Право

Глава 1

Какая горькая память —

Память о том,

О том, что будет потом.

И.Кормильцев «Чужая земля»

Воины в чёрных доспехах, шлем каждого из которых венчал перевернутый ущербный месяц рогов, а щиты сверкали семизвёздным узором Карающей Длани, указывающей путь к закату, вырвались из ночи лоскутами тёмных снов, сея вокруг себя сны без сновидений, лишая спящих пробуждения, даруя успевшим открыть глаза последние грёзы.

Ночь рвалась в клочья, вспыхивая криками боли и страха. Ночь убивала молча, душа боевые вопли редких защитников.

Воины в чёрном пришли не за добычей – в селении почти нечего было взять. Воины в чёрном принесли страх – чтобы оставить его здесь, чтобы прочие боялись увидеть сон про рвущуюся на лоскуты ночь – и платили за возможность проснуться.

Что в твоём сне, воин?

Я не вижу снов.

Тогда проснись.

Зачем?

Чтобы уснуть снова…

Немхез не видел снов – служба отучила от этого. Немхезу было уже за четыре дюжины – и он был отпущен на покой. Однако воинская привычка оставалась – и ночь не дарила ему снов…

Всё ещё не считающий себя старым рубака, опытный ветеран, которого долго не хотели отпускать, ценя умение и доблесть – он проснулся рывком, выхватив себя из забытья словно клинок из ножен…

***

Костёр показал тёмному небу язык и рассыпался трескучим искристым смехом, на миг украшая тёмный свод парой сотен новых звёзд, вплетаясь и до неузнаваемости меняя привычные сплетения. И рядом с Карающей Дланью на протяжении целого вдоха застыла ещё одна рука – словно протянутая для пожатия. Но – мелькнула и пропала, сжавшись в кулак, бессильно опустившись вниз.

- И он проснулся и всех их победил? – спросил мальчишка лет пяти у рассказчика, чьими знакомыми ему с колыбели чертами сейчас играли отблески пламени, превращая лицо в забавную и жутковатую маску. – Ведь он мог? Да, дед?

Дед усмехнулся, и морщины, сплетаясь с тенями, изобразили на лице добрый десяток сменивших друг друга масок, каждая из которых была совершенно отлична от предыдущей и нисколько не похожа на следующую.

- Он мог. Но этого мало.

- Но ведь он победил?

- Потом… - сменилась ещё дюжина масок на морщинистом лице.

- Потом победил?

- Потом доскажу. Отправляйся спать.

Мальчишка вздохнул. Хотелось дослушать – чуть ли не так же сильно, как хотелось спать. Тем более, что дед после всех привычных сказок начал рассказывать про Право.

- Он ведь имел Право их победить? – уже согласившись с неизбежностью сна, спросил мальчик.

- Потом…

***

Старики всегда рассказывают детям о Праве. Чтобы знали. Потому что Право имеет каждый. И каждый может им воспользоваться. Как и Немхез…

Никогда эту историю не рассказывают сразу до конца. Пусть думают о том, что будет потом. Пусть думают уже сейчас – потому что имеют на это право.

Пусть думают, что будет потом. Всегда думают. Это тяжело – иметь Право.

***

- Ты обещал рассказать, дед! Что потом? Он проснулся и всех их убил?

- А ты бы убил? Всех?

- Но ведь они убивали!

- Но ведь он – не они.

- Но он же имел Право!

Это так просто – когда имеешь Право. И ты можешь убить всех.

- Тебе сегодня в школу. Там тебе расскажут лучше.

- Но ведь там это расскажут другие! И не сразу – потом! Вон, брат старший уже год в школе – а молчит. Я, говорит, думаю, что тебе пока рано. Потом, говорит, может быть…

- Я расскажу. Сегодня. После школы.

- Ладно.

Наряду с грамматикой, математикой, риторикой, музыкой, физическими занятиями и, конечно, богословием во всех школах есть отдельный курс – занятия по Праву. Это очень важно. И начинают с этой же истории, не дорассказанной старшими дома – с истории про Немхеза, воспользовавшегося Правом.

***

Ночь убивала молча – но не тихо. Многие не хотели умирать, успев всё-таки проснуться. Их крики и подбросили старого рубаку с кровати. Меч уже в руках – и он заменит и одежду и броню…

Едва ли кто из воинов в рогатых шлемах мог бы выйти с ним один на один – и Немхез знал это. Да даже и дюжина…

Дверь, издав предсмертный вопль, рухнула внутрь, впуская ночь в дом. На голове ночи – перевёрнутый месяц, в руке – кусок тёмного небесного свода с Карающей Дланью, в другой – меч…

Рогатый не успел поднять клинок – и тихо опустился сам, заливая пол кровью из рассечённого горла. Но за ним шёл ещё один… И ещё…

А потом безумная ночь разорвала с коротким свистом плёнку, затягивающую узкое окно.

Стрела вошла под левую лопатку и выглянула из груди, да так и остановилась, замерла, увидев очередной лоскут ночи, врывающийся в дверной проём.

- Право… - прохрипел рубака, опускаясь на колени перед надвигающейся тьмой.

И тьма испугалась – но не отступила, а ринулась вперёд, желая, надеясь успеть – заткнуть глотку хрипящему, порвать, дотянувшись хотя бы кончиком лезвия, не дать вылететь словам… Без замаха, без страха самому напороться на клинок, что всё ещё сжимают руки смертельно раненного врага – просто всего себя, как стрелу, кидает вперёд воин в рогатом шлеме – и не успевает.

- Право на месть… - захлебываясь собственной кровью, успевает выплюнуть умирающий.

И – всё, ничего не исправишь. Лезвие достигшего цели меча ломается о твёрдость камня. Право на месть священно.

***

К утру всё было кончено – и можно уходить.

- Он успел произнести просьбу о Праве?

- Да…

Оба воина в рогатых шлемах угрюмы, их лица сумрачны, наперекор оторвавшемуся от окровавленного горизонта солнцу.

- Кто ж мог подумать… - вздыхает один. – Но, может, обойдётся? Право-то оно право, но вдруг брехня всё это про божественный дар?

- А ты видел его тело?

Все видели. И тупили клинки о камень, и пытались расплавить глыбу в кузничном пламени, и раздробить другими камнями… Всё перепробовали. Бесполезно. Право на месть, данное богом, священно.

И кто-то им, наконец, воспользовался.

- Я останусь. Может, он удовольствуется одним мною? А то ещё и остановлю его…

- Как знаешь.

Корабли с полумесяцами на носах и Карающей Дланью на чёрных парусах спешили прочь. Прочь от места, где их враг решился воспользоваться Правом.

Он прав по-своему. Он не думал о том, что будет потом – для него никакого потом уже не было. Он просто решился произнести слова – и успел.

- Может, он удовольствуется одним?

Меч лупит по каменной фигуре, высекая искры. Семь искр – маленьких звёздочек – складываются на миг всё в ту же Карающую Длань. От этого теперь никуда не деться, не скрыться – не за морем, не за небом. Только одна надежда:

- Может, он удовольствуется одним?

Воин в чёрном снимает шлем и доспех. Время у него есть. А потом…

- Может он удовольствуется одним?

***

Ожидание смерти хуже самой смерти – это всем известно. Наверняка, то же можно сказать о мести и о её ожидании.

Усидеть на месте воин смог только пару часов после отплытия кораблей с полумесяцами на носу, уносящих его товарищей по набегу. Да, конечно, с детства были тренировки, на которых неподвижность важнее скорости, а расслабление дается тяжелее любого усилия. Но в том-то и дело, что теперь не тренировка.

Ожидание мести.

И даже сама месть не сможет быть хуже.

Рогатых шлем, щит с семизвездьем Карающей Длани, воронёный доспех и чёрный, на зависть ночи, плащ аккуратно сложены в стороне, и тот, что был скрыт ими, теперь оказался совсем обычным человеком. Может, заметно бледнее, чем у местных жителей, кожа, может, чуть тоньше черты лица, чуть выше рост, чуть темнее волос – но ведь такой же точно человек. Даже говорит на том же языке.

А что говорит то ли с безмолвным каменным болваном, то ли с самим собой – ну, с кем не бывает?

- Ты пойми, - говорит он себе и каменному болвану напротив, в которого вперился взглядом, будто надеясь разглядеть, что же у того внутри, под непробиваемой твердью каменной кожи. – Ведь ничего против тебя лично и деревни твоей проклятой. Не вы – так другие. Но вышло так, что не другие – а вы. Князья спорят – на холопах шкуры трещат, да головы летят. Мы оба с тобой холопы. Не ты – так я, но кто-то да должен был умереть этой ночью. Но вышло так, что не я – а ты. Да, ты теперь в Праве – но прав ли ты? Подумай, болван ты каменный! – заорал вдруг, ещё сильнее бледнея от злости, обладатель лежащего в стороне рогатого шлема, ударяя кулаком по недвижимо застывшей перед ним, так похожей на человека глыбе, рассекая кожу на костяшках, размазывая по непробиваемой маске свою кровь. – Ты умер! Ты не должен!..

Так же внезапно, как сорвался на крик, человек успокоился. Отошёл в сторону, поднял в позицию меч, провёл несколько выпадов, разрубил на части кинувшийся на него порыв ветра, несколькими взмахами завертев вихрь вокруг себя, заставив перемешанный с пеплом песок взвиться облаком и осесть снова.

- Я не пропущу тебя, - пообещал он, не оборачиваясь к каменному болвану. – Тебе ведь хватит одного меня? Жизнь на жизнь?

Словно услышав, глыба, похожая на человека, дрогнула – будто кто толкнул её. А потом каменная маска треснула поперёк уродливой щелью – там, где должен быть рот.

Злобная ухмылка, осыпающаяся каменной крошкой, была ответом на вопрос.

- Я в своём Праве, - прогудел каменный болван, разбрасывая в стороны мелкие и острые осколки своей неуязвимости.

Ожидание завершилось – а значит, хуже уже не будет. Бледнолицый не спеша обернулся.

Он узнал стоящего перед ним. Тот же самый рубака, положивший троих на пороге своего дома, и встретивший его словами о Праве – словно не у бога, а у врага своего просил о последней милости.

Из груди у него так же, как и ночью, струилась кровь, стекая с высунувшегося на палец наконечника стрелы. Стрелы? – удивился воин, разглядывая противника, но потом отогнал эти мысли – не до того теперь. А потом кровь остановилась, и пальцы вышедшего из каменного кокона человека извлекли стрелу вон, бросив под ноги. Раны на груди его не было.

- Я в своём Праве, - поднимая меч, произнёс вышедший из камня.

- Ты просил о Праве не у бога – твои слова были обращены ко мне, - сказал бледнокожий, опуская клинок. – Используй своё Право – и уходи прочь.

Бывший Немхезом недобро усмехнулся – словно вновь пересекла трещина каменную маску. Короткий взмах – и через грудь бледнокожего тянется алая полоса.

- Тебе не страшно? – удивляется он, заметив, что противник даже не шелохнулся – словно и не было этой медленно расползающейся раны.

- Я уже знаком с ожиданием – мне ли бояться долгожданного? – ответил тот. И всё-таки поднял меч. Это не было отчаяньем – это была плата мучительному, но завершившемуся наконец ожиданию. Теперь, когда ждать больше нечего, оставалось только умереть. Может быть, он удовольствуется одним…

Клинки сталкивались, высекая искры друг из друга, кружились в удивительном танце – и мир замер на миг, глядя на них.

А потом бледнокожий, разрисованный жутким переплетением алых полос, опустился на колени и выпустил иззубренный страшными ударами меч. А потом взгляд его снова споткнулся о стрелу – ту самую, что вынул из своей груди вышедший из камня. Всего лишь стрела – но раненый никак не мог оторвать от нее глаз, будто не было ничего важнее этого куска дерева, украшенного оперением и наконечником из меди…

- Бог мой… - прошептал он, протягивая руку к стреле. Неправильной стреле – ведь воины в рогатых шлемах…

Немхез не дал ему дотянуться. Замах, удар – и голова катится прочь, пряча страх в стекленеющем взоре.

Стрела указывала на запад – туда, откуда приплыли воины в рогатых шлемах.

Немхез не удовольствовался одним.

- Я в своём Праве.

Ему не с кем и не с чем было прощаться – деревня была сожжена дотла, а те, кто в ней жили, все до одного были мертвы. До одного – получившего Право.

Он шагнул навстречу волне – одной из бесчисленных волн, принесших вчера на берег корабли с полумесяцами на носах и семизвездьем Карающей Длани на крыльях парусов, а нынче несущих их обратно.

Море тоже было виновно – а потому он мстил и морю, бредя по не смеющей, не умеющей поглотить его глади, прячущей в себе бездну, бессильную перед ним, униженную им…

Он в своём Праве.

Право на месть священно.

***

- Остановись!

Пришелец молчал. И откуда только взялся? Весь день не было даже тени паруса на горизонте, ни одно судно не ткнулось носом в берег – но чужак вот он, здесь. Пешком что ли измерял морской простор?

- Остановись!

Молчит – и продолжает идти. Дозорный поправил рогатый шлем, потянулся было к сигнальному рожку на поясе…

Поднимать тревогу из-за одного полуголого бродяги, выброшенного на берег бездонным? Ха!

- Ты чужой на этом берегу, чужак, - сурово произнёс страж. – Я в праве убить тебя.

- Я в своём Праве, - поднял пришелец пустой взгляд пугающе глубоких глаз цвета бушующих неба и моря. Взгляд мазнул по лицу дозорного, оставив пылающий след проснувшегося гнева.

- Да кто ты такой?!

Меч как сквозь масло прошёл от левой ключицы наглеца вниз, рассекая грудь, но застрял там, где сердце, звякнув, будто ударился о камень.

- Вы убили мой род. Вы убили меня. Я в своём Праве…

И ладонь чужака смыкается на лезвии вонзившегося в его грудь меча, смыкается, вынимая клинок – словно не из тела, а из воды.

Крови нет.

До того момента, пока лезвие поменявшего хозяина меча, развернувшись, не перерубает пополам дозорного в рогатом шлеме, пытающегося дотянуться, успеть пронзить небо тревожным воем сигнального рожка, висящего на поясе…

Не успел. И кровь бьёт фонтаном, раскрашивая равнодушное лицо пришедшего по волнам убийцы жутким узором.

- Я в своём Праве, - произносит Немхез, снимая с пояса убитого сигнальный рог. – Вы в моей власти…

И тревожный вой пугает небо, взывая о помощи.

- Вы в моей власти, - повторяет Немхез, отнимая умолкший рог от перепачканных чужой кровью губ, встречая взглядом бегущих к нему воинов в шлемах, венчанных полумесяцами, на чьих щитах – Карающая Длань… - Я в своём Праве.

А потом он убивает их всех – одного за другим. А потом идёт в поселок – и убивает остальных. Воинов, мастеровых, земледельцев, купцов, нищих… Мужчин, женщин, стариков, детей…

Он в Праве. Право на месть священно – оно даровано богом.

Серый с подпалинами пёс, больше похожий на волка, молча обнажает клыки, заступая дорогу убийце, переступающему через тело его хозяина, чтобы войти в дом его хозяйки. Так же молча пёс взмывает в воздух – и зубы смыкаются на глотке врага…

Вкус крови не пьянит пса – потому что это его собственная кровь, хлещущая из порванной голыми руками шеи…

- Я в своём Праве, - рычит на своём непонятном языке человек с каменным сердцем, омываемый чужой кровью. Пёс пытается дотянуться до босой ноги переступающего через него врага – и захлебывается последним выдохом…

Женщина на пороге безоружна.

- Пёс… - говорит она с жалостью, глядя на умирающего в луже собственной крови зверя.

- Пёс! – шепчет она с ненавистью, глядя не желающего насытиться чужой кровью человека.

Она кричала, когда он входил в неё.

Она молчала, когда он её убивал.

Она была мертва, когда он убивал её детей.

Он в своём Праве.

***

Есть тактика ведения войны, которую кто-то назвал "выжженной землей". Её используют против заведомо превосходящего противника, оставляя на его пути ничто, не давая ему того, за чем он пришёл… Только чёрные остовы выжженных селений. Только ядовитый вкус воды в отравленных колодцах. Пустота загубленных полей, и садов, пустота хранилищ и кладовых… Враг не встречает сопротивления – только пустоту и смерть, но не те, которые несёт сам, а те, что оставляют ему.

Вожди в рогатых шлемах после гибели трёх поселков от руки Получившего Право решили использовать похожую тактику. Они назвали её "выжженный взгляд".

И следующее селение встретило чужака равнодушием. Его не видели, на него не обращали внимания, не замечали. Даже когда он убивал – они не сопротивлялись.

Двое стариков беседуют о былом. Голова одного слетает с плеч. Второй поднимает её – и продолжает говорить, словно ничего не произошло, словно всё так же, как прежде… Потом умирает и второй – так и не подняв руки для того, чтобы защититься от удара.

Юноша и девушка неумело и неловко смыкают губы в поцелуе… Когда лезвие меча пронзает ей сердце, она лишь крепче прижимается к парню – и тот отвечает ей тем же, словно не замечая, что клинок не останавливается, вонзается и в его грудь…

Дети кувыркаются в придорожной траве. Один из них поднимается, падает – и больше уже не встает. Остальные не пытаются убежать – они продолжают свою игру – дальше, до самого конца…

Месть не приносит удовольствия. Но только кто решил, что мстят для удовольствия?

Убив последнего, Немхез лишь пожимает плечами, переступает через труп и идёт дальше.

Мстят не для удовольствия – не прав был уже тот, первый, оставшийся дожидаться его возрождения в сожжённом посёлке на берегу. Немхез не мог удовольствоваться одним. При чём здесь удовольствие?

Мстят ради мести.

И Право на месть священно.

Тактика "выжженного взгляда" его не остановила. Ничто не могло его остановить.

Только осуществленная месть. А границы своей мести каждый определяет сам. Бог даёт только Право. Только Право на месть.

***

Они вышли ему навстречу – все те, кто решился выйти. И он убил их – всех.

Они бежали от него – все те, кто не решался встретиться с ним в бою. Но он убил и их – всех.

- Ты ради этого живёшь? – спросил у Немхеза смуглолицый купец, привезший свой цветастый товар в земли воинов в рогатых шлемах.

- Я – живу? – спросил у него Немхез. А потом убил и купца. Раз уж тот приплыл в поисках прибыли сюда, к возвращающимся из разбойных набегов дружинам с Карающей Дланью на щитах – значит и он виновен в гибели Немхезова рода. Значит и он заслуживает мести. Значит, и его семья, и его народ, и его страна…

Немхез ступил на водную гладь – и униженное море было вынуждено нести его на себе – оно тоже виновно. До сих пор виновно – ибо носит на себе корабли купцов, получающих прибыль от набегов разбойных дружин, пусть при этом и не сражающихся с теми в одних рядах.

- Я в своём Праве…

***

- Что за глупость? Так ведь получится, что он имеет право уничтожить весь мир, учитель! – мальчишка удивлён так, что даже забывает встать, обращаясь к преподавателю.

- Он имеет Право, - спокойно отвечает учитель. Он уже привык к подобному удивлению – этот мальчишка далеко не первый.

- А что потом? – спрашивает, вспомнив наконец подняться, удивлённый ученик.

- А что потом – думай сам, - отвечает учитель. – Расскажешь нам всем на следующем уроке.

Какая-то девчонка за первым столом смеётся – и мальчишка краснеет от досады. Да как она смеет?..

И с губ готова сорваться формула просьбы, обращённой к богу.

- Право… - шелестом отвечают касанию пересохшего языка пересохшие губы. И – всё. Он замолкает, не договорив – потому что задумывается о том, что будет потом.

Подавится ли девчонка своим гадким смехом? Или он сам порвёт ей горло голыми руками, запихивая обратно обидную насмешку? И ведь никто не остановит и слова не скажет – он будет в Праве…

Или придётся убить и учителя – улыбающегося с пониманием и сочувствием? И весь класс, хихикающий в рукава? И этого… Министра образования! За то, что придумал школы и классы, в которых над тобой может засмеяться какая-то пигалица с первой парты! И ещё…

А что – потом?

- Право… - падает с губ такое тяжёлое слово. И – всё. Он не решается договорить. Пусть даже и шёпотом.

Он думает – что будет потом.

- Хорошо, учитель, на следующем уроке я расскажу, что будет потом.

- А мы все послушаем, - соглашается учитель, напряжённо следивший за беззвучным движением губ мальчика. – И, я думаю, что и остальные расскажут нам об этом – о том, что будет потом.

После урока девчонка с первой парты подошла к нему:

- Извини. Я не хотела… Просто смешинка в нос влетела…

- Сейчас и в глаз ещё влетит… - бормочет мальчишка, насупившись. И вдруг, с удивившей самого его смелостью, спрашивает, немилосердно краснея: - Давай дружить?

- Давай! – улыбается она. И смеётся. Совсем не обидно.

А потом они смеются вдвоём. Смешинка в нос влетела…

Что там будет потом?

***

- Я в своём Праве, - равнодушно пожал плечами Немхез, давая старику в белоснежных одеждах заглянуть себе в глаза, давая увидеть пустоту.

- Но при чём здесь мой народ? – хрипел старец, умирая, даже не успев поднять для защиты ставший слишком тяжёлым за последнюю дюжину лет меч.

- Вы счастливы. А у меня это отняли – мой народ, моё счастье, всё.

- Ты безумен!

- Я в своём Праве.

Он мстил миру – всему миру. Каждому: счастливому – за счастье, богатому – за богатство, любящему – за взаимность, проигравшим – за возможность переиграть…

Он не мог переиграть, вернуть, повторить – только отомстить.

***

Немхез не знал, что привело его к началу – к сожжённому посёлку на берегу, где он когда-то попросил – и получил Право.

Тело того – первого – истлело, рогатый шлем покрылся ржавчиной, меч кто-то утащил, прельстившись иззубренным лезвием, не похоронив погибшего владельца оружия.

- Здравствуй, мой первый враг, - присев на колени рядом с белеющим скелетом, произнёс Немхез.

Он смотрел в пустые глазницы, видя отражение собственного взгляда, видя пустоту. И он рассказал мертвецу о том, как реализовывал полученное Право. Шаг за шагом, жертву за жертвой, смерть за смертью, муку за мукой, боль за болью, страх за страхом…

- Почему же я не могу успокоиться, Первый Враг, надеявшийся, что я удовольствуюсь тобой одним? Месть не приносит удовольствия – но почему же и успокоения она не дарит? Я мщу не так? Мщу не тем? Не за то? Не тогда, когда надо?

Мертвец молчал. И белеющая на солнце кисть тянулась к чему-то незаметному, скрытому песком – тянулась, так похожая на Карающую Длань, украшавшую когда-то щит, что носила эта рука.

- Что там?

Наконечник стрелы, древко которой истлело от времени. Стрелы, убившей тебя, неугомонный мститель.

- Ты призвал бога, когда умирал – почему же сам не попросил его о Праве? Может быть, я бы и успокоился одним…

Наконечник стрелы, вращаемый гибкими и сильными пальцами, рассёк кожу при неловком движении – и упал обратно в песок, отброшенный от неожиданности.

- Бог мой! – удивился Немхез, разглядывая царапину на пальце. – Кровь?

Он забыл об этом – о любой, даже самой невыносимой боли. А потому эта, такая ничтожная – стала нестерпимой.

Вновь найденный наконечник лёг на ладонь под пристальный взгляд. Что в нём такого – в этом кусочке металла?

Ничего почти – мелочь. Клеймо кузнечное, едва заметный знак…

И – острым ножом через прошедшие годы бесконечных убийств, кромсая память, ожила перед глазами картина… Потом другая…

Охваченный пламенем родной посёлок… Селение бледных воинов в рогатых шлемах… Второе… Третье… Последнее…

Белолицые не пользовались луками. Их воины всегда давали противнику шанс, приближаясь на расстояние удара – и только тогда били. Глупый обычай предков – глупый, но чтимый веками. Славные мечники – воины в рогатых шлемах не брали в руки метательное оружие. Всегда лицом к лицу…

Наконечник стрелы был местной ковки. Просто кто-то был не против прихода несущих Карающую Длань на щитах и знамёнах. Подлец ли, безумец – какое теперь это имело значение?

- Я мстил… Не тому? Не тем? Не за то? Ни за что? Бог мой…

Право на месть священно – оно дано богом.

Кому ты будешь мстить, Немхез – человек, обладающий Правом?

***

- Кому могла быть выгодна гибель селения? Тем более что рогатые перебили в нём всех!

- Кто-то просто не подумал, что будет потом.

- Что ж тут думать? – усмехнулся юноша.

- Тот кто-то думал так же. Подлец ли или просто безумец – но он хотел помочь своим врагам. Он помог. Но сражающиеся лицом к лицу, не признающие луков и стрел – им ли было щадить предателя, пусть даже и помогшего им?

Преподаватель правознания закрыл свои книги и теперь протирал платком линзы очков, близоруко оглядывая притихший класс и единственного стоящего ученика, не желающего понять то, что было когда-то. Это даже хорошо – значит, он же первым задумается о том, что будет потом.

- Что же это за бог? Дающий такие права? – спрашивает этот парень возмущённо, словно спрашивает самого этого неправильного бога.

- Дающий такое Право, - поправил его учитель, водружая очки на место. – Единственное Право. Право на месть.

- Глупый бог! – восклицает мальчишка. – Он не имел права давать такое Право людям!

- Ты сам всё понял. Он не имел Права. Он дал его людям.

Право на месть священно – ибо даровано богом. И этого у бога уже не отнять – не отнять этого Права, которого сам он лишён.

Бог не имел Права…

***

Немхез кричал. Долго, страшно, бессмысленно – разрывая в клочья тишину, убивая все прочие звуки вокруг.

Перепуганное солнце нырнуло за горизонт – и через некоторое время алый шрам, деливший море и небо, зарос бурой коркой, а после и вовсе пропал. И дыры звёзд, и две луны – не понять, где верх, где низ, где небесный свод, где водная гладь. И – две Карающие Длани, две огромные ладони, разведены для оглушительного хлопка…

Немхез шагнул в звёзды. Море? Небо?

Шаг за шагом – вверх? Вниз?

Право на месть священно – и не знает никаких границ и преград.

Немхез шёл к богу, давшему ему это Право. Шёл, чтобы расплатиться за дар – расплатиться сполна.

***

Неловкий поцелуй неожиданно приятен. Казалось бы – что такого? Губами в губы чмокнул… Но кружится голова, даже в глазах рябит…

- Ты совсем не умеешь целоваться! – тихо смеётся она, боясь, что кто-то может услышать вас в безмолвии ночного парка. Кто? Такие же парочки, пугающиеся звука собственных голосов и поцелуев?

- Можно подумать, ты умеешь совсем! – с лёгкой хрипотцой бормочет юноша, продолжая удерживать девушку в объятиях, и боясь услышать, что обниматься он тоже не умеет. Совсем. А с кем ему было учиться? С напарниками на тренировках по Гаси-До? "Бросить бы тебя через бедро с захватом"…

- Не умеешь, не умеешь! – смеётся она, а её губы – сладкие, тёплые, мягкие – запечатывают ему рот, и этот поцелуй вдруг и впрямь сводит с ума…

А в голове скребётся злобная мыслишка: "Где научилась-то?". Неслышно почти скребётся и очень далеко, но…

Но ведь сам-то он не умеет целоваться. Совсем. Так откуда же она…

- И откуда ты такая… - вздыхает он и начинает учиться. – Сейчас зацелую до смерти… Вот отсюда, - в левую щеку. – Досюда, - в губы и в правую щеку.

- А теперь обратно! – шепчет она, и губы сливаются снова. И кто теперь скажет, что он не умеет целоваться?

"Но сама-то где научилась? – скребётся где-то на самом краю. – Сама-то…".

***

Только закончилась разминка – новички тяжело дышали, старожилы горделиво поглядывали по сторонам, кичась ровным дыханием после получаса бега, прыжков, потягиваний, кувырков.

- Разбиться по парам! – подозвав к себе старшего ученика, приказал тренер.

Когда в образовавшихся парах приняли положенные стойки ("Немхез замер в ожидании перерождения") напротив друг друга – или хотя бы подобия стойки, последовала следующая команда – название упражнения, для многих ещё пока нового:

- "Немхез вырывает сердце, стоя перед богом"! Следите за ногами! Первое базовое движение бёдер, корпус держим прямо, дыхание пока можно произвольное, руки начинают двигаться одновременно с бёдрами, глаза устремлены на шею противника и чуть дальше, держа его целиком в поле зрения, но ни на чём не задерживаясь. Сосредоточить внимание на положении кистей!

Ладони стоящих в парах соприкасаются, один двигает руки вперёд, переходя при этом из задней в переднюю полустойку, левая рука, на миг уступив напряжению правой ладони напарника, плавно начинает движение вперёд – от своего сердца к его подбородку, преодолевая сопротивление партнёра. Потом рука движется вниз, на уровень пояса, где правая ладонь удерживает левую руку противника. А дальше – движение, словно выхватываешь меч, и клинком-ребром ладони – в шею…

Потом меняются ролями.

"Немхез вырывает сердце, стоя перед богом". Надо побыть и тем, и другим.

Это уже боевая техника. После всех этих базовых движений рук, ног и бёдер, основных видов перемещений – по квадрату, по прямой, по кругу… "Немхез скользит по глади моря", "Немхез дотягивается до горизонта", "Немхез шагает в небо"…

И вот теперь – "вырывает сердце, стоя перед богом". Но к чему это последнее движение – от правого бедра к горлу противника? Он что – богу голову отрубил?..

Тренировка длится два часа. После базовых движений и комплексов – свободные спарринги, потом упражнения на дыхания и лёгкий самомассаж.

И всё это – "Немхез". Шагает, скользит, ударяет… Вырывает сердце, стоя перед богом – и движение от бедра, словно выхватываешь меч…

Что потом?

***

- У тебя здорово получается, - улыбается она, дождавшись его после тренировки, за которой, конечно, наблюдала, сидя у дальней стены зала. Все знали, на кого она смотрит, все завидовали. Менявшие друг друга напарники пытались превзойти его у неё на глазах – чтобы взглянула и на них. Особенно тот, во втором спарринге – когда пришлось ударить почти в полную силу.

- Меня учат как и всех, - пожимает парень плечами, стараясь изо всех сил казаться равнодушным к похвале. Очень стараясь – но даже дыхательные упражнения не помогают до конца унять радостно барабанящее сердце.

- Ты наверное учишься не как все, - продолжает она улыбаться, отлично понимая, что сейчас с ним происходит, но довольная своей властью, обоим до конца не понятной, но такой увлекательной, просящей испытать себя снова и снова.

- Давай сходим куда-нибудь? – как всегда краснея и чуть запинаясь, спрашивает он, кое-как справившись с ураганами, бушующими у него внутри.

- Не хочу сегодня никуда, - вдруг отвечает она, даже сама не зная, почему. Просто всё то же чувство власти, которое хочется испытать. - Может, научишь меня так же?

- Как же? – мрачно интересуется он.

- Как "Немхез вырывает сердце, стоя перед богом".

- Девчон… Девушкам это не к лицу, - сделав серьёзное лицо, отвечает парень, стараясь подражать интонациям наставника. Получилось довольно похоже. Только, похоже, она не довольна.

- Ну конечно! – сердито встряхивает девушка головой, отворачиваясь (власть! власть!). – Девчонкам надо ждать, пока появится какой-нибудь очередной Немхез, придёт, изнасилует, убьёт…

- Ладно, я научу, - вздыхает он. – Только глупостей всяких не говори… "Изнасилует, убьёт"! Немхез один такой и был, кто Права попросил.

- А другие что же – не могут попросить?

- А другие думают, что будет потом.

Она вдруг заливается смехом – звонким, радостным. Но почему-то обидным. А потом говорит нечто ещё более обидное, чем этот смех. Глупость говорит, продолжая смеяться, не глядя в его сторону:

- А другие все думают – что же будет потом? Некому даже изнасиловать бедную девушку!

И смеётся.

"Дура", - хочет сказать он, чувствуя, как кровь бьёт в лицо, как растекается по всей коже алыми пятнами – словно кто тебя в кипящую воду окунул. Но не говорит он ей этого.

Просто берет за плечи и разворачивает к себе. И целует – так, как не целовал никогда. И она отвечает – так же…

А потом он говорит то, что никогда не говорил:

- Я люблю тебя.

Она не отвечает. Но и не смеётся, когда он, сделав шаг назад, исполняет "Немхеза, вырывающего сердце, стоя перед богом"… Нет – его движения плавнее, а последнее не напоминает удар мечом. Он отдаёт ей своё сердце, донеся на ладони от своей груди к её груди…

Широко распахнутые глаза – и губы, выдыхающие изумлённо:

- Ты научишь меня? Так же?

Парень только кивает, удивлённо вспоминая то, что сделал сейчас. Нет, наставник бы не узнал в этом движении своего "Немхеза"…

Так никто не умеет, - подумал он вдруг.

Так никто не умеет – только я.

Так никто не умеет, - понял он, глядя в широко распахнутые глаза той, которой сказал "люблю". – Даже она не умеет – так…

Вырвать своё сердце – и отдать. Не расплата, а дар. От всей души…

Смогу ли я научить её? Так же?

Вырвать сердце – и отдать?

Отдаст ли? – заныло в груди, где своего сердца уже не было, где было страшно и пусто от ожидания. - Отдаст ли?

И что будет потом?

***

- Что произошло между Немхезом и богом? – спросил он на следующем уроке. – Откуда это движение в Гаси-до? – вспомнив вчерашнюю тренировку, добавил парень, глядя учителю в глаза.

- "Немхез вырывает сердце, стоя перед богом"? – догадался преподаватель правознания, в сухой фигуре которого не зря угадывались скрытые гибкость и сила. Не зря – потому что учитель повторил это движения – в соответствии со всеми канонами, как учили на тренировке. И конечно не так, как парень изобразил это перед своей девушкой. Потому что в конце – удар, а не дар. Месть, расплата…

"Удара-то я и не нанёс", - подумал он, глядя на застывшего учителя правознания, но не видя его, а вспоминая сумбурный вечер накануне, своё признание, её молчание…

- Да, это самое движение, - сказал он учителю, ждущему терпеливо, пока парень перелистает свои воспоминания. – Это самое.

- А ты не догадываешься? – улыбнулся преподаватель улыбкой человека, который знает всё и давно, и только ждёт, когда же его кто-то спросит. – Наверное, пора рассказать. Немхез добрался до бога…

***

Небо не смело сбросить его – оно тоже было виновно, а потому и небу он мстил, попирая ногами облака и звёзды.

- Здравствуй, бог! – бросил он в спину облачённому в сверкающий доспех воину, которого встретил за последним облаком, под последней звездой.

Конечно, это был бог – кому ещё здесь быть? Только богу. И Немхезу – раз уж пришёл.

- Ты пришёл ко мне? – не спеша обернуться навстречу гостю, спросил бог. Блеск доспехов на нём слепил глаза. На голове – шлем. Не с рогами – это было бы странно и даже смешно. С гребнем из конского волоса. "Так давно уже не носят", - подумал Немхез и забыл – не до таких мелочей теперь. А бог задал новый вопрос: - Зачем ты здесь?

- Я в своём Праве, - ответил Немхез, не решаясь приблизиться к не спешащему повернуться ему навстречу богу-богатырю. – Ты сам дал мне его.

- Знаешь – почему?

Вопрос бога сбил с толку не хуже, чем хороший удар сбивает с ног.

- Знаешь, почему я дал вам это Право?

Бог обернулся. Лицо мертвеца. Посиневшие, распухшие губы, налитые болезненным красным глаза, пугающе бледная кожа – следы отравления одним из редких ядов, секрет приготовления которого давно уже забыт. Помнят лишь следы, которые он оставляет. Бледность лица, посиневшие губы, красные глаза…

- Я был лучшим из воинов, - слетело с распухших губ. - Я выходил один против армий – и побеждал. Мне не было равных – прежний бог дал мне Право на силу. Но я был один – а один в поле не воин. Пока я побеждал армии, кто-то вырезал моих родных. Пока я защищал и нападал, оберегал и разрушал, укреплял границы и расширял их – кто-то губил моих друзей. Я был один – и не мог быть всюду и со всеми, не мог защитить всех и каждого… Я даже отомстить не мог – не знал кому. А потом меня просто отравили – представляешь, Немхез? Не армии, не чародеи, не могучие герои, способные выйти со мной один на один – вытяжка какой-то травки, даже названия которой я не знаю… Я и тогда оставался сильным – я был в своём Праве. Но отомстить – не мог! Не траву же косить мечом! Ты хоть представляешь себе, что это такое – мечтать о мести, и не иметь возможности её осуществить? Я умирал три дня – и ко мне никто не пришёл. Потому что меня отравили случайно – представляешь? Перепутали приправы… Мне некому было мстить. Я поднялся до бога – и оказался сильнее его, потому что был в своём Праве. Это был совсем немощный божок… А вам я дал то, чего был лишён сам – Право на месть. Мне-то некому было мстить…

Глаза бога горели. Сила есть – ума не надо… Чем ты думал, бог?

- Это твоя месть нам? За что? – спросил Немхез, не веря в то, что слышал.

- Это моя месть – которой я не смог насладиться! Но смог ты! Мне некому было мстить – а тебе? Разве ты не рад? Ты смог то, чего не смог твой бог, Немхез! И каждый из живущих – сможет…

Старый рубака устало смотрел в лицо бога, подарившего людям свою месть. Не тем? Не за то? Ни за что?…

- И зачем ты богом-то стал?

- Чтобы дать вам Право!..

Немхез ударил коротко и резко – бог отшатнулся, но не упал. Не упал, потому что бил старый рубака не его – себя. Может, и не смог бы он пробить собственную плоть, неуязвимую для стали – но помогла трещинка, оставленная предательской стрелой – и вот уже в ладони лежит холодный, как камень, комок – сердце. Как камень, холодный и твёрдый.

Рука опустилась к поясу – вот-вот выронит.

Не выронил. Замах – словно меч из ножен – и камень сердца комком ссохшейся грязи летит в мертвенно бледное лицо растерянного бога.

- Подавись своим Правом, убожество!

Он не думал, что будет потом.

Он отдавал Право, данное богом – богу. Богу – богово!

И небо не удержит не имеющего прав.

И море не остановит полёт.

И всё кончится…

Но он не думал уже, что будет потом. Даже богом стать не хотел – как этот отравленный дурак. Чтобы – не дай бог! – не дать людям подобного Права. Подобного данному этим…

Он уже не думал, что будет потом. Но остальные – оставшиеся – пусть думают. Пусть помнят, что было – и думают.

Они всё ещё имеют Право. И Право священно, но…

Пусть думают.

За последним облаком, под последней звездой сидел недоумевающий бог, сжимая в руке холодный камень – сердце получившего от него Право.

- Я дал им Право, - бормочет бог. – А дальше пусть думают сами.

Он не понимал. Это был очень сильный, но очень глупый бог – куда ему было понять, что Немхез отомстил и ему. Бросив даром в лицо – отомстил. Отказавшись от божественности – отомстил. Погибнув вопреки Праву – отомстил.

Бог не понимал этого. И у людей по-прежнему было всё то же Право. Но было и кое-что ещё – они могли думать о том, что будет потом. Богу этого было не дано. Этого тоже – но он не понимал.

***

Он купил цветы. Она любила именно эти – белые розы. А ещё он купил наконец кольцо. А ещё…

- Я люблю тебя, - сказал он. И не надо было изображать "Я вырываю сердце, стоя перед богиней и отдаю его ей" – как он назвал это движение, что придумал сам почти год назад, в тот вечер сумбурных признаний, когда она так и не ответила ему тем же…

- Прости… - шептала она теперь, стараясь вернуть кольцо. – Я… не люблю тебя. Прости.

А потом, когда она уже закрывала дверь – его губы дрогнули.

- Право…

Она не смела отвернуться – и в её глазах был страх. Страх безумный, страх, сводящий с ума, страх, напугавший даже его самого.

- Право… - вновь шевельнулись пересохшие губы, выбрасывая наружу режущее глотку слово.

Твёрдые, как сталь, пальцы бьют в грудь – в свою, кажется, опустевшую за миг до этого, - и вырванное сердце, продолжая биться, протянуто Ей…

- Право… на любовь…

Он уже не думал, что будет потом.

Он уже был богом.

Наверное, глупым – как и тот, что дал людям Право на месть. Ведь глупый же был бог?

"Я не буду таким же", - думал он, отдавая Ей своё всё ещё бьющееся за что-то сердце. Отдавая своё Право на любовь.

Право на месть позволяет мстить – пусть не тем, пусть не за то, пусть ни за что…

Право на любовь – позволяет любить. Не того, не за то, ни за что…

Не быть любимым – только любить. И глупого нового бога не стало. Но Право осталось.

Право на любовь.

И можно вырвать сердце из своей груди – и протянуть Ей…

Глупый был бог.