Пожелание.

Глава 1

Помнится, ещё классик писал что-то о том, что все счастливые семьи одинаковые, а несчастливые нет. Но также одинаково выглядит и закат отношений людей, проживший друг с другом довольно долгое время, а потом постепенно утративших что-то общее, кроме как укоренившейся в них привычки к существующему положению вещей или даже тел, на занимаемой ими общей жилплощади. И закат этот вовсе не имеет ничего общего, с теми красивыми закатами, что так приятно радуют тебя с веранды твоего дома, построенного на сэкономленные средства от несостоявшихся поездок и различных ненужных покупок, даже если, сидя там с чашкой чая или чего и покрепче, ты и вовсе не обращаешь на этот самый закат никакого внимания. Нет, этот-то закат сер и непригляден, скучен и монотонен, и самое удивительно, вовсе порой незаметен для основных участников данной пьесы.

Вот и закат Вирютиных начинался незаметно. Где-то, вместо прощального поцелуя в губы случился поцелуй в щёку, а после не случилось и оного; где-то при открывании двери одним, другой уже не спешил встречать его у порога; где-то на слова о позднем приходе, не возникало ровным счётом никаких эмоций, кроме как о констатации данного факта… В общем всё, как и у всех. Заметила же его наступление Марья Николаевна – ещё довольно молодая и недурная собой женщина, лет за сорок, – тогда, когда её Вирютин увлёкся жуками.

Нет, то, что он был довольно мягкотелым человеком она прекрасно знала и до этого. Все эти тихие проникновенные речи; вечное нежелание идти с кем-либо на конфликт, оборачивающиеся для него порой последующими душевными терзаниями; да и просто постоянное стремление уйти в себя, ограничив общение с окружающим его миром. Что уж говорить про эти его вечные терзания не то что, над животными, тут и она была неравнодушна к кошкам, которых она бы и завела, кабы не аллергия мужа, а над обычными казалось бы насекомыми.

И если муху в порыве редкого раздражения тот ещё мог прихлопнуть, то заползший случайно к ним жук, непременно был бережно выпровожен за дверь, вместо того, чтобы быть раздавленным самцом-победителем, с оглашением окрестностей диким рёвом короля животного мира.

Нет, последнее было вовсе не обязательно, но громкое уханье их соседа, раздававшееся вовремя колки дров на соседнем участке, нет-нет, да и заставляло её дыхание учащаться, отчего, временами, Вирютин, чем бы он ни был на тот момент занят, был непременно схвачен за руку и затащен в укромные уголки их дома. Откуда уже сама Марья Николаевна, пусть и не на столько громко, но всё же начинала извещать о том, что её муж всё же ого-го!

Но, жуки и прочая биомасса, стали появляться в жизни Вилютиных всё чаще. И если до какого-то момента, они из дома непременно выносились, то со временем, Марья Николаевна сделала поразительное открытие о том, что они так же в него и приносятся!

Подобное увлечение её мужа, заведующего какой-то там лабораторией, в каком-то там НИИ было для неё удивительным и совершенно непонятным. Понаблюдав за Вирютиным какое-то время, Марья Ивановна поинтересовалась, с каких это пор сие стало ему интересно, и получила какое-то невнятное для себя, но весьма красноречивое для супруга, объяснение относительно какой-то там биофизики – науки перспективной и интересной. Не поняв, ровным счётом ничего, она, как женщина мудрая, от мужа отстала, сочтя данное увлечение не сильно затратной, а потому довольно позволительной для него роскошью. И вернулась к своему прежнему бытию. Правда, тогда-то и прозвенел в её душе первый неприятный звоночек, вот о том самом наступившем закате. С другой стороны, жаркий полдень отношений миновало уже немало знакомых ей пар, а значит значения этому можно было особо и не придавать. А чтобы развеять замаячившую на горизонте хандру, она заказала себе на рассадку несколько кустов великолепных французских роз, виденных ею на одной из выставок, да быстренько выписала из города к ним на дачу свою хорошую подругу, благо, та давно напрашивалась в гости, погреться на солнце, покупаться, да сходить за ягодами, разбавляя всё это непрерывными женскими разговорами, совершенно не предназначенными для мужских ушей, дабы сберечь хрупкое и ранимое психологическое состояние последних.

И всё, вероятнее всего, пошло бы своим чередом, но, той же осенью Вирютин переоборудовал часть одной из комнат их московской квартиры в филиал его лаборатории, на почве чего у них произошёл даже небольшой скандал, в котором Вирютин не только позволил себе ей не уступить, но даже оставил за собой последнее слово, чего на памяти Марьи Петровны не было ни разу, да и быть попросту не могло. Закатное небо их отношений заволокли весьма различимые грозовые тучи, оставив в её душе довольно неприятный осадок.

- Совсем со своими жуками с ума сошёл! – жаловалась на следующий день она своей подруге, даже не отдавая отчёта тому, что в разговоре с кем-то другим её муж впервые занимает не то что, вообще какое-то место, а даже самое, что ни на есть первое.

А дальше всё становилось только хуже. Вирютин, видимо поняв, что с женой можно очень даже не соглашаться, оставаясь при этом живым и невредимым, да ещё и одерживать в этих спорах победу, на ниве этого неожиданного своего успеха, поверил в себя окончательно. Где-то им был куплен модный пиджак, и даже пара отнюдь не дешёвой обуви, что поставило под сомнение планы Марьи Петровны обзавестись в предстоящем сезоне теплицей для тех самых французских роз. Потом в доме появились два террариума с богомолами и хамелеонами, а сам муж – Вирютин Глеб Николаевич, пошёл в открывшийся неподалёку фитнесс, окончательно поставив на упомянутой выше теплице крест.

Брак затрещал по швам! Глеб Николаевич уже прочно обосновался во всех разговорах Вирютиной с подругами, где непременно представал попирателем всех возможных святынь, променявших их семейное счастье на каких-то там жуков. Потому как именно эти самые насекомые и были, по мнению Вирютиной, предтечей того самого айсберга, к которому неумолимо и на всех порах нёсся «Титаник» их семейной жизни.

Сам же Глеб Николаевич менялся на глазах… Он обретал черты человека, до селе его женой ни разу в нём не видимые, и совершенно ей чужие. И с изменением этим, мириться она не могла и не хотела. Скандалы же, сопровождавшие начало этих перемен, стихли, так как проигрывать сражение за сражением Вирютина устала.

В конце – концов, достав из ящика, лежащее там обручальное кольцо и демонстративно положив его на стол, она, хлопнув дверью, выдав на прощание классическое «Я тебе отдала все лучшие годы своей жизни», уехала жить на дачу, пожелав также будущему бывшему мужу всю оставшуюся жизнь жить исключительно с его жуками! Что характерно, останавливать её Глеб не стал и никаких попыток для её возвращения не предпринял.

Время шло. Осень сменилась зимой. Снег белоснежной русской зимы, неоднократно воспетой классиками, вместе со всем окружающим миром, засыпал, казалось, заодно и большую часть обид. Душевные раны, находящейся в добровольной ссылке Верютиной, то ли под воздействием этой молчаливой красоты, то ли в виду затянувшегося одиночества зажили. Чему, возможно, также немало и поспособствовали долетавшие с той или иной подругой, пусть редко, но всё же заезжающей к ней с визитом, вести, непременно говорящие о том, что бывший муж всё так же одинок, тих и местами даже нуждается в женской заботе. Во всяком случае о последнем говорили вечно рваные его джинсы, в которых он был не раз замечен теми или иными их общими знакомыми.

В какой-то момент на место поутихшей злости, в душе Марьи Петровны даже начало закрадываться чувство жалости к бывшему супругу. Как ни как, а столько лет было прожито вместе. Да и уханье их соседа, на деле оказалось не больше чем пшиком. С благодарностью вспомнив рассказы Глеба Николаевича, о чистоте эксперимента, Марья Петровна повторяла этот самый эксперимент даже трижды, удостоверившись в полном отсутствии положительного результата. И уже собиралась было под независимым предлогом наведаться к своему бывшему мужу, как в её окно, майскими жуками, постучалась наступившая весна.

Все уснувшие было обиды вернулись вновь, с прежней силой, пробуждаясь и множась всеми этими летающими, прыгающими и ползающими вокруг неё насекомыми. Жуки были повсюду, являясь немым напоминанием ей о всём том, в чём был по её мнению повинен её бывший. И только те самые брошенные ею слова о вечной с этими жуками жизнью, неизменно являлись ей утешением, лелея раненое женское самолюбие.

Её затворничество непременно продлилось бы до самой осени, если бы в размеренную череду будней Вирютиной не вмешалась бы всё та же подруга, гостившая у неё прошлым летом, когда позвала к себе, по случаю улетевшего в командировку супруга и уехавших к свекрови детей.

Город встретил давно позабытыми шумом, суетой и полным отсутствием пригодного для дыхания воздуха, отчего сразу было принято решение укрыться в квартире. Благо, раздражающих факторов, в виде мужа и детей там не было, а коллекция лёгких волшебных напитков, напротив, присутствовала. Туда же был заказан и ужин, дабы ни на миг не отвлекаться от живого общения, по которому, как выяснилось, так сильно изголодалась душа Вирютиной.

Вдоволь насидевшись в квартире и поняв, что помимо хлеба хочется и зрелищ, Вирютина всё же дала себя уговорить переместиться в открывшийся недалеко от них бар, где в качестве его рекламы проводились выступления любительниц на пилоне. Подобное мероприятие этой самой подругой уже посещалось и было сочтено небезынтересным. Более того, у неё даже возникало желание вступить в быстро пополняющиеся ряды грациозно вертящихся див, но времени среди сериалов и детских уроков, как часто это водится, к сожалению, так и не нашлось.

Весело ввалившись в двери данного заведения, подруги оказались в тёмном и изрядно забитом людьми помещении, где в дальнем его конце возвышалась сцена с шестом, на котором в это самое время и крутилась девушка в весьма откровенном купальнике, выделывая те или иные то ли полу акробатические, то ли полу эротические элементы. И хоть ничего подобного Марья Петровна никогда особо не одобряла, она вынуждена была признать, что выглядело сие действо весьма эффектно и отнюдь не так пошло, как всегда ей представлялось.

С этим был согласен и весь остальной зал, взорвавшийся овациями, под которые Карина, как назвал её ведущий, поблагодарив за как всегда прекрасное выступление, сошла с подиума, уступив место следующей участнице.

Толпа перед ней расступилась, то и дело улыбаясь, обнимая и целуя её, отдельными своими представителями, до тех пор, пока она не дошла до своего столика, за которым её ожидали. Присев за него, она тут же обняла какого-то мужчину, очевидно своего кавалера, радостно что-то рассказывая ему в своевременно подставленное им ухо. Спутник её периодически согласно кивал в ответ на это щебетание, сотрясался плечами, судя по всему, показывая оценённость её шуток и ласково обнимал за стройные обнажённые плечи, периодически опускаясь рукой ниже, словно, давая понять всем, что является полноправным обладателем прильнувшей к нему красоты. Когда же настала его очередь что-то сказать своей пассии, и он повернулся в профиль - Вирютина с удивлением и ужасом узнала в этом человеке Глеба.

Помещение, до этого момента довольно просторное, пусть и заполненное народом, неожиданно стало до невозможности тесным и душным. Да ещё и отвратительным с точки зрения своего незамысловатого дизайна на котором не иначе как сэкономили. Не в силах вынести всего вышеперечисленного, Вирютина, расталкивая руками толпу вылетела на улицу. Вечер был безнадёжно испорчен.

Произошедшее просто не укладывалось ни в какие рамки. Время, проведённое бывшим мужем вдали от неё, вовсе не сказалось на нём так пагубно, как ей описывали всё это время, или как она себя пыталась в этом убедить. Рваные джинсы она, конечно, увидеть никак не могла, но, то, что выглядел он весьма неплохо, она разглядела прекрасно. И что уж говорить о том, что оставив его одного с жуками и пущенной под откос жизнью одинокого и никому не нужного мужчины, она совершенно не предполагала обнаружить его в компании с этой.. этой..

Это было предательство! Самое настоящее предательство с его стороны. Сравни подлому удару ножом в спину. И оставить это так она не могла. В ней всплыли эмоции, которых она не ощущала в себе куда дольше, чем была замужем и им всенепременно надо было давать выход!

Решительно убрав с дороги выскочившую следом за ней подругу, она направилась обратно, дабы карающем мечом…

Но, пылающий праведным гневом взор упёрся в подавшуюся к сцене и уплотнившуюся от того толпу, о равнодушные спины которой раз за разом разбивались её решимость и непоколебимость. На сцене во всю шло награждение и чествование выступавших девиц, и, наткнувшись на несколько недовольных её желанием пробиться вперёд взглядов, и, поняв, что сиюминутная и громогласная расправа временно не возможна, Вирютиной пришлось несколько охладить свой пыл.

На время взяв себя в руки, подобно изваянию взирала она молча на происходящее на сцене, где одна за другой появлялись участницы. С безразличием смотрела на награждённых за третье и второе места, практически не слыша раздающихся раз за разом аплодисментов. Она была и не была здесь ровно до того момента, как на сцену не пригласили занявшую первое место – ту самую Карину. И пребывала бы в этом состоянии дальше, мысленно лелея грядущее возмездие, если бы не речь ведущего, ударившие её словно мешком по голове и заставившие её выдохнуть и так и стоять до полного опустения зала, когда подошедший охранник взял её под локоть и справился о её здоровье, приглушив, но так и не заставив замолчать те самые засевшие в её голове слова прозвучавшие до этого со сцены:

- И победителем в очередной раз становится всем нам хорошо известная, наша прекрасная доктор биологии… И кто теперь скажет, что биология это скучно?! И к сожалению, для всей присутствующей здесь мужской половины зрителей, уже обручённая - Карина Жук!