсем придавила. Глаза она не открывала, поэтому не заметила подошедшей тихо внучки. – Вот прямо сейчас и умру…

- Бабулечка, бабулечка, подожди, не умирай! – так и бросилась к ней пятилетняя Катенька.

Девочка, прижавшись на секунду к лежащей бабушке, вихрем ринулась в другую комнату, притащила плед и заботливо укрыла Ларису Петровну. Потом побежала к иконам, забулькала вода.

- Вот, бабулечка, Крещенская. Выпей, выпей, полежи, а я за тебя сейчас помолюсь.

Девочка с шумом подвинула к дивану табуретку, положила на нее фломастер и несколько страничек в пол листа, выраванных из нового альбома. И когда она их успела так аккуратно разрезать? Потом встала перед своим маленьким «столиком» на коленки и начала писать.

Лариса Петровна с интересом покосилась на детские приготовления к молитве. Полегче ей стало сразу, как только Катюша подбежала к ней. А тем более, когда внучка ее так заботливо укрыла и напоила святой водой.

- Мне и так уже легче, - с улыбкой проговорила бабушка.

- Нет, нет, – обязательно помолиться, обязательно помолиться, - лепетала внучка.

Катюша недавно освоила письмо печатными буквами и, видимо, решила, что это – самый верный способ воззвать к Богу. Лариса Петровна опять расслаблено откинулась на подушки.

Может, среди читателей найдется кто-нибудь, кто знает по историческим фильмам, как работал старинный телеграф? И возможно, старшее поколение помнит матричные принтеры, которые печатали с неимоверным треском и шумом. Правда, они и сейчас встречаются в банковском деле. Именно с таким эффектом трудилась девочка.

Бабушка с удивлением повернула голову и уставилась на табуретку. Ровными печатными буквами с невероятной быстротой ложились строчки молитв, каждая новая с новой строки. В считанные секунды первые пол листа были исписаны, вернее напечатаны детской рукой. Она взяла в руки листик: «Госпади, спаси маю бабу». Конечно, ошибочек мы не избежали, но ведь в сердце-то было все верно!

- Ах, деточка, мне уже и так легче стало, спасибо за молитвы, – прослезилась Лариса.

- Нет, нет бабушка, еще два листочка, и тогда тебе станет совсем хорошо! – серьезно заявила внучка и продолжила свое письменное молитвенное делание.

+++

А Лариса Петровна окунулась в тихие воды памяти. Вот так, семилетней девочкой, стояла она на коленях у кровати тяжело больного отца, сжимая исхудавшую родную руку. Покрывая ее то слезами, то поцелуями, горячо молилась Божией Матери. И Владычица не отринула детскую молитву, папа выздоровел. Правда исхудал, сгорбился, но с тех пор между ним и дочерью установилась такая прочная духовная связь, что простирается даже туда…

А вот и сынок, когда серьезно заболел его отец, покойный муж Ларисы Петровны, придумал одну невероятную вещь. Однажды она пришла с работы и видит, что Коля аккуратно нарезает альбомные листы, а рядом лежит цыганская иголка с вдетой в нее толстой красной ниткой. Надо сказать, сынок все время что-то мастерил и придумывал. Поэтому не удивившись, она глянула на первый листик. На нем красовался восьмиконечный православный крест и чертежным красивым шрифтом было выведено: «Помянник». Коля сшил тогда этот помянник и первым вписал туда о здравии своего папу. И молился долго. Пока потом не пришлось переписывать…

- Зря я, зря укоряла сына за раннюю женитьбу, как я ошибалась, – Лариса Петровна смотрела на стоящую по-прежнему на коленях внучку, и мысли приняли новое направление. – Вот рядом стоит на коленках такое чудо, так оригинально и усердно молится о любимой бабушке. И с невесткой повезло. Все хозяйство на ней. Читает на клиросе, поет в хоре. На службе любо-дорого слушать. А я вот с этой несчастной работой так редко бываю в церкви… А вот Катя прямо на клиросе выросла и без всякого детского садика. И не одна она. Здоровая, веселая, шустрая – просто я в детстве. Выучилась писать, а сколько молитв уже знает на память, и как по вечерам просвещает уставшую бабушку. Просто удивительно, какое православное воззрение у ребенка на мир! Не зря ходит в Воскресную школу, не зря! Правильная внучка, нашего казачьего корня!

+++

- Бабушка, готово!

Сияющая Катя протягивала Ларисе Петровне еще четыре усердно исписаннных листка с просьбами ко Господу дать бабушке сил побольше и здоровья, не оставлять ее и всегда помогать.

Лариса Петровна плакала и смеялась, прижимая внучку к себе:

- Вот спасибо, Катюша, родная моя девочка. Можно я эти листочки себе возьму? И будут твои молитвы всегда при мне!

И Лариса Петровна бодро поднялась с дивана. Небесный телеграф не подвел.

Глава 9

«Неупиваемая Чаша»

или

Куда ведут благие намерения?

Часто мне задают вопрос: «Почему вы не вышиваете иконы? Вон, какие у вас интересные получаются рушники и салфетки». Отвечу просто: «Не дерзаю». Конечно, можно получить на это дело благословение, но надо помнить, что мы сами должны быть честными перед собой – достоин ли? Имеешь ли право прикасаться к Пречистой плоти Христа и Богородицы руками и иглой? Ведешь ли правильный образ жизни? Особенно это касается людей семейных. Способен ли понести должный пост и молитвенный труд? Скажу откровенно – я не достиг таких вершин, и они лишь маячат где-то вдали, едва видными. Это касается и икон, расшиваемых бисером, хотя лики там не прорабатываются.

А для назидания тех, кто дерзает заниматься такими работами, расскажу невыдуманную историю.

Живет в Москве одна раба Божия, назовем ее Ольгой Ивановной, живет себе тихо и беззаботно и имеет одно увлечение – вышивание крестиком. Зрение у нее хорошее, рука твердая, дети взрослые устроены, в других городах. Внуки приезжают только на каникулах и то не каждый год. И куда девать дорогое время? Не сериалы же смотреть или на скамейке под семечки соседям косточки перемывать.

Молилась Ольга как-то перед старинной семейной иконой, украшенной вышитым рушником своей прабабушки. А после правила посмотрела еще раз на рушник и подивилась – работе почти сто лет, а как краски горят. И пришла ей в голову мысль, что неплохо бы ей на большие домашние иконы вышить что-то подобное. Глядишь, внуки и правнуки в свое время помянут за упокой рабу Божию Ольгу. Сказано – сделано. Соседская девчонка Таня накачала ей с Интернета и распечатала штук двадцать рушников (вот ведь и Интернет может быть полезен). И приступила Ольга Ивановна к работе. Да так увлеклась, что и не заметила, как все иконы украсила и парочку рушников в храм отнесла.

Как известно, аппетит приходит во время еды. Загорелось тут Ольге Ивановневышить икону. Подруги отговаривают: «Без благословения никак нельзя. А впрочем, завтра к нам в храм приезжает известный старец-прозорливец. Вот пойдем на службу, а там видно будет». На том и порешили.

К вечерней храм был удивительно наполнен. На паперти толпился народ в ожидании старца. Незаметно из-за угла вышел какой-то старый монашек, одетый как-то чудно, бедно, почти по-бомжовски. Люди знающие сразу кинулись под благословение. По толпе прошел шепоток: «старец идет». Ольга Ивановна как-то оторопела, и ее просто оттеснили от батюшки. Стоит она и шепчет: «Боже мой, Боже мой, и это вот старец?» Толпа вдруг схлынула, и старец, вернувшись, подошел к Ольге и проговорил: «Только именные». Повернулся и вошел в храм, теперь уже окончательно. Все как бы замерли, а Ольга Ивановна тоже поспешила войти в церковь и стала истово молиться. Вот так она получила благословение.

И с тех пор стала вышивать именные иконы всем своим родным и близким. Уже близилась к завершению работа над иконой святой равноапостольной княгини Ольги. Был заказан киот, проработан в деталях рушник. И тут внезапно Ольгой овладело стремление вышить икону Богородицы «Неупиваемая Чаша», которое очень быстро стало непреодолимым. «И где же я найду этого старца? – думала Ольга Ивановна, – он теперь в столице глаз не показывает. Говорят, что сильно болеет».

Но не зря бытует поговорка: «Если нельзя, но очень хочется – то можно». «Где тут у нас еще есть старцы?» – задумалась наша работница. «В Лавре!» – осенило Ольгу. Собрала она свой лучший рушник, только что убранную в оклад икону своей святой и отправилась на вокзал.

Как на крыльях долетела Ольга Ивановна до Троице-Сергиевой Лавры. Требный батюшка – иеромонах Игнатий внимательно выслушал просительницу, похвалил расшитый рушник, одобрил икону святой равноапостольной Ольги и благословил вышивать икону «Неупиваемая чаша».

Радостно выходила Ольга Ивановна из ворот обители. И вдруг в голову пришла совсем неожиданная мысль: «Вот и добилась, теперь это дело надо обмыть!» Она обалдело остановилась и прямо обмерла. А внутри уже нарастало неодолимое желание выпить, выпить именно водки и даже напиться. Напряженно стала оглядываться она по сторонам, ища заветное слово «Гастроном», но, как известно у Лаврских ворот таковой отсутствует. «Ну, уж попрошайки мне помогут», – подумала она и стала оглядывать по очереди всех сидящих и просящих милостыню вдоль дорожки на вокзал. И как назло попадались лишь одни калеки, убогие и благообразные, и ни одного одутловатого лица с чертами пропойцы. Что делать? Где взять водки? Внутренности скручивало то вправо, то влево. И как назло, последняя надежда – станционный буфет, был закрыт на переучет. Казалось, что предложи кто-то страдалице стакан хмельного зелья, она отдаст за него всё – до последней копейки.

В электричке Ольге тоже не повезло. Всё какие-то бабушки и с разговорами о пьющих близких, наркоманах и прочих неприятностях. Ольга, сидя на скамье, стала пошатываться из стороны в сторону, стиснув зубы и зажав рот руками, чтобы не зареветь или не засквернословить, чем только заработала неодобрительные взгляды своих попутчиков.

В Москве она продолжала судорожно искать бомжей в надежде, что ей нальют. Но и тут ей не повезло. Встречались лица мусульманской наружности, а они, как известно, не пьют до захода солнца. И вдруг она увидела храм. Что это был за храм, Ольга так и не вспомнила. Как она там оказалась, тоже. Помнит лишь добрые глаза старенького священника, его неподдельное изумление сбивчивому Олиному рассказу – исповеди. «Эко, как тебя окаяшка борет, - сокрушался священник, – ну, ничего, с Божией помощью и по молитвам Пречистой, и мы с ним поборемся». Смутно понимала она читаемые над ней, стоящей на коленях перед алтарем, молитвы. Холодные капельки святой воды оросили лицо. Только стало вдруг легко и тепло. Веки стали смежаться, и захотелось спать.

«Ты тут посиди, дочка, - участливо сказал батюшка, мы тебя с внучком сейчас до дому довезем». В дороге Оля пришла в себя, мысль о выпивке покинула ее, а само воспоминание о случившемся вселило в нее какой-то ужас. «Бедные, бедные вы наши пьяницы и наркоманы, – думала она. – Вот такие муки вам приходиться терпеть каждый день, а может и час». И невольные слезы потекли по щекам.

Прощаясь, Ольга нерешительно спросила у батюшки, как ей быть с вышивкой иконы. Он задумался, глядя куда-то вдаль, потом улыбнулся и сказал: «Да уж вышивай, рукодельница, теперь заслужила. Только на исповедь и к Чаше не реже чем два раза в месяц, не реже. Бог в помощь».

Глава 10

Ныне отпущаеши

Рассказ старого доктора

Известие о том, что ведущий реаниматолог Вера Николаевна станет мамой, разлетелась по нашему педиатрическому центру, как запах эфира. «Рожать в 45 лет и без мужа – это какое же надо мужество иметь, - судачили наши барышни. – И о чем она думала раньше?» А раньше была другая, счастливая жизнь, до недавнего времени нам неведомая.

Вера Николаевна пришла в наш центр три года назад. Будучи врачом высочайшей квалификации, она поменяла престижное лечебное учреждение на наше детское и хлопотное. Что заставило ее сделать этот странный выбор, для нашего коллектива было загадкой.

И вот однажды на ночном дежурстве она рассказала мне о семи счастливых годах своей непростой жизни. У нас с Верой Николаевной с самого начала сложились доверительные отношения. Солидная разница в возрасте – мне оставался год до пенсии, а может и моя бородка, за которую я получил прозвище Доктор Айболит от наших малышей, а может то, что мне удавалось находить общие интересы с нашими дамами в вопросах домоводства, позволили растопить ледок отчужденности, которым была покрыта наша новая сотрудница.

Родилась Верочка в семье потомственных врачей. Поэтому вопрос, кем быть, перед ней вообще не стоял. Родители не смогли убедить старшего брата в выборе потомственной профессии, и все силы приложили к дочери. Она и не сопротивлялась, так как очень любила маму и папу и присутствовала на всех консилиумах, зачастую переносившихся с работы на дом. Окончив школу с золотой медалью, поступила в медицинский, который также успешно окончила, даже защитилась и прекрасно работала до поры до времени. В 35 лет оставшись без родителей, Вера стала чувствовать какой-то дискомфорт, в ее благополучной, заполненной любимой работой жизни стало чего-то катастрофически не хватать. «Пора тебе, Верунька, замуж»,- шутили подруги. И дошутились. Замуж Вера не пошла, а решила родить себе ребеночка, желательно мужеского пола для семейного равновесия, что и успешно сотворила. Правда родила прекрасную дочку – Юлечку и души в ней не чаяла. Здоровая, умная дочка радовала свою мамочку очень ранним развитием, успехами в музыке, рисовании и языках – во всем том, что прошло мимо ее целеустремленной родительницы в детстве.

А перед самой школой семейная идиллия была разрушена страшной неизлечимой болезнью. Столичные врачи, куда отправились Вера с дочкой, оказались бессильны. Диагноз один – «Это еще не лечится. Готовьтесь к худшему». Когда брат узнал, что сестра с племянницей ни разу не были в церкви, и Юлечка некрещеная, то пришел в ужас. По его настоянию ребенка крестили прямо в больничной палате. Несколько раз привозили батюшку, и он причащал Юлечку. Но чуда не произошло. Свершилось самое худшее. То время Вера Николаевна вспоминала с ужасом. Несколько месяцев она была не в себе. Только заботами брата не попала в психиатрическую больницу. «Где же этот Бог, где же этот Бог?» – эта неотступная мысль день и ночь терзала душу и сердце. Один раз она даже высказала это вслух, поделившись с братом.

- Как где? – удивился брат. – Бог дал тебе всё: красоту, здоровье, способности, радость творческой работы, счастье материнства, а ты ни разу в жизни не сказала Ему спасибо. Он приложил все силы, чтобы достучаться до твоего сердца, пока не прибегнул к такому болезненному средству. И ты до сих пор не крещена, а ведь твоей дочке так нужна твоя материнская молитва и молитва всей церкви. Лично я верю, что моя племянница на Небе вместе с Ангелами, и ей там очень хорошо, а ты тут распустилась. Оглянись вокруг. Только 10 процентов новорожденных детей здоровы. Остальные больны от рождения. Это горести и заботы их родителей. Иди и раздели с ними их печали – будь настоящим врачом.

Вот так и оказалась Вера Николаевна в нашем педиатрическом центре, где ее окружают сотни детских ручек, ножек, глазок, сердечек, постоянно требующих: «помоги», а главное – «полюби меня».

Прошло положенное время. Я стал пенсионером и свободным человеком, и однажды в праздник увидел Веру Николаевну в храме. Она шла к Чаше. Руки бережно прижимали к груди крошечного младенца. Глаза сияли счастьем и любовью.

Подойдя с поздравлениями после службы, мы с супругой были официально представлены:

- Познакомьтесь, это мой сыночек, Феденька – Феодор. Божий дар.

- Какая Вы, Верочка, счастливая, теперь у вас два ангела, – сказала приветливо моя супруга, глядя на улыбающегося во сне Феодора. – Один на ручках, а второй над вами – ваша дочь Иулия, которая молит Христа за вас.

- И все мы вместе пребываем в Его церкви, – добавил я.

- А знаете, – вдруг решилась поделиться с нами сокровенным Вера, – я ведь тоже сегодня причастилась. И когда отходила с Феденькой от Чаши, вдруг почувствовала, что Юлечка здесь, с нами, она живая. И у меня в сердце зазвучали слова: «Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко».

А праздник в тот день был великий – Сретение Господне.

Глава 11

Память сердца

Любила Дарья Сергеевна придти к службе пораньше, хотя и жила в двух шагах от храма. Сядет на лавочку, покормит голубей и слушает, как шумят красавицы-липы, ее ровесники. Эти липы они сажали с братом Анатолием между могил отцов-основателей города рядом с Успенской кладбищенской церковью. И разве могла представить себе тогда озорная девчонка с двумя смешными косичками, что это место станет ей так дорого? Вот и сегодня, в день, когда все православные поминают своих усопших родных и близких, сидит Дарья Сергеевна на скамеечке и ждет начала часов. Сегодня суббота мясопустная, Вселенская, служба особенной важности.

Есть и еще одна причина сегодняшнего раннего прихода на службу. Подруга ее, Марья Степановна, сломала ногу. Дарья Сергеевна навещала ее регулярно, просфору носила, а теперь, когда гипс сняли, Маша категорически оказалась от помощи: «Сама в храм Божий хочу прийти, и всё». А ногу сломала, когда спешила от немощной соседки, за которой ухаживала. «А я-то в дом престарелых уже пятнадцатый год хожу, и Господь милует. Как же осторожно нам добрые дела надо делать. Может, потому и хранит Господь, что никому не говорю об этом», – вздохнула про себя Дарья Сергеевна и перекрестилась.

А вот и Марья Степановна, идет, тяжело опираясь на палочку. Чинно входят подруги в храм. Кладут положенные поклоны, прикладываются к иконам. И – пробираются к кануну. Здесь их место. Тут и лавочка есть, где присесть. Знакомо течет чин Божественной Литургии. Приняв Святые Дары, бабушки приободряются. Теперь и панихиду выстоять им по силам.

Проникновенно звучат поминальные молитвы. Негромко и слаженно поет церковный хор, торжественно зачинают батюшки. Прихожане все в молитве. Вот и слезинки на глазах. Кажется, что любимые усопшие молятся здесь вместе с нами. Нет, не кажется, – так оно и есть.

Приложившись ко кресту, старушки выходят на паперть. Дарья Сергеевна приглашает Марию Степановну на кутью и блины – традиционное поминальноеугощение. Всё скромно, но приготовлено с душой. Кутья не рисовая, а настоящая – из зерен пшеницы с медом, блинчики легкие, все в дырочку, варенье из айвы, да еще мёд.

- Кушай, Марья Степановна, блинчик, утречком сама пекла. Новый рецепт – с гречневой мучицей. Называется «царский» блин. Хоть и поджаристый, зато пышный и ароматный. Во рту так и тает.

- Да, любил мой папаша блины, - вспоминает Марья Степановна. – Да вот только досыта не едал. Нас было у него девять человек, мал мала меньше. Напечет мамаша блинов, а он возьмет один, завернет в него краюху хлеба, вот и весь тебе «шахтерский» блин. Не хотел нас объедать. А вот руки у него точно были такого цвета, как твои «царские» блины. Помню их ласковое и прикосновение, веселые лучики у глаз, простое русское лицо с крапинками въевшейся угольной пыли.

- Да и нам нелегко жилось, – добавляет хозяйка. – Как вспоминал покойный братец свои студенческие годы, если есть селедка, то праздник. Наедимся до отвала, а потом все пьем воду и пьем, и есть не хочется.

- Упокой, Господи, душу рабов твоих Стефана и Анатолия, - истово крестится Мария.

- А я, Машута, так люблю поминальные службы, просто словами не передать. Видимо, старость – самое время общения с Богом. За всех усопших сродников молиться люблю, а особенно поминаю дорогую бабушку. Царство ей Небесное. И знаешь, так молиться, как за нее, ни за кого не получается, будто молится она вместе со мной. Сначала не понимала, почему так, ведь бабушка умерла, когда я еще и школу не закончила. А потом прояснилось. Вспомнила я, откуда молитвы знаю. Не учила, а знаю.

- Ты мне, Даша, никогда об этом не рассказывала. – Марья Степановна положила на тарелку недоеденный блин и приготовилась слушать.

-Еще в Хрущевские годы принесли к нам в конструкторский отдел молитвослов, а ты же знаешь, какая это была тогда редкость – церковные книги. И давали молитвенник каждому, кто желал переписать, на три дня. Дошла очередь и до меня. Я взяла, дома открыла и начала читать: «Царю Небесный, Утешителю Душе Истины…», а мысленно заканчиваю сама. Потом: «Святый Боже…», и до конца продолжается Трисвятое. Даже не в уме, а где-то глубоко- глубоко в сердце. Оказалось, все утренние молитвы и вечерние тоже я знаю наизусть! Откуда? И вспомнила! Представился бабушкин чуланчик – спальня с ее молитвенным уголком, с особым запахом свечей и ладана. Юркну к ней, бывало, на лежанку, притаюсь и слушаю, как она молится, так и задремлю. И всё. Она мне ничего сама не говорила, не учила. А всё осталось в памяти сердца, хоть и росла я без храма Божьего. Только Пасху дома всегда отмечали.

Достала я тогда бабушкину любимую икону, открыла молитвослов и впервые прочитала на ночь вечернее правило, а утром – утреннее. Читала-то наизусть, только контролировала себе по написанному. Вернула сослуживцем книгу, те удивляются: «Что, Даша, так быстро переписала? Слова ведь там такие необычные, не все понятные». «Да всё там понятно, – говорю, – я их наизусть знаю». Ну, коллеги не поверили, стали приставать. Я им, глупая, и прочла. А потом дело до парткома дошло. «Так ты у нас верующая! Партбилет – на стол». Так я стала беспартийной. По бабушкиным молитвам сделала свой выбор и от Христа не отреклась. И поверишь, именно с той поры и в храм ходить стала.

На глазах у Дарьи Сергеевны заблестели слезы и она, перекрестившись, тихо произнесла:

- Упокой, Господи, душу усопшей рабы Твоей Евдокии, прости ей все согрешения вольные и невольные и даруй ей Царствие Небесное.

Дарья Сергеевна замолчала. Думала она о том, что тогда уже, как только начала молиться регулярно утром и вечером, дала обещание в память о бабушке помогать старушкам в доме престарелых, и как долго не удавалось ей туда попасть в первый раз, и какое утешение приносит ей это послушание, о котором знает только Господь, да еще батюшка, благословивший ее на это дело.

- Осталась нам одна радость – храм Божий, Богородица, да святые угодники, – словно узнав, о чем думает подруга, продолжила ее мысли Марья Степановна.

– Станешь перед бабушкиной иконой, смотришь на Пречистую Богородицу, дивишься на Предвечного Младенца, вспоминаешь родное далекое, - делится Дарья Сергеевна сокровенным. – Так и рвутся из сердца слова молитвы за всех близких, бывает, и слеза набежит. А бывает и не так – слова молитвы тяжелые, сухие. Видно согрешила, и давай «багаж» перебирать. Что возьмем с собой, чем оправдаемся? Господи, помилуй.

Но одна есть всегдашняя печаль у нас с тобой, Машенька, – кто же о нас-то будет молиться?

Глава 12

Просфорница

«Не отвержи мене во время старости: внегда оскудевати крепости моей, не остави мене», - эти чудные слова 80-го псалма всегда раскрывали Надежде Николаевне нашу беззащитность и великую любовь Божию к человеку в самом конце его жизненного пути. И любовь эта вселяет в нас надежду на Его неизреченное благоутробие и милость к душе христианина даже и у последней черты.

Как-то от внука (почерпнувшего свои «точные сведения» как всегда из Интернета) Надежда Николаевна узнала, что только богатые люди в России живут более 75 лет и просто оторопела. Всю жизнь прожила, а богатства не нажила. А Надежда Николаевна только что отметила этот юбилей. «Да и неправда это, – думалось ей, – вон сколько молодых умирает и погибает, а богатых среди них не счесть – даже миллиардеры. Ведь Господь дает долголетие не за богатство, а за праведность».

Скромное угощение с учетом поста прошло в приходской трапезной тихо и «по-семейному», и всё это время теплое чувство благодарности Создателю не оставляло душу бабы Нади. Такой юбилей, из них 15 последних лет на просфорне!

Есть такое послушание в храме – печь просфоры. Послушание, которое практически не видно прихожанам, если они об этом не задумываются. Даже уборщицы и те на виду, не говоря о сторожах, пономарях и отцах – священниках. А просфорня – дело тонкое. И тяжелое. В храме, где трудится Надежда Николаевна, совсем недавно появилось оборудование, значительно облегчающее ручной труд и открывающее пути к более глубокой молитве. А то всё по старинке – «врукопашную». Многие «киоскерши» прошли этот этап в свое время, да немногие задержались. А тут целых 15 лет, да в таком возрасте. И думалось иногда бабе Наде: «Пора и на покой, вон уже правнуки подрастают. Пришла видно пора и стариковских радостей».

Но как тоскует душа без любимого дела! Дела, которое видится Надежде Николаевне самым главным в ее жизни. И стремятся мысли к просфорному столу, где с такой кажущейся легкостью выкатываются кружочки и шарики, пропечатываются, собираются, выпекаются, чтобы на Жертвеннике и Престоле стать Телом Самого Творца. Литургия – общее дело! Это такое счастье, ведь ты уготовляешь часть того, что завтра по молитве служащего пред Престолом священника станет Бескровной Жертвой.

Об этом Надежда Николаевна всегда помнила со страхом и трепетом. Вот почему ее молитвенное правило было почти монашеским. «Без спокойного душерасположения, в смятенных чувствах, в ссорах к просфоре и не подходи, – делилась она со своими учениками, – ведь это так в ней и останется». Правда, не все воспринимали ее наставления серьезно. Молодо-зелено, что с них взять. Такие на просфорне не задерживались.

«Много званных, да мало избранных, - сокрушалась баба Надя. – У молодежи нынче другие интересы, если нет в душе радости от такого труда, то силой не заставишь, работа-то тяжелая… А сколько благодати».

Божья помощь и благодать приходила во время молитвы, которую всегда старалась соединить Надежда Николаевна с работой у просфорного стола. А однажды ей по-новому открылась сила Бескровной Жертвы и церковных молитв за усопших. Как-то дали бабе Наде книжку протоиерея Григория Дьяченко, где она прочитала: «По смерти бывает для каждого суд и мздовоздаяние еще нерешительное. И бесконечная благость и милосердие к нам Господа в том, что после частного суда Он не окончательно наказывает грешников, а только предначинательно, и оставляет еще длинный период времени, в продолжении которого семя добра, с каким переходят покаявшиеся грешники в вечность, могло бы развиться и очистить их от всякой скверны под благотворным влиянием молитв Церкви. Церковь же предстательствует пред Богом за умерших, как и за живых, не собственным именем, а именем Господа Иисуса и силою Его же Бескровной Жертвы, которую не перестает приносить о спасении всех живущих и умерших». И опять поняла Надежда Николаевна, как ответственно ее послушание. А еще стала с тех пор молиться баба Надя за усопших сродников особенно горячо.

«Вот катаешь служебный комплект, а это самая ответственная работа, и поминаешь в душе всех своих близких усопших. Просишь: «Господи, пошли им хлеба Твоего Живого, улучши, Господи, их участь, сопричти их стаду Твоему». Стоишь, катаешь, и молишься. Веришь и надеешься, что твои любимые покойные мамочка, дочка и все сродники ждут от тебя частицы Небесного хлеба. И как же оставишь такое дело? Ведь не можем же мы своим любимым дать вместо рыбы змею, а вместо хлеба – камень».

Этими сокровенными мыслями делилась баба Надя только со своей любимой ученицей Верой. Та пришла в просфорню, бросив все свои мирские дела после гибели любимого мужа Славика. Словно глаза открылись у нее после этой трагедии. И нет ни утешения, ни радости в мирской жизни, не говоря о работе, которую Вера Ивановна называла не иначе как «тяни и гавкай».

«Тебе, Верочка, нужна работа тяжелая, но «благородная», - подсказала верующая подруга, - иди к нашему отцу настоятелю, в храм требуется просфорница, выучишься, будешь к Богу прилепляться, в Божественную Литургию свой вклад вносить». Вот так по милости Божией и пришла Вера в храм, стала учиться работать, молиться, научилась правильно поминать своего супруга, обрела в душе покой и верное направление в мыслях.

Руки заняты работой, голова молитвой, и кажется, что кто-то живой стоит у правого плеча, чего-то ждет и на что-то надеется. «Счастливая ты, Верунчик, - говорила баба Надя, - видно, твоя просфорка прямо в руки идет Славику туда». И эти слова вызывали у Веры тихие светлые слезы. И нет-нет, какая слезинка упадет на стол и осолит просфорку. Случайно. Пусть Слава там увидит, что его любят, и помнят, и молятся за него.

Воистину, нет пределов милости Божией к человеку. Даже в такие тягостные моменты нашего бытия всегда призывает Он: «Приидите ко Мне вси труждающиися и обремененнии и Аз упокою вы» (Мф. 11, 28). Эти слова всегда, как розы в саду, расцветали в сердце молодой просфорницы Веры во время церковной службы. И казалось ей, что ее любимый Славик вот тут, рядом, стоит только руку протянуть. А, может, вовсе и не казалось, а так оно и было, ведь наш Бог это не Бог мертвых, а Бог живых. И все мы живы в Нем, пока любим, надеемся и верим.

Глава 13

Сочельник в 1919-м

Тетушка вошла в горницу и стала хлопать рукавицами, сметая снег с полушубка.

- Собирай детей, Мария, а я пойду Гнедка запрягать. Хорошо, что мы сани догадались с вечера собрать. Метет знатно. Проедем – не наследим.

Матушка стала быстро одевать нас с сестрицей, внимательно проверяя всю нашу амуницию от варежек до сапожек. Путь предстоял по тем беспокойным временам не близкий – почти десять километров, на пчельник к деду Васе в плавни. Здесь матушка с тетей предусмотрительно все лето готовили убежище на черный день. Вот и пригодилось. В станице стало неспокойно. Участились экспроприации, семья все подъела вчистую. Казаки домой еще с войны не вернулись. Кто защитит двух баб с детьми?

Шел 1919 год.

Тетка отвязала Барона, который стал радостно носиться вокруг телеги, путаться под ногами и весело поскуливать. Нас запрятали под рогожи, что укрывали поклажу.

- Ну, с Богом! И мы тронулись. За околицей станицы сестры обернулись на темнеющие купола церкви, перекрестились с тяжелым вздохом. Доведется ли вернуться?

Тетушка, пошарив рукой на задке телеги, достала топор. Смахнула два деревца у обочины и привязала их сзади по колее.

- Ну, ты, сестра, прямо, как индеец,- усмехнулась матушка,

- Береженого Бог бережет, - вздохнула та, а все не помешает, - теперь нас поминай, как звали.

Мерно покачивался возок, разыгралась не на шутку метель. Всхрапывал Гнедко и прядал ушами. Кругами носился Барон. По всему было видно, что животные прекрасно знают, куда держат путь.

- Что-то боязно… как бы не заблудиться? – встревожилась мама.

- Да не бойся ты, Маруся, вон Барон как скачет. Уж он-то дорогу к деду всегда найдет. Или забыла? Как с цепи сорвется, так прямо и на пасеку, видно ему там точно медом намазано, - пошутила тетя.

И правда, пошли верные приметы, и по камышовому коридору телега въехала на пригорок небольшого острова, где зимовал наш дедушка.

- А я вас ждал, дочки, – обрадовался старик. – Рождественский сочельник, а я все один, да один.

И он стал нас с сестрой тормошить и целовать, колоть пропахшими табаком усищами.

- Ах, заспались вы, мои ненаглядные, продрогли. В хату, в хату на полати!

Самой примечательной частью дедовой просторной мазанки была русская печь, которую он сложил своими руками, приговаривая, что старость не за горами, а косточки-то болят и требуют тепла. Эта печь разделяла хату на две части – горницу, куда выходили теплые двухъярусные полати, и печное устье, которое смотрело на кухню.

Дед снял заслонку и стал вынимать из печи коливо, взвар из груши-дички для постного стола. Тут же по хате разнесся соблазнительный запах жаркого. Дед поставил заслонку на место, остальные вкусности уже наготовленные им для празднования будут на Рождество.

- Ах, папа, папа, не мог обождать, - хлопотали сестры, накрывая на стол. – Все сам, да сам, и это при двух дочках, нам прямо неудобно.

- Да, бросьте вы! – отмахнулся дед, – хуже нет ждать и догонять, а за такими предпраздничными заботами время пролетело, тут и вы подоспели.

Огромность печи поражала наш детский ум, так как мама заманивала нас с сестрой туда по очереди и купала. Проделывала она это в этот раз, причитая, что не гоже Малютку Христа встречать такими чумичками. Да мы были только рады-радешеньки. Чистенькие, мы забрались на дедовы полати и мгновенно уснули.

И вдруг бешено залаял Барон в камышах, хлопнул винтовочный выстрел. Кони вынесли на пригорок трех верховых, которые, не спеша, привязали их к коновязи и, встав, кто у окна, а кто у двери, заколотили в косяки с требованием немедленно отворять.

- Вот напасть-то какая, - перекрестился дед и стал доставать карабин.

Мама и тетя, как подкошенные, рухнули на колени под образами.

- Святителю отче Николае, не дай погибнуть малым деткам напрасно! – в голос закричали обе.

Настойчивый стук вдруг прекратился. И дед, притаившийся с карабином у оконца, в свете вышедшей из-за туч луны вдруг увидел странную картину: Невидимой Рукой лошади отвязались от коновязи, развернулись кругом и ринулись в камышовый проход.

С руганью и криками устремились за ними только что такие страшные, а теперь смешные и безлошадные горе-вояки. Только мы их и видели.

Тяжело поднявшись с колен, сестры обнялись и расплакались.

- Ну, будет, будет, девки, слезы лить, жив наш Бог, живы и Его угодники. Давайте молиться, вон уже и звезда на небе, да не одна.

И верно. Небо очистилось от хмари и засияло множеством звезд во всей своей праздничной красе.

Из-за угла выполз Барон, морда его была вся в крови, но пуля прошла рикошетом, разорвав кожу на лбу и контузив собаку.

- Будет жить твердолобый, - усмехнулся дед и повел его в омшаник на лечение.

Всем стало легко и радостно.

- Христос нарождается, детки! Пойдемте вечерять. Завтра праздник.

Глава 14

Два рассказа из записок церковного сторожа

Чемодан

«Есть ли жизнь на Марсе, нет ли жизни на Марсе, наукой это не доказано», - эта расхожая фраза из фильма приходила на ум церковному сторожу Георгию всегда, когда речь заходила о чудесах. В его голове всё укладывалось просто: если ты веришь в Бога, то чудеса есть, если не веришь, то что тебе за дело до таких «мелочей».

Георгий же в своей жизни сталкивался с чудесами каждый день, так как всё, что происходило с ним и вокруг него, воспринималось сторожем, как Божие благословение.

Став церковным сторожем, зачастую он испытывал на себе косые взгляды – мол, «еще не старый», «и не вообще не пенсионер», «да на тебе пахать можно». «Пахарей у нас достаточно, - думалось Георгию, – только вот хомут «чужого дяди» что-то шею трет. А трудиться на Того, Чье иго – благо есть, как-то сподручнее. И не обещал ли Господь любящим Его подавать всё, в чем нуждаешься на этом свете, а уж что будет на том, то и представить невозможно». Свято верил в это Георгий и ни разу не разочаровался. И стал Георгий приметаться у церкви, чудесным образом сменив амбиции руководителя «средней руки» на униформу церковного пролетария.

Были в семействе Георгия и свои увлечения. Любили они с супругой паломнические поездки, особенно по святым местам Крыма. Всегда смущали путешественника их неказистые сумки, и была у него тайная мечта купить современный красивый чемодан. Но так получалось, что в самый последний момент какая-то сила отводила его от такой разорительной покупки. Так, до времени, и смирился наш герой с сумками, которые в принципе нравились его супруге исключительно с точки зрения вместительности. А уж после смены рабочего места и помышлять о такой дорогой покупке было смешно.

Однако в одно прекрасное утро все эти доводы были развеяны в прах удивительной находкой Георгия на свалке, куда он выносил мусор. А нашел он совершенно целый современный красивый чемодан. Но в каком виде! Был он внутри первозданно чист, но снаружи практически оштукатурен цементом, алебастром и невесть чем. «Прямо фарисейские гробы навыворот», - подумалось Георгию. Такая красота! Ручка выдвижная в двух положениях. Колесики на месте. Всё работает. Но вид... «За этот-то вид и решили, видимо, расстаться с ним прежние владельцы, въехавшие в соседнюю высотку счастливцы ипотеки», - размышлял Георгий, катя за собой свою тайную мечту.

«Кто же мне его отмоет? И как?». Но эти вопросы недолго терзали Георгия. Припомнилась ему соседняя автомойка, где юные отроки мыли чужие лимузины и Георгий оживился. Там за сто рублей его грязная находка превратилась в новенький вместительный чемодан, которым он поразил дома своих близких. А что говорить о любимой теще, которая сразу заявила: «Да с такой красотой я вас сразу благословляю ехать в Крым, да еще и денег дам».

Так и решил Георгий, что дело с поездкой в отпуск не только в шляпе, но уже и в чемодане.

Туфли

Долго донимала сторожа Георгия боль в пятке. Не сильная, но постоянно ноющая, она была, как он выражался, упреком за посещение «танцулек» в молодости. Лечить он ее не лечил, но зато выслушивал массу полезных народных рецептов по изведению этой напасти. Про себя же он решил: «Ну, болит и болит. Дело житейское. Как говорят старцы, в последние времена будем спасаться скорбями и болезнями. Да и что это за болезнь? Работе сторожа в храме не мешает, да и куда нам в таком возрасте хаживать?»

Другого мнения была его супруга: «Здоровье надо беречь. Оно от Бога. Соберемся мы в отдыхать в Крыму, а ты и обезножишь». Да, на святом полуострове по горкам ходить приходится много. Храмы наверху, пляжи и парки внизу. За день так набегаешься. Например, на мысе Фиолент от Свято-Георгиевского монастыря к Яшмовому пляжу 860 ступеней в одну сторону. От Свято-Михайловского собора в Алупке через Воронцовский парк к морю – «ого- го». И Никитский ботанический надо бы обойти. Задумался Георгий: «Что же делать?» И решил бороть болезнь в пяте самым кардинальным способом.

Положившись на милость Господню, выбрал он своим врачом отца Феодота. Батюшка был, хотя и молодым, но священником опытным, и, что самое ценное, обладал чувством юмора. Обувь же носил самую модную. Сообразив, что у них с отцом обувь одинакового размера (и размер этот 45-46), Георгий отважился заговорить с ним о трудностях в приобретении удобной обуви, так как после таких размеров идут уже «чемоданы». Затем разговор перекинулся на боль в ногах, чем страдают и многие священнослужители, ибо работа у них, как у хирургов – стоячая. Тут-то Георгий и задал каверзный вопрос:

- А нет ли у Вас, отче, обувки на выброс?

- Как не быть, только вчера матушка с полки достала две пары старых, но вполне пригодных башмаков, да и попросила выкинуть.

- Вот бы мне этот 45 растоптанный, - взмолился Георгий, не веря своему счастью, -. А еще верится мне, отче, что, походив в тех черевиках, в которых Вы пред Престолом Божиим служили, я вылечу свою пятку.

На том и порешили.

Две недели в Крыму пролетели как один день. Где только не побывали паломники! (А соответсвенно – ноженьки и туфли). И в Алупкинском Свято-Михайловском соборе, и в Ялтинском соборе в честь святого благоверного князя Александра Невского и в храме-маяке святителя Иоанна Златоуста, что на горе, и в Свято-Георгиевском монастыре на мысе Фиолент, и в Ливадии. Сподобился Георгий, по милости Божией, иметь душеполезную беседу со схиархимандритом Илией, к которому в Оптиной пустыни попасть было невозможно. Но зато возможно по промыслу Божиему в Кресто-Воздвиженском храме в Ливадии, в канун престольного праздника.

И все чудесные эти путешествия совершал Георгия на ногах со злосчастной пяткой, облаченных в туфли отца Феодота. К концу каждого дня ноги так гудели, что о пятке он и думать забыл. А потом вдруг с удивлением обнаружил, что она действительно не болит. Ни капельки. А что явилось источником исцеления: святыни Крыма, встреча со старцем или туфли отца Феодота, – судить читателю.

Что бы ни было – всё от Господа. Слава Богу за всё.

Глава 15

«Ягуар» последней модели

- Отец Василий, а отец Василий, к Вам тут какой-то мужчина прямо ломится, говорит, что с Вами пять лет сидел! – настойчивый голос алтарника Гоши вывел батюшку из приятной дремы. Пономарь подвел к настоятелю современного мужчину средних лет, кого-то ему напомнившего.

- Надо же, дослужился, заснул прямо в облачении, и посетитель какой-то странный, охота ему народ пугать …

- Здравствуй, Вася!

- Кому Вася, а кому отец Василий, - рассердился батюшка и стал насовывать на нос очки, которые болтались на цепочке. – Ба, кого я вижу! Сколько лет, сколько зим! Санёк – друг ненаглядный! Где же ты столько лет «чалился»?! – батюшка заговорщески подмигнул вошедшему. – Всё, Георгий, можешь быть свободным, мы тут со старым корешем поговорим о былом-далеком. Да скажи Марии Ивановне, пусть соорудит что-нибудь на скорую руку, очень я проголодался.

Гоша растеряно потоптался, потоптался, желая, видимо, поприсутствовать на встрече старых товарищей «однокамерников», но, получив благословение, отбыл готовить чайную церемонию.

- Ну всё, Александр! Запустили мы с тобой знатную шутку. Тут у нас на дачах, почитай, половина богатеев либо отсидело, либо ожидает посадку к «хозяину». Шухер будет неимоверный, завтра вся окраина будет гудеть, что их поп – бывший зэк. И вряд ли кто поверит, что последние пять лет мы сидели с тобой за одной партой «на камчатке», в нашей распрекрасной 48-й школе. Хотя для нынешних сорванцов я бы приравнял один день учебы к двум дням домашнего ареста госпожи Васильевой.

- Что равно одному дню колонии, - усмехнувшись, дополнил Александр. – Кстати, о Камчатке, я как раз из тех мест. Как развела нас армия – «дан приказ тебе на запад, мне в другую сторону», так я после армии там и остался. Выучился заочно на строителя, прошел незабываемый путь от каменщика до главы серьезной фирмы. Пятнадцать лет – от трудовых мозолей на руках (показал мозоли) – до других проблем (показывать не стал) от кабинетных кресел. Но всё хорошее когда-нибудь кончается. Пришла новая власть, за ними – родные прислужники, и меня – чужака стали по-тихому «выдавливать». Я своих близких в охапку, и в родные края. Теперь вообще пошли слухи, что Дальний Восток будет украинско-мусульманским раем. («Это он о беженцах – переселенцах», – подумал батюшка). Вот пускай с ними теперь другие подкидываются. Только тесть мой задерживается. Поручил я ему продать свою фирму, да что-то дела не идут, видно новые власти тормозят, цену вымораживают. А у нас там строительной техники не на один десяток миллионов, да подряды, да материалы. Вот такие дела, батюшка.

И однокашник горестно вздохнул.

- А семья-то твоя, как сейчас живете?

- Супруга моя, как декабристка, что на Север, что на Юг. Сейчас за детьми ухаживает – двое их, и оба гриппуют, или это у них акклиматизация, или аллергия такая, не поймем. Жилье снимаем в соседнем садоводстве. С работой никаких перспектив. Приехал я к тебе, отец Василий, с огромной просьбой. Помолись о нас, грешных.

- Что ты, что ты закручинился, Санёк, а такой веселый был хлопец, - усмехнулся в бороду священник, вы хоть крещеные или как китайцы?.. Ну, хорошо, пиши записочку и пойдем чай пить.

- За чай спасибо, но остаться не могу, отец, у ребят третий день температура под сорок, жена с тещей с ног сбились, очень паникуют. Поеду я. И Александр протянул отцу Василию записку с просительным молебном и бумажку в 500 рублей (мол, мы тоже живем «по понятиям»).

- Ну, ты, брат, деньги-то убери (хотя, правда, приход наш прямо нищий), они тебе ох, как нужны… а вот подойди-ка сюда к киоску. Людочка, дай моему однок…, - голос отца Василия прервался и охрип. – Дай нам воды Крещенской бутылку и маслица от Гроба Господня. Держи, Александр, пои и мажь.

- И спасибо тебе, брат, за «пять лет», теперь наше садоводство зашевелится, как растревоженный муравейник, – добавил священник на прощанье.

Минула зима, пролетела весна. Весь приход молился за брата Александра со чадами и домочадцами. «Утка», нечаянно запущенная Сашей, принесла свои плоды. Личность отца Василия заинтересовала богатые окраины (поп из «своих»). Организовалась воскресная школа, починилась крыша, сменились полы в притворе. Но это уже другая история.

И вот в середине лета влетает в кабинет Гоша, весь сияет:

- Там к Вам, батюшка, однокамерник приехал на крутой машине весь из себя, прямо, как Филипп Киркоров. «Ну, и сравнения у молодежи!» – подумал отец Василий, выходя навстречу Александру. Тот, действительно, приехал на Мерседесе почти последнего выпуска. Навстречу идет, улыбается, но опять, как-то не сильно радостно.

- Благословите, отче, вот приехал Вас поблагодарить. И опять же с просьбой, святой отец. «Нашел святого! И где он нахватался? У католиков, что ли?» – поморщился батюшка, заводя гостя в храм.

– Присаживайся, вот тут, на скамейку, поговорим о делах наших скорбных, как дома, как дети, как работа?

- Всё отлично! Фирму на Востоке тесть выгодно продал, на работу я устроился, и даже стал соучредителем, квартиру купили, дети в 36-й гимназии. Но тут проблема у меня с женой, третью неделю собачимся, рассуди нас, батюшка. Решили мы, соучредители, купить себе по новой машине. («А сейчас, что, на велике приехал?» – отец Василий непроизвольно посмотрел в окно). Выбор пал на «Ягуар» последней модели. В стране всего штук пять будет. Вот мы с женой не можем придти к согласию. Она хочет белый цвет с черной кожей, а я черный с белой кожей. Что делать, не знаю, дома просто война.

- А сколько же стоит эта красота?

- Девять миллионов за каждый.

Отец Василий так и подскочил со скамейки. Затем, озираясь, грузно плюхнулся на нее и истово закрестился.

- Такие деньги, Саня, это не ко мне, не ко мне! По этому вопросу благословляю тебя прямо в собор к нашему Благочинному. Только к нему, только к нему!

С этими словами, оставив однокашника в полном недоумении, батюшка ринулся к себе в кабинет – небольшой чулан без окон и, шепча: «вот так домолились, вот так допросились» и что-то еще про «ребро», и про «игольные уши», закрылся на засов.

- Вы, сударь, езжайте в наш кафедральный, да спросите протоиерея Петра, –подошел к машине Гоша и стал осматривать Мерседес поближе. – Батюшка теперь больше не выйдет, у него дня три строгого поста. А что, новый «Ягуар» побольше этой машины будет?

- Не больше, а круче, - поправил юношу Александр, - их всего в крае теперь три штуки будет. Понял, какая у нас крутая фирма!

- Ну, хоть и больше, хоть и круче, - подвел черту алтарник, – а в Царствие Божие на нем вы вряд ли въедете.