Сальвадор Э.

Пожалуйста, не уходи

Эпилог

Э. Сальвадор

Пожалуйста, не уходи

Джозефина

Я всегда знала, что однажды встречусь со смертью лицом к лицу, но не думала, что именно так. И уж точно не ожидала, что не почувствую страха.

Наверное, так случается, когда смиряешься. Когда перестаешь бороться с течением, которое раз за разом тянет тебя на дно. Когда наконец сдаешься и позволяешь ему унести себя. Когда решаешься принять костлявую руку жнеца. И пусть я еще не взяла ее, но вот-вот это сделаю.

Мне нужно всего несколько секунд, чтобы... ну, даже не знаю, для чего. Почувствовать то, с чем еще не сталкивалась.

Я давно перестала что-то чувствовать.

Пыталась и, может, недостаточно, но делала, что могла. По крайней мере, то, что считала нужным, но все напрасно, раз теперь я здесь и скоро меня не станет.

Исчезну и менянаверняказабудут.

И мне некого винить, кроме себя.

Глубокий вдох; соленый воздух наполняет легкие, слабый привкус соли остается на языке. Скоро его будет больше – и воды, очень много воды.

Делая шаг вперед, я не колеблюсь, и сердце не колотится, как раньше, когда понимала, что нахожусь в опасности или вот-вот мне станет больно. Нет, тело и разум уже приняли то, что должно случиться. Вот почему я не цепенею от страха, когда земля под ногами осыпается. Мелкие камешки скатываются вниз, ударяясь о скалы, но через секунды их звук тонет в реве волн, бьющихся о камни. Они грохочут так сильно, что эхо разносится, как бесконечный рев.

Еще один вдох.

Последний взгляд на луну.

Я закрываю глаза, встречая зловещую ухмылку жнеца, протягивающего свою костлявую руку, и делаю шаг вперед.

Но спотыкаюсь и замираю на месте, услышав низкий мужской голос.

Здесь никого не должно быть. Кажется, уже почти полночь, и сейчас канун Рождества или уже сам праздник. Не знаю точно, потому что не взяла телефон.

Я пришла сюда из-за темноты и потому что знала: буду совершенно одна. Идеально, ведь в темноте я просто растворюсь. Хотя это уже неважно. Даже при свете дня я для всех никто.

Я хмурюсь, поскольку это уже второе событие, не входившее в планы.

Первое заключается в том, что луна полная. Она слепит так, что вижу собственное отражение на темно-синей глади.

И я ненавижу это, потому что отражение позволяет взглянуть на себя. Все, что я вижу – это мои провалы и страхи. Они отражаются, насмехаясь надо мной, дразня.

Второе – в том, что он, кем бы ни был, здесь.

Третье – я засомневалась. Не должна была. Я уже должна была умереть.

Черт возьми, даже это не могу сделать правильно.

— Эй, — осторожно говорит он. Шаги едва слышны за спиной. — Что ты...

— Я пришла первая. Уходи, — резко обрываю я.

— Может, отойдешь от края?

— Нет. Уходи.

— Пожалуйста, не делай этого, — умоляет он. Слова отскакивают от меня и падают вниз, как те камешки, что тонут или уносятся волнами.

— Уходи.

— Пожалуйста, не делай этого, — повторяет он, но слова снова ничего во мне не трогают.

— Я сказала, уходи, — сквозь зубы цежу я, челюсти сводит от того, как сильно их сжимаю.

— Знаю, ты думаешь, что это легкий выход, но все не так. Клянусь, не так, — его голос наполнен отчаянием, и я слышу его вместе с еще одним шагом. — Подумай о тех, кто будет по тебе скучать.

Его слова тяжелые, наполненные болью, отчаянно жаждущие быть услышанными.

Впервые за долгое время я смеюсь. Но в смехе нет ни капли веселья; он пустой, горький, будто желчь, вырывающаяся изо рта.

— По мне никто не будет скучать.

— Не говори так. Будут, — он выдыхает настойчиво и срочно.

— Никто не будет, — отвечаю я равнодушно... пусто.

Я не ищу жалости, это правда. Я оттолкнула всех, а единственный человек, с кем менясвязывалакровь, умер.

Слова, кажется, все же имеют вес, потому что секунды тянутся, а тишина растягивается. Я не слышу его, может, незнакомец ушел.

Собравшись с мыслями, я снова собираюсь шагнуть, но останавливаюсь, услышав шаги. Не успеваю сказать, чтобы он ушел, как тот оказывается рядом.

Я вздрагиваю и задираю голову, чтобы посмотреть на него, потому что тот выше меня. Брови сдвигаются, и в груди что-то шевелится, но не могу понять, раздражение это, злость или и то, и другое.

— Что ты себе позволяешь? — отступаю я, увеличивая дистанцию.

Он резко протягивает руку, но не хватает меня. Должно быть, это рефлекс, посколько тот опускает ее и смотрит вперед.

—Ябуду скучать, — говорит он после паузы. Слова слетают с языка так легко, будто мы друзья.

Легкий ветерок пробегает между нами, кожа покрывается мурашками, но это последствия не от холода, а от его слов.

Не помню, когда мне в последний раз такое говорили.

— Не говори так. Ты меня не знаешь, — я смотрю прямо перед собой, все так же сохраняя дистанцию.

Не знаю, зачем поддерживаю этот разговор, если все равно сделаю это. Нет ни желания, ни сил жить, и меня, вполне, устраивает подобный конец.

— Меня зовут Дэниел Гарсия, но друзья зовут меня Дэнни, — слова звучат тихо, но дружелюбно, непринужденно,будторазговаривает с приятелем. — А теперь ты мой друг, так что зови меня Дэнни.

Я поднимаю брови, и что-то сжимается в груди, но это не злость или раздражение. Его имя звучит знакомо, но не могу вспомнить, где его слышала. Впрочем, я не стану размышлять своих чувствах или его имени.

— Я тебе не друг, — сразу огрызаюсь я. — Я уже все решила. Уходи.

— Уйду, если ты пойдешь со мной.

Сдерживая раздражение, я устало выдыхаю.

— Все пойдет не так, как ты задумал. То, что ты назвал свое имя, ничего не значит.Тыдля меня никто.Ядля тебя никто. Так что сделай нам обоим одолжение и убирайся к черту, пока не поскользнулся и не расшибся в лепешку.

Он тихо смеется; низко, тепло.

— Я для тебя никто, но беспокоишься о моей безопасности?

— Уйди... пожалуйста, — я не хотела, но голос вдруг дрогнул.

Такого не должно было случиться.

Похоже, это его отрезвило, поскольку тот замолкает. Кажется, становится ближе, но я не смотрю.

— Не люблю это время года, — угрюмо вздыхает он, словно слова даются с трудом. Но теперь они повисают в воздухе, отравляя пространство между нами.

Меня застает врасплох его откровенность. Но я молчу, поскольку не знаю, что ответить. Откуда знать, не лжет ли он.

— Несколько лет назад я... потерял кое-кого, — он усмехается, звуча так же, как и я несколько минут назад. По-настоящему. Горько. И пусто. — А в следующем году надеюсь попасть на драфт МЛБ1, что странно, ведь это была наша мечта. Пройти путь вместе.

Я все так же молчу и, может, он понимает, что мне нечего сказать, а может, думает, что жду объяснений.

— Я играю шортстопом2 в МПУ, — говорит он.

Монтерейский Прибрежный Университет.

Я училась там, пока все не полетело в тартарары. Хочется выкрикнуть это, но не могу. Губы словно слиплись. Воспоминания о первом годе и обо всем, что случилось после, вызывают ворох чувств, которых я так не хочу.

— Мне все равно, — ерзаю я.

Говорю жестко, надеясь, что он наконец отвяжется, но Дэниел не понимает. Либо не хочет понимать.

Луна светит так ярко, что окутывает его сиянием, и позволяя краем глаза взглянуть на силуэт. Он пожимает плечами, засовывая руки в карманы.

— Никто об этом не знает, но друзья доверяют друг другу, вот я и решил рассказать, — простая фраза, но звучит так окончательно.

Я хмурюсь. Его слова ложатся на грудь, но не камнем. Скорее... пером... невесомым.

Я замечаю, как он поворачивает голову, и быстро отвожу взгляд. Не хочу, чтобы понял, что его слова вызвали какие-то чувства. Моргая, я тихо вздыхаю и отпускаю их, давая раствориться.

— Больше ничего не рассказывай. Мне все равно, — твердо предупреждаю я.

— Тогда расскажи что-нибудь мне.

Я молчу, поскольку и сказать-то нечего.

Опускаю голову, глядя на бурлящую воду, с ревом разбивающуюся о каменную глыбу. С каждым ударом воздух вздымается, обдавая меня порывом ветра. Напоминание, дразнящий намек на то, что должно случиться.

— Я буду скучать по тебе, — его слова проникают в меня, но я снова от них отмахиваюсь.

Слова, всего лишь слова. Пустые и ничего не значащие; любой может их произнести, чтобы другой почувствовал себя особенным.

— Мы можем не знать друг друга, но я буду скучать по тебе инезабуду, — добавляет Дэниел.

Хотела бы я, чтобы это звучало как бессмысленная болтовня, чтобы заполнить эту давящую, удушающую тишину. Иронично, ведь я стою на краю обрыва, глядя на океан, простирающийся на мили вперед.

Я резко откидываю голову и только сейчас осознаю, что поворачиваюсь, бросая на него взгляд. Он уже смотрит на меня, и хотя лицо плохо видно, я чувствую его взгляд.

Он пронизывает, будто вгрызается в мысли, и я нервно скрещиваю руки на груди.

— Нельзя скучать по тому, кого не знаешь, — зло бросаю я.

— Тогда позволь узнать тебя, — твердо парирует он. — Я хочу узнать тебя.

Кожа горит, тревога расползается по телу. Сердце колотится так, будто я только что проплыла несколько кругов в бассейне.

— Нет, ты хочешь меня спасти. Думаешь, что это возможно, но я уже приняла решение, — я качаю головой, чувствуя, как решимость почти рассыпается. Мысль о прыжке ускользает. Облизывая губы, я делаю усталый, но твердый выдох. — Я не знаю, что... чувствовать, — голос срывается. — И мне надоело пытаться... понять...

Сердце болезненно расширяется в груди, удары почти заглушают все вокруг. Последний толчок, чтобы покончить с этим. И я делаю шаг. Закрываю глаза и уверенно иду к самому краю.

Но падения не происходит.

Только руки – сильные, крепкие, тяжелые обхватывают меня за талию.

Удерживают и оттаскивают назад.

Приземляют меня.

Спасают меня.

Защищают меня.

— Пожалуйста, не уходи. Пожалуйста, не уходи. Пожалуйста, не уходи... — Дэниел шепчет снова и снова, как мантру. — Пожалуйста, не уходи.

Не знаю, сколько раз он повторяет эти три слова. Не знаю, сколько раз они звучат тихим шепотом около уха. Но теперь это уже не мантра, а молитва. Мольба к тому, кто услышит.

К тебе. Он умоляет тебя!кричит голос в голове.

Я моргаю, выныривая из оцепенения, и что-то странное трескается в груди.

— Пожалуйста, не уходи, — повторяет он без остановки, настойчиво, но бережно. — Пожалуйста, пожалуйста,пожалуйста, не уходи, — он не просто держит меня; он обнимает. Грудь плотно прижата к моей спине, и я понимаю, что громкий стук не от воды. Это его сердце, бьющееся опасно быстро, слишком громко, слишком явственно. — Пожалуйста, не уходи.

Дэниел

У меня сложные, противоречивые чувства к этому времени года.

Темнеет раньше, ночи становятся холоднее, дни тянутся мучительно медленно, и все напоминает о брате.

Он обожал Рождество. Это было его любимое время.

В детстве родители не позволяли нам верить в Санту. Не потому, что не хотели, а потому, что не могли позволить себе эту веру. Их бизнес тогда еле держался, денег не хватало. И вместо того, чтобы позволить нам проснуться разочарованными, они честно объяснили, почему подарков не будет.

Это разочаровывало, но брат Эдриан, на год младше меня, вопреки всему решил продолжать верить. Не знаю почему, но родители не стали ему мешать. Потом дела пошли в гору и появившиеся деньги принесли за собой подарки.

Вот видишь, Санта нас не подвел,каждый раз говорил Эдриан.

Даже когда уже вырос и прекрасно знал правду, все равно повторял это шутки ради.

Все бы отдал, чтобы услышать это снова.

Это время года напоминает: его нет, а мама с папой никогда не вернут своего мальчика. И еще, что я тому причина.

Отец почти не разговаривает со мной, а мама думает, что не замечаю, но я вижу, как она плачет, когда остается одна. А Пенелопа, моя сестра и близняшка Эдриана, изо всех сил старается казаться счастливой, но я вижу ее насквозь.

Вот почему я сбежал с семейного рождественского ужина. Мне не место там. Я не заслуживаю этого.

Изобразил улыбку, сказал, что встречусь с друзьями, покинул родной город Юба-Сити и почти четыре часа ехал до Кармел-бай-зе-Си.

Никто не остановил меня; они никогда этого не делают.

Я не хотел возвращаться в дом, который делю с четырьмя соседями по команде. Их нет, но дом украшен, и видеть это просто невыносимо.

Так я оказался на одной из троп, а потом свернул с нее. Не стоило этого делать. Не зря же тропу огородили веревками. Шаг в сторону нес за собой гибель, но я делал это столько раз, что уже не боялся сорваться со скалы.

Нужно было очистить голову от темных мыслей, которые меня пожирали. Но они не уходили, а потом пришла ненависть к себе. Губительная, смертоносная комбинация. Они сдавили горло, погрузили в мутную воду, пока почти не захлебнулся.

Но я перестал тонуть, когда увидел ее.

Она стояла на краю обрыва, опустив голову, с безвольно повисшими руками, переминаясь с ноги на ногу.

Я почувствовал, как все внутри сжалось и похолодело. Испугался за незнакомую девушку, готовую со всем покончить.

Я пытаюсь заговорить, но хватаюсь за соломинку. Внутри паника, потому что она решительно настроена погибнуть. Даже когда встаю рядом с ней на краю, хотя и самому страшно до оцепенения, я не представляю, что делать.

Я никогда не трону девушку без согласия, но уверен, это единственный случай, когда все меня поймут. Быстро обхватываю ее и отступаю. Спотыкаюсь о камни, потому что тащу нас от края так стремительно, но не останавливаюсь, пока оба не оказываемся в безопасности.

Она либо в ступоре, либо не осознает произошедшего: каблуки ее туфель царапают землю, тело безвольно повисает у меня на руках.

От осознания, насколько сломленной она выглядит, глаза жжет.

Я держу ее, жалея, что не могу забрать всю боль. Держу, будто от этого зависит моя жизнь. Буду держать до утра, если понадобится. Буду держать, пока хватит сил, потому как, черт возьми, могу ее отпустить?

— Пожалуйста, не уходи. Пожалуйста, не уходи. Пожалуйста, не уходи... — умоляю я снова и снова, надеясь, молясь, веря, что она слышит, понимает и не отпустит.

—Пожалуйста, не уходи, — твердо, но мягко завершаю фразу. Вкладываю в эти слова все, потому что слова — это все, что у меня есть. Не знаю, что еще предложить, что еще дать в надежде, что она останется. — Пожалуйста, пожалуйста,пожалуйста, не уходи, — сердце готово разорваться. Оно стучит так громко, что заглушает все вокруг. — Пожалуйста, не уходи.

Я перестаю замечать время, сухость во рту, пугающую частоту пульса. Я вообще перестаю думать о чем-либо, кроме переставшей шевелиться девушки в моих руках.

Она замерла в объятиях, или так было, пока не начала вырываться. Сначала медленно, неуверенно, но потом резко, яростно, с силой. Плечи бьют меня в грудь, ногти впиваются в руки, голос переполнен яростью.

— Отпусти! — кричит она. Я знаю, что должен, но не могу.

— Пообещай, что не прыгнешь, — наконец выдавливаю я, потому что больше ни на что не способен.

Она фыркает, продолжая вырываться. Я почти не сопротивляюсь, и от мысли, как легко и быстро течение унесло бы ее, меня тошнит.

Все происходит слишком быстро: я отпускаю и она делает два шага назад.

Взгляд падает на руку, которую та укусила, потом на нее.

— Что ты наделал? — кричит она с болью. — Я не просила меня спасать! Я не хотела... — ее голос срывается, но та дышит тяжело, будто пытаясь замаскировать страдание.

— Нет, не просила, но я не мог просто... — остановившись на полуслове, я замечаю, как она приближается.

Шаг за шагом сокращает расстояние, пока не оказывается передо мной. Я рад, что она не пытается прыгнуть, но потом понимаю почему.

Она сжимает ладони в кулаки и бьет меня в грудь. Снова и снова толкает, и я мог бы остановить ее, но не делаю этого. Позволяю бить. Позволяю выместить на мне всю злость.

— Я была готова! Я не хотела больше здесь оставаться! Что, черт возьми, ты наделал! Что ты наделал! Что ты наделал! — она наносит каждый удар с яростью, но я не чувствую ее; боль, такую сильную боль. В ее хриплом, срывающемся на крик голосе, в ослабевающих ударах, в том, как ее тело обмякает. — Что... — она захлебывается рыданиями, задыхаясь, будто легкие не могут вдохнуть достаточно воздуха. — Ты наделал? Что...

Отчаяние в ее голосе прожигает насквозь. Я тянусь к ее рукам, но та падает на колени, закрывая лицо ладонями.

Я опускаюсь рядом, пытаясь до нее дотронуться. Хотя знаю, что не должен трогать, все равно делаю это. Осторожно притягиваю к себе в объятия и держу.

Она рыдает, содрогаясь всем телом, ее слезы льются сквозь пальцы.

Я позволяю ее горю окружить нас, потому что это единственное, что я могу сделать. Единственный способ дать понять: она не одна.

— Я не мог тебя отпустить, — пытаюсь проглотить ком в горле, легонько вожу ладонью по ее спине.

Она пытается что-то сказать, но слова тонут в рыданиях.

Я моргаю, прижимая ее крепче.

Надеюсь, что могу стать ее якорем. Что она почувствует и поймет, я буду ее спасательным кругом. Стану кем угодно, если это означает, что она останется и не прыгнет.

Не знаю, сколько времени проходит, но постепенно ее рыдания сменяются всхлипами, а тело лишь изредка вздрагивает в моих руках. Она не отстраняется; остается со мной.

— Не надо было этого делать, — ее голос хриплый и хрупкий, пропитанный скорбью. Даже рев волн, бьющихся о скалы, теперь не пугает.

— Я не мог... — слабо и жалко отвечаю я, потому что больше ни на что не способен. Потому что в голове, как заевшая пленка, мелькает ее силуэт на краю. Не могу выбросить из головы вопрос: что было бы, если б я не пришел.

Крохотная часть меня злится. Хочет спросить – о чем, черт возьми, она думала? Но большая просто беспомощна. Я не знаю, что делать, что предложить, что сказать, чтобы убедить ее остаться.

Когда она отстраняется, я нерешительно отпускаю ее. Следя за каждым движением, готовый в любой момент рвануть следом, но она удивляет меня. Отшатывается в сторону, опускаясь на землю, поджав ноги, а затем ложится на спину. Ноги медленно вытягиваются, а руки безвольно раскидываются, укладываются вдоль тела.

Я не свожу с нее глаз, и та, кажется, читает мысли, поскольку приподнимает голову, чтобы взглянуть на меня.

— Я больше не решусь, — шмыгает она, ее голос пуст. — Обещаю, не стану прыгать, — и снова опускает голову, уставившись в темное небо.

Я выдыхаю, не осознавая, что задерживал дыхание, но тяжесть в груди не уходит. Расслабляю руки и делаю единственное, что приходит в голову: ложусь рядом.

Ложась рядом, смотрю вверх на него, поражаясь количеству звезд.

Она, видимо, думает о том же, потому что тихо шепчет:

— Их так много.

Я поворачиваю голову и замечаю, что она уже смотрит на меня. Рот приоткрывается, но я закрываю его, не в силах подобрать слова.

— Я не хотела тебя в это втягивать, — она звучит искренне, поворачиваясь на бок, лицом ко мне. — Думала... здесь никого нет.

— Как тебя зовут? — вопрос вырывается прежде, чем успеваю его обдумать.

Она не отвечает сразу, и по мере того как тянутся секунды в тяжелой тишине, я лихорадочно перебираю другие вопросы, но зацикливаюсь только на ее имени.

— Джозефина.

— Джозефина, — повторяю я, тоже поворачиваясь к ней. — Я остаюсь ради тебя, Джозефина.

— Ты меня не знаешь, — в ее словах слышится раздражение.

— Позволь узнать тебя, — умоляю я.

— Мне нечего рассказать.

— Всегда что-то есть.

— Уверяю, нет.

— Джозефина, пожалуйста... — я замолкаю, лихорадочно ища новую тему. — Ка...какой твой любимый цвет?

Она устало вздыхает.

— Желтый.

Желтый.

— Просто желтый, или есть определенный оттенок?

— Не большой фанат неонового желтого.

Значит, не неоновый.

— Лучше бы ты отпустил меня.

— Не мог, — не знаю почему, но протягиваю руку к ее ладони и, на удивление, Джозефина позволяет ее взять. — Я рядом, Джозефина.

Жду возражения, но его нет. Она устало выдыхает и снова ложится на спину, но не отпускает мою руку.

Я слегка сжимаю ее пальцы, но не отпускаю. Смотрю в небо, а в голове снова и снова прокручивается ее фигура на краю. Боюсь нарушить хрупкое спокойствие, поэтому молчу.

Мы лежим, уставившись на звезды и когда, наконец, нахожу нужные слова, поворачиваюсь к Джозефине, но ее глаза закрыты. Может, притворяется, а может, спит – я не знаю, но и не тревожу ее. Просто остаюсь рядом и сторожу сон.

Я внутренне стону, поднимая руку, чтобы прикрыть глаза от света. Боже, как ярко, почему так яр... черт.

Поднимаюсь на ноги, чувствуя дезориентацию, и часто моргаю, чтобы зрение прояснилось. Оглядываюсь по сторонам в поисках Джозефины, но ее нигде нет.

Черт. Черт. Черт. Осторожно подхожу к краю, но не смотрю вниз.

Кажется, вот-вот начну задыхаться, но, обернувшись, замираю: на земле, где я лежал, замечаю желтый стикер.

Хватая его, я чувствую, что наконец могу дышать, прочитав:

Не хотела, чтобы ты это видел.

Обещаю, я не прыгнула.

Не знаю, сколько раз перечитываю это, и пусть я верю ей, в груди по-прежнему тяжело, накатывает волна грусти.

Почему я не спросил ее фамилию? Почему не дал свой номер?

Из всех возможных вопросов, которые мог задать, я спросил про любимый цвет.

Отличная работа, идиот.

Дэниел

— Какого хрена?

Голос Энджела доносится сзади, но я не шевелюсь и даже не поворачиваю голову в его сторону. Смотрю прямо перед собой, будто если отведу взгляд, пропущу внезапно решившую появиться Джозефину.

— Какого хрена, чувак? — громко стонет он, подходя вплотную. — Я думал, ты прыгнул с чертовой скалы. Едва не обделался со страху!

— Почему ты так подумал? — рассеянно бросаю я, не отрывая глаз от того места, где впервые ее увидел.

— Дэнни! — Энджел бьет меня по плечу, выдергивая из внутреннего хаоса.

Я резко поворачиваю голову, уставившись на лучшего друга.

— За что? — я тру плечо, морщась.

Он сует мне в лицо телефон, яркий свет слепит, но через пару секунд зрение фокусируется. Вверху горит мое имя, а по центру экрана мигает синяя точка, которая, по всей видимости, показывает, будто я посреди океана.

— Вот же ты гад! — он снова бьет меня, выхватывает из рук бутылку и залпом выпивает половину. — Чуть чертов инфаркт не схватил! — орет он, допивая мое пиво.

— Господи...

— Ага, я думал, ты прямо сейчас с ним встречаешься! — Энджел резко выдыхает, трясет головой и швыряет пустую бутылку мне на колени. Затем яростно тыкает в экран, наверное, отсылая кому-то сообщение.

— Тебе нужен новый телефон, — констатирую я, поднимая бутылку и закидывая ее в переносной холодильник.

Он опускается на землю рядом, но молчит. И это меня шокирует, ведь Энджел никогда не замолкает, но секунды тянутся, а он все сохраняет тишину. Долгую, невыносимо тяжелую.

— Твоя мать звонила моей, спрашивала, видели ли мы тебя, потому что с ночи ни слуху, ни духу, — наконец выдавливает он, разрывая давящий пузырь. — Я посмотрел твою геолокацию и подумал... Я запаниковал.

Мы с Энджелом знакомы лет с одиннадцати. Забавно, что с первой встречи мы друг друга терпеть не могли, но как только наши мамы подружились, мы стали неразлучны.

Не оставалось другого выбора, кроме как начать проводить время вместе, потому что то его мама оставалась у нас, то моя у них. Впрочем, долго ломаться не пришлось, поскольку выяснилось, что мы оба фанатеем от бейсбола.

А еще, что говорим на разных диалектах, ведь он пуэрториканец, а я мексиканец. Будучи молодыми и полными идиотами, мы научили друг друга всем плохим словам. Хорошие времена.

Я фыркаю.

— Да, вижу. Завтра, наверное, синяк будет.

— Не так уж сильно я тебя стукнул, — из-за темноты не видно, но уверен, он закатывает глаза. — Итак, что ты тут делаешь?

Я улыбаюсь, но приподнятое настроение как появилось, так и пропало.

Прошло семь дней с тех пор, как я наткнулся на Джозефину.

— Я думал, ты... — он сглатывает. — Спрыгнул.

Достав из холодильника две бутылки, я срываю крышки и протягиваю одну ему, а сам делаю глоток. Холодная жидкость обжигающе скользит по горлу, неприятно оседая в желудке.

Я делаю глубокий вдох, и в голове проносятся воспоминания о той ночи. Соленый воздух, звезды и шум волн стали восприниматься иначе.

— Ты идиот. Я бы никогда не решился на самоубийство, — фальшиво смеюсь я. — Серьезно, купи себе новый телефон.

— Знаю. Все забываю, — он отхлебывает пиво. — Так почему ты тут в канун Нового Года? В курсе же, что у нас дома вечеринка? А, и Аманда тебя искала.

Я делаю большой глоток, потом еще один.

— Вот бы она уже отстала.

Мы с Амандой встречались полтора года. Я порвал с ней ровно год назад, узнав об измене. Что забавно, ведь именно она вечно обвиняла меня в неверности, а вышло все с точностью до наоборот.

— Я же говорил не начинать отношения, но ты так и не смог пройти мимо ее задницы, — он хихикает, качая головой.

— У нее отличная задница, но я не поэтому с ней встречался, — это частичная ложь. Ее задница была одной из причин, почему я решил начать отношения, подайте на меня в чертов суд. Она горячая, и любой, у кого есть глаза это подтвердит.

— Ну и почему тогда? — он ждет развернутого ответа.

— Уверенность в себе, — отвечаю я, пока он давится смехом. — И ладно, хорошо, еще и задница. Но она действительно была уверенной, умной и... отличной в постели, — я закатываю глаза. Потому что отличной в постели она была не только со мной.

— Я же говорил, хорошо быть одиноким. Ты молод, Дэнни. Не привязывайся ни к кому. Позволь научить тебя, юный кузнечик. Мастер откроет тебе все пути.

— Ты идиот. Мы одного возраста. И учиться мне у тебя нечему. Разве не слышал? Я шлюха.

Он драматично ахает, будто сам не в курсе слухов, гуляющих по кампусу.

— Кто тебя так? Я их быстро на место поставлю.

— Если не хочешь сесть в тюрьму за то, что ударил девушку, не советую.

— Эти руки не для всех. Но я не думаю, что ты шлюха, Дэнни, чувак. Возможно, проститутка, но не шлюха.

Настоящий смех, первый за несколько дней, вырывается из груди.

— Ага, я-то видел, как ты в тот раз двух девочек к себе в комнату провел, — я слышу ухмылку в его голосе.

— Это был не «тот раз», а несколько недель назад.

Он пожимает плечами.

— Какая разница. Не знал, что тебе такое нравится.

В его голосе нет осуждения, скорее гордость за мой «подвиг».

Это не было чем-то запланированным или тем, что делал ранее, но я и не возражал. Так что когда девушка спросила, не против ли я, чтобы присоединилась ее подруга, не отказался.

К тому же, я не находился больше в отношениях, а значит ничего противозаконного не делал, но Аманда, узнав об этом спустя одиннадцать месяцев после расставания, вела себя так, будто я ее предал. Не понимаю, в чем проблема, раз уж она сама изменяла, пока мы были вместе.

Не уверен, чего она хотела добиться, но мне все равно. Я давно ее забыл, а вот она, похоже, меня никак не отпустит.

— Было горячо.

— Говорил же, — он толкает меня локтем. — Но я рад, что ты образумился. Ты потратил полтора года на одну девушку. Хорошо, что наконец начал развлекаться.

Тогда это не казалось пустой тратой времени. Мне правда нравилась Аманда, но стоило раньше понять, что это ненадолго, не зря же перестал представлять с ней будущее. Разве не это главное в отношениях?

— Да... — тяну я. Вроде развлекаюсь, но если честно, после всего этого чувствую... пустоту. — Развлекаюсь.

— Так что, почему ты здесь?

Точно, я так и не ответил. Делая глоток, я рассказываю, как наткнулся на Джозефину.

— Черт, — бросает он, прежде чем сделать глоток пива.

Я тяжело вздыхаю, уставившись в то место, где она стояла.

— Сегодня канун Нового Года, и я просто подумал...

— Что она появится, пока все заняты вечеринками, — заканчивает он за меня.

Слова прилипают к кончику языка, и мне приходится буквально выталкивать их наружу.

— Да. Боюсь, она решит со всем покончить.

— Ты приходил сюда каждую ночь? — спрашивает он, но не дожидается ответа, прежде чем задать следующий вопрос. — Не думаешь, что следует просто позвонить в полицию?

— Я звонил и те сказали, что будут держать ухо востро, но без особого энтузиазма. Даже заявили, что такое часто случается... — я стискиваю зубы, пальцами обхватывая бутылку.

— И каков план? Дежурить здесь каждую ночь? Ты вообще в курсе, сколько скал в городе? Если она решит покончить с собой, то найдет другую скалу или иной способ.

— Думаешь, я этого не понимаю? — взрываюсь я, голос срывается. — Я, черт подери, знаю, Энджел!

— Прости. Не хотел звучать бесчувственно, но я... — он вздыхает. — Ладно. Не стоило так говорить. Я тебя знаю и понимаю, что будешь винить себя, но это не твоя ответственность.

Хотел бы я так думать. Очень хочу, потому что мысль о ее прыжке сводит, черт возьми, с ума, но я слишком сочувствующий. Многие называли эмпатичным, и в этом нет ничего плохого, но меня уже достало проклятое сопереживание.

— Знаю, — я провожу ладонью по лицу. — Просто я...

— Подождем до трех.

Я поворачиваюсь к нему, хотя из-за темноты почти ничего не вижу.

— Тебе не обязательно...

— Ты совсем головой ударился, если думаешь, что я оставлю тебя одного. Не понимаю, зачем тебе здесь находиться, но знаю, что если заставлю уйти, ты сойдешь с ума, — говорит Энджел. — Но если она не появится, придется отпустить, потому что это нездорово. Звони в полицию столько раз, сколько потребуется, но не приходи сюда, это только добьет, — в его голосе звучит что-то тяжелое, но он откашливается и добавляет: — Договорились?

Не хочется соглашаться, но он прав. Я потерял чертов сон из-за одного и того же кошмара.

Она всегда стоит на краю, и в тот момент, когда почти дотягиваюсь, прыгает.

— Да, — киваю я. — Спасибо, чувак. Тебе не обязательно быть здесь, но я ценю это. И...

Он поднимает руку, обрывая меня.

— Только давай без соплей. Мы же братья навек, ладно? Я всегда буду рядом.

Меня передергивает, но я смеюсь.

— Пожалуйста, прекрати так говорить, но знай, что я тоже всегда буду рядом.

— Ладно, хватит. Мы слишком размякли, — уверен, Энджел корчит рожу, и догадки подтверждаются, когда тот достает телефон, освещая лицо, и я вижу отвращение в его глазах.

Губы дергаются в усмешке, но я не улыбаюсь. Более того, открывается от удивления рот, когда замечаю на экране фото обнаженной девушки. Я отвожу взгляд, но тут же появляется второе.

— Не стесняйся. Не делай вид, что сам их не получаешь.

— Ну да, но я не рассылаю их и не показываю другим.

— Ей все равно, если ты увидишь, — он хихикает, отвечая ей.

— Сидни? — уточняю я, потому что она тоже присылает мне фото, хотя просил этого не делать. Ей, похоже, действительно плевать, кто их увидит.

— Ага, я не просил, но отказываться не буду. Знаешь ли, люди платят сотни за такое на «ОнлиФанс3», а мне они достаются даром. Не буду же неблагодарным.

С этой логикой не поспоришь.

Остаток ночи мы болтаем о всякой ерунде и новом сезоне. После ответа Сидни он больше не берет телефон в руки, но мы понимаем, что наступил Новый Год, когда вдали вспыхивают фейерверки, а телефоны в карманах не перестают вибрировать.

В конце концов яркие всполохи гаснут вместе с моей надеждой снова увидеть Джозефину. В глубине души я знал, что она не придет, но лелеял надежду, и теперь понимаю, что это было бессмысленно.

Вполне возможно, ее уже... нет. Где-то в глубине души теплится слабый огонек, кричащий, чтобы я верил: с ней все в порядке. Но сидя здесь, я не чувствую этой уверенности. Пока Энджел не начинает говорить.

— Уверен, она это почувствовала, — я не понимаю, о чем он, пока тот не продолжает, — Джозефина. Уверен, она знает, что ты переживаешь. Здесь она или... нет, но она понимает, что кто-то пытается ее остановить. Ты мог уйти, но не сделал этого. Ты остался, и для нее это наверняка многое значит.

Хочется согласиться, но в этот раз не получается.

Я никогда еще не чувствовал подобной безнадеги.

Джозефина

Бесконечный цикл. Вот на что похож каждый мой день.

Дни недели слились воедино. Я не отличаю понедельник от четверга. Ночь и день как единое целое, а я застряла где-то посередине, не в силах ощутить ни то, ни другое, лишь пассивно наблюдая.

Как будто сижу перед телевизором и смотрю, как проходит моя жизнь. Все движется мучительно медленно, а люди и события вокруг несутся слишком быстро. Я не успеваю.

Поэтому и хотела со всем покончить.

Не чувствовала ни цели, ни сил двигаться дальше, когда и тело, и душа будто застыли. Ждала, что во мне вспыхнет искра жизни, как напоминание о том, что я заслуживаю быть на этой земле. Но чем дольше ждала, тем яснее понимала: этой искры не будет.

Я ничего не чувствовала, и тогда прекратила бороться за жизнь, ведь смерть казалась милосерднее. Я погрузилась в пустоту и пошла к обрыву, но появился Дэниел и сделал вид, что ему не все равно.

Это взбесило, ведь я не боялась упасть, но он пришел, и ужас накрыл с головой. Он полз по коже, разливался внутри, пока я не оказалась в коконе тревоги, и вдруг поняла, что не смогу сделать этого. Потому что подумала о нем и о том, как он испугался за меня, хотя даже не знал.

Теперь нет желания прыгать, потому что я боюсь, но одновременно еще и в ярости, ведь по-прежнему ничего не чувствую, а вокруг все та же пустота.

Брызги воды на лице возвращают меня в реальность, отвлекая от воображаемого телевизора.

— Ну как? — раздается звонкий, полный восторга детский голос.

Вытирая капли с лица, я выдавливаю улыбку.

— Отлично, Сэм. Вижу, ты тренировалась.

Маленькая восьмилетняя девочка одной рукой цепляется за пенопластовую доску, а другой показывает маме большой палец. Та, сидя в шезлонге, сияет и отвечает тем же.

— У меня получается, мам! — кричит Сэм.

— Вижу, — мать тепло улыбается. — Я горжусь тобой.

Наблюдая за этой сценой, я ломаю голову, думая, каково это. Иметь маму, которая действительно за тебя переживает.

Моя мама мертва, так что не стоит об этом размышлять. Я никогда этого не узнаю, и даже если бы была жива, все равно не узнала.

— Ладно, на сегодня хватит, но думаю, на следующей неделе мы попробуем плыть без доски.

Глаза Сэм округляются, пальцы белеют от того, как сильно она сжимает доску. Она смотрит на свое спасение, потом на меня, уже с испугом.

— Я... я не думаю, что готова, — она прижимает доску к груди, будто боится, что я ее отниму.

— Хочешь узнать секрет? — я приседаю, оказываясь с ней на одном уровне. Она осторожно кивает. — Я тоже боялась.

Это ложь, потому что я понятия не имею, как училась плавать. Насколько помню, умела всегда. Но ей этого не скажу.

Она ахает, гладя на меня с недоверием.

— Не может быть.

— Еще как может. Я везде таскала с собой нарукавники.

— А как перестала?

— Мне сказали, что с русалкой нельзя в них плавать.

Она снова ахает, глаза готовы вылезти из орбит, но в них горит восторг.

— Русалка? Там есть русалка?!

— Ты разве не слышала? В Кармельском Аквариуме живет русалка, и она разрешает девочкам вроде тебя плавать с ней. Только вот в нарукавниках или жилете нельзя, они мешают нырять. Но если ты не готова...

— Нет-нет, я готова. Совсем готова! — она почти визжит от решимости, но восторг все равно прорывается наружу.

Ее мама смеется. Я заранее обсудила это перед уроком, ведь не была уверена в правильности подобной лжи. Последнее, чего бы мне хотелось, это давать Сэм ложную надежду.

Пару недель назад я знать не знала о русалке в Кармельском Аквариуме или о том, что с ней можно плавать. Это одно из новых развлечений, от которого без ума все маленькие девочки в городе.

Когда урок заканчивается и Сэм с мамой уходят, улыбка, не сходившая с моего лица с их прихода, мгновенно исчезает.

Я думала, что встать с кровати будет тяжело, но натягивание улыбки выматывает куда больше. Остаток дня я буду чувствовать себя опустошенной. Уже предчувствую это. Усталость растекается по телу, делая его тяжелым.

Хочется лечь, но не могу, ведь желудок урчит, напоминая, что я не завтракала.

Я просыпаюсь поздно, и к тому моменту, как более-менее привожу себя в порядок, первый клиент уже стоит на пороге, готовый к занятию. Когда урок заканчивается, я заглядываю в кладовку и сразу понимаю: там пусто. Могла бы заказать еду, но сама же запихала в расписание кучу встреч без перерыва.

Зачем? Потому что ненавижу себя.

Мне нужно отвлечься от пустоты. Иначе я совершу то, что нельзя будет исправить.

Как тогда, неделю назад, когда почти покончила с собой, пока Дэниел не решил сыграть в героя. Я все еще могу это сделать, прервать свою жизнь, и никто не заметит, но от назойливого «пожалуйста, не уходи» до сих пор звенит в ушах.

Эти слова всплывают внезапно, без предупреждения. И это единственная причина, почему я еще не наложила на себя руки. Почему до сих пор здесь, несмотря на то, как чертовски одиноко.

Урчание в животе обрывает мысли, возвращая к реальности и к каплям воды, падающим на деревянный пол. Морщусь и быстро хватаю тряпку, чтобы вытереть их.

Закончив, натягиваю первое попавшееся и иду в магазин. Я не планировала оставаться в живых, вот и еды в доме нет. Не было сил готовить, да и сейчас нет. Хотя «готовить» – громко сказано, ведь я не умею. Мне это никогда не было нужно, вот и не училась.

Поход в магазин проходит как в тумане и выжимает последние силы. Не помню, как складывала продукты в машину, как поставила тележку на место, как выехала с парковки.

Будто действую на автопилоте. Так и есть, пока резкий хлопок не раздается рядом, и машину не начинает качать из стороны в сторону. Требуется секунда, чтобы осознать, что произошло. Когда наконец удается вырулить на обочину, я опускаю голову на руль.

Громко выдыхаю, машинально включаю аварийку, и услышав тихий стук сигналов, опускаю руки на колени и закрываю глаза.

Мне бы пошевелиться, сделать что-нибудь. Стоять здесь опасно, но я не двигаюсь. Сижу на месте, жду, когда хоть что-то почувствую. Была бы рада страху, даже панике, но сердце не колотится, ладони не потеют. Ничего.

Встревоженный голос и легкий стук в стекло заставляют меня выпрямиться.

— Эй, ты в порядке? Я ехала за тобой. Жутковатый момент.

Поворачиваюсь на звук и вижу за окном девушку с беспокойством на лице.

— Да, все нормально, — я поднимаю большой палец вверх. Надеюсь, она уйдет, и снова опускаю голову на руль, но стук повторяется.

— Нужна помощь с колесом?

Нет. Я даже яичницу жарить не умею, так что о шинах и речи идти не может. Но не говорю ей этого. Уверена, разберусь. Ютуб всегда выручает.

— Сама справлюсь, — отвечаю я, поднимая голову.

— У тебя домкрат есть?

Блин, что это вообще такое?

— Э-э...

Не стоило колебаться, поскольку она ухмыляется, будто только что раскусила мою полную некомпетентность.

— Не парься, я помогу.

— Ты правда... — тихо стону я, опуская стекло. — Ты правда не обязана это делать. Вызову эвакуатор. Все нормально. Можешь идти.

Мои отмахивающиеся слова, кажется, ее не задели. Скорее, она фыркает, будто моя фраза абсурдна.

— Ты что, с ума сошла? Скоро девять вечера, чертовски темно, а ты одна. Я тебя не оставлю одну, и эвакуатор не нужен. Мой брат приедет и поможет.

— Нет, правда не надо...

— Я уже написала ему. Он в пути, — она поднимает телефон, показывая отправленное сообщение.

Уголок губ дергается при виде названия контакта: «Любимый Придурок».

— Правда не стоило...

Она обрывает меня на полуслове.

— Ты не смотришь криминальные хроники, да? Или новости?

— Не особо, — признаюсь я. Моя жизнь и так достаточно трагична.

— М-м, — цокает она, качая головой. — Ну, даже если не смотришь, одной тебе быть точно нельзя. Для нас, девушек, это опасно. Нужно держаться вместе.

— Точно... — протягиваю я, не понимая, что ответить. Я знаю, что девушки должны держаться вместе, и осведомлена об опасностях. Просто никто, кроме Дэниела, не был так настойчив.

— Хочешь подождать в моей машине? Твоя слишком близко к дороге. Нам обеим небезопасно здесь находиться. Кто-нибудь может въехать.

Я колеблюсь, потому что, хотя и должна быть благодарна, ее я не знаю.

— Прости. Опасная незнакомка. Не обязательно в машину; можем просто отойти подальше, но здесь оставаться нельзя. Кто-нибудь может въехать.

Она права, да и все равно, но не хочу, чтобы из-за меня что-то случилось. Поэтому глушу двигатель, хватаю телефон, выхожу из машины и отхожу с ней в сторону.

Когда мы оказываемся на безопасном расстоянии, я бросаю взгляд на лопнувшее заднее правое колесо. Ни за что бы не справилась и даже не знаю, с чего бы начала.

— Извини. Я не представилась, — свет фар ее машины выхватывает дружелюбную улыбку с ямочками и длинные прямые волосы. — Меня зовут Пенелопа, но некоторые называют Пен. Можешь обращаться как хочешь, мне все равно. Только, пожалуйста, не зови меня Пенни.

— Еще раз, не обязательно было оставаться, но спасибо, Пенелопа.

— Пожалуйста, не заставляй меня спорить. Мы незнакомы, но перестань так говорить.

Я киваю.

— Джозефина.

— Можно сокращенно, или просто Джозефина?

— Иногда зовут Джози, но если хочешь, можешь использовать Джозефина.

— Да ладно, Джози чертовски мило. Обожаю это имя. Если ты не против, буду звать тебя Джози.

— Хорошо, — внутренне я корю себя за неловкость.

Она либо не замечает это, либо не придает значения. И продолжает болтать, пока взгляд не скользит к моей груди, останавливаясь на логотипе «Плавание и дайвинг МПУ».

— Ты тоже из МПУ? И пловчиха, что объясняет, почему одежда мокрая, — она тихо смеется, разглядывая влажную бирюзовую ткань. — Я занимаюсь чирлидингом. Безумие, что мы учимся в одном месте и ни разу не пересеклись. Это надо срочно исправить, понимаешь?

Я неловко переминаюсь с ноги на ногу, скрещивая руки на груди.

— Раньше плавала.

Прошел год с тех пор, как участвовала в соревнованиях, и больше никогда не вернусь.

Что до того, что мы не пересекались, так даже лучше. Она быстро поймет, что я ходячая катастрофа, и сбежит.

— Я мокрая, потому что даю уроки плавания и только что закончила занятие, — меня передергивает: зачем это объяснила?

— Нам точно надо сходить на ланч или что-то вроде того, — я вижу, как в ее голове крутятся шестеренки: она уже представляет, как мы развлекаемся. Не говорю, что этого не случится; Позволяю в верить. — И это так круто, отличный способ подзаработать. Знаешь, мой бра...

Она замолкает на полуслове, когда светло-серый «Акура4» останавливается перед моей машиной.

— Вот и он. Зуб даю, он быстро поменяет колесо. Мастер на все руки.

— Не просто мастер, а лучший, — раздается за спиной надменный голос.

Я напрягаюсь, волосы на затылке встают дыбом. По спине пробегает дрожь от того, насколько же знаком этот голос. Тот самый, что несколько дней назад умолял меня не уходить.

Пенелопа закатывает глаза на своего брата, Дэниела. Того, кто остановил меня, когда уже почти ушла. Кто держал, пока я рыдала. Кто смотрел со мной на звезды. Кто сжимал меня всю ночь, будто от этого зависела его жизнь.

— Спасибо, что быстро приехал, — она улыбается ему, но улыбка гаснет, когда подходит еще один парень.

— Конечно, — они встают между нами. Взгляд Дэниела скользит с Пенелопы на меня. — Ты в самых надежных... — его голос теряет прежнюю твердость, а брови сдвигаются, когда наши глаза встречаются. — Руках.

Быть не может, чтобы он узнал меня. Наверняка поймет, когда услышит мой голос или имя, но лицо он вряд ли запомнил. Разве что уже забыл. Мне часто говорили, что я непримечательная.

— Боже, не говори такое Джозефине. Черт, Дэнни, кто тебя воспитывал?

— Джозефина, — он выдыхает одновременно и с облегчением, и раздраженно. Но выражение лица остается невозмутимым, поэтому не могу понять, о чем он думает. Или не думает вовсе. — Джозефина.

В этот раз в голосе больше облегчения, даже надежды.

Пожалуйста, не уходи. Его отчаянные слова эхом звучат у меня в голове.

Пенелопа смотрит то на него, то на меня.

— Погодите, вы знакомы?

— Нет, — быстро отвечаю я одновременно с его «Да».

— О-о-о... — она медленно кивает, складывая в голове пазл.

Но Пен все неправильно поняла, и я уже собираюсь поправить ее, как вдруг это делает Дэниел.

— Не в том смысле, идиотка. Мы встретились... той ночью. В Рождество, под утро, — кажется, он обращается скорее ко мне, чем к ней.

Пробитое колесо не заставило мое сердце бешено колотиться, но его слова?

— Вы познакомились в кампусе? — видя недоумение Дэниела, она поясняет, — Она тоже учится в МПУ.

— Очень рад, что вы разговорились, но нам бы поменять колесо. Уже темно, а водители здесь так себе, поэтому давайте начинать, — говорит парень, чье имя мне неизвестно.

Я знаю все о плохих водителях. И, возможно, хотелось бы именно такого исхода, но мысль о том, что они пострадают, заставляет передумать.

— Да, верно, надо бы, — Дэниел прочищает горло. — Нужно достать запаску. От тебя требуется только держать фонарик.

— Ты справишься, или это слишком тяжело? — парень обращается к Пенелопе, и звучит это как что-то между подколкой и снисхождением.

— Энджел, год только начался. Разве твоим новогодним желанием было не «стать менее раздражающим»?

— Должно быть, ты перепутала со своим, — Энджел усмехается, подмигивая ей.

— Не начинайте, — приказывает Дэниел, его взгляд снова находит меня, но я отворачиваюсь.

Трещина в груди становится глубже, но, как ни странно, за ней нет привычной боли. Я не раздумываю, почему. Просто беру фонарик, как он и просил.

Дэниел

— Она жива, — говорит Энджел, обрывая тишину в машине.

В ответ я лишь выдыхаю, не отрывая глаз от «Мерседеса» Джозефины.

Мы едем следом, чтобы убедиться, что она доберется домой. Джозефина протестовала против такой компании, говорила, что все под контролем, и отчасти я ей верю, но та едет на запаске, так что рисковать не стал.

Да и в целом до сих пор не могу поверить, что она действительно здесь, а не... мертва.

Мне ненавистна мысль о том, что с тех пор, как мы с Энджелом покинули ту скалу в Новый год, вопрос, что она в итоге сделала, не давал покоя.

Даже сейчас, следуя за ней, впившись взглядом в машину, мне кажется, будто это сон. Я боюсь очнуться и узнать, что она все-таки спрыгнула.

Но так же боюсь, что это кошмар. Что она заведет меня к обрыву, заставит смотреть, как шагнет в пустоту, а я ничего не смогу сделать.

— Дэниел, — Энджел легонько бьет меня по руке.

Я моргаю, пальцами впившись в руль.

— Прости, что?

— Расслабься. Она жива, — легко говорит он, голос звучит с оттенком шутки, но от этого не легче.

— Я ее оттащил... — по коже пробегают мурашки, холодная дрожь скатывается по спине.

— Что?

Я не рассказывал этого, поскольку тогда не мог выдавить из себя ни слова. Да и сейчас это дается с трудом, потому что стоит их произнести, и это сбудется. Воплотится в реальности.

Моя хватка на руле ослабевает, и я кривлюсь, чувствуя, какие мокрые у меня ладони.

— Она просто... сделала шаг. Решительный, но в то же время сломленный шаг, будто... — я прикусываю щеку изнутри, когда воспоминания той ночи снова всплывают. — Она была готова уйти.

Живот сжимается от боли, дышать становится тяжело. Даже глоток дается с трудом. Я пытаюсь, но чем сильнее, тем острее боль растекается внутри. А сильнеевсего именно в груди.

Вся боль собирается там, напоминая о себе.

— Ты серьезно? Что бы делал, если бы она потащила тебя за собой? О чем, черт возьми, думал? Ты мог погибнуть, — он раздражен, и краем глаза я вижу, как он качает головой, отчего растрепанные прямые черные волосы падают на лоб. — Надо было сразу звонить в полицию. Не время играть в чертового героя!

— Они бы не успели. И что, по-твоему, я должен был просто стоять и смотреть, как она, черт подери, уходит? — я повышаю голос, на секунду встречаясь с ним взглядом, прежде чем снова уставиться на дорогу. — А потом что? Жить дальше? Притвориться, что не видел, как человек сводит счеты с жизнью? Просто забыть и делать вид, что все в порядке? Так я должен поступить?

— Именно так, потому что так устроена жизнь. Ты не можешь спасти всех. Просто не можешь, — холодно заявляет он.

— Иди ты, — усмехаюсь я.

— Да, но пусть лучше ты будешь злиться, чем будешь мертв, — его ответ звучит так же ледяно.

Типичный мудак Энджел, но хотя бы честный. Он не ошибается, но я не мог просто наблюдать.

— Будь на ее месте ты, я бы тебя вытащил, — говорю я после паузы.

Он тяжело вздыхает.

— Прости. Не стоило этого говорить. Окажись я на твоем месте, поступил бы так же. Я... Не хочу, чтобы с тобой что-то случилось.

— Ничего бы не случилось, но я понимаю, о чем ты.

После этого мы оба замолкаем. Тишина густая и давящая, пока он не открывает рот и не выдает самую что ни на есть «энджеловскую» фразу.

— Она в тебя не влюбилась.

— Чего?

— Ты ее спас, а она на тебя не запала. Даже сказала, что не знает. Должно быть, это добило твое эго, — в его словах сквозит насмешка, разряжая напряжение.

— Заткнись. Мне все равно. Я просто рад, что она в порядке, — по крайней мере, я на это надеюсь. Физически, так и выглядит, но что там у нее в душе, я не знаю.

— Черт... — он свистит, когда мы въезжаем на дорогу, застроенную роскошными пляжными домами. — Теперь понятно, откуда «Мерседес».

Я согласно киваю, пораженно разглядывая ее дом, пока мы заезжаем во двор.

Когда она выходит из машины, Пен делает то же самое. Она решила поехать с нами, потом боялась, что Джозефине будет с нами некомфортно.

Я не выхожу сразу, опасаясь, что все это просто сон или кошмар.

— Она в порядке, — возвращает меня к реальности Энджел. — Она жива благодаря тебе. Она в порядке, — повторяет он, будто зная, что мне нужно услышать, чтобы успокоиться.

Но вопрос «действительно ли это так?» все еще звучит в голове, когда мы выходим. Энджел стоит рядом, и я спрашиваю то, о чем никогда бы не подумал.

— Можешь отвлечь Пен? Мне нужно поговорить с Джозефиной наедине.

Он морщится, глядя на Пен так, будто она уже мешает.

— Ладно, но не обещаю, что мы не поспорим.

— Всего на пару минут, — говорю я, пока мы подходим к девушкам.

Они не ненавидят друг друга, но и не дружат. Их отношения скорее как у брата и сестры, и это к лучшему. Не хотелось бы, чтобы Энджел связался с моей сестрой. Учитывая, что он не из тех, кто ищет отношений, а Пен как раз наоборот.

Не то чтобы это имело значение. Пен всего несколько месяцев как вышла из отношений и до сих пор не оправилась.

Да и я достаточно доверяю Энджелу, чтобы знать: он не тронет сестру. Пусть крутит романы с кем угодно, но Пен – табу.

— Но если она меня достанет, я швырну ее задницу в океан, — шутит он, но в голосе слышна легкая серьезность.

— Даже не думай, — предупреждаю я.

— Ничего не могу обещать, — я слышу улыбку в его голосе, но угрожать дальше не успеваю, ведь мы оказываемся прямо перед девушками.

Пен, как всегда, трещит без остановки, выпаливая миллион слов в минуту, в то время как Джозефина стоит и слушает. Кажется, впитывает каждое слово, но в то же время ее мысли явно витают где-то далеко. По крайней мере, до тех пор, пока Энджел не прерывает Пен.

— Я знаю, что это ты стащила мои боксерские перчатки с зеркала, — бросает он.

Возможно, это была не лучшая затея. Он твердит об этом уже год и клянется, что это Пен их взяла.

— Не я. Может, это одна из твоих многочисленных...

— Не верится, поэтому пойду проверю твою машину, — его маленькие золотые сережки качнулись, когда он резко развернулся на каблуках, не дав Пен и слова вымолвить. Та устремляется следом, оставляя меня наедине с Джозефиной.

Я смотрю на нее, но не чувствую, будто вижу по-настоящему. Она чертовски близко, стоит сделать шаг, и расстояние между нами исчезнет. И в то же время кажется такой далекой.

Впервые в жизни я не могу вымолвить ни слова.

С той ночи только и делал, что придумывал, что скажу Джозефину, если вдруг встречу, но теперь, когда она стоит прямо передо мной, не могу даже рта открыть.

Я ловлю себя на том, что впитываю ее, ощущая вихрь эмоций, от которых голова идет кругом.

— Ну, э-э, доброй ночи, — тихо говорит она, и я едва различаю голос.

— Постой, пожалуйста, не уходи, — пальцы дергаются у бедра, умоляя дотронуться, убедиться, что она реальна, но я сжимаю их в кулаки и оставляю руки на месте. — Я хочу поговорить с тобой.

Она колеблется, взгляд скользит к Пен и Энджелу, прежде чем снова встретиться с моим.

— Нам не о чем говорить.

— Пожалуйста... Джози, — я слышал, как ее называет сестра. Солгу, сказав, что не произнес это имя просто чтобы почувствовать его на языке. Оно так же прекрасно, как и «Джозефина».

Она поднимает руку, проводит ладонью по другой руке, прежде чем неуверенно кивнуть.

— Ладно, подожди секунду. Мне нужно забрать продукты.

— Я помогу, — предлагаю я, но она качает головой.

— Сама справлюсь, — она открывает багажник и оказываются внутри пять бумажных пакетов, забитых под завязку.

Я хватаю их, не давая ей дотянуться.

— Я знаю, но хочу помочь.

Я слышу раздраженный выдох, после чего она захлопывает багажник и нажимает на кнопку брелока, чтобы закрыть машину.

— Тебе надо перестать так делать.

— Как?

— Помогать мне. Я не беспомощная, — произносит она, пока мы идем бок о бок к входу в ее дом.

— Я такого не говорил.

Открыв дверь, она пропускает меня внутрь первым, но мать воспитала меня правильно. Я не вхожу, пока не войдет она.Оказываясь внутри, Джозефина щелкает выключателем, проводит меня дальше и жестом указывает поставить пакеты на кухонный стол.

Я понимаю, что впервые вижу ее при свете. Это неправильно, поскольку сейчас не время ее разглядывать, но вау... она... прекрасна.

Вороново-черные волосы, темно-карие глаза, загорелая золотистая кожа. Ее бирюзовая футболка мешковатая, как и шорты, но они до середины бедра, и я замечаю мускулистые бедра. Быстро перевожу взгляд на логотип на ее груди.

— Ты пловчиха? — вырывается у меня без раздумий.

— Была, — она закидывает прядь волос за ухо, потом скрещивает руки, будто стесняясь. — О чем ты хотел поговорить?

Сразу к делу. Хотел бы я читать ее, но лицо бесстрастно. Ничего, ни единой искорки не мелькает в ее глазах.

Живот сводит от того, что я собираюсь спросить, а сердце колотится так же, как в ту ночь. Разум орет отпустить, двигаться дальше, она ведь жива, как и сказал Энджел, но я знаю, если не спрошу сейчас, не смогу никогда.

— Можно к тебе прикоснуться?

Джозефина замирает, удивленная, и отступает на шаг.

— Зачем?

В голове звучало лучше.

— Потому что мне нужно убедиться, что все реально, — жалко признаюсь я. — Убедиться, что создание со мной не играет. Я... я знаю, звучит странно, но пожалуйста. Не будет ничего странного, правда. Мне просто нужно прикоснуться к тебе. Убедиться, что я не сплю, Джози.

Ее глаза опускаются на мои руки, потом на грудь, и интересно, слышит ли она. Чувствует ли, как бешено бьется мое сердце. Как оно рвется из груди с частотой, которую ни один врач не назовет нормальной.

Секунды тянутся мучительно медленно, и думаю: насколько же я все испортил?Это было странно. Зачем я это спросил? Конечно, я облажался. Отличный способ ее смутить.

— Прос...

— Ладно, — перебивает она, и в карих глазах мелькает борьба. — Можно. Ты можешь прикоснуться.

Брови сами рвутся вверх, но я сдерживаюсь, сохраняя каменное выражение лица, пока она не передумала.

Джозефина не двигается с места, но это неважно, потому что шаг делаю я. Оказавшись рядом, замечаю, насколько же выше ее. Она не низкая, но я все равно значительно возвышаюсь.

Не зацикливаюсь на этом, глядя ей в лицо. Она смотрит куда-то в грудь, но дыхание слегка сбивается, когда я поднимаю руку. Джозефина явно следит за движением, пока ладонь не останавливается в сантиметре от ее щеки.

Пожалуйста, будь настоящей, звучит в голове.

Я задерживаю дыхание, когда ладонь касается ее теплой щеки, и, наконец, прижавшись к ее лицу, чувствую, как тяжесть той ночи растворяется.

Спроси меня сейчас, какое сегодня число, день недели или год; я не смогу ответить. Все это перестало существовать, я даже не замечаю, что все еще не дышу, пока легкие не начинают требовать глотка воздуха. Всего один вдох, только его я и позволяю себе, проводя подушечкой большого пальца по гладкой поверхности ее щеки.

Глаза на секунду закрываются, прежде чем я вновь открываю их и слегка приподнимаю ее голову. Отступить бы, но когда ее взгляд сталкивается с моим, поражает, как мало я вижу и как много чувствую.

— Джози...

— М-м? — ее глаза не отрываются от моих.

— Я так рад, что ты здесь.

— Ты не уходишь, — голос дрожит, хрупкий, как в ту ночь.

— Не мог и не хотел.

— Ты нашел мою записку?

Я поглаживаю ее щеку, наслаждаясь тем, какая она мягкая, и тем, что Джозефина жива.

— Нашел.

— Ты сомневался?

— Мне снились кошмары.

— Я этого не хотела.

— Я знаю.

— Теперь можешь не переживать. Ты видишь, что я жива. Мы можем снова притворяться, что не знаем друг друга.

— Твой любимый цвет желтый, но не неоновый.

Кроме легкого подергивания брови, я не вижу никакой реакции.

— Это ничего не значит, — глухо шепчет она.

— Это значит все, — отвечаю я, заполняя пустоту.

Она молчит, и мне хочется вытащить ее из молчания, засыпать вопросами, чтобы разбить тишину, но момент упущен. Мы отстраняемся, рука резко падает вниз, когда стук в дверь разрывает тишину дома.

— У меня завтра очень насыщенный день, — она скрещивает руки на груди, увеличивая дистанцию между нами, ее лицо бесстрастно. Но я понимаю, что она хочет сказать, даже не произнося этого.Уходи.

— Да, конечно. Еще увидимся? — так быть не должно, но вопрос звучит с ноткой надежды.

— Может быть, — звучит как «вряд ли», и надежда угасает.

— Хорошо. Спокойной ночи, Джозефина, — я бросаю ей улыбку и резко разворачиваюсь. Слышу, как она говорит «спокойной ночи», когда уже подхожу к двери. На мгновение замираю, но мне здесь больше нечего делать, поэтому заставляю себя уйти.

Она жива, это все, чего ты хотел. Ты прикоснулся к ней, это все, что тебе было нужно.

Между нами больше ничего нет.

Джозефина

Я перечитываю номер телефона на стикере, оставленном на входной двери. Хотя уже не нужно сверяться, ведь за четыре дня запомнила его наизусть.

Мне бы смять эту бумажку и выбросить, как изначально и собиралась, но каждый раз, когда рука тянется сделать это, я не могу заставить себя избавиться от нее.

Особенно потому, что под номером есть несколько слов, которые я тоже выучила наизусть.

Если что-то понадобится, просто напиши или позвони.

Я рад, что ты осталась жива, Джоз!

Меня никогда не называли «Джоз», но я не зацикливаюсь на этом прозвище.

Провожу пальцами по стикеру, ощущая вмятины от букв на бледно-желтой бумаге. Черные чернила почти проступили на обратной стороне от давлении на шариковую ручку.

Дэниел, вероятно, оставил записку, когда я уже легла спать, или на рассвете, потому что я не слышала, как он подъезжал.

Каким бы ни был сентиментальным этот жест, пора бы перестать так делать. Он не знает меня, и знание любимого цвета ничего не изменит.

Мы чужие друг другу люди, случайно столкнувшиеся в темноте. Конечно, он вытащил меня и сделал то, что счел нужным. Я не мертва; этого ведь должно быть достаточно.

При звуке открывающейся двери я быстро складываю стикер, засовываю его в карман худи и встаю со скамьи в холле офиса.

Моника Джеймсон, новый директор женской федерации плавания, выходит с дружелюбной улыбкой.

— Джозефина Резендис, как же я рада наконец с тобой познакомиться.

Честно говоря, я была удивлена, когда несколько месяцев назад получила от нее электронное письмо с просьбой о встрече.

Когда мама умерла, я взяла отпуск, не потому, что хотела, а потому, что все настаивали. Так я и сделала, и дни слились в недели, недели в месяцы, и я поняла, что плавать больше не хочу.

Все были в шоке, включая меня, ведь плавание было смыслом моей жизни. Но когда я остановилась, этот смысл, а вместе с ним и воля жить, умер.

Я отвечаю Монике слабой улыбкой и молюсь, чтобы она не разглядела фальши.

— Заходи, — она кивает головой в сторону кабинета.

Я направляюсь следом и сажусь в кресло перед ее столом.

— Соболезную по поводу твоей мамы, — тихо говорит она, и улыбка сменяется чем-то похожим на искреннюю грусть. Это настолько неожиданно, что я замираю. — Клаудия была... — Моника вдруг усмехается, глядя в сторону, будто справляясь с нахлынувшими воспоминаниями. — Клаудия была одной из лучших пловчих, с которыми мне довелось соревноваться. Ее будет не хватать.

Помимо громких достижений Моники, сначала как олимпийской чемпионки, теперь как тренера, я о ней почти ничего не знаю. Но уверена, они с мамой были соперницами и терпеть не могли друг друга, поэтому ее слова повергают меня в ступор.

Впрочем, мама мертва уже достаточно долго, чтобы я поняла: так говорят из уважения к усопшим.

Губы сами собой сжимаются в тонкую ниточку. Я напряженно киваю, не зная, что ответить. Не столько из-за ее слов, сколько потому, что слышала их или что-то похожее сотни раз, бесконечно. Хотела бы я, чтобы это прекратилось.

Соболезнования, нежеланные объятия, письма, которые отказываюсь открывать, и постоянные напоминания о том, как она умерла. Я знаю, как она умерла. Это я была той, кто опознавал ее тело в морге.

— Вы ее не любили, — резко бросаю я.

Ее смешок наполняет кабинет теплом, без тени злости.

— Я была молодой и глупой, верила всему, что говорили в СМИ. Но я не «нелюбила» ее. Я завидовала.

— А...

— Еще раз прости, что не смогла прийти на похороны. Я отправила открытку и цветы. У меня было...

Я отключаюсь, возвращаясь в тот день. Мне все равно, что ее там не было. Честно говоря, было плевать, кто пришел, а кто нет, и даже не могу припомнить, кто именно приходил. Тот день и все последующие слились в мутное, далекое пятно.

Но не все,шепчет голос в голове.

Полночь, Рождество, ничего не напоминает?добавляет он.

— Ничего страшного, — отвечаю я, осознавая, как стало тихо. — Так зачем вы хотели со мной увидеться?

— Еще раз спасибо, что пришла. Знаю, сейчас непростое время, праздники и все такое, но я рада, что мы наконец встретились.

Правда в том, что я избегала ее и не ожидала дожить до Рождества.

— Да, было много дел.

— Все равно рада, что ты нашла время заглянуть, — она наклоняется вперед, складывая пальцы на столе. — Перейду к делу. Освободилось место ассистента тренера в поддержке команды. Учитывая опыт, я хотела предложить его тебе. Ты стала бы огромным подспорьем для...

— Нет, — пусть это звучит грубо, но мне нечего делать рядом со спортом, который едва не довел меня до необратимого. — Я не подхожу для этого места. Лучше найти...

Она смотрит на меня с легким недоумением, но все равно улыбается.

— Возможно, я слишком прямолинейна, но видела твои записи и пребываю в восторге. Ты так же талантлива и впечатляюща, как твоя мама, — говорит она, восхищенно улыбаясь.

От этих слов сердце бешено колотится. Хочется поправить ее, сказать, что я всего лишь разочарование, фальшивка. Клаудия Резендис была зверем в воде, и я столько раз это слышала. Мне же до нее никогда не дотянуться.

— Это очень востребованная позиция с отличными условиями. Я уже отправила тебе письмо, рекомендую прочесть его. Позиция оплачиваемая, и поверь, ставка очень достойная.

Деньги – последнее, о чем я беспокоюсь. На счету их чертовски много.

— Уверяю, я не стою того, и, уверена, Кристиан Новак рассказал обо мне много «лестного», — прямо говорю я, потому что сдерживаться бессмысленно.

— С ним разобрались, и именно поэтому теперь здесь я, а не он, — сухо говорит Моника. — Прости, что перебиваю, и не стесняйся высказывать претензии, но я не хочу, чтобы ты переживала. Теперь все по-другому, и так будет продолжаться.

Хочется спросить, что случилось, ведь я была уверена: его никогда не уволят. Я притворялась, будто не шокирована, когда узнала о его замене. В статье не было причин, а на вопросы он отвечал, что «пришло время двигаться дальше».

Звучало как полная чушь, но мне-то какое дело?

— Ладно, — воцарившуюся тишину прерываю я, поскольку не уверена, что осталось о чем говорить. — Жаль, что отняла у вас время, но мне это неинтересно.

— Просто подумай. Мы будем рады видеть тебя в команде.

Этого не случится, но я киваю, потому что что-то подсказывает, она не отступит. К тому же Моника слишком напоминает маму, а мне не хочется быть рядом с тем, кто будет ее напоминать.

Удивительно, как что-то катастрофическое может заставить физически почувствовать, будто мир остановился, но на самом деле останавливаешься только ты.

Хотела бы я, чтобы мозг наконец догнал тело и двигался так же легко, будто ничего не изменилось. Я бежала целый час, и в тот час казалось, что мозг наконец понял. Но стоило сойти с беговой дорожки, и комната снова сдвинулась. И снова я замерла, пока все вокруг шло своим чередом.

Я вернулась к началу, и слабый свет в голове начал меркнуть.

— Джози? — голос заставляет меня обернуться, и я захлопываю шкафчик в университетском спортзале.

В том момент, как наши взгляды встречаются, я мгновенно узнаю остановившуюся девушку напротив.

— Да?

Ее губы расплываются в яркой улыбке, от которой выступают скулы на смуглом лице.

— Просто хотела познакомиться с человеком, о котором все говорят. Я Виенна, русалка из Кармельского Аквариума.

Неудивительно, что ее взяли; она потрясающа.

А еще она второкурсница, на год младше меня, пловчиха-вольник. Я узнала это из брошюры аквариума, когда объявили, что она будет работать там по выходным.

— Надеюсь, ничего плохого, — я пытаюсь шутить, но звучит плоско.

Я плохо поддерживаю светские беседы, да и любые разговоры вообще, так что не удивлюсь, если она развернется и уйдет. Но проходит лишь мгновение, прежде чем Виенна непринужденно отвечает.

— О, только хорошее. Девочки тебя обожают.

Я пожимаю плечами.

— Я просто учу их плавать. Ничего особенного.

Она тихо смеется.

— Поверь, ты делаешь куда больше, чем думаешь.

Перекинув рюкзак через плечо, я обхожу ее.

— Отлично.

— Собираешься перекусить?

Странный вопрос, учитывая, что да.

— Эм, да.

— Можно с тобой?

Я замедляю шаг, но она уже идет рядом, ее черные косы покачиваются в такт шагам.

Хочется сказать «нет», потому что, как только она узнает меня поближе, то уйдет, или мое отсутствие личности ее оттолкнет. Но почему-то я не спешу останавливать Виенну.

— Ладно. Я иду в «Эс-Эс», — это сокращение от «Скалы Сирен», названия одной из столовых. Поскольку талисман университета – сирены, это отсылка к острову из греческой мифологии. Но полное название используют только первокурсники и новички.

Она оглядывается на меня через плечо, по-прежнему улыбаясь.

— Отлично, я тоже туда. Что будешь брать? Обычно я беру парфе и бублик, но говорят, там теперь станция омлетов, поэтому думаю попробовать.

Я шагаю рядом, все еще не понимая, что чувствую, но игнорируя голос в голове, шепчущий, что это ненадолго.

— Пожалуй, я тоже попробую.

Я не понимаю, о чем думала, согласившись на совет куратора записаться на курс походов. Дело не в выносливости, с этим у меня порядок, и не в отсутствии фотоаппарата, обязательного для занятий, проблема в расписании.

Семинар: «Походы. Искусство и природа». 16:00–18:45, гласит расписание.

Я нуждалась и хотела чего-то простого, и хотя не сказала этого куратору прямо, она поняла и порекомендовала это.

А теперь я опаздываю, да еще и с мокрыми волосами, потому что не обратила внимание на время, когда решила еще раз пробежаться.

Идиотка, ругаю себя, но мысль глохнет, когда я вхожу в маленькую аудиторию. Там всего восемь столов, по два места за каждым. Мне даже не нужно искать, свободный сразу виден у дальней стены.

К счастью, профессора еще нет, а все присутствующие тихо уткнулись в телефоны, пока я прохожу к своему месту. Кроме двух девушек за одним столом, явно знакомых друг с другом.

Повесив рюкзак на спинку стула, я морщусь, чувствуя, как футболка прилипает к мокрой спине. Если бы знала, что профессор задержится, высушила бы волосы.

Игнорируя влажное пятно, я открываю ежедневник. Тусклый свет в голове не единственное, что пока держит мою жизнь на плаву. Без этого блокнота я бы точно потерялась.

Контролирующая психопатка!кричит голос в голове.

Я зажмуриваюсь, пытаясь заглушить его, но тот становится только громче, пока не останавливается от знакомого низкого мужского голоса.

— Джоз?

Резкие слова в голове растворяются, когда я поднимаю взгляд и встречаюсь взглядом с парой янтарных глаз.

— Дэниел.

— Все так же используешь полное имя, как я вижу, — он усмехается, поправляя кепку, надвинутую задом наперед, и проводит пальцами по длинным, темно-каштановым прядям. Когда снова надевает кепку, я замечаю, как сильно отросли его волосы. Густые локоны касаются ушей и закручиваются у основания шеи. — Это уже третья наша встреча. Может, опустим формальности,Джоз?

В животе странно екает, но я игнорирую это. Наверное, омлет был плохим.

— Какие еще формальности? Я просто назвала тебя по имени.

— Можно присесть?

Я не могу отказать. Это единственное свободное место.

— Разве что на полу.

Отодвинув стул, Дэниел опускается рядом, ставя сумку на пол. Поворачивается ко мне, глаза вспыхивают весельем, прежде чем смягчиться. Затем наклоняется ближе и шепчет:

— Я рад, что ты здесь, Джозефина.

Я хмурюсь.

— Почему ты постоянно это повторяешь?

— Потому что это правда, — он звучит так искренне, что слова кажутся теплыми, будто сидишь у камина, укутавшись в плед.

Мысли пустеют, живот снова странно сжимается, но я не успеваю и слова вставить, как в аудиторию входит профессор Карлсон.

— Прошу прощения. Если быть совсем честным, я немного проспал.

Дэниел

Я идеальный лжец.

Настолько, что ложь слетает с языка, будто ножом по маслу. Так легко и естественно, что научился выдумывать все на ходу.

Вот и сейчас, сидя рядом с Джози, я делаю вид, будто ничего не случилось. Улыбаюсь и веду себя как обычно, потому что так надо. Но если быть совсем уж честным, впервые за долгое время мне мучительно трудно играть эту роль.

Мы в комнате, полной людей, так что разговор все равно не завести, но даже останься мы вдвоем, чувствую, Джози бы ничего не сказала. Притворялась, что не пыталась покончить с собой.

И у нее отлично получается. Лицо безразличное, карие глаза пусты, и только поза чуть скованна. Но со стороны она выглядит как любой другой студент в первый день занятий.

В отличие от остальных, я видел, что скрывается за ее стеной. Видел и должен был забыть, раз она сама решила так поступить, но не могу.

Если до этого ее осанка напоминала шест, то теперь превратилась в скалу. Тело напрягается, когда профессор Карлсон объявляет, что в походе мы будем работать в парах. С тем, кто сидит рядом, и менять партнеров нельзя. Еще он велит провести «ледокол», то есть задать друг другу вопросы, а потом выложить ответы на «Канвас», в общий форум.

«Канвас» – это сайт, который университет использует для всех курсов, а форумы, чтобы студенты «взаимодействовали». Не то чтобы я ненавижу эту систему, но бесит, когда заставляют отвечать на посты других.

Когда я достаю ноутбук, Джози меняет толстый ежедневник на свой, но ни разу не смотрит в мою сторону. Даже когда заходим в систему и открываем форум, ее взгляд не скользит ко мне.

Хотел бы сказать, что мне все равно, но это не так.

Она барабанит пальцами по клавиатуре, закусывая губу и будто решая, что хочет спросить.

Решаю сломать лед первым. Иначе чувствую, если этого не сделаю, мы просидим так до вечера.

— Какая суперспособность тебе нравится? — печатаю я вопрос.

Брови Джози сдвигаются, губы на мгновение приоткрываются, но она молчит, словно не зная, что ответить.

— Не знаю. Не думала об этом.

— Что? — глаза самовольно расширяются, и я поворачиваюсь к ней, все так же неподвижной. — Никогда не думала? Тогда сейчас самое время. Выбирай.

Морщинка между ее бровей становится чуть глубже.

— Какой смысл? Все равно это нереально.

Я ухмыляюсь.

— Это называется «воображение», Джоз. Слышала о таком?

Она резко разворачивается ко мне, глаза с немым раздражением. Если бы Джози метала в меня молнии, я бы только обрадовался. Лучше уж так, чем полное игнорирование. Хотя бы потому, что иначе ее вообще не понять.

— Ладно, а твой вариант? — отбивает она вопрос.

Улыбка растягивается по лицу, ведь это не то, над чем стоило бы задумываться. Я знаю ответ с шести лет.

— Контроль над стихиями.

Она смотрит на меня с недоумением.

— Это что вообще такое?

— Контролировать стихии вроде воды, воздуха, огня и земли.

— Разве так бывает?

Ее растерянное выражение лица чертовски милое.

— Конечно бывает. Ты только представь, насколько я был бы могущественен. Меня никто не остановил бы, — и если бы управлял водой, я бы ее не боялся.

Хотя дело не в самой воде, а в глубине.

В голове всплывает воспоминание, одно из тех, что я хотел бы забыть, будто это случилось вчера. От напоминания о том дне вынуждает сердце на секунду бешено заколотиться. До тех пор, пока взгляд снова не останавливается на Джози, и волнение утихает.

Она наклоняет голову, изучая мое лицо, словно заметила, как я провалился в темную яму, которую стараюсь обходить. Но, видимо, понимает, что я это осознал, потому что выпрямляется и переводит взгляд на свои пальцы, унизанные кольцами.

Их много, разных форм и цветов.

— Ну так какую суперспособность ты выберешь? — переспрашиваю я.

Ее колено на мгновение касается моего, но она тут же отодвигается.

— Стать невидимой, наверное. Это не лучший вариант, но сойдет.

В ее сухих словах проскальзывает уязвимость. И еще звучит смущенно, будто она пытается перевести все в шутку.

Мысль разжигает во мне раздражение, которое тут же переползает в грудь. Не надо копать глубже, но что-то подсказывает: кто-то ее ранил. Насмехался, заставлял чувствовать себя ничтожеством, иначе откуда бы такой ответ.

Надеюсь, я никогда не узнаю, кто это, потому что вряд ли смогу сдержаться.

— Придется выбрать что-то другое.

Она поднимает на меня взгляд, карие глаза теперь наполнены легкой злостью с толикой смущения.

— Почему?

— Потому что твоя способность не работает. Я вижу тебя насквозь, Джоз.

Эмоции в ее глазах растворяются, губы слегка приоткрываются, но она молчит. Я знаю, Джозефина понимает подтекст. Понимает, что я сказал и что имел в виду.

— Просто говорю, если хочешь быть невидимкой, твоя суперсила должна работать. Поэтому выбери другую, — добавляю я, чтобы заполнить паузу.

Она задумывается, и видно, что действительно вдумывается. Губы слегка поджаты, пальцы теребят кольцо на среднем пальце, а голова наклонена.

Я улыбаюсь, не уверен, что она осознает, как это выглядит.

— Телекинез, — наконец говорит она, и в голосе появляется легкая игра.

— Ты только представь, какими мы были бы неудержимыми! Тот дуэт, в котором мир даже не подозревал, что нуждается, — печатаю я ответ. — Нам нужны имена.

— Имена?

— Ну да, у всех супергероев есть имена. И тайные личности. Я, конечно, не Кларк Кент, но очки и правда были бы мне к лицу.

Я бросаю взгляд на нее и тут же, как в замедленной съемке, замечаю реакцию. Кажется, уголок губ дрогнет. Она улыбнулась? Черт возьми, неужели я только что заставил Джозефину улыбнуться?

Это произошло едва заметно, но я могу распознать улыбку, когда замечу ее.

Год только начался, но, кажется, это уже его главный момент.

— И правда к лицу, — рассеянно произносит она, словно просто констатируя факт, но…

Не ищи подвох. Не ищи подвох.

— Ты что, флиртуешь со мной? — приподнимаю я бровь, изо всех сил стараясь не выглядеть самодовольным, когда легкий румянец проступает на ее щеках.

— Это не флирт, — быстро парирует она, и краска тут же исчезает.

— А звучало очень похоже.

Она бросает на меня раздраженный взгляд.

— Я просто констатировала факт. Если бы я флиртовала с тобой, чего точно не делала, ты бы понял.

Упираясь локтем в стол, я подпираю подбородок ладонью и бросаю ей игривую ухмылку.

— Тогда придется показать, что ты считаешь флиртом, потому что я все еще уверен, что это был он.

Она секунду смотрит на меня, будто обдумывая, но затем качает головой.

— Моя очередь. Какой у тебя профиль?

— Фу, — я показываю большой палец вниз. — Какое скучное направление, но учусь я на «Студийное искусство», как и ты, — глаза у нас обоих округляются. Я не хотел проговориться.

— Ты что, читал про меня?

— Это называется «исследование», — неуклюже отшучиваюсь я.

— Зачем понадобилось меня исследовать э?

— Просто хотел узнать больше о Джозефине Резендис, — это лучший и единственный ответ, который я могу дать. Хотя она и так понимает почему, но я не объясняю дальше, вокруг слишком много ушей.

На мгновение мы оба замолкаем. Возможно, ей, как и мне, нечего больше сказать.

Хотя, дело не в том, что у меня нет слов. У меня их много. Просто я не знаю, как их сложить в вопрос, который хочу задать. Не хочу вторгаться в ее пространство, заставлять нервничать из-за допроса, но при этом и правда хочу узнать ее, потому что интернет дает лишь огрызки информации.

— Мне нечего рассказывать, — пожимает она плечами.

— Всегда есть что рассказать.

— Мы чужие друг другу люди.

— Друзья.

— Мы не можем быть друзьями. Мы ничего не знаем друг о друге.

— Когда-нибудь тебе придется перестать прятаться за этой отговоркой.

Она фыркает.

— Это не отговорка. И кто сказал, что я хочу с тобой дружить?

— Все хотят со мной дружить, — парирую я с ухмылкой. Когда она бросает взгляд на мою улыбку, то хмурится, но затем выражение лица снова становится пустым.

— Наверное, им тебя жалко.

— Тогда пожалей и ты, и будь моей подругой.

— Ты невыносим.

— То есть чертовски привлекателен?

Она тихо стонет.

— Мы отвлекаемся.

— Тогда верни меня на путь истинный. Ты, знаешь ли, сильно отвлекаешь, — ухмылка становится шире.

Она глубоко вдыхает, будто собирая последние крохи терпения. Мне не должно нравиться это, но нравится.Очень.

— Ты сам во всем виноват. И это называется не «исследование», а «сталкинг».

— Изучение результатов поиска в интернете не может быть сталкингом. Хотя про твои уроки плавания я узнал от Пен. Все остальное выяснил из сети. Вини тех, кто это туда выложил.

— Ты странный, — она раздраженно стучит по клавишам, набирая какие-то примитивные вопросы.

— А ты скучная.У тебя есть дополнительная специализация?— читаю я вопрос с экрана. — У меня нет, но можешь спрашивать что угодно; я открытая книга. А вообще, жди своей очереди, потому что сейчас моя. Если бы ты могла смотреть только один сериал до конца жизни, какой бы выбрала?

— Я не смотрю телевизор.

— Врешь.

— Нет. Меня это никогда не интересовало, — отвечает она. Что-то подсказывает, что Джозефина лжет, но я не давлю. — Ну… в детстве я смотрела «Бунтарку».

Отлично, точка соприкосновения.

— Кто был твоим любимым персонажем?

— Робéрта.

— И моим тоже, — печатаю ее ответ.

Теперь она поднимает бровь.

— Я был молод, а она горяча. Не смотри на меня так. Спорим, ты была влюблена в Мигеля?

— Нет, в Диего. Да, он был мудаком, но чертовски сексуальным.

— Но не настолько, как я, да? — шучу я, потому что не могу слышать грусть в ее голосе.

— Хочу встретить человека, который раздул твое эго до таких размеров. Мне нужно перекинуться с ним парой фраз.

А я хочу встретить того, кто сломал ее. И у нас будет куда больше, чем обычный «разговор».

Я хохочу над ее гримасой.

— Моя мама, но разве можно ее винить? Ты только посмотри на меня, — я провожу рукой у лица. — Я разрушительно красив.

— М-м… разрушительно раздражающ.

— Ты выдаешь себя.

— Я не сказала, что ты некрасивый. Я просто… черт. Все, закончили этот разговор, — она яростно стучит по клавиатуре, записывая какой-то дурацкий ответ. — Думаю, лед расколот.

Я самодовольно усмехаюсь.

— Мы даже не начали.

— Дэниел.

— Да, Джоз?

— Заткнись, — она бросает на меня взгляд, и все ее лицо пропитано раздражением.

Я сдерживаю смех, губы дергаются в попытке не расплыться в улыбке.

— Ладно, но мне нужно спросить еще кое-что.

— Что?

— Ты видела мою записку? — я понимал, есть шанс, что она ее выбросит, но хотел, чтобы Джозефина знала: у нее есть человек, с которым можно поговорить.

Она замирает, закрывая ноутбук.

— Да, видела.

— В любой момент, не стесняйся. Я всегда рядом.

Я ожидаю молчания в ответ, но она оглушает меня кивком и словами:

— Оставлю ее только потому, что мы теперь в одной группе для похода.

Значит, она хранила ее четыре дня и явно не из-за этого занятия, ведь записку-то я оставил раньше.Не ведись, идиот. Будь хладнокровным. Спокойным. Не. Порть. Все.

— Круто, —круто? Почему я так ответил?

— Мы закончили? — спрашивает она, и я понимаю, что завис.

— Да, закончили, — я печатаю что-то в ноутбуке, пока она встает, хватает рюкзак и задвигает стул.

Перекинув его через плечо, делает шаг, но затем резко разворачивается и останавливается передо мной.

— Уже соскучилась?

Джозефина тихо выдыхает, словно не уверена о том, что хочет сказать.

— Какой твой любимый цвет?

Улыбка сползает с моего лица, а сердцебиение странно ускоряется.

— Зеленый.

— Ладно, — она уходит, а я остаюсь сидеть, уставившись на пустое место перед собой, с бешено колотящимся сердцем.

Дэниел

— Спарки5.

Сфокусируйся. Быстрее. Поставь ноги. Перенеси вес. Бросай.

— Дэнни.

Сфокусируйся. Быстрее. Поставь ноги. Перенеси вес. Бросай.

— Дэниел!

Сфокусируйся. Быстрее. Я ловлю мяч, выпущенный питчер-машиной6, но замираю на месте, услышав голос Винченцо Д’Анджело. Главного тренера бейсбольной команды МПУ.

Бросая мяч, я поднимаю футболку, чтобы вытереть пот со лба, и пытаюсь унять прерывистое дыхание, глядя на тренера Д’Анджело. Он стоит рядом с питчер-машиной и, видимо, уже выключил ее, поскольку новых мячей не летит.

— Простите, не расслышал, — тяжело дышу. — Давно здесь? — спрашиваю я, наклоняясь за бутылкой воды.

— Какого черта ты здесь делаешь так поздно? — он поднимает густую темно-каштановую бровь, скрещивая руки на груди.

— Не так уж и поздно, — я ставлю бутылку, поднимаю бейсбольный мяч и подбрасываю его в воздух.

На самом деле, очень поздно, почти полночь воскресенья, но дома я чувствовал себя беспокойно. С тех пор как четыре дня назад узнал, что Джози сохранила стикер, я на взводе, ожидая от нее сообщения. Знаю, что не дождусь, но все равно то и дело хватаюсь за телефон.

Я волнуюсь за нее. Да, она жива, но картина того, как она разваливалась прямо у меня на глазах, не выходит из головы. А больше всего преследует образ ее на краю обрыва.

Еще и семья постоянно пишет – правда, мама и сестра; отец же молчит. Он всегда молчит.

Так что я пришел в тренажерный зал МПУ отрабатывать работу ног, потому что пар выпустить было как никогда необходимо.

— Дэниел, — он устало на меня смотрит. — Отдохни, черт возьми. Понимаю, ты готовишься, но последнее, что нужно, это чтобы ты травмировался из-за перегрузки. До начала сезона всего месяц. Клянусь Богом, я...

— Этого не случится. Обещаю, я сейчас уйду, просто... — вздыхаю я. Снова подбрасывая мяч, я поднимаю руки над головой, пока плечи не хрустнут. Но напряжение в спине не уходит. — Не мог уснуть, вот и все.

Тренер Д’Анджело смотрит на меня с недоверием, и я уже жду, что тот уличит меня во лжи, но он лишь качает головой. Тяжело вздыхает, бормоча что-то себе под нос.

— Что? — переспрашиваю я.

— Ничего, — его взгляд переключается на что-то еще, и тогда я замечаю, что он держит биту.

Но это не все. Тренер сжимает ее так, что костяшки белеют, лицо напряжено, а взгляд выдает усталость.

— Все в порядке?

Он потирает переносицу, резко выдыхая.

— Ты не поймешь. Ты молод, а значит не будь идиотом, — он становится рядом и жестом указывает включить питчер-машину. — Предохраняйся, иначе однажды проснешься с младенцем на пороге.

Я не успеваю скрыть недоумение на лице, и тренер закатывает глаза.

Тренеру Д’Анджело может и сорок, но это никого не останавливает от написания в соцсетях признаний в любви и создания эдитов7. Но я их понимаю. Он в форме, причем в отличной форме, вечно тренируется, пашет, чтобы оставаться подтянутым.

— Это произошло год назад. У меня только одна дочь, — я знаю про егооднудочь, всем извести, что она самая молодая футболистка, которую когда-либо драфтовали8 в НЖБЛ9. — И поверь, она... — он хрипло вздыхает и снова закатывает глаза, будто что-то вспоминая. — Просто не будь чертовым идиотом. А теперь иди домой, пока я не заставил тебя по-настоящему отрабатывать приемы.

Я не проверяю, блефует ли он, потому что не сомневаюсь, тренер серьезен. Хватая бутылку с водой, я бросаю на ходу «спокойной ночи» и включаю питчер-машину. Когда выхожу, за спиной раздается оглушительный удар мяча о биту и поток итальянской брани.

Не знаю, в чем дело, но я бы не хотел оказаться на месте того, кто его разозлил.

— Я просто говорю, что тэйтер-тотсы10 намного лучше картофельных драников, — Грейсон заявляет это так, будто излагает непреложную истину, пока мы заходим в столовую «Эс-Эс».

Энджел хмурится, верхняя губа подрагивает, когда он несогласно качает головой.

— Не-а, не лучше. Грей, ты как всегда несешь какую-то дичь. Тэйтер-тотсы вообще не...

— По-моему, и то и то нормально, — вмешивается Кайноа, наш гавайский товарищ по команде, слегка пожимая плечом.

Грей и Энджел осуждающе смотрят на него, потом переводят взгляд на Ноа и меня, пока не говорящих ни слова. Мы храним молчание потому, что они ссорятся об этом с шести утра, а сейчас уже три часа дня. Всем надоело и стало откровенно плевать.

Я вообще стараюсь не ввязываться в их бред, потому что, если соглашусь с кем-нибудь, помимо Энджела, он сочтет это предательством. Будет ныть днями, а Грей злорадствовать, потому что обожает бесить Энджела.

— Они сделаны из картошки. На вкус одинаковые, — скучающе говорит Ноа, пока мы стоим в очереди в «Чопт11». — А теперь заткнитесь.

Они фыркают, бросают на него осуждающий взгляд, потом смотрят на меня.

— Как сказал Кай... — я на секунду отвожу взгляд, краем зрения цепляясь на черный хвост, прежде чем снова обращаю внимание на соседей и товарищей по команде. — Они оба... — я замолкаю, резко поворачиваюсь к тому самому хвосту и к девушке, которой он принадлежит.

Это Джози. Волосы собраны в высокий хвост, покачивающийся из стороны в сторону, пока сама идет к одному из ресторанов с подругой, той, что чуть выше нее.

— Они оба что? — слышу, как кто-то спрашивает, но не уверен, кто именно, да и мне все равно.

Лицо Джози выглядят все таким же отстраненным, в отличии от идущей рядом спутницы. Девушка улыбается во все тридцать два, о чем-то оживленно рассказывая, и хотя Джози не улыбается, она внимательно слушает и кивает.

— Спарки? — Энджел машет рукой перед моим лицом, выводя из транса.

— Что? — внимание возвращается к ним, но, видимо, я засмотрелся слишком надолго. Грей ухмыляется, Ноа выглядит безразличным, Кай уставился на девушек, а Энджел понимает, что это Джозефина.

— Чего уставился на Уэнсдей? — спрашивает Грей, и в его зеленых глазах плещется озорство.

Я вопросительно смотрю на него.

— Уэнсдей?

— Джозефину. Все ее так называют, — поясняет Грей. — Ну, ты посмотри на нее. Да, чертовски горяча, но вечно угрюмая, а ее личность вообще не...

— Заткнись нахрен, — резко обрываю я.

Они ошарашено застывают. Даже Ноа, наконец переведший на меня взгляд, выглядит слегка потрясенным.

Я никогда не повышаю голос и не выхожу из себя. Я – тот самый веселый парень, всегда позитивный и поднимающий боевой дух на тренировках и матчах, и меня все знают как вечно улыбающегося парня. Вообще, поэтому и зовут Спарки. Ассистент тренера Адам Льюис сказал, что я искрюсь энергией, куда бы ни пошел.

Грей поднимает руки в знак поражения.

— Черт, прости, я не знал, что между тобой и Уэнс... Джозефиной что-то есть. Стоп, с каких пор вы с Джозефиной?

— Ничего между нами нет; у нас общий курс. Просто не говори о ней так. Да и Уэнсдей12 не такая уж плохая. Она прикончит тебя, даже не вспотев, — я усмехаюсь, надеясь, что это снимет напряжение, сжимающее тело.

Но стоит подумать, что оно ушло, как понимаю, что то никуда не делось.

Мы не друзья. Я протянул руку и держу наготове, но сомневаюсь, что Джозефина когда-нибудь ее возьмет.

Кай подозрительно прищуривается.

— То есть между вами правда ничего нет? Ты не используешь ее, чтобы досадить Брайсону?

Теперь я ошарашен, но больше раздражен, чем шокирован.

— С чего ты взял?

— Потому что Джозефина бывшая Брайсона, — вбрасывает Грей, будто это что-то, о чем мне наверняка должно быть известно.

Это удивляет и теперь я понимаю, почему все смотрели на меня скептически и недоуменно. Брайсон не просто мой товарищ по команде, это тот парень, с которым изменяла Аманда. И будто пазл, о котором я не подозревал, складывается в голове.

Брайсон однажды упоминалДжози, но лишь вскользь. Никто бы и не догадался, что они встречались, поскольку он флиртовал направо и налево. Я не придал этому значения, да и какая разница: мы пусть и в одной команде, но никогда не были близки. Тем не менее, общались на тренировках, матчах и болтали по пустякам, если где-то сталкивались.

Но с тех пор, как узнал, что именно с ним изменяла Аманда прямо за моей спиной, я не разговариваю с ним без необходимости. И держусь подальше, если игра не требует обратного.

Потому что если подойду ближе, сорвусь. Я не сорвался, узнав, что именно Брайсон трахал мою девушку, и не сорвался, несмотря на его подколы. Что бы он ни говорил, я дал себе слово держать эмоции в узде.

Я напоминаю себе об этом, чувствуя, как внутри что-то вспыхивает. Медленно, как лава, растекается жар, и мне становится опасно горячо.

Стал ли он причиной того, почему Джози решила с собой покончить? Мысль будто поджигает фитиль, но я заставляю бурлящие мысли в голове погаснуть.

— Понятия не имел, что они были вместе, — бросаю я, переводя взгляд на Энджела, пожимающего плечами. — Откуда ты вообще знаешь?

— Я, типа, пытался пригласить ее на свидание, — быстро выпаливает Грей, больше смущенный, чем раздраженный.

Кай хихикает, приподнимая бровь.

— «Типа»? Серьезно? Попытался, но она поставила его на место и послала. А еще...

— Заткнись, — Грей бросает на него убийственный взгляд, но Кай только шире ухмыляется.

— А еще записался на ее уроки плавания, но Джозефина так и не ответила на электронное письмо, — его хихиканье перерастает в смех.

— Умная девчонка, — вставляет Ноа.

Грей делает каменное лицо, но потом оживляется, ухмыляясь.

— И правильно. В конце концов, я и так умею плавать, а вотнекоторымне помешало бы научиться, — он смотрит прямо на меня, в голосе играет шутливый вызов. — Не хотелось бы занимать место тех, кому это действительно нужно.

Я не обижаюсь, потому что знаю, он не со зла. Грей иногда ведет себя как заносчивый засранец, но если разобраться, он не так уж плох.

Он, как и все, в курсе, что я не умею плавать. Парни не раз предлагали научить, но страх глубины оказался сильнее, поэтому я так и не дал им шанса.

— Может, тебе и правда стоит записаться к ней на занятия, — подкалывает Кай.

Энджел ухмыляется.

— Вообще-то, не такая уж и плохая идея.

— Только удачи добиться от нее ответа, — снисходительно добавляет Грей.

— Я не собираюсь этого делать, — бросаю я, как раз когда подходит наша очередь заказывать.

Для этого пришлось бы перебороть страх. Но зачем, если она ясно дала понять, что не хочет иметь со мной ничего общего? И поэтому вряд ли ответит на электронное письмо.

Я отгоняю мысль прочь, но в этот момент она проходит мимо, наши взгляды сталкиваются, и в груди будто что-то переворачивается. Когда она отводит глаза, странное чувство исчезает, но мысль возвращается с новой силой.

Я не стану этого делать.

— Ты же подумаешь об этом, да? — тихо говорит Энджел, пока остальные делают заказ.

— Нет.

— Ага, — тянет он.

— Серьезно, — так быть не должно, но звучит очень уж сомнительно.

— Конечно, Дэнни.

Я не успеваю ответить, поскольку подходит его очередь. Не важно, я не стану этого делать.

Джозефина

Не знаю, что такого сделала, что Виенна со мной так возится, но с прошлой среды она уже который день подряд приходит, чтобы пообедать. Это не было чем-то запланированным, но в четверг мы снова столкнулись, и она сказала, что на следующий день заглянет. Так и вышло: в пятницу, в то же время, мы встретились и снова поели вместе.

Не могу понять, что происходит. Я думала, к этому моменту она уже шарахаться будет. У меня репутация человека, который не умеет дружить.

Настолько паршивая, что меня зовут Уэнсдей. Хотя не уверена, что до сих пор зовут; я слишком редко с кем-либо пересекаюсь, чтобы это проверить.

Виенна... Ви, она настаивает, чтобы я ее так называла, вытирает рот и оглядывает зал «Эс-Эс». Хотя не похоже, что кого-то ищет, скорее кажется, что она немного нервничает.

— Ты в порядке? — надеюсь, она скажет «да», потому что я полный ноль в утешениях.

Ее взгляд останавливается на мне, и она тихо фыркает.

— Ага. Не хочу быть одной из этих, —о нет, началось. Я знала, что все это слишком хорошо, чтобы быть правдой. — И я не буду, обещаю, —стоп, о чем это она?— Не хочу зачислять тебя в «клуб дочерей с погибшими мамами». Не хотела создавать неловкость и выражать соболезнования, это странно. Ну, потому что я понимаю. Удушающие объятия, всепоглощающая потребность людей лезть в твое пространство, когда все, чего ты хочешь, это побыть одной, и мания постоянно напоминать, что она погибла, будтоты самане в курсе. Да и что мне понимать? Она была моей мамой всего семнадцать лет.

В животе завязывается узел из противоречий, а в голове пусто, потому что я, честно, не знаю, что на это ответить.

Ви бледнеет, выглядя смущенной.

— Это было странно. Не стоило так говорить. Я просто хотела, чтобы ты знала: я понимаю. Мне так жаль. Мне всегда говорят перестать использовать юмор, чтобы… Я сейчас закрою рот.

Уголки губ самопроизвольно дергаются, но лишь на мгновение.

Я думала, она спросит совета по плаванию, ведь большинство именно это и делает. Получают, что хотят, и забывают обо мне.

— Не извиняйся. Я не против. Все и всегда говорили, что у меня плоское чувство юмора, так что это норма, — воспоминание о том, как ненавидел мое чувство юмора Брайсон, больно бьет по сердцу. — Я в любой день предпочту твой юмор объятиям. Так что, пожалуйста, не обнимай меня.

Она хихикает, беря сэндвич.

— Не обнимать тебя. Поняла.

Дэниел – исключение, потому что я не соображала, когда он обнял меня в Рождество. Но больше никогда не позволю ему или кому бы то ни было снова меня обнимать. Объятия кажутся слишком личными и вызывают нестерпимый зуд.

И, словно в подтверждение мыслей, мой взгляд встречается с взглядом Дэниела. Не знаю, что происходит и почему вселенная так настойчиво нас сталкивает. Но куда я ни повернусь, он тут как тут.

Он сидит со своими друзьями за столиком в нескольких шагах от нас. Клянусь, я его не искала, и сомневаюсь, что он искал меня. Мы словно магниты, каким-то образом притягивающиеся друг к другу, вынужденные соединиться под действием странного электрического притяжения, и теперь, после этого соединения, оторвать взгляд кажется невозможным.

Он смотрит на меня с кривой ухмылочкой, милой и флиртующей, и от этого становится как-то тревожно.

К счастью, между нами встает Пенелопа, разрывая нить, что связала взгляды.

— Джози, привет, — бойко здоровается она. — Уже думала, мы вообще никогда не пересечемся. Видимо, сама виновата, раз уж не взяла у тебя номер в тот день.

— Привет, Пенелопа, — я улыбаюсь, но понимаю, насколько фальшиво это выглядит, поэтому стираю улыбку с лица.

— Пожалуйста, зови меня просто Пен, — игриво журит она и переводит внимание на Ви. — Эй, ты же Виенна, да?

Та расплывается в улыбке и выпрямляется на стуле.

— Ага, а откуда ты…

— Ты на брошюре океанариума, да и фотографии по всему кампусу видела, — объясняет она. — К слову об океанариуме, мне нужны твои секреты для пресса и для макияжа, потому что выглядишь ты просто… — она целует кончики пальцев и сбрасывает их в воздух. — Шедеврально.

— Да брось, ты себя-то видела, Пен? Можно называть тебя Пен? — перебивает Ви, притягивает пустой стул и хлопает по нему, приглашая Пенелопу сесть. — А меня зови Ви.

Та с радостью принимает приглашение.

— Конечно, можно. Так что рассказывай все свои секреты. Не пойми неправильно, я обожаю свой стиль в макияже, но есть куда расти.

Я ем сэндвич, пока они с головой уходят в беседу. Растворяюсь в небытии и наблюдаю, как они запросто и непринужденно болтают, словно дружат уже сто лет. Вот насколько легко им дается этот разговор.

Может, стоит вставить что-то, но по животу ползет тягучая волна тревоги, а все тело покрывается противными мурашками.

— А ты что скажешь? В чем твой секрет, потому кожа просто фарфоровая, — обращается ко мне Пенелопа.

Мои брови заметно приподнимаются.

— О, я? Нет, я не…

— Скромничать сейчас не нужно, — обрывает меня Ви. — У тебя идеальная кожа.

— Это правда, — искренне кивает Пен. — Благодаря Аккутану13 кожа стала выглядеть намного лучше, но несколько постакне все же осталась, а уж о порах я вообще молчу, — говорит она это без тени кокетства, просто констатируя факт. — Я бы убила за такую кожу, как у тебя.

— В это трудно поверить, но у меня обычно не бывает высыпаний, — не знаю, кто мой отец, так что понятия не имею, какая у него кожа. Но я знаю, что кожа мамы была безупречно гладкой, так что, пожалуй, стоит сказать ей за это спасибо.

— Нет, я верю. У Энджела, того придурка, лучшего друга Дэнни, тоже никогда ничего не вскакивает, — Пен морщится. В ее глазах мелькает брезгливость. — Счастливый мудак.

Уголки губ снова едва подрагивают.

Оставшиеся несколько минут они говорят о макияже и о том, что лично им подходит. Хотя я почти не участвую в разговоре, поскольку не красилась с тех пор, как мамы не стало, меня все равно включают в беседу.

Странно, но приятно.

Перед тем как разойтись, Ви создает общий чат и настаивает, чтобы совместные обеды стали традицией. Я соглашаюсь лишь потому, что моего мнения, в общем-то, особо и не спрашивали. Знаю, что пессимистично, но не могу избавиться от чувства, что сейчас что-то рухнет.

Такое происходило и раньше. Я завожу друзей, создаются общие чаты, а потом меня внезапно исключают, забыв сообщить, что все договорились надеть одинаковые пижамы. Или узнаю из «Инстаграма», что все пошли ужинать, а для этого завели отдельный чат.

Я отмахиваюсь от воспоминания и бреду по кирпичной дорожке на семинар по треккингу.

— Ты так и не придумала себе имя супергероя или тайную личность.

Я вздрагиваю и резко поднимаю голову на идиота, возникшего справа. Дэниел неспешно шагает рядом с той же ухмылочкой, что и раньше. На нем кепка, на этот раз не задом наперед, и, как ни странно, но ему идет. И как раз когда поворачиваюсь, краем глаза я замечаю золотой блеск и понимаю, что на нем цепь с английской булавкой.

— Нам нужны имена и тайные личности, Джоз.

— Ты все это время шел следом?

— Нет, но я тебя догнал. Ты, кстати, медленно ходишь, — говорит он с легкой усмешкой.

Я фыркаю.

— Я не медленно хожу.

— Нет, конечно нет, — тянет он саркастично. — Так что насчет имен и личностей?

— Да почему ты все еще зациклен на этом? Тот форум уже закрыли; мы получили сто баллов.

— Даю тебе время подумать.

Я бросаю на него сухой взгляд и резко останавливаюсь. Дэниел мгновенно соображает и тоже замирает. Мы отходим в сторону, пропуская нескольких студентов, и я жду, пока они не скроются из виду, чтобы выложить то, что давит на грудь.

— Что-то не так? — беспокойство и растерянность мелькают в его взгляде, скользящем по мне.

В груди сжимается, но я заставляю себя проигнорировать этот дискомфорт от его выражения лица.

— Я не умерла и не собираюсь кончать с собой. Ради всего святого, хватит вести себя так, будто это не так. Хватит ходить за мной по пятам. Хватит на меня смотреть. Просто, черт подери, остановись. Потому что до той скалы ты не знал, кто я, хотя я-то знала, кем являешься ты.

Я собиралась сделать вид, что прошлый разговор не состоялся, но это не так. Дэниел единственный, кто отвез меня домой, когда Брайсон был слишком пьян, чтобы это сделать.

— Джози, я…

— Ты свободен от обязательств. Можешь перестать притворяться, что тебе не все равно.

На этом я заканчиваю и ухожу, не оглядываясь.

Он, очевидно, меня жалеет. С какой еще стати был бы так настойчив?

Кажется, я прочитала первое предложение в электронном письме от Моники раз двадцать. Каждый раз, когда начинаю заново, мысли возвращаются к Дэниелу.

После того как я ушла, он появился на занятии через несколько минут. Не заговаривал со мной, а я и не пыталась начать диалог. Хотя и возможности такой не выдалось, профессор Карлсон все время говорил. Дэниел в итоге ушел на сорок пять минут раньше.

Вращая кольцо на среднем пальце, я стряхиваю его образ из памяти и снова пытаюсь прочитать электронное письмо. Но едва добираюсь до следующего слова, как ноутбук тихо звякает, извещая о новом письме.

Я несколько раз моргаю, ошеломленная именем, возникшим в правом верхнем углу на несколько секунд, прежде чем исчезнуть. Не могу поверить, пока не перехожу во входящие и не вижу письмо от Дэниела Гарсии, но больше всего выбивает из колеи тема.

Уроки плавания

Я долго смотрю на нее, перед глазами плывет, пока не начинаю моргать, чтобы прояснить картинку. Осторожно щелкаю на него, и шок не проходит, когда читаю его письмо.

—————————————————

От: Дэниел Гарсия <[email protected]>

Кому: Джозефина Резендис <[email protected]>

Тема: Уроки плавания

Дата: Понедельник, 13 января, 23:11

—————————————————

Не смейся, но я не умею плавать. Слышал, ты тот самый человек, кто может это исправить. Что думаешь?

Я рад, что ты здесь, Джозефина!

И пишу это серьезно.

Дэниел

— Мяч! — кричит тренер Льюис, ассистент по ударам14, инфилдам15 и кэтчерам16, стоя на домашней базе17, подбрасывая мяч в воздух и взмахивая битой, с силой отправляя его в моем направлении.

Прижавшись к земле, я быстро переминаюсь с ноги на ногу, следя за скоростью и направлением мяча. Оказавшись перед ним, я переворачиваю перчатку, подбрасываю мяч вперед и ловлю его тыльной стороной ладони. Затем стремительно разворачиваюсь, ставя ноги для броска, и отправляю мяч в сетку для питчинга18 у первой базы19.

Я перевожу дух, расслабляясь, когда тренер взмахивает рукой, давая сигнал о том, что тренировка окончена.

В межсезонье тренировки просто адские. Мы проводим на поле по шесть-семь часов в день, в бэттинг-кейдже20 от часа до полутора, качаем массу в тренажерном зале, а на выходных у нас скриммедж21.

Это выматывает, но мне нравится быть занятым. Помогает не уйти в себя, сейчас-то особенно.

Я не могу перестать думать о Джози и выражении ее лица. О глазах, застланных печалью, ставшими отстраненными и тяжелыми.

Потому что до той скалы ты не знал, кто я, хотя я-то знала, кем являешься ты.

Я чувствую себя невероятной беспомощным, потому что не понимаю, что она имела в виду. И Джозефина думает, что я ее жалею – черт, не этого я хотел.

Музыку делают тише, и теперь, когда тренировка окончена, мы окружаем тренера Д’Анджело.

Энджел стоит рядом и покачивает головой в такт «Moscow Mule» от Bad Bunny. Брайсон едва заметно презрительно кривится от музыки. Что заставляет улыбку Энджела становиться лишь шире, и тот беззвучно нашептывает слова песни.

Брайсон закатывает глаза и переводит внимание на тренера Д’Анджело.

Он терпеть не может, что песня на испанском. Ранее уже закатывал истерики, говоря, что несправедливо слушать то, чего он не понимает. Ни у кого никогда не было проблем с музыкой, и всем, кроме Брайсона, она доставляет удовольствие.

Не уверен, когда это происходит, но я отключаюсь, уставившись на Брайсона. Когда наши взгляды встречаются, он хмурится, но после расслабляется, начиная ухмыляться.

Я знаю, что стоит за этой ухмылкой.Я трахнул твою девчонку, и ей понравилось.

Обычно подобные усмешки выводили из себя, и я должен был снова и снова уговаривать себя ему не вмазать. Но сейчас, на удивление, я не чувствую ничего, кроме раздражения.

Что Джози в нем нашла? Почему он? Она была опустошена, узнав от измене Брайсона? Одна ли это из причин, по которой захотела покончить с собой?

— Хватит на него смотреть, — шепчет Энджел.

Я отвожу взгляд, заставляя себя отогнать раздражение и гнев. Сначала их не было, но теперь я, черт подери, по-настоящему зол, и во мне просыпается желание сделать нечто большее, чем просто ударить.

— Так, народ, разбивайтесь по парам. Спарки, начинай, — объявляет тренер.

То пламя обиды, что меня питало, гаснет.

После каждой тренировки тренер Д’Анджело заставляет нас выстраиваться в линию напротив друг друга и сталкиваться грудями или давать «пять».

Я встаю напротив Энджела, улыбаюсь, пока то продолжает кивать головой и теперь уже подрагивать плечами. Но улыбка меркнет, когда я вспоминаю Эдриана и то, какой могла бы быть жизнь, если бы он был здесь со мной.

Я выхожу из этого состояния, понимая, что парни ждут.

— Так, вы знаете, что делать. Либо выкладываетесь по полной, либо идете домой! — выкрикиваю я, пока некоторые из нас отступают на несколько шагов, а затем, разбежавшись, сталкиваются грудями с напарником, делающим то же самое. Мы повторяем это еще несколько раз, я подбадриваю их словами и энтузиазмом. В конце концов, я их капитан.

Мы снова окружаем тренера. Атмосфера теперь более расслабленная. Даже Брайсон, кажется, в приличном настроении.

— Я горжусь той упорной работой, которую вы все проделали в межсезонье. От моих питчеров22 и аутфилдеров23 до инфилдеров, вы, парни, справляетесь просто отлично. Я вижу, как усердно вы трудились, и это окупится в предстоящем сезоне, — тренер Д’Анджело делает паузу, на его лице на мгновение появляется легкая улыбка, прежде чем исчезнуть. — Но не зазнавайтесь; продолжайте усердно работать и не расслабляйтесь ни на поле, ни за его пределами. А теперь хорошо позанимаемся с весом, и на сегодня все. Отличная работа, джентльмены.

— Собираемся, — говорю я, когда он отходит на несколько шагов, а сам выхожу в центр, поднимая руку, и парни делают то же самое. —Семьяна три.

— Раз. Два. Три.Семья! — кричим мы в унисон.

Мы расходимся, подхватываем вещи и покидаем поле, направляясь в тренажерный зал.

— Знаешь, есть такая поговорка, если бы взгляд мог убивать... — Энджел замолкает, перекидывая ремень сумки через плечо. Я киваю, не понимая, к чему он ведет. — Ты ни разу не смотрел на Брайсона так, как сегодня. Слушай, я знаю, Аманда была твоей девушкой, и мне ненавистно, что так вышло, но...

— Дело не в Аманде, — перебиваю я, но сразу жалею об этом. — В смысле, дело не в них обоих. Я просто завис и не осознавал, что уставился на него.

— Ты мог сжечь весь мир одним лишь взглядом.

— Не драматизируй. Я не могу управлять своим выражением лица. Мне что, теперь нельзя кривить рожу?

— Можно. Можешь корчить какие угодно рожи, но эта была особенной.

— Просто задумался о том, что сделал.

— О чем это ты? — он улыбается, выглядя заинтересованным.

Я сглатываю.

— Я написал Джози насчет уроков плавания.

Энджел полностью останавливается, а я лишь замедляю шаг.

— Что ты сделал? — ошеломленно спрашивает он. — Когда?

Энджел догоняет меня, прожигая взглядом, но я все еще не смотрю на него.

— Прошлой ночью, — уклончиво отвечаю я. У меня нет никакого желания учиться плавать. Я не против зайти в воду, но на глубину ни за что. Я написал Джози не с намерением научиться; просто хотел понять, почему она злится. Хотел знать, что сделал не так, потому что хочу это исправить. — Но это была шутка. Раз нет ее номера, а мне нужно было спросить кое-что по поводу занятий, я подумал, что она ответит, но напрасно.

Вот что бывает, когда слушаешь Грея. Больше и не подумаю так сделать.

В ответ на его молчание я говорю:

— И, кстати, не рассказывай Грею. Не нужно мне его злорадства.

Но он все молчит, и от этого становится душно, пока Энджел наконец не произносит:

— Но ты же... все в порядке? — Энджел звучит искренне обеспокоенным. Это сбивает с толку.

— Ага, а что?

Он скептически на меня смотрит.

— Ты же странно относишься к воде. Как тогда собираешься...

— Я же сказал, что просто пошутил. Я не полезу в воду, особенно, когда из всех возможных людей, вариантом остается только она.

— Но что собираешься делать, если Джозефина все же ответит?

Я на секунду задумываюсь, но потом качаю головой.

— Сильно в этом сомневаюсь.

На следующий день я подъезжаю к парковке у тропы, по которой предстоит идти. Поскольку это первое занятие, профессор Карлсон сказал, что начнем с чего-то легкого, без особых нагрузок. Но добавил, что по мере семестра тропы станут длиннее и круче.

Джози уже здесь. Стоит у своей машины с камерой в руках, уставившись в землю. Должно быть, она глубоко задумалась, потому что не поднимает взгляд, когда я приближаюсь.

— Привет, Джоз, — я слегка наклоняю голову, улыбаясь ей сверху вниз.

Она не замечает меня и отходит от машины, когда Карлсон просит всех собраться. Он повторяет несколько правил, тех же, что озвучивал в аудитории, а затем ведет нас на тропу.

Мы идем бок о бок со своими напарниками. Большинство из них болтают между собой или слушают Карлсона, рассказывающего историю тропы и восхищающегося ее красотой.

Я не делаю ни того, ни другого. Сложно сосредоточиться на его словах, когда все внимание и энергия направлены на девушку рядом.

Она смотрит прямо перед собой, все еще не разговаривая со мной, и уверен, что Джозефина проведет остаток пути, игнорируя меня, пока спустя тридцать минут не поднимает взгляд.

На ее лице отражается раздражение. Взгляд жесткий, смесь гнева и досады.

— В какую игру ты играешь? — бросает она.

Я хмурюсь в недоумении.

— О чем ты...

— Уроки плавания? Ты серьезно? — презрительно фыркает она. — Это что, шутка? Кто тебя надоумил? Брайсон?

— Что, нет. Брайсон тут ни при чем, — я ненавижу его, но не озвучиваю этого.

— Забавно, ведь он и его придурковатые друзья писали то же самое в теме электронного письма, — в ее голосе вспыхивает ярость. Скула нервно подрагивает, а губы сжаты.

Черт. Я знал, что надо было придумать что-то другое.

— Все не так. На самом деле, я даже не общаюсь с Брайсоном, и он меня ни на что не подстрекал. Я... — я замолкаю, чувствуя, как бешено колотится сердце. — Я не умею плавать, — тихо выдыхаю я.

— Ага, — тянет она. — И сейчас скажешь, что твоему «дружку» тоже нужна помощь, чтобы держаться на плаву?

— «Дружку»? О чем ты...

Ее взгляд скользит ниже моей талии. Я стискиваю зубы, сглатывая раздражение, не на нее, а на Брайсона.

Я хватаю Джози за руку и оттягиваю в сторону. К счастью, идем в самом хвосте, так что никто не замечает, что мы отстали.

Она резко вырывает руку, ярость пылает из прекрасных карих глаз.

— Что ты себе позволяешь? Мне плевать, что ты метр девяносто, я надеру тебе задницу, если еще раз посмеешь прикоснуться.

Нужно сосредоточиться, но я застрял на том факте, что ей отлично известен мой рост.

— Ты что, сталкеришь меня? — я усмехаюсь, замечая осознание в ее взгляде.

— Ч-что? — она запинается. — Правда, что с тобой? Нельзя трогать девушку без ее разрешения, никогда, Гарсия.

И теперь я застрял на том, как она произнесла мою фамилию. Почему это прозвучало так сексуально?

Сфокусируйся.

— Я знаю, прости. Просто хочу, чтобы ты поняла: я не имею никакого отношения к тому, что натворил или наговорил этот кусок дерьма. Но если он или его друзья попробуют еще раз, дай знать, и я...

Она скрещивает руки на груди.

— Я не беспомощная. Мне не нужна твоя помощь.

— Я не это имел в виду, но тебе не обязательно справляться в одиночку. И хочу, чтобы ты знала: я не притворяюсь, что мне не все равно, и не делаю это из чувства долга. Просто знай, что я рядом, — улыбаюсь ей.

Ее взгляд прилипает к моим губам, и на мгновение Джозефина смягчается, но это ненадолго. Она замолкает, затем вздыхает.

— Я не хотела, чтобы ты видел тот момент на скале, но нужно отпустить это. Я не умерла, и мы не друзья. Цвета и имена не значат ни хрена. Так что сделай одолжение нам обоим и двигайся дальше.

— Почему? Что во мне такого, что мы не можем стать друзьями? — спрашиваю я.

Она явно не ожидала этого, потому что выглядит удивленной.

— Потому что... потому что... — она издает стон. — Почему ты так настаиваешь? Если пытаешься меня «спасти», потому что считаешь сломленной...

— Потому что если не я, то кто? Я просто хочу быть рядом. Вот и все.

Ее брови заметно приподнимаются, а на лице читается недоумение. Джозефина смотрит вниз, опускает руки и вертит кольцо на пальце. Она замолкает, и я почти прерываю тишину, как Джози снова поднимает взгляд.

— Ты чертовски...

— Ячертовскичто? — уголки губ самовольно ползут вверх.

— Чертовски раздражающий. Ты и твое гребаное упорство, — она тихо стонет.

Теперь я не могу сдержать улыбку. Она хмурится, глядя на меня, а я улыбаюсь еще шире.

— Если это поможет почувствовать себя лучше, я скажу...

— Нет, не поможет, — дуется она.

Я смеюсь.

— Ты даже не дала договорить.

— Мне не нужно слышать, что ты скажешь, — фыркает она. — Ты правда не умеешь плавать или просто прикалываешься? — Джозефина пристально, но с толикой любопытства смотрит на меня.

Я стараюсь замаскировать шок от подобного вопроса.

— Правда не умею.

— Я не работаю со взрослыми или мужчинами, потому что провожу уроки у себя дома.

Слава Богу. Не очень-то и хотелось.

— Я понимаю. Тебе правда не нужно...

— Если выкинешь что-то странное, сломаю руку. И не проверяй меня, Гарсия, потому что я действительно это сделаю, — угрожает она.

На этот раз скрыть шок становится сложнее. Срань господня, это происходит. Хотя нет. Это плохая идея. Очень плохая. Я полный ноль в воде.

— Тебе правда не обязательно...

— Второго раза не будет.

Я не хочу этого, но провести с ней больше времени не самая плохая идея.

— Я просто буду тратить твое время. Не думаю, что научусь, и...

Она поднимает руку, останавливая меня, и достает телефон из черной поясной сумки. Что-то печатает, и я чувствую, как в кармане шорт вибрирует телефон.

— Скинула свой адрес.

Она могла не делать этого. Я помню адрес с того момента, как покинул ее дом. На всякий случай. Это было глупо, и я знал, что она никогда не позовет, но полезно быть ко всему готовым.

— Не стоит беспокоиться, — я натягиваю игривую улыбку, надеясь, что она не прочитает между строк и не увидит, не почувствует мою тревогу. — Это действительно не так важно.

— Важно. Умение плавать необходимо. Я научу тебя, а потом мы разойдемся и заживем своей жизнью.

Я понимаю, что она имеет в виду. Мы больше никогда не пересечемся. И я осознаю, что это, вероятно, ее способ отдать долг.

Только не хочу ничего взамен, кроме того, чтобы она была счастлива, в безопасности и чтобы с ней все было хорошо.

Джозефина

Я резко вдыхаю, потом еще раз, изо всех сил стараясь сдержать поднимающееся из глубин раздражение.

Не знаю, о чем я думала, соглашаясь учить Дэниела плавать. Я видела, как дискомфорт промелькнул в его глазах, как пульс забился на шее, как губы напряженно растянулись в улыбке.

Очевидно же, что он этого не хотел, и в тот момент, когда заметила колебания, должна была перестать давить. Но я продолжила, и теперь злюсь на себя, не на него.

Злюсь, потому что убеждала себя не зацикливаться на явном чувстве тревоги. Надо было послушать тот внутренний голос, что твердил «остановись», но я не послушала. Все из-за того, что в голове крутилась его дурацкая мальчишеская ухмылка и слова.

Что-то в них заставило меня почувствовать... немного тепла.

Это было странно, чего-то подобного я раньше не испытывала, но тепло долго не продержалось, потому что несколько часов назад он написал:

Дэниел: Извини, но сейчас слишком много дел и я не смогу заниматься. Не хочу тратить твое время.

В подобных словах нет ничего плохого. Я рада, что он это сказал. Просто в ярости на себя за то, что вообще согласилась. Я не меняю правил, но для него сделала исключение. Как глупо. Кто добровольно захочет проводить со мной время? С чего вдруг взяла, что именно Дэниел захочет? Мне следовало бы знать, но нет, мне снова пришлось учиться на собственном горьком опыте.

По крайней мере, теперь не придется проводить времени больше, чем необходимо.

Идя по брусчатой дорожке, я переключаю внимание на уютный сказочный городок. Этот прибрежный город выглядит так, словно сошел со страниц книги. С коттеджами, пляжем прямо под боком и невероятными видами.

Но как бы красив и спокоен он ни был, не знаю, останусь ли здесь жить. Это место хранит в себе слишком много воспоминаний, которые я предпочла бы забыть. Как только получу степень и продам мамин дом, уеду. Пока не знаю, как далеко, но главное подальше отсюда.

Меня бы здесь уже и не было, но с той ночи, когда Дэниел вмешался, я не могу заставить себя со всем покончить.

Может, это наказание от мамы. Если бы она была здесь, знаю, она отругала бы меня за попытку пойти легким путем. Сказала бы, что ее уход из этого мира не был легким, так с чего бы и моему стать таким?

В груди тяжелеет от грусти, но спазм отпускает, когда я останавливаюсь перед магазином «Побережье Серфинга и Плавания». Избавляюсь от мыслей о ней и вхожу внутрь, приближаясь к прилавку.

— Привет, чем могу помочь? — сотрудница встречает меня профессиональной улыбкой.

— Мне нужно вернуть эти вещи, — я кладу на прилавок пенопластовую доску для плавания и очки.

У меня не было достаточно большой доски, способной подойти Дэниелу. Дети, которых я учу, от трех до десяти лет, и все вдвое меньше него. Поэтому знала, что ему понадобится что-то побольше, а еще всегда покупаю новым клиентам очки.

— Что-то не так? — спрашивает леди.

— Нет, просто больше не нужны.

Она кивает и как только заканчивает с оформлением, я выхожу из магазина и направляюсь обратно.

Раздумываю, не перехватить ли что-нибудь в городе, поскольку уже здесь, но не решаюсь. Кажется, в холодильнике еще осталась замороженная еда.

Я не успеваю пройти и пары метров, как слышу за спиной знакомые голоса.

— Джози!

Обернувшись, я замечаю бегущих ко мне навстречу Пен и Ви, с болтающимися в руках сумками.

— Где ты, черт возьми, пропадала? — первой выпаливает Пен.

Я озадаченно смотрю на нее.

— Здесь?

— Мы в курсе. Она имеет в виду, почему ты не отвечаешь на звонки? — уточняет Ви. — Сегодня вечером вечеринка. Ты должна пойти с нами.

Я достаю телефон из заднего кармана и понимаю, что снова забыла его зарядить.

— Он сел, и я не хожу на вечеринки.

Чертовски неловко. Там слишком жарко, слишком тесно, и меня слишком часто бросали, чтобы снова захотелось идти.

— Ты должна пойти, пожалуйста, — умоляет Пен, складывая пальцы под подбородком и надувая губы. — Обещаю, будет очень весело, и там есть бассейн. Клянусь, ондовольночистый.

—Довольнослишком громко сказано, но не обязательно залезать в воду, если не хочешь. Просто сходи с нами, — настаивает Ви.

— Нет, я правда не...

Ви фыркает и пригвождает меня взглядом меня к месту.

— Сегодня вечер пятницы. Если не собираешься на другую вечеринку или не настроена переспать с кем-то, о ком мы не знаем, ты идешь с нами.

С последнего «переспать с кем-то» прошло несколько месяцев. Это было в лучшем случае посредственно, или проблема во мне, потерявшей возможность хотя бы что-то чувствовать. После той ночи я поклялась, что хватит. Бессмысленно что-либо делать, когда все внутри давным-давно умерло.

— Нет, но я правда не хожу на вечеринки, — пожимаю я плечами.

— Какие у тебя планы на вечер? — приподнимает бровь Ви, скрещивая руки на груди.

— Замороженный ужин и уборка дома, — домашняя работа-то уже сделана.

Обе одновременно пренебрежительно фыркают.

— Ты идешь с нами, и это не обсуждается, — категорично заявляет Ви, не оставляя места для дискуссий.

Я совру, если скажу, что не приятно, когда кто-то на самом деле хочет, чтобы ты была рядом.

— Ладно, мне нужно будет зайти домой переодеться.

— Ура! — они оживляются, улыбки на их лицах снова расцветают.

— Мы пришлем свои наряды и заедем за тобой минут через сорок, — перечисляет Пен, уже доставая телефон и что-то быстро печатая. — О, и Дэнни там тоже будет. Я слышала, у вас общий курс и вы товарищи по пешим походам?

— Ага, выбора не дали, — хочется спросить, что именно он рассказал ей или кому бы то ни было еще, но я не делаю этого. Уверена, если бы проболтался о скале, она бы уже что-то ляпнула, правда же?

Пен тихо смеется.

— Он не так уж плох. Дэнни милый и очень одинокий, — она хитро играет бровями, бросая мне многозначительную ухмылку.

— Не интересно, — быстро парирую я.

Ухмылка лишь становится шире, но она не комментирует это.

Закончив, мы расходимся в разные стороны. Внутренний голос твердит, что я не готова выходить из дома и находиться среди людей, но другой спорит с ним, крича, что пора бы уже начать жить.

Вот только бы понять, как это делается.

Улицы забиты, а дом по завязку заполнен людьми. Музыка гремит так громко, что ее слышно за квартал. Удивлена, что копов еще не вызвали, и на мгновение меня охватывает беспокойство. Последнее, чего мне хочется, – быть арестованной.

— Дома пустовали, но кто-то их купил и теперь сдает студентам, — объясняет Ви, словно читая мои мысли. — Поверь, я бы здесь не оказалась, будь иначе. Последнее, чего мне хочется, это лишаться стипендии.

Я киваю, скрещивая руки на груди и жалея, что надела лишь зеленый топ от купальника, льняную мини-юбку и белые кроссовки. Несмотря на то что мы в Калифорнии, ночи здесь прохладные. Хотя я понимаю, что свитер или что-то потеплее выглядело бы нелепо; все-таки это вечеринка у бассейна. Я бывала на нескольких вечеринках и знаю, как жарко бывает в домах.

— Зеленый тебе к лицу, — пробегается глазами по моей фигуре Пен, задерживаясь на груди. Топ от купальника из сетки сочетает разные оттенки зеленого – от темных до светлых и ярких. — Ви, ты проделала потрясающую работу с макияжем.

Девочки настаивали, чтобы я нанесла чуть больше, чем просто тушь и блеск для губ. Я не против. Раньше красилась, но вся косметика просрочилась, а причин ее обновлять не было.

Но Пен пришла во всеоружии. Она принесла косметичку на случай, если мне что-нибудь понадобится... И поскольку у нас одинаковый тон кожи, все получилось. Ви велела сесть, и я не спорила. В мгновение ока она закончила, и когда я посмотрела в зеркало, в ком в горле не позволил сделать и вдоха.

Дело было не только в том, что я почувствовала себя красивой, а такого со мной давно не случалось, но собственное отражение напомнило фото мамы в моем возрасте.

Я сглатываю, прогоняя прочь этот дискомфорт.

— Чувствую себя Эдвардом, — шучу я, но звучит это настолько сухо, что я морщусь, понимая, что, возможно, прозвучало грубо. Но Ви фыркает и напевает началоEyes on FireBlue Foundation.

Девчонки разражаются взрывом смеха, и уголки моих губ дергаются.

Накрывает волна облегчения, и нервозность, что мгновенно накатила, исчезает.

Если честно, Ви добивалась эстетики «Эйфории», и у нее отлично вышло. Кожа сверкает от спрея для тела, что принесла Пен, а веки сияют ярче диско-шара.

— Эй, я только за. Кто знает, может, у меня есть фетиш на укусы, — подмигивает Ви, повышая голос, когда мы входим в дом. — Пошли на кухню, за напитками! — кричит она, переплетая пальцы с Пен, а та берет за руку меня.

Она делает это так естественно, словно по привычке, это застает врасплох. Я почти одергиваю руку, срабатывает инстинктивная реакция на прикосновения.

Понимаю, что слишком глубоко копаю в такой простой вещи, но это действительно... выбивает из колеи.

Мы пробираемся сквозь толпу, заполнившую каждый сантиметр гостиной. Я не успеваю сделать и пары шагов, как становится жарко, меня толкают локтями, и по голове прилетает пляжным мячом.

Пен оглядывается через плечо, улыбается мне и сжимает руку, прежде чем снова повернуться вперед.

— Леди! — нас приветствует парень с легким южным акцентом, сверкающими зелеными глазами, непослушными светло-каштановыми волосами и ухоженными усами. Его губы расплываются в широкой улыбке, открывая самые белые и ровные зубы, которые я когда-либо видела. Он и несколько девушек стоят за столом, на котором расположились два больших стеклянных диспенсера, заполненных до краев каким-то пуншем. Один с синей жидкостью, другой же с красной. Там же куча алкоголя и закусок, загромождающих стол. — Вау, кто же это, если не моя любимая Гарсия.

— Лучше бы ею и была, — лукаво сияет Пен. — Грейсон, это мои подруги, Виенна и Джози. Девчонки, это Грей. Не дайте его милому личику и кубикам себя одурачить. У него талант бытьхорошенькими забывать твое имя.

Грейсон драматично ахает, смотря на нее так, будто та вонзила ему нож в спину.

— За что ты так со мной, малышка Га? Я очень хорошо запоминаю имена. Просто иногда отвлекаюсь... — он замолкает, взгляд прилипает к груди девушки, наклоняющейся над столом, чтобы взять бутылку водочного коктейля.

Когда она уходит, Пен приподнимает бровь, словно говоря: «Я же предупреждала».

— Я не забыл ваши имена, — защищается он. — Это Виенна, а это Джози.

— Нет, ты забыл, что мы здесь, — парирует она.

— Я... — его губы размыкаются, затем смыкаются и снова размыкаются. — Так, Виенна и Джози, что будете пить?

— И я, — заявляет Пен.

— Ага, конечно. Ты несовершеннолетняя, и твой брат меня убьет.

Она закатывает глаза.

— Мы одного возраста, придурок. Я делаю что хочу, — она хватает со стола стакан и наливает себе синей жидкости.

— Если Дэнни спросит, я сказал «нет», — сдается он, поднимая руки. — Леди?

— Насколько крепкий? — спрашивает Ви, переводя взгляд с диспенсера на другой и слишком уж неприлично поглядывая на торс Грея.

— От обоих можно конкретно напиться, и даже отрубиться. Но гарантирую: от синего наутро ты все вспомнишь. А вот от красного... можешь очнуться в другом штате, — осторожно отвечает он, прищуриваясь в сторону красной жидкости. — Вообще, этот еще тот темный конь, но вкусный.

Он дарит ей самую дружелюбную улыбку, но я чувствую легкий флирт и не пропускаю, как его взгляд скользят по фигуре Ви. Мельком и едва ощутимо, но достаточно, чтобы я заметила легкую краску, выступившую на ее смуглых щеках.

— Синий, — говорит она.

— Отличный выбор, Виенна, — отвечает он, наливает и протягивает ей стакан, подмигивая. Я не нахожу в этом ничего привлекательного, но Ви явно заводится. — А ты, Джози? Чувствуешь в себе авантюризм или хочешь сыграть по-безопасному?

— Все равно распьянею, так что никакой безопасности тут нет.

— Ага, верно. Но, эй, первый вариант просто крепкий, а второй тот еще темный конь, — усмехается он и пожимает плечами.

— Пожалуй, красный.

Он смотрит на меня с одобрением и наливает напиток. Протягивая стакан, говорит:

— Дэнни должен быть на улице.

Я озадаченно смотрю на Грейсона.

— С чего бы мне это должно быть интересно?

Он снова пожимает плечами, но с хитрой ухмылкой.

— Просто подумал, тебе стоит знать.

— Не стоит, — сухо отвечаю я, но не могу ничего поделать с тем, как екает живот при звуке его имени.

Грей больше ничего не говорит, поскольку к столу подходят другие девушки. Мы отходим в сторону и в итоге снова оказываемся в гостиной. Встаем в угол, но ненадолго, из колонок начинает громко гремет «Safaera» Bad Bunny.

— Наверное, Дэнни сегодня в роли диджея, — кричит Пен, перекрывая музыку. — Сейчас пойдет разнообразие, слава богу. Слушайте, я не против нового, но немного микса еще никому не вредило. Надо потанцевать! Ты танцуешь, Джози?

Я качаю головой. Умею, просто не делаю этого.

— Нет, но идите, пожалуйста. Я пока постою тут.

— Да ладно, ну пожалуйста? — Ви хватает меня за руки и пытается утащить в толпу трясущихся и трущихся друг о друга людей, но я не сдвигаюсь с места.

— Может, на следующую песню, — этого не случится, но я знаю, они будут настаивать. Это первая вечеринка за долгое время, и все уже начинает давить. Не должно бы, но я чувствую легкую тревогу. Сердце колотится, и я будто покидаю собственное тело. — Идите. Обещаю, я буду здесь.

Они не сразу уходят, но после легкого подталкивания обещают скоро вернуться и растворяются в толпе.

Я делаю маленький глоток, надеясь, что это успокоит бешено колотящееся сердце. Я морщусь, сильно закрывая глаза, пока крепкая обжигающая жидкость стекает в желудок.

— Черт, — вздрагиваю я.

— Дай угадаю. Ты взяла красное.

Не нужно оборачиваться, чтобы понять, кто говорит. Гримаса становится еще выразительнее, и я снова вздрагиваю, но на этот раз совсем не из-за напитка.

Я игнорирую его, надеясь, что это вынудит уйти, но, к сожалению, как назойливый комар, он раздражающе вторгается в пространство, пока не оказывается прямо передо мной.

Брайсон лениво ухмыляется, делая шаг навстречу, в то время как я отступаю.

— Думал, мне показалось, что быть такого не может. Но я узнал бы эти сиськи где угодно, — он нагло опускает взгляд на мою грудь. Задерживается там, прежде чем небрежно поднимает обратно на лицо.

Зачем я вообще с ним встречалась? Ах да, потому что ненавижу себя.

— Брайсон, отвали.

— Не будь такой. Я просто прикалываюсь, но выглядишь ты чертовски горячо. Я почти забыл, какие... — он пьяно хихикает, снова бросая взгляд на мою грудь. — Этот цвет тебе очень идет. Приятное изменение после темных тонов. Знаешь, люди прозвали тебя Уэнсдей, — невинно произносит он, но я не пропускаю издевку в голове.

В груди снова тяжелеет, и капля пота скатывается по позвоночнику. Я делаю еще один глоток и подавляю дрожь.

— Под «люди» ты подразумеваешь виду себя?

— Не себя, я всегда защищал тебя, Джози, но ты сама все усложняла. Не трудно же иногда выдавить чертову улыбку или заняться кое-чем с собственным парнем, — это намек на то, что я не всегда хотела секса, когда тот его требовал.

Я сглатываю, но ком снова вернулся в горло, мешая это сделать.

— Бывшим парнем.

— Мы были хороши друг для друга, Джози. Могли бы все наладить. Все еще можем.

— Ты-то был хорош, когда несколько раз трахал ту девушку? Или рассказывал друзьям, что я люблю, когда меня «передают по кругу», потому что эго не пережило, что это я тебя бросила? — боль уже давно прошла, осталось лишь отвращение. Кто-то счел забавным прислать видео, где Брайсон трахает какую-то девчонку.

Он закатывает глаза, раздраженно фыркая.

— Боже, я облажался и был пьян, когда сказал и сделал это. Почему ты такая злопамятная? Я совершил ошибку. Извинился перед тобой. Она ничего не значила. Клянусь, я все время думал о тебе. Что еще должен сделать, чтобы ты поверила, что мне правда жаль?

Точно, это же мечта каждой девушки, услышать, что парень думает о ней, пока его член находится в ком-то еще.

И он никогда не извинялся, но Брайсону нравится верить, что это не так.

Я смотрю на него со скукой.

— Испариться. Это было бы отличным началом.

— Господи, черт подери, клянусь, с тех пор как твоя мама умерла, ты стала еще большей стервой, — он закрывает глаза, губы сжимаются в тугую ниточку. — Черт, Джози. Я не это имел в виду...

Грудь сжимается от боли, и, возможно, воздух стал слишком разреженным, трудно дышать. Я, не раздумывая, просто швыряю напиток ему в лицо.

— Иди к черту, — выплевываю я и ухожу. Не знаю куда, но иду, ускоряю шаг, пока не оказываюсь на заднем дворе.

Люди мелькают размытыми пятнами. Я отчетливо слышу, как кто-то выкрикивает мое имя, но продолжаю идти, пока не упираюсь в забор.

Обмахиваю пылающее лицо, пытаясь дышать, но дается с трудом.

Зачем только пришла? Я знала, что не готова. Мне здесь не место. Я не могу дышать.

— Джозефина, — я чувствую теплую руку на обнаженном плече, от чего и без того учащенное сердцебиение ускоряется еще сильнее. Но когда оборачиваюсь и поднимаю взгляд на Дэниела, оно постепенно утихает.

Его лицо затуманено беспокойством, тело заслоняет от меня весь остальной мир, но между нами все еще остается пространство.

— Что случилось? Ты в порядке? — его глаза изучают мои, и, заметив, что взгляд прикован к его руке, убирает ее.

Не знаю, как сказать, что я жалею, что он ее убрал. Не знаю, как попросить вернуть обратно, потому что это прикосновение что-то со мной сделало. Что-то, что не могу объяснить, и теперь мозг судорожно анализирует простой жест, который, уверена, для него ничего не значит.

Рот приоткрывается, но слова, которые я хочу выплеснуть, застревают в горле.

— Я не хотел касаться тебя. Извини, — искренне говорит он.

— Все нормально, — я опускаю взгляд, чувствуя неловкость. Я просто хочу остаться в темноте и быть забытой. Надо было остаться дома. — Я в порядке. Можешь идти.

— Уверена?

Я колеблюсь, прежде чем ответить:

— Да, я в порядке.

— Что, если... я останусь, но буду держать дистанцию?

Я поднимаю голову.

— Почему ты всегда такой настойчивый?

— Потому что если не я, то кто? — его губы трогает легкая улыбка.

Бабочки в животе расправляют крылья.

Ого.

— Ты не обязан. Я в порядке.

— Это не обязанность. Я хочу быть здесь.

— Эм, хорошо тогда, — я убираю волосы за ухо, и дышать становится немного труднее, но уже по другой причине.

Что, черт возьми, происходит?

— Я рад, что ты здесь, Джозефина.

Этих слов достаточно, чтобы конфисковать последние крохи воздуха из моих легких. Знаю, он говорит это не потому, что я на вечеринке; он говорит это потому, чтоя здесь. Я жива.

И на мгновение, с его спиной, заслоняющей весь мир, с фигурой, защищающей меня от всего, с улыбкой, оказывающей странное влияние на уже давно погибших в животе бабочек, я чувствую себя немного... нормально.

Дэниел

Может, Джозефина нарочно хочет оставаться в тени, считая, что ей там и место, но вот незадача, я-то ее вижу.

Не могу выделить что-то одно, бросающееся в глаза, потому что дело в ней самой. Она – свет, ослепительный цвет, который невозможно проигнорировать. Как маяк, что ведет тебя домой.

Джози по-своему сложна, но не значит, что заслуживает меньшего. Она не улыбается, но это не значит, что никогда не улыбалась. Ее глаза не горят жизнью, но уверен, что когда-то горели.

Может, она думает, что сломана и ее не стоит чинить, а может, я просто проецирую, потому что именно так себя и чувствую.

Сломанным...потерянным...пустым.

Я прячусь за улыбкой и ролью души компании, но на деле никто иной, как, черт возьми, самозванец.

Лучше бы умер той ночью. Или во все остальные разы.

Нет, не лучше, возражает голос в голове.

— Ты притих, — ее тихий голос выдергивает меня из мыслей, вынуждая вздрогнуть.

Я легко позволяю улыбке скользнуть по лицу.

— Уже соскучилась по моему голосу?

Свет позади окутывает ее лицо и тело сиянием, открывая вид на чуть сдвинутые брови.

— Нет, ты просто... неестественно тихий. Обычно такого не бывает.

— Надо же, какая внимательная, — я дразню ее, или по крайней мере пытаюсь, но, кажется, выходит хреново, потому что брови ее разглаживаются, будто Джози что-то поняла, но лицо вдруг становится бесстрастным. Прочищая горло, я перевожу разговор в другое русло. На кое-что действительно важное. — Могу я спросить?

— Конечно.

— Что ты имела в виду, сказав, что до той скалы я и понятия не имел, кем являешься ты, но в то же время сама знала меня?

С тех пор меня это гложило.

— Не важно. Просто забудь. В любом случае, это было давно, — она убирает прядь вьющихся волос за ухо.

— Для меня важно, потому что я все пытаюсь понять, что же такого сделал, чтобы вывести тебя из себя сильнее обычного, — но этот раз я улыбаюсь искренне, и, заметив, как уголки ее губ чуть дрогают, не могу не почувствовать себя победителем. — Ну же, Джоз, скажи.

— Однажды ночью ты подвозил меня домой.

Я пытаюсь вспомнить тот момент, но в голове пусто, и она, тяжело вздыхая, должно быть, это замечает.

— Это произошло примерно год и два месяца назад, — она прислоняется к ограде, устремив взгляд на людей, прыгающих в бассейн. — Той ночью я выпила, а Брайсон был пьян, поэтому ты и предложил подвезти меня. Говорил о том, что остался единственным трезвым, да еще и водителем. Всю дорогу рассказывал о кассетных записях, виниле и своих любимых музыкантах.

Меня мгновенно переносит в ту ночь, когда вдруг стал трезвым водителем24. Это была обязанность Грея, как первокурсника. Обычно водителями остаются первокурсники или новички. Но пусть я был на втором курсе и это не моя обязанность, попросту нуждался в том, чтобы уйти из дома.

— Глупо злиться из-за этого. Просто мимолетного общения. Я с тобой даже не разговаривала.

— Не глупо, — я тоже прислоняюсь к ограде, все еще сохраняя дистанцию. — И если это тебя утешит, я не должен был становиться водителем. Мне просто нужно было уйти из дома. Моя дев...бывшаядевушка, — быстро поправляю я. Не знаю зачем, но делаю акцент на слове «бывшая». — В который раз обвинила меня в измене, и мы поссорились. Конфликт быстро набрал обороты, и я знал, что если не уйду, она будет продолжать спорить.

И теперь, размышляя об этом, ловлю себя на мысли: а знает ли Джози, что моя бывшая спала с ее бывшим? Хочу спросить, но не решаюсь, боясь нарушить покой.

— Так что, ты изменял? — ее вопрос не обвинительный, а скорее любопытствующий.

Я не могу сдержать усмешку, потому что что-то подсказывает, что она не в курсе. Боже, насколько же это все глупо?

— Нет. Чтобы ты знала, я очень, простоневероятноверен, несмотря на то, что кто бы там что ни говорил. Я не помню тот вечер или тебя, потому что не мог перестать думать о ссоре и о том, как все вышло из-под контроля. Не мог перестать думать о том, как чувствовал себя виноватым и в то же время облегченным оттого, что больше не придется иметь с ней дело. Не мог перестать думать о том, каким был дерьмовым парнем, потому что предпочел провести вечер, подвозя незнакомку, вместо того чтобы находиться с той, что была моей девушкой целый год. Наверное, ты сейчас думаешь, что я идиот...

— Не думаю, — перебивает она. — Я ничего такого не думаю. Вообще-то, я не в том положении, чтобы строить предположения. Мои последние и единственные отношения превратились в полный балаган только потому, что у меня было хреновое чутье, так что с какой стати судить тебя за поступки?

— Последние и единственные? — я внутренне корчусь, жалея, что это вырвалось вслух. Не надо было пить.

Она саркастично смеется, опускается на землю и смотрит на меня снизу вверх.

— Тебе правда не обязательно здесь находиться. Мне и одной хорошо.

— Знаешь что, — я опускаюсь рядом с ней. — Тебе и правда стоило бы прекратить пытаться меня оттолкнуть. Чем сильнее толкаешь, тем больше мне хочется остаться.

— В таком случае, пожалуйста, оставайся. Я совершенно не против компании, — саркастично говорит она, но я улавливаю нотку грусти в ее голосе.

— Видишь, а я уже думал, ты так и не предложишь, — радостно говорю я.

Ее рот приоткрывается, и на секунду я теряюсь, глядя на форму губ и на то, какие они полные. Я сжимаю челюсти, отводя взгляд, но затем снова сосредоточиваюсь на том, как ее лицо освещает множество разноцветных огней, развешанных по всему двору. В Джози есть что-то сияющее. Как мотылек, летящий на свет, я не могу перестать на нее смотреть.

— Ты только что использовал против меня реверсивную психологию, Гарсия?

Я глубоко вздыхаю и тихо выдыхаю, наполняя легкие легким ароматом лаванды и ванили. Так и тянет вдохнуть еще раз, но я беру себя в руки, понимая, что до сих пор не ответил.

— Некоторые называют это так, другие сказали бы, что тобой просто манипулируют.

— Что нужно сделать, чтобы ты оставил меня одну? — она вытягивает ноги, скрещивая их в лодыжках.

Я повторяю ее позу.

— Мне очень нравятся эти оттенки зеленого.

— Не меняй тему, — одергивает она. — Ответь на вопрос.

С Джозефиной я чувствую, будто хожу по острию ножа. Она по одну сторону, я по другую. Будет легко отступить, остаться в безопасности и сохранить дистанцию.

Но мне правда не хочется этого делать.

— Ты надела это для меня? — слишком смелый и прямой вопрос, но я не могу удержаться.

Она фыркает и смотрит на меня искоса, брови сведены, а во взгляде сквозит неподдельное осуждение.

— Не слишком ли много о себе мнишь?

Я внимательно разглядываю ярко-зеленый блеск на ее веках и стразы, рассыпанные вокруг глаз.

— Ты не ответила на вопрос.

— Я не знала, что ты придешь, — она отводит взгляд и смотрит прямо перед собой. — Странно предполагать, что я что-то надела для тебя, в то время как даже тебя не знаю.

— Ты знаешь, что я шортстоп. Знаешь, какого роста. Знаешь, что друзья зовут меня Дэнни, хотя сама этого еще ни разу не сделала. И-и-и ты знаешь, что мой любимый цвет зеленый. Я бы сказал, ты меня знаешь, — я слегка толкаю ее коленом, внимательно наблюдая за реакцией.

Она крутит кольцо на среднем пальце, опуская взгляд на то место, где наши колени коснулись, а после смотрит на меня. Маска, за которой Джози прячется, непроницаема, поэтому сложно разгадать, что творится у нее в голове.

Интересно, что нужно сделать, чтобы заглянуть под маску. Не сомневаюсь, что это и есть настоящая Джозефина, но знаю, что внутри есть нечто большее, и я хочу узнать все те вещи, которые делают ее той, кто она есть.

— Я не знаю конкретный оттенок, — тихо говорит она.

— У меня и нет конкретного оттенка, — так же тихо отвечаю я, словно мы делимся секретом.

Правда нет, но сегодня это изменилось, потому что мой любимый оттенок любой, что надет на Джози. И это оказалась комбинация всех зеленых оттенков на ее бикини.

Лаймовый. Желто-зеленый. Темно-зеленый.

— Нам не стоит дружить, — с тоской говорит она.

— Почему? — я придвигаюсь чуть ближе, но все же оставляю достаточно расстояния, чтобы не нависать.

Свет, который только что исходил от нее, меркнет. Даже не касаясь Джози, я чувствую, как она напрягается и неловко сдвигается.

Я замираю, и сердце болезненно сжимается при мысли о том, что она все еще может хотеть с собой покончить.

— Ты не захочешь тратить время, слушая это.

— Ни одна секунда не будет потрачена зря. Говори со мной. Эти мысли снова возвращаются? — я перебираю крошечную английскую булавку на цепочке.

— Планирую ли я завершить начатое? Это ты хочешь узнать? — ее слова звучат так пусто, но воспринимаются глубоко; их трудно принять.

— Да, — я задерживаю дыхание.

— Нет, не планирую. Я просто...

— Просто что? Говори со мной, Джоз, — умоляю я.

— Пуста, — она запрокидывает голову, и я вижу, как трепещет ее горло. — Я говорю это не для того, чтобы ты пожалел меня, и уж точно не нужно, чтобы оставался рядом, пока не станет лучше. Я просто не знаю, как не чувствовать этой пустоты, но что есть, то есть. Тебе, наверное, стоит уйти. Поверь, в конце-концов ты возненавидишь себя за то, что не сделал этого вовремя.

В данных обстоятельствах я не знаю, как сказать, что с тех пор, как снова ее увидел, будто щелкнул выключатель. Не знаю, как выразить или как начать объяснять, что это значит, потому что и сам-то не понимаю.

— Дай мне время до конца семестра.

Она смотрит на меня, склонив голову набок, смущенно вглядываясь.

— Что?

— Дай до конца семестра помочь тебе заполнить эту пустоту. Если ничего не выйдет, я оставлю тебя в покое, если так сильно этого хочешь, но до тех пор позволь попытаться.

Она безрадостно смеется.

— Ты не знаешь, что такое сдаваться, да?

— Что могу сказать?Иисусмое второе имя, — усмехаюсь я, надеясь, что это скроет пустоту внутри. — Позволь мне попробовать.

— Ты пожалеешь об этом, — заявляет она, уже потерпев поражение.

Она приблизилась, или это сделал я? Я подвинулся всего на сантиметр, или на самом деле больше?

Почему вообще на этом сосредоточен?

— Этого не случится. Обещаю, — и действительно так считаю.

— Посмотрим...

Не знаю, кто из нас двоих пожалеет, но это точно буду не я.

Джозефина

— Даже слушать не хочу, — Пен морщится, кривя губы в отвращении.

— Прости, но я всего лишь констатирую факты. Твой братец огонь, — пока моет руки, Ви смотрит на мое отражение в зеркале, словно прося поддержки.

Пен тоже смотрит на меня с унитаза, на котором в данный момент восседает. Я и не подозревала, что мы на таком уровне близости, но они изрядно навеселе, едва не на грани пьяного угара, так что, думаю, им плевать.

Я прислонилась к стене, пытаясь удержать равновесие. Пока была с Дэниелом, я совсем забыла о времени и о том, что девочки все еще внутри. Они нашли меня и потащили обратно. Засыпали вопросами: почему я ушла, как оказалась с Дэниелом, и вручили новый стакан, который не уставали наполнять.

Я ничего им толком не рассказала, потому что последнее, чего хочу, это жалости. Я идиотка, решившая дать Брайсону шанс, вопреки миллиону предостережений в голове и нутре.

Я просто сказала, что стало жарко и столкнулась с Дэниелом на выходе.

Пожимая плечами, я отвожу взгляд и несколько раз моргаю, пытаясь справиться с двоением в глазах.

— Ну... Ви не врет.

На этом я останавливаюсь, потому что не хочу говорить Пен, что на самом деле думаю о ее брате. Если открою рот, боюсь, ляпну что-нибудь вроде: «мне потребовались все силы, чтобы не пялиться на его пресс», или что у него красивая улыбка, или волосы, в которые так и хочется запустить пальцы.

Едва пронесясь, эти мысли тут же тонут в глубине сознания. Самоконтроль на исходе, и я очень не хочу натворить глупостей вроде того, чтобы признать вслух, что Дэниел сексуален.

Звук смыва и громкий стон Пен заставляют поднять голову, и я замечаю заинтересованные взгляды обеих.Я что, сказала это вслух?

Виенна лениво ухмыляется, ее остекленевшие глаза медленно переходят с Пен на меня.

— Ты считаешь Дэниела сексуальным? Он тебе нравится? — навеселе протягивает она, подходя ко мне.

Я качаю головой, но тут же жалею об этом, все плывет.

— Нет, он просто... эх, неважно. Хватит на меня так смотреть. Клянусь, я не питаю чувств к твоему брату, — говорю я Пен. — Он милый и слишком настойчивый, но мы... не знаю... ладим. У нас общий курс, и лишь благодаря этому мы часто сталкиваемся, но...

Пен хихикает.

— Не нужно оправдываться. Мне правда все равно, нравится он тебе или... — она театрально содрогается. — Трахаешься с ним. Просто не хочу знать деталей. Так что пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, избавь меня от них, потому что чирлидерши совершенно не фильтруют свою болтовню, и я вынуждена постоянно слышать их дикие фантазии.

— Я не собираюсь с ним спать, — но почему сейчас об этом думаю?

Она сдерживает смех, а на лице написано: «Я это уже слышала».

— Что бы ни было между тобой и моим братом, пусть так и остается...

— Пожалуйста, не скрывай от меня ни одной детали. Я только за. Так что не бойся всем делиться, — перебивает Ви, ее пьяная улыбка растягивается от уха до уха.

— Главное, чтобы меня при этом рядом не было, — быстро добавляет Пен. Ее испуганный вид почти заставляет меня рассмеяться, но я сдерживаюсь. В отличие от Ви, запрокидывающей голову и хохочущей. — Я серьезно. Это касается и грязных снов о нем, и фантазий.

— Ничего такого не будет. Обещаю, Дэниел мне неинтересен и это никогда не изменится, — я дергаю ручку и открываю дверь. Последние слова тонут в оглушительном грохоте песниKnife TalkДрейка, гремящей внизу.

Я направляюсь к лестнице, но останавливаюсь, не чувствуя за спиной подруг. Когда оборачиваюсь, они смотрят друг на друга, словно делясь секретом. Затем знающие улыбки обращаются ко мне, а в глазах вспыхивает что-то озорное.

Я хочу спросить, что это значит, но когда песня сменяется на «Mo Bamba» Шека Уэса, они уже несутся вниз по лестнице, таща за собой и меня.

— Хватит болтать о Дэнни! Нам нужны шоты! — провозглашает Пен.

— Не волнуйся, можешь рассказывать о Дэнни сколько влезет, — подмигивает Ви, смеясь, пока Пен бросает на нее убийственный взгляд. — В особенности детали.

Пробиться через толпу в гостиной стало сложнее, народу прибавилось. Я даже не слышу подруг, потому что все вокруг поют – или, скорее, орут – песню во всю глотку.

На кухне Ви хватает три маленьких пластиковых стаканчика и находит на столе бутылку текилы. Она наполняет каждый до краев, и прежде чем я успеваю спросить, как будем чувствовать себя завтра, она бросает на меня взгляд, говорящий «не думай, просто пей». А затем наливает еще и еще.

После третьего шота весь дом взрывается громче прежнего, скандируя те самые четыре слова, что заводят всех. Из другой комнаты тащат еще алкоголь, а в центре кухни устраивают кег-стенды25.

После четвертого шота в глазах начинает троиться. Я ставлю стакан на стойку, мотая головой, – еще глоток, и я отключусь.

Девчонки безудержно хохочут и тащат меня обратно в гостиную под звуки новой песни.

Все происходит слишком быстро, и прежде чем успеваю сказать, что не хочу танцевать, и вырваться, кто-то сталкивается со мной, едва не сбивая с ног.

Чья-то рука хватает меня за запястье, не давая упасть лицом в пол.

— Черт, прос... — сначала Дэниел выглядит виноватым, но при виде меня его лицо озаряется. — Прости, тут тесно.

— Все так говорят, — фыркаю я и тут же прикрываю рот рукой. Не уверена, расслышал ли он, но по хитрой ухмылке понимаю, что наверняка да.

Брови Дэниела заметно приподнимаются, а губы растягиваются в проказливой ухмылке. Между нами и так почти не было расстояния, но когда он тянет меня за запястье, сама невольно сокращаю остаток дистанции. Его обнаженная грудь едва не прижимается к моей, и не будь я настолько пьяна, аромат его парфюма добил бы дело, потому что чувствую себя совершенно обезумевшей.

Дэниел наклоняется, пока я не чувствую теплое дыхание на мочке уха, его большой палец мягко скользит по линии запястья до большого пальца.

— Не сказал бы, что знаю об этом, но...

Возможно, он пьян не меньше, потому что трезвый Дэниел вряд ли сказал бы такое, по крайней мере мне. Легкий запах пива лишь подтверждает это.

Будь на его месте кто-то другой, стало бы противно, но почему-то я выпрямляюсь, прижимаясь к нему грудью.

— Но что? Хочешь проверить? — слова вытекают медленно и нечетко. Голова превращается в путаную, мутную кашу, лицо немеет, а все тело покалывает от предвкушения.

Глаза расширяются, когда импульс пронзает меня между ног, а сердце бешено колотится.

— Ты пьяна, — констатирует он, и слава богу, потому что это на мгновение протрезвляет. Словно меня окатили ледяной водой. — Но я хочу, чтобы ты потанцевала со мной.

— Только веди себя прилично, — внутренне я съеживаюсь от стыда. Что это вообще было? Это не прозвучало игриво, но почему я пытаюсь с ним флиртовать?

— Это не проблема, Джозефина, — его голос становится ниже, и дрожь пробегает по позвоночнику. — Если только...

— Если только? — почти бездыханно выдыхаю я.

— Можно к тебе прикоснуться?

Дыхание застревает в горле, соски напрягаются.

— Где?

— Я хочу обнять тебя за спину. Можно?

— Да.

По телу пробегает электрический разряд, когда его палец касается кожи над поясом юбки. Я сглатываю, когда Дэниел мучительно медленно проводит пальцами по моей пояснице, пока его ладонь не оказывается на другой стороне талии. Он крепко, но бережно держит меня.

Наши тела прижаты друг к другу, не оставляя ни миллиметра пространства.

Дыши.

— А говорить не собираешься?

— Говорить что? — в его голосе слышится самодовольная ухмылка.

Я закатываю глаза.

— «Если только» что?

— Так не терпится? — его пальцы впиваются в мою кожу, прожигая ее.

— Невыносимый и зазнавшийся, — ворчу я, изо всех сил стараясь не выдать дрожь, что копится внутри. — Ты и правда начинаешь действовать мне на нервы.

— А разве раньше не действовал? — он отпускает мое запястье и скользит другой рукой за спину.

Я сжимаю губы. Сейчас самое время броситься прочь, но я не делаю этого. И не из-за физической хватки, а из-за странной ментальной власти, которую он надо мной имеет. Я чувствую связь с ним, и это сводит с ума.

— Я несу чушь, когда пьян. Ты ничего не теряешь, — говорит он после паузы.

— Только когда пьян? Скажи что-нибудь, чего я не знаю, — отбриваю я.

Дэниел смотрит на меня сверху вниз с самоуверенным видом.

— Потанцуй со мной, Джози, — требует он, прежде чем закрутить меня так, что спина прижимается к его груди, а большие ладони ложатся на мой живот.

От неожиданного движения сердце бьется о ребра, но тело горит, когда я встречаю взгляды девочек. Пен улыбается, но корчит рожу брату. Ви же показывает большой палец и бросает взгляд, говорящий «трахни его».

Этого не случится, но клянусь, кто бы ни отвечал за музыку, он явно возбужден, поскольку играет сплошь то, под что трутся и трясут задницами.

Я двигаюсь в ритме, наслаждаясь ощущением шершавой ладони Дэниела на животе, горячего дыхания у уха и техглупыхслов, что срываются с его губ. Хотя они вовсе не глупые, теперь мне жарко, и дело совсем не в том, как мы танцуем, или в давке вокруг.

— Мне нужно выпить, — объявляю я, отдаляясь от него, и внутри что-то словно обрывается, но я стараюсь не зацикливаться на этом. Не жду и не смотрю, направится ли он следом. Я ухожу, прежде чем успеваю осознать это странное чувство.

В кухне ищу чистый стакан, но не нахожу, и тогда Дэниел протягивает бутылку с холодной водой.

— Спасибо, — я беру ее, откручиваю крышку и залпом выпиваю почти половину. Капля скатывается по подбородку и задерживается на линии челюсти, готовая упасть, но он ловит ее большим пальцем.

— Прости, — он растирает каплю между большим и указательным пальцами. — Надо было спросить.

— Ничего, — я убираю волосы за ухо и ненавижу себя за внушало решившую вернуться нервную привычку. — Думаю, я пойду домой.

— Позволь проводить тебя.

— Я пришла с Пен и Ви.

— То если к ним ты обращаешься неформально, а ко мне нет? — шутливо спрашивает он.

— Они сами настояли, — пожимаю я плечами.

— Я тоже настаиваю, — парирует он. — Нужно встать на колени, чтобы это наконец случилось?

Уголки губ предательски подрагивают, и он замечает это, прежде чем успеваю спрятать улыбку. От этого ухмылка становится шире, а мое сердце в ответ трепещет.

Я делаю еще один глоток, не зная, что ответить.

— Могу устроить. Просто попроси. Или щелкни пальцами. Так тоже сработает.

Дыши.

— Я...

— Эй, Дэнни. Я тебя искала, — к нему подходит девушка, та самая, которую я слишком хорошо помню. Та, что запечатлена на видео с Брайсоном.

Она обвивает руками его талию и смотрит снизу вверх, мило улыбаясь.

Вау, девушка хорошо выглядела на видео, но это не шло ни в какое сравнение с тем, какова она вживую, та была просто блеклой копией.

Трепет внутри замирает и рассыпается в прах. Грудь сжимается до боли, а когда отпускает, все повторяется снова.

Он убирает руку и отступает на шаг, но по ее обиженному взгляду становится все ясно. Она явно влюблена.

Прячет этот взгляд и обращается ко мне с дружелюбной, пусть и фальшивой, улыбкой.

— Прости, надеюсь, я не прерываю вас.

— Вовсе нет. Я как раз ухожу.

— Я провожу ее домой, — быстро говорит Дэниел, вставая рядом и выглядя раздраженным.

— Не нужно. Я ухожу с девочками. Спасибо за воду, — я быстро покидаю кухню и практически сразу нахожу подруг. К счастью, мы единодушны в желании уйти и вместе направляемся к выходу, пока нас не останавливает Энджел.

— Я отвезу вас домой и не хочу слышать возражений, Пенелопа.

Она складывает руки на груди.

— Я вызову такси. Тебе не нужно...

— Я отвезу. Не спорь со мной, — строго говорит он.

— Я и не спорю.

— Хорошо. Пошли.

— Неважно. Но ты купишь поесть.

— Я на кого похож, по-твоему?

— На придурка, — язвительно бросает она через плечо, хватает меня и Ви за руки и вытаскивает за дверь. — Шевелись, мы голодные.

Крошечная часть меня хочет оглянуться, но в голове звучит голос, твердящий, что его там нет. И поскольку голос никогда не ошибается, я не оглядываюсь.

Оглянуться значило бы разбередить то разочарование, что притаилось в уголке сознания.

Джозефина

Обычно я не из тех, кто ведется на дурное влияние, но сегодня и не велась, а самостоятельно, добровольно приняла все те коктейли и шоты. Теперь расплачиваюсь по счетам.

Голова кружится, тело кажется тяжелым и ватным, а равновесие покинуло меня еще много часов назад. Я пошатываюсь, спотыкаясь о собственные ноги и вползаю в темный дом.

Я не включаю свет и даже не пытаюсь снять обувь.

Зачем опять надела эти высокие кеды?

Я бреду в гостиную, швыряю телефон и ключи на журнальный столик и падаю лицом вниз на диван, с наслаждением ощущая, какой он прохладный.

Тяжело вздыхая, я закрываю глаза и пытаюсь не думать о Дэниеле, о его навязчивом желании быть рядом, и о той девушке, что обнимала его. Но, к сожалению, получается хреново. Последнее, о чем я думаю перед тем, как провалиться в сон, это его мягкие янтарные глаза и ее рука.

Длинный, протяжный звонок в дверь пронзает мертвую тишину дома. Звук эхом разносится повсюду, пугая и будя меня.

Я резко сажусь, в панике шаря по дивану в поисках телефона, пока до меня не доходит: я же бросила его на журнальный столик. Хватаю его в темноте и щурюсь от ослепительно яркого света.

Затуманенным взглядом смотрю на время: 2:36.

Но не это заставляет моргать снова и снова, пока зрение не прояснится, не от этого сердце колотится о ребра, а мысли разбегаются в панике.

Дело в четырех сообщениях от Дэниела.

Дэниел: Ты не спишь?

Дэниел: Я нашел кое-что, принадлежащее тебе. Могу подождать до понедельника, но если хочешь сейчас, привезу.

Дэниел: Кажется, это может быть очень важно, так что я привезу сейчас.

Дэниел: Я здесь.

Последнее сообщение было отправлено две минуты назад.

Пальцы замирают над клавиатурой, пока я решаю, хочу ли ему отвечать. Насколько знаю, я ничего не обронила и не забыла. С собой были только телефон и ключ, и они при мне.

Я уже почти печатаю, чтобы он оставил эту находку у двери, но пальцы живут своей жизнью и выводят то, что им вздумается.

Я: Кажется, ты меня с кем-то перепутал.

Дэниел: Нет, это принадлежит тебе.

Я: Почти уверена, что нет.

Мысль о том, что он по ошибке принес что-то, принадлежащее другой девушке, вызывает странное чувство в груди. Но более того, меня пронзает вспышка гнева. И задаюсь вопросом: не перепутал ли он меня с ней, не был ли с девушкой после того, как я ушла, и не перепутал ли нас. Потому что Брайсон именно так и поступал.

Телефона вибрирует в ладони, обрывая мысли и мерзкие воспоминания.

Дэниел: Обещаю, это твое.

Дэниел: Позволь отдать и клянусь, я уйду.

Сердито выдыхая, я подхожу к двери, отпираю и распахиваю ее. Свет от настенного светильника слабо освещает фигуру Дэниела. Он стоит по ту сторону, теперь в кепке, надетой задом наперед, все так же без рубашки, в плавательных шортах, носках до середины икры и кроссовках. Золотая цепь с английской булавкой26 слабо поблескивает в темноте.

— Ну, что там? — спрашиваю я, переходя сразу к делу. Чем скорее он уйдет, тем скорее смогу вернуться ко сну и сделать вид, что мне не нравилось, как его руки меня касались.

Он запускает руку в карман и раскрывает ладонь. Я фыркаю, не замечая ровным счетом ничего, пока крошечный блик не попадает в угол глаза. Включаю фонарик на телефоне и смотрю ошеломленно на маленький круглый страз, лежащий посреди его ладони.

— Ты примчал сюда через весь город, чтобы принести это? И с чего вообще взял, что он мой? У той девушки, что тебя обнимала, тоже такие были, — я смотрю на него, раздраженная и сбитая с толку.

— Я не примчал, я, э-э, прибежал, — он почесывает затылок. Я смотрю за его спину и вижу на подъездной дорожке только свою машину, это шокирует и, кажется, немного смягчает раздражение. — И я знаю, что он не ее, потому что у тебя их по десять штук под каждым глазом. Не хватает как раз вот... — он поднимает палец и указывает под моим правым глазом, слегка касаясь кожи, — ...здесь.

Мне не хочется стоять и притворяться, что ничего не понимаю, но трудно осознать, что Дэниел считал стразы у меня на лице. Не знаю, как у него вообще нашлось на это время. И онприбежал. Вот отчего на висках проступили капельки пота.

— Ох, — я кусаю внутреннюю сторону щеки, ненавидя, как она начинает гореть. — Не надо было... не стоило беспокоиться. Я все равно собиралась их выбросить.

— А, — он смущенно усмехается, убирает страз обратно в карман, снимает кепку и проводит пальцами по волосам. — Наверное, надо было подождать до понедельника.

Я тереблю кольцо на пальце.

— Тебе, уверена, уже пора идти...

На этот раз он смеется, но в смехе нет ни капли веселья, одна горечь. Это поражает, потому что я никогда не слышала, чтобы хоть раз подобное происходило. Конечно, я знаю его недолго, но Дэниел всегда такой жизнерадостный.

Он тяжело и устало вздыхает, снова снимает кепку, проводя рукой по волосам. Боже, почему он продолжает это делать? И почему так отчаянно хочется потрогать его волосы?

— Я не хотел ничего говорить, потому что время было не то, да и подумал, что тебе это, возможно, знать не нужно. Но та девушка, что стояла рядом со мной, это моябывшая, Аманда.

У меня отвисает челюсть. Проходит несколько секунд, прежде чем я прихожу в себя, и Дэниел, должно быть, это понимает, потому что молчит – видимо, давая время все осознать или сложить два и два. Хотя мне и не нужно. Я узнала ее в тот же миг, как только увидела.

— Та самая, которая...

— Переспала с Брайсоном, — говорит он.

— Воу...

— Ага...

— Ты получал...

— Видео? — он саркастично усмехается. — Да. Получал.

— Оу...

— Ага... — он засовывает руки в карманы, пожимает плечами и тихо смеется. Мне тоже это кажется до безумия нелепым, но внешне не подаю вида.

— Так... не то чтобы это важно, но ей было очень с тобой комфортно.

Он раздраженно закатывает глаза.

— Ей нравится верить, что мы все исправим и сойдемся. Нравится делать вид, будто не изменяла с моим же товарищем по команде. И нравится притворяться, будтонезнала, что у него есть девушка.

Теперь я понимаю, почему она смотрела таким влюбленным взглядом и почему Дэниел так быстро снял ее руку и встал рядом со мной.

— Погоди, так она знала... — я обрываюсь на полуслове, вспоминая, как Брайсон твердил, что Аманда даже не догадывалась о моем существовании, потому что он ей не говорил. — Не могу поверить, что верила этому чертовому говнюку. Боже, я так глупа.

— Не говори так. Ты не глупа. Он...

— Нет, глупа, потому что он утверждал, что не рассказывал обо мне. Так настаивал на этом, а я, потому что было уже все равно, поверила. Я не хотела быть такой. Не хотела быть девушкой, которая винит другую в том, что ее парень чертов... черт!

Я резко вдыхаю и выдыхаю, разворачиваюсь и ухожу обратно в дом. Слышу, как Дэниел спрашивает, что я делаю. Когда возвращаюсь с ножом и ключами от машины, его глаза округляются.

Захлопнув и заперев дверь, я поворачиваюсь и вижу, как шок на его лице быстро сменяется серьезностью, даже суровостью, но это не останавливает меня, проходящую мимо.

— Значит так, нам нужно алиби и лопаты, и побыстрее. Желательно свести количество крови к минимуму, ты и сам знаешь, что отмыться потом невероятно сложно, или так показывают в сериалах.

Я резко останавливаюсь и разворачиваюсь к нему. Дэниел чудом успевает затормозить, едва не врезавшись в меня.

— О чем это ты?

— Разве мы не собираемся прикончить Брайсона? — невозмутимо уточняет он, и в голосе проскальзывает странная смесь недоумения и игривости.

Я приподнимаю бровь.

— Мы?

— Я с тобой, Джоз, — произносит он, и на этот раз в тоне нет ни намека на шутку.

Появившиеся бабочки в животе снова странно реагируют на его слова. Хочется всадить нож прямо в грудь, чтобы прекратить бешеный стук сердца, но я не хочу снова его травмировать.

— Я никого не собираюсь убивать. Если уж жить, то точно не за решеткой.

Хотела выдать как шутку, но прозвучало слишком сухо. Я внутренне кривлюсь, а Дэниел вдруг улыбается, и желание провалиться сквозь землю прекращает быть таким острым.

—Намне жить за решеткой. Брайсон ненамного выше тебя, но, хоть и неприятно признавать, он крепкий. Я оглушу, а ты уж коли. Я не большой фанат крови, — он морщится.

Уголок моих губ дергается вверх и прежде, чем улыбка успевает исчезнуть, его взгляд цепляется за мой, на мгновение задерживаясь, а после снова поднимается к моим глазам.

Похоже, в нашей семье и правда какие-то скрытые проблемы с сердцем, потому что то, как оно сейчас колотится, уже пугает.

— Я не хочу его убивать. Я хочу порезать ему шины. Физически не больно, зато больно по-другому. И этого будет достаточно. Ты же знаешь, как он обожает свою «Ауди».

После себя самого эта машина его главная любовь.

Он кивает, усмехаясь.

— Напомни никогда тебя не злить.

— Если честно, я еще немного пьяна. В трезвом уме вряд ли бы решилась, а утром, может, и пожалею, но ему-то было плевать, так чем я хуже? — пожимаю я плечами с напускным равнодушием и делаю шаг назад.

— Я иду с тобой, — твердо заявляет он.

— Э-э, нет, не идешь.

— Э-э, да, иду.

— Дэниел.

— Джозефина.

Я запрокидываю голову и стону.

— Нет. Только тебя еще не хватало в это втянуть. Дело пяти минут, не больше.

Он расплывается в самодовольной ухмылке.

— Так ты обо мне переживаешь?

— О тебе и твоих фантазиях. Ты спортсмен, наверняка на стипендии. Если тебя посадят, потеряешь все. Так что иди домой. Увидимся в понедельник, — я уже готовлюсь уйти, но снова останавливаюсь и бросаю взгляд через плечо. — Если захочешь прислать адрес Аманды, я с превеликим удовольствием навещу и ее машинку, — я взмахиваю ножом, разрезая воображаемую покрышку.

Он запрокидывает голову и смеется. Смех громкий, грудной, и его низкий тембр будто касается меня, вибрация задевает каждый нерв под кожей. Мне точно не должно нравиться, как он смеется, но нравится и еще как.

— Давай начнем с одной, а до ее машины доберемся как-нибудь в другой раз. Если сделаем все в одну ночь, сразу догадаются, что это мы.

Хм, об этом я не подумала.

— Ладно, тогда увидимся...

— Я иду с тобой. Не спорь. К тому же ты сама сказала, что еще пьяна. Я поведу. Я уже все вытряс, пока бежал.

— Дэниел, — я тяжело вздыхаю. — Не нужно...

— Тебе по-испански объяснить, чтобы дошло?

— С чего ты взял, что я понимаю по-испански?

— В... — он кашляет, — в качестве исследования посмотрел одно из твоих интервью, — он улыбается так мило, что уверенность на секунду тает.

Что со мной? Неужели настолько неудачница, что капля внимания от человека, попросту проведшегоисследование, заставляет чувствовать себя странно значимой?

— Ну? — нетерпеливо топаю я ногой.

Он делает шаг вперед.

— Voy a ir contigo, aunque quieras o no. Y no discutas conmigo porque esta conversación ya ha terminado. ¿Sí me entendiste esta vez?27

Ого.

— ¿Estás seguro?28

— Contigo, siempre.29

Губы размыкаются от изумления. Мозг лихорадочно подыскивает, что ответить. Подбрасывает варианты: отмахнуться, уйти, сделать что угодно, лишь бы не стоять и не пялиться на него как полная идиотка.

Два слова, всего два слова, но ощущаются как нечто большее. От них внутри будто загорается фитиль: крошечное пламя вспыхивает и согревает самую сердцевину моего холодного, черствого сердца.

Я не должна придавать такое значение словам, которые могут оказаться пустыми, но в них есть что-то, заставляющее меня... чувствовать. Не знаю, из-за ли того, что звучат они слишком искренне, но изъяна я не нахожу.

Слова. Всего лишь слова. Возьми себя в руки.

— Если возникнут проблемы, виноват будешь сам, — лгу я, потому что возненавидела бы себя еще сильнее, чем сейчас, если бы с ним что-то случилось.

— Последствия того стоят, — отвечает он. — Но тебе нужен еще один нож. В идеале канцелярский или что-то, чего не найдешь на кухне.

Я смотрю на него в недоумении.

— Зачем?

— Потому что... — его улыбка становится дьявольской. — Последнюю шину мы проткнем именно им и оставим. Чтобы, когда Брайсон позвонит в страховую, они решили, будто он сделал это сам. Возможно, даже сочтут мошенничеством, а возможно, и нет. Посмотрим...

— Откуда ты это знаешь?

— Энджел иногда бывает мелким пакостником.

— Мелким?

Он невинно пожимает плечами.

— Не задавай вопросов. Просто принеси.

Я могла бы расспрашивать дальше, но что-то подсказывает: толку не будет. Поэтому делаю, как он сказал.

— Дай ключи, — просит он, когда я возвращаюсь.

— Может, я и пьяна, но не настолько. Я не собиралась ехать на машине. Там негде припарковаться, а если попадутся камеры, ее заметят сразу.

— И как же планировала... — он осекается, когда я указываю на велосипед. — Без проблем, ты можешь постоять на подножках.

— Ни за что. Ты сам постоять можешь...

— Джоз, я вешу больше сотни килограмм, — спокойно констатирует он. Я это знаю, но не признаюсь: тогда догадается, что и я проводила некоторыеисследования. — Так что спор окончен. Поехали.

Мне точно не должно нравиться, как глубоко и властно звучит его голос, но нравится.

Не теряя времени, Дэниел берет велосипед и садится, пока я еще колеблюсь.

— Я знаю, ты хочешь отомстить за то, что он переспал с твоей девушкой...

—Бывшей, — тут же поправляет он, как и раньше.

— Верно,бывшей, — подчеркиваю я в тон ему. — Но можно найти и другой способ.

— Я делаю это не потому, что он переспал с Амандой. Не подумай, сначала я злился, но теперь плевать. Я делаю это потому, что он связался с тобой, аэтогоуже не прощу, — произносит он сурово.

Пламя внутри разгорается сильнее. Мне нужно его погасить.

—А, — медленно подхожу я ближе. — Ладно.

Кладу ножи в корзинку на руле, затем становлюсь позади. Я знаю, как запрыгнуть, но сама мысль о том, что придется коснуться его, находиться настолько близко, заставляет замешкаться.

Когда Дэниел оглядывается через плечо, я наконец отмахиваюсь от сомнений, ставлю ноги на подножки и кладу руки на его крепкие плечи, грудью почти касаясь спины.

До его дома мы доезжаем в молчании, но несколько минут спустя я ее нарушаю.

— Если тебе станет легче, она эти стоны подделывала. Хотя, уверена, ты и сам это понял... — я осекаюсь, осознавая, что сказала, и совершенно не радуясь картинке, возникшей перед глазами. Представляю я не Брайсона и Аманду, а Дэниела и ее. Я плотно зажмуриваюсь, стирая образ. — И теперь, когда думаю об этом, уверена: он тебе завидовал.

— Откуда знаешь?

— Он всегда отпускал о тебе колкие комментарии, но я никогда...

— Нет, не это. Я про стоны. Тебе самой приходилось их подделывать?

Брови взлетают вверх от его наглости.

— Да, приходилось.

— Погоди, — он резко тормозит и поворачивает голову. Наши лица разделяет всего сантиметр; я чувствую его дыхание на подбородке. — Ты серьезно?

Дыши. Ты была близка со многими. Но ни один не был похож на него.

Я киваю.

— И поверь, его достоинство не такое уж и большое, как Аманда вопила в том видео. Она разыграла целый спектакль. Потому что, уверяю, Брайсон не так уж хорош. Могу поспорить, ты лучше... — я смыкаю губы, морщась. — Забудь, что я сказала. Поехали.

К счастью, он не комментирует и просто снова крутит педали, пока мы не сворачиваем на нужную улицу. Я прошу остановить за несколько метров до дома и слезаю.

— Кстати, ты права, — негромко говорит он, не глядя на меня.

Я недоуменно нахмуриваюсь.

— Права в чем?

— Я и правда лучше, — уверенно и даже с вызовом отвечает он.

Я фыркаю, закатывая глаза.

— Поумерь свое самодовольство. Я не хотела этого говорить. Просто имела в виду...

— Я знаю, что ты имела в виду. И в лучшей мере осознаю свои возможности.

— Ну конечно, — тяну я.

— Я более чем готов тебе доказать.

Я едва не спотыкаюсь на ровном месте.

— Э-это необязательно.

По какой-то странной причине я действительно верю, что он был бы лучше. Но вслух этого не произнесу. И продолжать разговор не хочу, не из-за неловкости, а потому, что слишком хорошо знаю себя и боюсь, что сболтну лишнего.

Алкоголь все еще шумит в крови, а вместе с ним отключены все внутренние фильтры. Слова «ну так докажи» легко могут сорваться с языка.

— Да я шучу, — он мягко толкает меня локтем в руку; в голосе сквозит легкая насмешка. — Не принимай всерьез.

Ну конечно, шутит. Он же Дэниел Гарсия, парень, у которого вся жизнь разложена по полочкам. С какой стати ему хотеть переспать со мной? Я же ходячая катастрофа.

Джозефина

— Ты в порядке? — спрашивает Дэниел, закатывая мой велосипед во двор и ставя его на подножку.

Я тут же спрыгиваю и достаю из корзинки нож и ключи.

— Да, все нормально. Просто маленькая царапина.

Я не думала ни о чем, кроме ярости, с размаху вонзая нож в первую шину, и это глупо. Как только лезвие прорезало резину, воздух с шипением вырвался наружу, и я задела палец. Порез оказался крошечным и почти не кровил, но по реакции Дэниела можно было подумать, что у меня открылось артериальное кровотечение. Солгу, сказав, что это не было хоть немного мило.

Очень скоро я поняла, как лучше резать шины, чтобы не задеть себя. Управилась менее чем за десять минут, пока Дэниел стоял рядом и наблюдал, словно телохранитель. Он говорил что-то ободряющее, одобрительное, и, как ни странно, это во мне отозвалось. Эффект был неожиданно приятным. Я чувствовала прилив сил и признание. Конечно, резать шины не самый взрослый поступок. Я могла бы справиться с гневом иначе, но все же не справилась, и Дэниел меня не остановил.

— В кино это выглядит просто, — он встает прямо передо мной и берет руку так осторожно и естественно, что я не двигаюсь. Поднимает ее, разглядывает пальцы, а я задерживаю дыхание. Не знаю почему, просто задерживаю. — Хочешь сначала хорошую или плохую новость?

Я едва сдерживаю усмешку, сбитая с толку его вопросом.

— Плохую?

Он осторожно поворачивает мою руку то так, то эдак, изучая палец со всех ракурсов.

— Плохая новость в том, что резать лаймы и лимоны ты какое-то время не сможешь. И, надеюсь, у тебя найдется пластырь, придется его носить. День-другой, плюс-минус.

Уголок губ дергается вверх, и его взгляд тут же притягивается к моему рту, но Дэниел все еще держит руку на весу.

— А хорошая?

— Эм... — он снова поднимает глаза и уже не отводит их. — Ты сохранила все пальцы.

Внутри будто срывается лавина из бабочек. Может, из-за того, как он сохраняет зрительный контакт и держит руку, или из-за странной связи между нами, но впервые за долгое время оба уголка моих губ поднимаются вверх.

Не уверена, что это можно назвать улыбкой. Большинство людей решили бы иначе, но я сама выбираю, пусть будет она.

Его взгляд снова приковывается к моим губам, и то ли сам притягивает меня к себе, то ли я двигаюсь первой, не разобрать. Но оказываюсь ближе. Мне бы отступить, разорвать это наваждение, в котором будто застряла, но я не могу.

— Рада это слышать. Не знаю, кем и чем я была бы без своего пальца.

— Ты осталась бы собой, и это главное, — тихо говорит он.

Не всаживай в себя нож. Не всаживай в себя нож,повторяю про себя, потому что сердце колотится безумно быстро.

Я благодарна прохладному ветерку, что прорывается между нами, потому что внезапно вздрагиваю. Он-то тут ни при чем, в отличие от парня, который разжег мое сердце.

Я убираю руку и отступаю на несколько шагов, скрещивая руки на груди, будто замерзла, а не пылаю.

— Прости. На улице всего десять градусов, а ты все еще в...этом, — напряжение в его голосе ощутимо. Слово вырывается с трудом.

Я не понимаю, почему, и не хочу разбираться. Слишком увлеклась словами.

— Мне пора, — он провожает меня до двери.

Я смотрю сначала на дверь, потом на него и принимаю решение, даже не успев обдумать.

— Хочешь остаться на ночь?

На его лице появляется удивление.

— Ты хочешь, чтобы я остался?

— У меня полно свободных комнат, уже поздно, да и ты пил, — я отпираю и открываю дверь.

Дэниел замолкает, бросая взгляд в темноту дома, а затем снова на меня.

— Ты уверена? Я совсем не против пробежаться до дома. Это недалеко.

— Ты правда этого хочешь?

— Сделаю, если нужно, но поступлю так, как ты захочешь.

— Я просто хочу, чтобы ты был в безопасности.

На его лице расцветает такая чертовски теплая, мягкая улыбка, что пламя внутри разгорается сильнее.

— Тогда я останусь.

Я жестом предлагаю войти первым, но он отказывается, пропуская меня вперед.

— Комната здесь, — я веду его наверх, по коридору, где находится и моя спальня. — У меня нет сменной одежды, но в ванной лежит халат, под раковиной зубная щетка и кое-какие мелочи. Можешь пользоваться чем угодно. Мама... всегда держала запас для гостей. Можешь и в душ сходить, если захочешь, — я показываю комнату и ванную и, разворачиваясь, почти врезаюсь в грудь, но Дэниел успевает меня подхватить.

— Поймал, — он с улыбкой смотрит на меня, прежде чем отпустить.

Я отступаю на пару шагов.

— Моя комната прямо напротив. Если захочешь что-то из кухни, бери, не стесняйся, но предупреждаю, там особо ничего нет.

Он смотрит на меня с легким недоумением.

— Разве ты не купила кучу продуктов? — он поднимает руки в примиряющем жесте. — Я не осуждаю.

— Вообще-то, я купила готовую еду. Я не умею готовить, и иногда просто не нахожу времени или сил... ну... так быстрее, а жизнь у меня суматошная, поэтому и беру готовое.

Дэниел понимающе кивает и не расспрашивает о моих кулинарных талантах. К счастью, не считывает между строк «не нахожу сил». Потому что правда в том, что некоторые дни я настолько раздавлена пустотой внутри, что просто нет ни на что ресурса.

— Без проблем, — он, как и всегда, улыбается. — Я не голоден. Наверное, уже три или четыре утра?

— Что-то вроде того, — я выдыхаю и снова отступаю. — Ну, я пойду готовиться ко сну. Доброй ночи.

Я ухожу, слыша, как он говорит:

— Доброй ночи, Джоз.

Не уверена, то ли дело в душе, то ли в том, что с тех пор, как умерла мама, в доме впервые кто-то ночует, то ли в том, что Дэниел всего в паре метров от меня, но уснуть не могу. И когда ворочаться надоедает, я натягиваю купальник, беру полотенце и выхожу из комнаты.

Но далеко уйти не успеваю, потому что когда открываю дверь, то же самое делает и Дэниел.

Я вздрагиваю, он тихо ругается себе под нос.

— Прости, я разбудил тебя? — спрашивает он.

— Нет, я просто не могу уснуть. Ты что... — я прищуриваюсь в темноте и опускаю взгляд на его босые ноги. На нем нет обуви, значит, не уходит. — Не спится? — спрашиваю я вместо этого.

— Нет, а еще захотел пить, — пусть сейчас и темно, но клянусь, я чувствую, как его взгляд скользит по мне. — Это полотенце?

— Да, я иду плавать. Решила, раз все равно не сплю, лучше что-то сделать, чем просто лежать. Хочешь присоединиться? — я переминаюсь с ноги на ногу.

Приглашать его туда, куда обычно хожу одна, не в моих правилах. Особенно когда из всех возможных людей речь о Дэниеле. Тело и разум реагируют на него иначе, и я не уверена, нравится мне это или нет.

Тишина обволакивает нас, и я уже думаю, что он подбирает слова для вежливого отказа, пока не произносит:

— Я лучше посмотрю на тебя.

— Не чувствуй себя обязанным. Я могу задержаться долго.

— Тогда как раз хорошо, что на выходных у меня нет планов. И это не обязанность, я хочу быть с тобой.

Сердце трепещет.

— Ладно.

Мы идем бок о бок в комфортном молчании. Есть что-то удивительно приятное в том, чтобы быть с ним. Нет нужды заполнять паузы, и он не заводит пустые разговоры только ради того, чтобы я говорила.

Я не чувствую тревоги и не переживаю о том, что молчание заставляет его нервничать. Мама, Брайсон, Кристиан Новак и многие другие не раз отпускали комментарии по поводу моей нелюдимости и нелюбви к светским беседам. Все они сходились в одном: мое «вечно недовольное выражение лица» отпугивало людей.

Он берет бутылку воды, и мы выходим наружу. Дэниел садится на край бассейна, опуская ноги в мелководье. Несмотря на подсветку, я не вижу его лица, но не могла не заметить колебания, когда мы только выходили. Или то, как настороженно предупредил быть аккуратнее, когда я клала вещи рядом.

Плавание – моя вторая натура, но во всем остальном я беспомощна.

Я могла бы составить список всего, в чем безнадежна, и ему не было бы конца. Но в самом верху этого списка всегда были люди. Я никогда не знаю, что сказать и как выразить то, что хочу.

До сих пор не понимаю, как Ви и Пен все еще со мной общаются, но этот вопрос можно отложить.

Но почему я сижу рядом с Дэниелом, хотя это может ужасно плохо кончиться, загадка. Я знаю, что что-то не так. Чувствую его напряжение, краем глаза вижу, как перебирает пальцами край полотенца. Он тоже смотрит в воду и молчит.

Хочу спросить, что случилось, но вдруг он ответит, а я не смогу ничего сказать? Большинство людей никогда не делятся со мной проблемами, но Дэниел не большинство.

— Если хочешь помочь мне, придется позволить помочь и себе, — наконец произношу я после нескольких минут тишины.

— Что?

— Если собираешься помогать мне с проблемой, я могу помочь с твоей. Даже не смей нести чушь про то, что ты слишком занят и не можешь взять на себя обязательства, если так, можешь вообще не помогать.

Это было слишком резко? Черт, я уже все испортила.

— С моей проблемой? — в его голосе слышится усмешка.

Я облегченно выдыхаю.

— С неумением плавать.

— Тебе не нужно тратить на меня время, да и это вовсе не обязательно. Я обычно не лезу в воду, так что вряд ли когда-нибудь... утону, — его голос звучит сухо.

— Тогда я не хочу твоей помощи.

Он слегка разворачивается ко мне.

— Не будь такой. Клянусь, я не стою ни времени, ни хлопот.

— Я не та проблема, которую нужно исправлять, но вот ты здесь, по какой-то причине пытаешься починить то, что не чинится.

Он протягивает руку и накрывает мою ладонь своей.

— Я здесь потому, что, вопреки убеждениям, ты не проблема и не сломана. Я не пытаюсь тебя «исправлять». Просто хочу, чтобы ты знала: я рядом. Как друг, как человек, как... кем бы ни захотела меня видеть. Я здесь ради тебя, Джозефина. Кто бы или что бы ни заставил думать иначе, они ошибались.

В груди будто колет, так резко, что перехватывает дыхание.

— Поверь, — отчаянно добавляет он.

Я отвожу взгляд, потому что Дэниел не видит и не понимает, что я действительно безнадежна. Через несколько недель он сдастся и решит, что я того не стою. Знаю, что не стою.

— Ты должен позволить мне помочь. Неважно, зайдешь ли в воду или нет. Важно уметь плавать.

— У меня нет времени...

— Но на меня он есть? — я ошарашена собственными словами: никогда бы не подумала, что произнесу это вслух.

— Да, — отвечает он без раздумий.

Дыхание перехватывает, и клянусь, сердце опускается куда-то в районе пят.

— Дэниел... — я убираю руку, оставляя его ладонь на бедре, и накрываю своей. — Пожалуйста, позволь тебя научить.

Его взгляд опускается на наши руки, он сглатывает, прежде чем снова встретиться со мной глазами.

— Хорошо, я весь твой.

Он мягко сжимает мое бедро, и по коже бегут мурашки. Прежде чем поддамся странным мыслям, я отстраняюсь и отпускаю его руку. Не позволю себе принять доброту за нечто большее.

В конце концов, Дэниел едва не стал свидетелем моей смерти, и я знаю, что он просто проявляет участие.

— Ладно, я немного поплаваю, — я создаю между нами дистанцию и иду к глубокому краю.

— Я останусь здесь, наблюдая за тобой, Джоз, — я слышу улыбку в его голосе, прежде чем ныряю.

На следующее утро я нахожу комнату пустой. Я знаю, что на кровати спали, хоть она снова аккуратно заправлена, но все остальное осталось точно таким, как я показала. Единственное, чего не было прошлой ночью, это стикера, лежащего на середине кровати.

Когда я поднимаю его и читаю, сердцебиение вновь учащается.

Я рад, что ты осталась жива, Джоз!

Дэниел

La Patrona30 : Hola mijo como estás? Sé que estás bien ocupado, pero nomás quería saber cómo estás? Te extraño mucho y espero que estés bien31.

Ком в горле растет, пока я перечитываю сообщение от мамы еще и еще раз, пытаясь понять, что именно хочу ей ответить.

Я не виделся и не разговаривал с ней и отцом с Рождества. Игнорировать родителей гадко, но я не могу выносить саму мысль о том, что творится у них в голове, когда смотрят на меня или пытаются поговорить. Не то чтобы я сильно переживал об отце, он со мной почти не говорит, но когда уж открывает рот, мы тут же сцепляемся рогами, и любая мелочь оборачивается ссорой.

От этой мысли комок будто срывается вниз и обвивается вокруг горла, затягиваясь петлей.

Чье-то похлопывание по плечу заставляет меня вздрогнуть. С коротким выдохом я набираю лаконичное сообщение и засовываю телефон в шкафчик.

Энджел стоит рядом, уже переодетый для утренней тренировки.

— Не думай, что получится отвертеться. Мы все равно поговорим о произошедшем в пятницу.

— Не о чем говорить.

Я натягиваю форму, стараясь не замечать его пристального взгляда.

Он недоверчиво фыркает, скрещивает руки на груди и лениво облокачивается на соседний шкафчик.

— Не о чем? А имя Джози тебе ничего не напоминает?

— Мы просто друзья.

Друг, который умудряется одним своим присутствием возвращать мне ощущение самого себя прежнего.

Он снисходительно усмехается.

— Вы танцевали почти час, и не делай вид, будто ты не рванул к ней домой только потому, что оназабылакакую-то ерунду. И что же это было, напомни?

В свое оправдание могу сказать: я думал, это действительно важно. Я видел, как Пен переживает из-за подобных мелочей, но теперь понимаю, что Джози, по большому счету, все равно. По крайней мере, в следующий раз я буду знать.

Краешки губ предательски дергаются в легкой улыбке.

— Так ты еще и засекал время нашего танца?

— Не засекал, но вы стоялислишкомблизко, — он выразительно играет бровями.— Эй, я не осуждаю; живи как хочешь, но разве она не пыталась... ну, ты понял.

Улыбка тут же сходит с моего лица, челюсти сжимаются.

— Не заводи об этом разговор, да и к чему лишние переживания?

— Ладно, извини, — он поднимает руки в жесте капитуляции. — Не хочу показаться мудаком...

— Ты опасно близок к этому.

Он резко выдыхает.

— Я не пытаюсь задеть тебя, честно. Просто не хочу, чтобы ты снова обжегся. У тебя иногда включается синдром спасателя, и...

— Энджел, — перебиваю я. — Это не тот случай. Я просто пытаюсь быть другом.

— Я знаю, и ты хороший друг. Нет, отличный, и как лучший друг я присматриваю за тобой. Произошедшее с Амандой причинило тебе боль, и я не хочу, чтобы такое повторилось.

Я понимаю, что злиться не стоило бы. Он ведь заботится. Но во мне все равно поднимается волна желания защитить Джози. Мне не нравятся намеки и то, как он о ней говорит.

— Все не как с Амандой, потому что я не встречаюсь с Джози и она мне не нравится, — я с досадой провожу пальцами по волосам и натягиваю кепку. — Два человека разве не могут просто дружить?

— Могут, но вы ведь подружились из-за того случая. Не дай бог все запутается, — выражение его лица смягчается. — И послушай, я понимаю, Джози горяча. Ее формы выбивают из колеи, но...

Меня охватывает легкое раздражение, но вскоре к нему примешивается нечто иное. Они сталкиваются, сливаясь в единое: зеленое и уродливое.

— Больше так не говори. Это не имеет никакого отношения к ее груди. Я...

Дверь в раздевалку с грохотом распахивается, и громкие шаги вместе с резким голосом берут верх над и без того шумным помещением.

— Где гребаный Дэниел?

— Что? — резко обрываю я, поворачиваюсь и смотрю сверху вниз на Брайсона.

— Это был ты, ведь так? — шипит он, тыкая пальцем мне в грудь.

Ах да, совсем забыл. Джози не стала сдерживаться, а я и не думал ее останавливать. Он заслужил это и даже больше.

— О чем ты вообще? — спрашиваю я с самым невинным видом.

— Не прикидывайся, будто не в курсе. Это ты проколол мои шины, да? — у него дергается челюсть, потемневший взгляд сверлит насквозь, все тело вибрирует от ярости.

Я изо всех сил стараюсь не улыбнуться и не рассмеяться.

— Понятия не имею, о чем ты. У меня есть дела поважнее, чем...

— Не валяй дурака, — он снова тычет пальцем мне в грудь. — Ты все еще бесишься из-за измены Аманды, но в том, не смог ее удержать, виноват не я. В том, что не смог нормально трахнуть. Смирись уже. Я понимаю, ты зол, потому что она писала мне и слала интимные фото, но... — он усмехается, выплевывая слова с такой ядовитостью, что почти шипит.

Уверен, он ждет, что я сорвусь. Вероятно, думал, это выведет меня из себя, но, к его несчастью, не срабатывает. Я настолько невозмутим, что наполовину отключаюсь, размышляя, знает ли Джози, как он взбешен. Хотел бы я, чтобы она это видела. Задаюсь вопросом, рассмеялась бы она, потому что уверен, чертовски сильно хочу это лицезреть.

— Брай,остынь, — Энджел перебивает его, улыбаясь и говоря тем самым тоном, каким говорил со мной, когда я узнал, что он переспал с Амандой. Те же два слова, та же небрежность. — Дэнни в пятницу был пьян в говно. Блевал посреди комнаты без всякой жалости к полу.

— Да, и мне пришлось убирать, — ворчит с другого конца раздевалки Грей, морщась и содрогаясь, словно переживает это снова.

Кай закатывает глаза.

— Тебе пришлось убирать? То есть, мне пришлось, потому что ты затрясся и начал ныть про слабый желудок.

— И из-за того, что вы орали как ненормальные, я не мог уснуть, — вставляет Ноа.

Я почти срываюсь, слыша, что и Ноа влез, но удивляться нечему. Он может быть тихим, но это из тех парней, что всегда прикроют спину. Хотя, признаюсь, поражает, как быстро и слаженно соседи состряпали эту ложь.

Теперь я у них в долгу, но видеть Брайсона в таком бешенстве того стоит.

Ноздри Брайсона раздуваются, он сипит, но тут на лице мелькает осознание.

— Конечно, это был не ты, а гребаная Джозефина. Эта сука, — бормочет он себе под нос.

— Не называй ее так, — насмешка в одно мгновение исчезает.

Он выдавливает жалкий смешок, склоняет голову набок и изучает меня.

— Я видел, как ты с ней танцевал. Знаю, что ты пытаешься сделать, но не прикидывайся волнующимся о ней. Ты просто хочешь отомстить. Но мне плевать на эту суку. Хочешь, трахни ее, мне все равно.

Я сжимаю челюсти, ярость застилает глаза.

— Я не шучу, Брайсон. Не смей так о ней говорить...

— Она. Гребаная. Сука, — он не отводит глаз, медленно, отчетливо, издеваясь, выплевывает каждое слово. — Гребаная...

Я никогда прежде не отключался, не терял рассудок так, чтобы перед глазами все плыло.

Пелена застилает зрение. Я не думаю, когда сжимаю кулак, отвожу руку и бью ему в лицо.

Голова Брайсона резко дергается. Он старается сохранить контроль над движениями, но проигрывает и падает на задницу.

Глаза округляются от шока, а ладонь поднимается к щеке. Потом взгляд падает на мою руку, все еще сжатую у бедра в кулак и покрытый каплями крови. Я перевожу взгляд на его рассеченную губу, из которой кровь сочится по белой футболке.

Меня так и подмывает ударить его еще раз, перед глазами встает Джози на скале, но кто-то останавливается рядом, положив руки мне на плечи и оттягивая назад, словно прочитав мысли.

Покоящиеся на плечах руки развевают пелену, и только тогда я понимаю, что все в раздевалке погрузились в гробовое молчание, уставившись на меня.

Я разжимаю кулак и смотрю на Брайсона, застывшего на полу и настороженно таращащегося на меня так, будто снова ударю. Я хочу этого, но решаю отступить.

— Мне плевать, что ты говоришь и что делаешь, но больше не смей так отзываться о Джози. Я, мать твою, не шучу, — я резко натягиваю кроссовки, с грохотом захлопываю дверцу шкафчика и ухожу прямиком в тренажерный зал.

Грейсон: Так...

Ноа: Заткнись.

Грейсон: Я ничего не говорил.

Кайноа: Так мы просто проигнорируем произошедшее?

Энджел: Оставь его в покое. Я с тобой, папочка.

Я усмехаюсь сообщению Энджела в групповом чате. Меня никто не тронул ни в тренажерном зале, ни во время самоподготовки, ни в кинозале. Более чем уверен, все все поняли и почувствовали, насколько я все еще был зол или не отошли от шока, ведь никогда не видели ту сторону меня.

Я жалею не о том, что ударил Брайсона, а что сделал это на глазах у всех. Я капитан; я должен показывать пример, быть лидером, а вместо этого просто сорвался.

К счастью, Брайсон не настучал на меня, потому что тренер, узнав, наказал бы всю команду. Так уже было, когда у нас с Брайсоном вроде как случались стычки.

Но я не расслабляюсь, потому что Брайсон мелочный и, зная его, обязательно найдет способ отомстить.

Я: Простите, что пришлось это видеть. Больше такого не повторится.

Грейсон: Какого черта ты извиняешься??? Ублюдок не просто заслужил, это давно назревало! На твоем месте я бы врезал еще раз.

Грейсон: Кстати, это ты проколол ему шины?

Кайноа: Видели его рожу? Он выглядел таким перепуганным. Я еле сдержался, чтобы не расхохотаться. И клянусь, мы не станем осуждать, если это был ты.

Я: Нет, это не я.

Энджел: Ты знаешь, кто это сделал?

Я: Без комментариев.

Грейсон: Это была Джози? Да?

Я: Без комментариев.

Грейсон: Сексуальная и беспощадная? Кажется, я в нее влюбился. Только, пожалуйста, не бей меня.

Грейсон: Я, кстати, едва удержался, чтобы не сфотографировать.

Энджел: Аналогично, потому что выражение его лица было бесценным.

Ноа: Это правда.

Грейсон: Так вот что интересно... значит, вы с Джози Т.Р.А.Х.А.Е.Т.Е.С.Ь?????

Кайноа: Ревнуешь, Грей?

Грейсон: Если скажу «да», ты и меня ударишь?

Энджел: Ты только что подписал себе смертный приговор.

Я: Хватит нести чушь. Мы просто друзья.

Грейсон: Ты встречался с Амандой и ни разу не поднял на Брайсона руку. Будь это моя девушка, поверь, я бы давно пустил кулаки в ход. А ты только слегка поспорил с ним и остыл.

Кайноа: Он прав.

Энджел: Вы что, забыли, как он назвал Джози?

Грейсон: Да бросьте. Будто Аманду никто никогда не обзывал. Что-то не припомню, чтобы Дэнни хоть как-то на это реагировал.

Кайноа: Да??!?!! Объяснись, Дэнни!

Я смотрю в окно, проверяя, не подъехала ли Джози, но ее еще нет.

Я действительно интересовался, как там Аманда, услышав, что о ней говорят. Несмотря на ее поступок, я не был мудаком, но все изменилось, когда узнал, что именно она была инициатором съемок секса с Брайсоном. И не раз. Какое-то время с ним встречалась, отправляла фото, вела сексуальную переписку, пока мы жили в одной комнате.

Я: Нечего объяснять. Ее это не волновало, так с чего бы мне переживать? Но я не хочу, чтобы хоть кто-то трогал Джози. Понятно?

Грейсон: Так точно, сэр.

Кайноа: Есть, капитан.

Энджел: Все для тебя, папочка.

Ноа: Ладно, тогда поспорим? Я ставлю на три месяца.

У меня отвисает челюсть, но не успеваю прочитать остальные сообщения, поскольку рядом паркуется Джози. Как только она выходит из машины, я делаю то же самое, захватывая камеру, конверт и походный рюкзак.

Перекидываю ремень через голову, оставляя камеру висеть на груди, и становлюсь рядом с ней.

— Привет, Джоз.

— Привет, Гарсия, — кивает она, пока мы собираемся возле профессора Карлсона.

Я пытаюсь сосредоточиться на том, что он говорит, но близость с Джози парализует все чувства, даже притупляет боль в среднем суставе. Я улыбаюсь еще шире, потому что, стоя рядом с ней, вдыхая ее лавандово-ванильный аромат, я чувствую себя лучше из-за того, что ударил Брайсона. И теперь жалею только об одном, что не ударил его во второй раз.

Когда Карлсон заканчивает говорить и пересчитывает всех, он направляется на тропу, а остальные следуют за ним. Как и в прошлый раз, мы с Джози идем самыми последними.

— Угадай, кто был очень зол этим утром?

Она смотрит на меня, щека подрагивает, и, как всегда, когда она делает это или хотя бы слегка улыбается, я фиксирую момент и отправляю его в особую картотеку в своей голове, всю посвященную ей.

— Он тебя обвинил? — она морщится.

— Да, но не переживай, соседи меня прикрыли, так что он не подозревает, что это был я.

— И правильно, потому что ты ничего и не сделал. Это все я...

Я качаю головой, заставляя ее замолчать.

— Нет, мы не знаем, кто это сделал. Я был дома в отключке, а ты ночевала у Пен, — я многозначительно смотрю на нее, и та медленно кивает, плотно сжав губы.

— Верно, верно. Я была у Пен, а ты в отключке. Точно, — она показывает жест «окей», глаза сияют весельем.

Dios, no tengo suficientes palabras para explicar qué tan hermosa es32.

— Как твой палец?

— В порядке, — она поднимает его и поворачивает, показывая небольшой порез.

— Ты не режешь лаймы или лимоны, ведь так?

Она фыркает и прячет палец.

— Я не готовлю. Так что нет.

Я собирался приготовить завтракв благодарность за то, что приютила меня на ночь,но Грейсон позвонил в панике, потому что потерял свои часы. Пришлось идти помогать искать.

Я уже открываю рот, чтобы рассказать, но замечаю, что ее взгляд падает на конверт в моей руке.

— Это тебе, — я протягиваю его.

Она недоуменно смотрит на черный конверт с корявым почерком. Я даже потренировался писать ее имя на клочках бумаги, прежде чем вывести здесь, но все равно получилось убого. В следующий раз обязательно сделаю лучше.

— Какой-то особый случай?

Ты жива. Ты здесь. Ты впустила меня в свою жизнь. Ты.

Я хочу произнести все это, но не знаю как, не хочу, чтобы она почувствовала неловкость.

— Новый год, — выдыхаю я вместо этого, засовывая руки в карманы, потому что на самом деле хочу обхватить ее и прижать к себе.

Недоумение на лице Джози лишь усиливается, но когда она открывает конверт и достает открытку, губы чуть искривляются в улыбке, и внутри словно взрывается фейерверк.

Этоясделал.

Я хочу достать камеру, запечатлеть момент, но понимаю, что выглядело бы странно.

Я сделал ей открытку. На лицевой стороне желтая утка в черном цилиндре, черных солнцезащитных очках, с золотыми цепями на шее и золотой сувенирной дуделкой в клюве. Рядом написано:С Квакательным Новым годом!Внутри утка изображена лапками к верху, будто пьяная отключилась, а на другой стороне надпись:Желаю принимать больше плохих квакательных решений! С Новым годом!Под ней приписал:И завести новых друзей. Теперь можешь звать меня Дэнни.

Она тихо хихикает. Святое дерьмо, я заставил ее хихикнуть.

Дыши. Успокойся. Это всего лишь хихиканье. Ничего особенного. Ничего. Особен... черт подери, она хихикнула.

Этоясделал.

— Ты сам нарисовал и раскрасил? — в ее голосе сквозит изумление, пальцы скользят по перепончатым лапкам утки.

— Да, извини за почерк. Я знаю, он дерьмовый.

— Думаешь, неаккуратно? Это, наверное, самый красивый почерк, что я когда-либо видела.

Мое лицо заливается жаром.

— Почему утка? — ее пальцы теперь скользят по буквам.

— Ты сказала, что любишь желтый, а утка желтая. И, ну... открытка говорит сама за себя, — я тараторю слишком быстро. Нужно взять себя в руки.

— Мне и правда нравится желтый, а открытка что-то невероятное. Спасибо, Гарсия, — Она не улыбается, но этого и не нужно, потому что тепло в ее глазах говорит само за себя. Не холодные, не пустые. Просто карие. Самые красивые карие глаза, которые я когда-либо видел.

Я цокаю языком и притворно разочарованно вздыхаю.

— Значит, до неформальных обращений мы все еще не доросли?

— Это не плохо, просто... — она обрывается, заметив маленький стикер, который я вложил в конверт. Дыхание сбивается, она запинается на шаге, но тут же продолжает идти, дочитав. Потом складывает стикер пополам и убирает в черную поясную сумку, а не обратно в конверт. — Нам стоит обсудить, какой день или дни тебе удобнее.

Я не злюсь, что Джози никак не прокомментировала записку. Я знаю, как тяжело ей открываться, чувствовать себя в безопасности, позволить себе хоть иногда не справляться одной. Я знаю и понимаю, но не озвучиваю, просто улыбаюсь ей и киваю.

Я буду рядом, когда она будет готова.

А если нет, по крайней мере, она знает, что я рядом, потому что именно это и написал.

Я на твоей стороне. Я рядом. Ты не одинока.

Я рад, что ты осталась жива, Джоз!

Джозефина

— Вы вернулись, — говорит сотрудник «Побережье Серфинга и Плавания», когда я кладу на прилавок пенопластовую доску и очки. Почти уверена, что это те самые, которые недавно сдавала. — Передумали?

— Да.

Я не знаю, чем все обернется. Не в смысле обучения Дэниела; с этим проблем не возникнет. Я могла бы учить его даже во сне, настолько уверенно держусь на воде, но там, где уверена я, неуверен он.

И дело не только в этом. Он по-настоящему напуган.

Я до сих пор не знаю или не понимаю, почему, и он до сих пор словом об этом не обмолвился, но я чувствовала его страх. Прошла неделя, а я все еще помню, как по мне скользил его пристальный взгляд, следивший за каждым движением в бассейне. Это не догадка; я была уверена, потому что тело каким-то образом научилось улавливать моменты, когда его внимание приковано ко мне. Странное чувство: в животе все сжимается, а сердце... даже не знаю, что оно делает, но в любом случае дело было совсем не в этом.

Все было иначе, и хотя хотелось задержаться в воде подольше, я вышла. Стоило сесть рядом, как почувствовала, как его напряжение схлынуло, осанка распрямилась, а на губах появилась та самая легкая улыбка.

Расплатившись, я беру пакет и выхожу из магазина.

Каждые несколько шагов взгляд снова и снова возвращается к пакету. Я сомневаюсь в себе и в своих силах помочь Дэниелу. Я учила плавать многих, но это были дети.

А Дэниел не ребенок. Он взрослый мужчина, сто килограмм чистой мускулатуры. Это слишком хорошо ощущалось, когда мы танцевали. И если бы этого было мало, его пресс, мощные руки и бедра говорили сами за себя.

Все будет хорошо. Я уверена, что найду способ...

Мысли обрывает голос, окликающий меня по имени. В ту же секунду, как я понимаю, кто это, жалею, что обернулась.

— Джози, — Брайсон снова зовет меня, но я делаю вид, что не слышу. Он не сдается, повышает голос и через пару шагов оказывается рядом. — Джози, эй.

Я ускоряю шаг и, к сожалению, он упрямо держится рядом.

— Да?

Он обреченно выдыхает.

— Я знаю, ты злишься из-за пятницы. Не следовало так говорить. Я был пьян, а ты же знаешь меня. Я не подумал.

— Ты вообще когда-нибудь думаешь? — парирую я.

Он тяжело вдыхает.

— Что ты от меня хочешь?

— Чтобы ты оставил меня в покое. Не знаю, насколько яснее нужно выразиться, — ворчу я и тут же думаю, что надо было брать велосипед.

— Джозефина, — он хватает меня за руку и отводит в сторону.

— Да что с тобой не так? — я вырываю руку и отступаю на несколько шагов, увеличивая дистанцию. — Больше никогда не прикасайся ко мне.

Я уже ухожу, но его слова заставляют остановиться.

— Я знаю, что это была ты. Ты порезала мои шины.

— Понятия не имею, о чем ты, — бросаю я через плечо. Я не тревожусь и не боюсь, что он узнал, но и подтверждать не собираюсь.

Он встает прямо передо мной, и я замечаю фиолетовый синяк на его щеке и рассеченную губу. Оба места распухли, но сильнее всего губа.

Не знаю, что случилось, да и не важно, но он, похоже, принимает мое молчание за тревогу. Брайсон всегда умел трактовать все так, как ему выгодно, а не так, как есть.

— Честно, я в порядке. Все не так плохо, как выглядит, — он небрежно трет щеку и усмехается, будто все и правда нормально, но я вижу легкую гримасу боли и то, как дергается его глаз. — Поймал летящий мяч.

— Лицом? — я не могу понять, как он ухитрился так влететь, играя в бейсбол за команду первого дивизиона.

Он выглядит смущенным, будто вспоминая тот день. Что-то тут не сходится, но я не спрашиваю. Разговор закончен.

— Что-то вроде того, — отвечает он, снимая кепку и проводя пальцами по грязно-блондинистым волосам.

Это почему-то напоминает Дэниела и его густые каштановые волосы. Никогда не было слабости к парням в кепках, но он стал исключением.

— Ладно, пока.

— Джози, подожди, — он снова встает у меня на пути. — Мне все равно, что ты порезала шины. Плевать на напиток, который в меня швырнула. Я просто хочу, чтобы ты вернулась.

Я замираю, пораженная его серьезным тоном. И вовсе не в хорошем смысле, не ликуя от того, что мой говенный, изменявший бывший парень вдруг возжелал меня вернуть. Шокирует то, что он и правда изображает отчаяние. Или... что действительно хочет меня вернуть. В это трудно поверить.

— Я не резала твои шины, а напиток ты заслужил, потому что повел себя как мудак, — говорю я без тени раскаяния. — И выбрось из головы мысли о нас, все кончено.

Я пытаюсь обойти его, но тот снова преграждает дорогу.

— Брай...

— Я сделаю все, что угодно, детка, — отчаянно выдыхает он.

Я хмурюсь.

— Не называй меня так и уйди с дороги.

— Я не понимаю, почему ты так легко сдаешься. Я все еще люблю тебя и хочу, чтобы у нас все получилось.

Я собираю в кулак остатки терпения.

— Давай не будем. Я устала. А завтра у меня тяжелый день.

— Тяжелый от чего? Преподавания? — он закатывает глаза, глядя на меня с раздражением. — Я не понимаю, зачем ты бросила плавание. Если бы твоя мама была здесь, она бы разочаровалась, увидев, как ты легко сдалась. Ты лучшая. Забыла, как в шестнадцать выиграла первую золотую медаль на Олимпиаде? Посмотри, кем ты стала. Обучение детей никогда никуда не приведет.

Терпение лопается, и раздражение превращается в гнев, разливаясь по жилам бурлящей лавой.

— Не смей говорить о ней. И, к счастью, мне плевать на то, что ты считаешь важным для моей жизни или карьеры.

— Я просто говорю, как есть. Не злись. Если бы твоя мама была здесь, она бы разочаровалась, и ты это знаешь.

Я сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. В горле застревает ком, мешая глотать.

Я не могу спорить, потому что он прав. Если бы она была здесь, либо заставила бы меня вернуться в команду, либо отреклась.

Плавание было нашей единственной связью и без него я для нее никто.

Я ухожу в темноту собственных мыслей, сжимаюсь, прячась за страхами и одиночеством. Я хочу отгородиться, но он не отступает, прекрасно понимая, что задел за больное и загнал меня в угол.

Я хочу двинуться, сказать хоть что-то, но чувствую себя загнанной в самый мрачный угол сознания.

— Я знаю, не стоило поднимать эту тему, но тебе нужно подумать о будущем. О нас. Мы еще можем все исправить. Мы хороши друг для друга. Да, были проблемы, но мы можем оставить их позади. Если хочешь, можем сделать вид, что их и не было. Я так и поступил, — он делает шаг вперед, вторгаясь в мое личное пространство. — Просто представь, каким могло бы быть наше будущее вместе. Я в лиге, ты снова профессиональная пловчиха. Ты уже состоялась. Не понимаю, зачем выбрасываешь все в урну.

Такое вопиющее игнорирование собственной измены отрезвляет. Причин, по которым я никогда не вернусь к нему, слишком много, чтобы перечислять, да и незачем. Я не только не вижу с ним будущего, я не вижу будущего вообще. Но что бы ни случилось завтра или позже, я лучше проживу каждую секунду в одиночестве, чем рядом с ним.

Глядя ему прямо в глаза, я спрашиваю:

— Какой у меня любимый цвет?

Он смеется.

— Синий, а что?

— Желтый.

Брайсон криво ухмыляется.

— И поэтому ты не даешь шанс?

В голове вертится вереница испанских ругательств, но я решаю не тратить дыхание.

— Помимо того, что ты этого не знаешь, не притворяйся, будто не смотрел прямо в камеру, когда Аманда сжимала твой член между грудей.

Его ухмылка спадает при одном упоминании ее имени. Наверное, думал, что я никогда не узнаю, кто она. Может, считал, что не догадаюсь, что он трахнул ее намеренно.

— Ты не только изменил мне, но еще и переспал с девушкой собственного товарища по команде.

Его губы мгновенно приоткрываются.

— Что тебе наговорил Дэниел? Это не...

— Мне скучно и я устала от этого разговора, — я этот раз я не позволяю ему снова встать на пути или загнать меня в угол.

— Ты трахаешься с Дэниелом?

— Нет, и даже если бы да, то что...

— Он все еще любит ее. Я соврал про мяч. Он ударил меня в понедельник из-за Аманды. Видел, как мы разговаривали в пятницу вечером, и его это задело.

Теперь звучит правдоподобно, и от этого в животе бурлит.

— Мне все равно.

— Я просто пытаюсь тебя предостеречь. Он, скорее всего, общается с тобой только ради мести. Не позволяй ему использовать тебя, Джози.

— Ты закончил? — сердце бьется как сумасшедшее, но уже по совсем другим причинам, которые не в силах объяснить.

— Оноченьлюбит ходить налево. Если не веришь, просто поспрашивай.

И вот уже уходит он, а я остаюсь стоять с рвущимися в клочья мыслями и тяжелым сердцем.

Джозефина

— Простите, что опоздала, — выдыхает Ви, опускаясь напротив меня и рядом с Пен. — Поверьте, вылезти из хвоста русалки не так-то просто.

Ужин Пен организовала в последний момент. Сказала, что ей нужно выговориться, и вот мы здесь, в «Си-Сайд Тако». Я не собиралась идти, потому что, как обычно, не подумала и нагрузила себя занятиями без передышки. Понимая, если не сделаю этого, то останусь наедине со своими мыслями, что сейчас опасно. Там почти нет света, и я знаю, что как только окончательно стемнеет, не смогу заглушить уродливые мысли, все еще таящиеся в глубине сознания.

И без того тяжело, а одиночество в субботний вечер, да и в любой другой, не приносит облегчения. Сегодня я тоже не хотела оставаться одна, иначе бы снова и снова перебирала вчерашние слова Брайсона.

Они не выходят из головы, хотя и не должны. Даже если Дэниел и использует меня, чтобы досадить Брайсону, не могу сказать, что меня это особенно задевает. Я, конечно, та еще развалина, но меня даже забавляет мысль, что это бесит Брайсона.

А вот то, что неотвязно крутится в голове снова и снова, признание, что Дэниел ударил его из-за Аманды. Мне не должно быть до этого дела, но думаю я лишь об этом.

Не станешь же так избивать человека из-за кого-то, если тот тебе безразличен. Может, он до сих пор к ней что-то чувствует. Может, все еще любит, но корит себя за это. В конце концов, это она изменила, и все равно о нем заботится. Ее взгляд не позволил в этом засомневаться.

— Правда здорово, что у тебя такая работа. Она и в самом деле так весела, как я себе представляю? — спрашивает Пен.

— Да, — карие глаза Ви сияют. — Коллектив потрясающий. Можно менять хвосты и лифы. А выражения лиц детей, когда они видят меня, бесценны. Правда, сам хвост надеть уже отдельный труд, да и под водой долго оставаться тяжело, но оно того стоит.

— Может, если у меня ничего не выйдет, я тоже стану русалкой, — в шутку говорит Пен.

Мы с Ви переглядываемся, слыша неуверенность и разочарование в ее голосе.

Опасаясь сказать что-то не то и задеть ее, я позволяю Ви продолжить разговор.

— Хочешь рассказать, что тебя гложет? Мы рядом, — мягко спрашивает она.

Прежде чем Пен ответит, официантка принимает заказы. Как только та уходит, Пен без промедления все выкладывает.

Она вздыхает.

— Как так может произойти, что ты встречаешься с человеком, признаешься в любви, а потом он бросает тебя, потому что «нужно сосредоточиться на себе», а через пару недель начинает встречаться с твоей лучшей подругой?

Мы с Ви переглядываемся, но я все еще молчу. Не хочу быть той, кто станет подбадривать Пен, рассказывая о своем убогом опыте с первым парнем. Это не поможет, да и жалости я не хочу. К тому же это касается ее брата, а о нем лучше не говорить.

И снова Ви берет инициативу на себя.

— Погоди, то есть твой бывший встречается с лучшей подругой? Скажи, что вы больше не дружите?

Она раздраженно выдыхает и обмякает на стуле.

— Да, и... я... я не... она не... мы... это сложно. Она в группе поддержки, а я капитан, и не могу... нужно поддерживать... нормальные отношения, — она запинается и опускает голову на стол. Все так же уткнувшись лбом в столешницу, добавляет: — И мы живем вместе.

Я скептически фыркаю.

— Не нужно ни черта делать. Ты ей ничего не должна. Она была твоей лучшей подругой, а теперь встречается с бывшим? Абсолютно, черт подери, нет.

Ви энергично кивает, поддерживая мои слова.

— И вы еще живете вместе? Да катись оно все к черту, и она, и он.

— Я знаю. Знаю, но я... — Пен тихо стонет, поднимая голову. — Мне просто нужно это пережить. Он порвал со мной несколько месяцев назад. Не изменял или что-то такое. Она сказала, что не хотела влюбляться, но... — она обрывается, словно каждое слово дается с трудом. — У них общий предмет, они стали партнерами, одно потянуло за другим.

— О, Пен, — сочувственно говорит Ви.

— Все в порядке, наверное. Я хочу забыть его, правда, но каждый раз, когда вижу их вместе, представляю нас. Все, что он делает для нее, делал и для меня, — она улыбается, но улыбка так и не касается глаз. — Хотя, честно говоря, для нее он делает даже больше, чем для меня, — Пен вздыхает и качает головой, будто пытаясь стряхнуть воспоминания. — Простите, что так драматизирую. Мне просто нужно было выговориться.

— Ты не драматизируешь, — резко одергиваю я.

— Она права. Ты просто делишься своими переживаниями, и в этом нет ничего плохого, — соглашается Ви. — Честно, ты держишься куда лучше, чем держалась бы я на твоем месте. Давно бы уже закатила грандиозный скандал.

Лицо Пенелопы проясняется, и она хихикает.

Хотела бы я уметь так же. Снимать чужую боль или неловкость, вместо того чтобы только усугублять. Интересно, любила бы меня мама, если бы я была другой.

Я делаю глоток воды и кладу руки на колени, чтобы перестать теребить кольца.

— Это прозвучит до жути банально, но, знаешь пословицу: чтобы забыть одного, нужно оказаться под другим, — с лукавым видом предлагает Виенна.

— Пробовала, не сработало. Все парни напоминают его, потом я начинаю скучать и снова застреваю в круге «а что, если» и «что я могла сделать, чтобы он остался».

— Возможно, это и не универсальный рецепт, но пробовала встречаться с кем-то, кто совсем на него не похож? Просто спрашиваю, потому что знаю по опыту, если искать замену в тех, кто внешне или характером похож на него, никогда не получится отпустить.

Признаться, мне было несложно вычеркнуть Брайсона, но я вижу, как тяжело приходится Пен.

— Может, не сработает, и, наверное, вообще не стоит слушать, потому что у меня был всего один парень, и все закончилось плохо. И...

— Нет, ты права. Я даже не думала об этом, но теперь понимаю, что действительно пыталась заменить его кем-то похожим, — она робко улыбается, щеки розовеют. — Я жалкая, да?

— Нет, не жалкая, — твердо отвечаю я. — Если кто и жалкие, так это они. Не ты.

Она смотрит на меня так, будто с плеч упал груз.

— Спасибо, что выслушали. Я уже сходила с ума.

— Не благодари. Мы всегда рядом. Теперь... — Виенна складывает руки на столе, решительно глядя на нее. — Кто твой бывший и как он выглядит, чтобы мы держались подальше от тех, кто хотя бы отдаленно похож.

Пен достает телефон и показывает фото бывшего парня.

Люк Родригес, младшекурсник, разыгрывающий в баскетбольной команде МПУ.

Ви долго и пристально смотрит на экран, кивает сама себе, будто анализируя полученные данные. Потом выпрямляется, и на ее лице вспыхивает улыбка от уха до уха, словно только что озарила гениальная идея.

— У вас с Энджелом отличная искра, — она многозначительно шевелит бровями.

Я, может, и была слегка пьяна на той неделе, но тоже это почувствовала.

Пен передергивает.

— Звучит банально и отвратительно. Он же лучший друг Дэнни, я с ним практически выросла. Я знаю о Энджеле все, и ничего хорошего в нем нет. Следующий вариант.

— То есть ты правда никогда об этом не думала? Не то чтобы я подталкиваю, но, Энджел ведь и вправду горячий.

— Нет, никогда не думала, потому что я не смотрю на него как на потенциального партнера.

— Ты не ответила на мой вопрос, — ухмыляется Виенна.

— Ладно... да, он симпатичный, но, как я уже сказала, мы выросли вместе, и он лучший друг Дэнни. И мы вроде как друзья. Я не хочу делать ничего, что могло бы превратить наши взаимоотношения в неловкость. И даже если бы захотела, а я не хочу, он бы все равно не согласился. Плюс... вы же знаете его репутацию? Да уж, нет, спасибо. Следующий.

Виенна презрительно фыркает.

— У тебя есть предложения, Джози?

— Мои суждения, мягко говоря, не идеальны, так что слушать их точно не стоит.

— Сильно в этом сомневаюсь, — говорит Пен, когда официантка ставит перед нами еду. — Но я все равно доверяю твоему мнению.

— О, — я убираю волосы за ухо.

— Завтра у меня тренировка по плаванию и немного работы в аквариуме, но после шести я свободна. Можем встретиться и...

— Я не смогу. У меня завтра урок.

— Думала, ты занимаешься только по субботам? — спрашивает Пен, сбрызгивая креветочные тако соком лайма.

— Да, только по субботам, но удалось уговорить Дэниела позволить его учить, — отвечаю я, поливая тако зеленым соусом.

Когда я подношу тако ко рту, рука замирает в воздухе. Пенелопа смотрит на меня широко раскрытыми глазами, идеальные брови сведены, а губы приоткрыты. И вдруг с них срывается недоверчивый смешок.

— Дэниела? Дэниела Гарсию, моего брата? Того самого Дэниела?

Я киваю, косясь на Ви, потому что не понимаю, почему Пен выглядит настолько ошеломленной.

— Да, он сам сначала написал, потом передумал, но мы сумели договориться, — объясняю я.

— Дэниел это сделал? — изумленно спрашивает она.

— Да... — ненавидя допытываться, я откладываю тако и подбираю слова, стараясь не прозвучать чересчур настойчиво. — Я заметила, он очень напряжен, когда речь заходит о воде. Есть причина? Я просто хочу понимать, во что ввязываюсь, и как смогу лучше помочь.

Она долго молчит, уставившись в тарелку с тако. В груди поднимается тревога.

Я переступила черту? Как теперь отступить? Что я натворила?

— Тебе не обязательно...

— Наш брат Эдриан, мой близнец, утонул, и Дэнни видел, как это произошло, — она прикусывает губу. — С тех пор у него тяжелые отношения с водой. Он... он правда согласился?

— Да, но я не знала, — боже, какая же я ужасная. Фактически вынудила его согласиться. — Он мне ничего не говорил. Я не...

— Это замечательно. Он никогда и никому не позволял его учить. Родители нанимали людей и пробовали все, но он всегда отстранялся. Он правда согласился? — повторяет она, выглядя шокированной.

— Да, но, возможно, я надавила. Я поговорю с ним и...

— Нет, не надо, — перебивает Пен, ее глаза полны надежды и чего-то еще, что я не могу уловить. — Ты первый человек, кому он добровольно позволил помочь. Ты должна это сделать, пожалуйста.

— Возможно, я не самый подходящий человек. Не очень хороша с людьми, а что если...

— Но с ним-то хороша, и только это имеет значение. Он тебе доверяет. Пожалуйста, помоги, — умоляет она, но я-то знаю, что есть специалисты, обученные специально для этого.

В груди бушует война эмоций, они сталкиваются и разрывают между тем, что я должна чувствовать и чего не должна. Я могу все испортить еще до начала, но в конце концов сдаюсь.

— Хорошо, я помогу ему.

Дэниел

— Давай же, Эдриан. Очнись. Пожалуйста, не уходи. Пожалуйста, не уходи, — шепчу я, глядя, как спасатель делает ему искусственное дыхание. — Давай же, Эдриан. Очнись. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста, не уходи. Очнись.

— Дэнни!

Я поднимаю взгляд к двери спальни, где в проеме стоит встревоженный Энджел.

— Что? — я запихиваю полотенце в сумку и резко застегиваю молнию.

— Ты в порядке? Выглядишь немного бледным, — он заходит в комнату и плюхается в кресло у стола.

— В порядке, — отвечаю я с улыбкой, хотя в животе крутит. Желчь подступает к горлу, но я сглатываю.

Его скептический взгляд скользит к сумке на кровати.

— И куда это ты собрался?

— Плавать с Джози.

Он подпрыгивает так резко, что едва не валится с кресла, и таращится на меня, как на сумасшедшего.

— Плавать? С Джози?

— Ага. Она согласилась научить меня плавать.

Глаза Энджела округляются, а отвисшая челюсть едва не ударяется о грудь.

— Она согласилась, и ты правда это сделаешь? Скажи честно, ты действительно хочешь научиться или просто решил подкатить, потому что если второе, ты конченый идиот. Я видел тебя в воде.

— Ни то, ни другое. Я сделаю это, потому что иного способа, при котором она позволит помочь, не существует.

— Что еще за чушь?

Я хватаю спортивную сумку, перекидывая ее через плечо.

— Ничего. И перестань выдумывать, будто я в нее втрескался или что там еще у тебя в мыслях? Мы просто друзья.

Он хихикает, но срывается на смех, и, поднявшись, направляется к выхода. Но предок чем покинуть комнату, Энджел оборачивается на меня через плечо и снова давится смешком.

— Что? Почему ты...

— Если бы знал, что ты окажешься в таком отчаянии, поставил бы больше. Черт, — стонет он, привалившись к дверному косяку.

— Вы серьезно? — я выхожу и спускаюсь по лестнице.

Все собрались в гостиной. Кай и Ноа играют в «Колл Оф Дьюти33», а Грей болтает с кем-то по телефону.

— Говорю тебе, Сейнт...

— Бросай трубку, — требую я и становлюсь прямо перед телевизором, перекрывая экран.

— Да пошел ты! — Ноа сверлит меня убийственным взглядом.

— Ты сдурел? — вскакивает Кай, вскинув руки. — Из-за тебя мы умерли...

— Ставки отменяются, — бросаю я твердо, как только Энджел появляется в гостиной. — Я не понимаю, почему вы...

— Ты убил меня ради какой-то тупой ставки? — перебивает Ноа, выражение его лица непроницаемо, но я различаю злость в голосе.— Мудак. Уйди с дороги.

— Между мной и Джози ничего нет. Так что кончайте со ставками. Я сыт по горло вашей...

— Поговорим позже. Да... Дэнни совсем съехал с катушек... серьезно? — Грей прыскает в трубку. — Сколько прошло, пока ТиДжей... да не, не мое это... я и о себе толком позаботиться не могу... постель застелить не могу... ну ты понимаешь... нам стоит...

Вырывая телефон, я прикладываю его к уху.

— Он перезвонит позже. Пока, Сейнт, — я вешаю трубку, прежде чем вернуть телефон.

— Ну, грубо, — он прищуривается, нахмурившись. — Что с тобой?

— Больше никаких ставок. Поняли? — я строго смотрю на каждого.

Кай фыркает.

— Это из-за Джози? Мы же просто прикалываемся.

— Нет, не прикалываемся, — вмешивается Ноа. — Ты либо хочешь ее трахнуть, либо она тебе нравится. Что бы там ни было, мы...

— Все не так.

— А как тогда? — Грей наклоняет голову, разглядывая меня. — Потому что из-за нее ты ударил Брайсона. Или мы были свидетелями разных событий? Ты знаешь, сколько раз он задирал тебя из-за Аманды, но как только назвал Джози сукой, ты сразу решил помахать кулаками.

Правда в том, что я сам не до конца понимаю, что происходит. Я не думаю о Джози как о сексуальном объекте, но и врать, будто не замечаю ее, не стану. Просто я не хочу ее не уважать. Она через многое прошла. А если бы не это... о чем я вообще говорю?

— Мы друзья.

— Я трахал многих своих подруг. Просто решил упомянуть, — Энджел пожимает плечами.

Я прищуриваюсь, показывая, что это не помогает, на что он снова пожимает плечами.

— Главный вопрос, кого ты еще не трахал? — фыркает Кай.

— Дело не во мне, придурок, да и не тебе это говорить, — парирует Энджел.

— Не будь занудой, Дэнни. Ну, если вдруг влюбишься в нее или что-то произойдет, в чем проблема? Почему ты так реагируешь? — спрашивает Грей.

Не то чтобы я против ставок, но делать объектом пари человека, к которому что-то испытываю, не стану. Наши отношения не похожи ни на прошлые интрижки, ни на то, что было с Амандой.

Хотя даже не уверен, можно ли это назвать отношениями. Она едва пускаем меня в свой мир, и единственная причина, почему достиг хоть какого-то прогресса в том, что согласился позволить учить меня плавать.

Я даже не уверен, что действительно нравлюсь Джози.

В одни дни кажется, что начинаю ее понимать, а в другие не понимаю вообще. Она терпит меня только из-за совместных занятий и походов, и если бы не это, мы, уверен, даже не разговаривали бы.

— Просто прекращайте со ставками. Это глупо, и между нами ничего не будет, — устало говорю я, поправляя сумку на плече.

— Куда это ты? — спрашивает Кай.

Прежде чем успеваю уклониться от ответа или взглянуть на Энджела с призывом заткнуться, он уже выпаливает:

— На уроки плавания.

— И она согласилась? — Грей выглядит оскорбленным до глубины души.

— Это же ты подал идею. Пришло время учиться, — я сжимаю ремень сумки, когда новая волна тошноты подкатывает к горлу. — Увидимся позже.

Я звоню в дверь, медленно вдыхая и выдыхая. Повторяю еще несколько раз, надеясь, что тошнота уйдет, но она только усиливается.

Но она и головная боль накатывают сильнее, когда Джози распахивает дверь. Осознание предстоящего лишь усиливает панику.

— Привет, Гар... — он изучает меня, взгляд скользит по лицу, а после опускается спускаясь к забитым сумкам. — Что за сумки? — спрашивает, хотя я чувствую, что не это она хотела сказать, и внутренне благодарен за это.

Джози жестом приглашает войти, и я следую за ней, говоря:

— Я приготовлю тебе ужин.

Бывают моменты, когда понять ее трудно, но иногда уязвимость проступает так ясно, что читать ее проще, чем дышать.

Наш разговор о продуктах засел в голове. Я понял без лишних слов, почему у нее не хватает сил готовить. Хочу сказать, что бывал в такой ситуации, но и перетягивать на себя одеяло не стану.

Когда мы заходим на кухню, она резко останавливается и поворачивается ко мне.

— Тебе не обязательно...

— Я сделаю это, и все. К тому же, я отлично готовлю. Если с бейсболом не сложится, могу стать личным поваром, — я улыбаюсь, ставя сумки на столешницу. — Ладно, может, не хватит всех качеств личного повара, но поверь, мой рис на уровне профи. Просто подожди, пока не попробуешь мою тингу34, и не волнуйся, я сделаю ее особенно острой для тебя.

Тревога поутихла, но теперь я ощущаю... нервозность совсем по другим причинам. Я не перегибаю палку? Хочу сделать ее счастливой, хочу помочь заполнить пустоту, хочу сделать все, чтобы ей было хорошо, но при этом не хочу давить.

Она подходит чуть ближе, останавливаясь по другую сторону стола.

— Ты знаешь, что я люблю острую еду?

— Ты сказала, что большинством блюд сложно наслаждаться, если они не острые. Я понимаю тебя.

Она сказала это во время похода. Я старался узнать ее как можно лучше, задавая случайные вопросы здесь и там.

— Не помню, чтобы говорила это, — она заглядывает в сумку, но я замечаю легкое подергивание ее губ.

Фейерверк. Каждый раз, когда она это делает.

— Я умею быть внимательным. Не то чтобы хвастался, но именно это помогло стать капитаном и занять позицию шортстопа.

Ее губы снова дергаются, как и мое сердце.

— Почти уверена, что причина в... — она обрывается на полуслове, доставая два контейнера. В одном дольки лайма, в другом лимона, но когда Джози вытаскивает соковыжималку для лимонов, с ее губ срывается смешок. — Я... — она замолкает, губы медленно изгибаются в легкой улыбке.

Ох... вау...вау.

Я не моргаю и не дышу, боясь, что все исчезнет или что до сих пор сплю, но когда она встречается со мной взглядом, легкая улыбка едва заметно углубляется, и, богом клянусь, мозг отключается.

С чего это я вообще тревожился?

— Подумал, может пригодиться. Знаю, прошла неделя, но иногда даже маленьким порезам нужно больше времени, чтобы зажить, — взгляд опускается на ее пухлые губы. — И я не был уверен, есть ли у тебя соковыжималка для лимонов, но если есть, теперь будет еще одна, чтобы первой не было одиноко.

— Вообще-то у меня ее нет, так что эта очень пригодится. И знаешь... — говорит она, взгляд становится отстраненным, ностальгическим. Это заставляет задуматься, вспоминает ли она сейчас маму. Джози никогда о ней не говорит, и я не хочу задавать вопросы, потому что сам тяжело переживаю разговоры об Эдриане. — Давно не добавляла лаймы и лимоны в воду, но, думаю, снова начну. Спасибо, Гарсия.

Я невольно горжусь собой.

— Знаешь, можешь звать меня Дэнни, раз уж мы друзья, или мы не...

Это не совсем вопрос, но одновременно и он. Может, прозвучит отчаянно, но я хочу услышать это от нее.

— Я думала, мы уже разрешили этот спор? Разве друзья не называют друг друга по фамилиям? — она выглядит искренне смущенной, а я чувствую себя придурком.

— Верно, разрешили. Извини. Я не...

— Тебе не нужно извиняться. Я... — она замолкает, доставая вещи из сумок. Открыв холодильник, я вздрагиваю: он почти пуст. Стоя ко мне спиной, Джози говорит: — Извини, если я была... стервой. Знаю, производила не самое приятное впечатление и не была... жизнерадостной. Люди зовут меня Уэнсдей и...

— Джозефина, посмотри на меня.

Она не поворачивается, так что я подхожу. Остановившись перед ней, жду, когда Джози запрокинет голову, чтобы посмотреть на меня снизу вверх.

Пальцы жаждут скользнуть по ее щеке. Нет дня, чтобы я не вспоминал, какой ее кожа была той ночью, когда помогал поменять колесо.

— Не знаю, кто внушил такое мнение, но, как по мне, ты не такая. Я просто вижу Джозефину, — я делаю шаг вперед; руки безвольно свисают по бокам. Они тяжелыми, и мне отчаянно хочется протянуть их и обнять ее. — Я все еще не знаю тебя так, как хотел бы, но, как говорил той ночью на скале, хочу узнать. Хочу, чтобы ты открылась мне, когда будешь готова. И если посчитаешь, что хочешь поговорить о маме, я буду рядом.

Ее ноздри слегка раздуваются, а взгляд смягчается. Джози убирает волосы за ухо и кивает.

Этот кивок говорит все, что нужно знать, и впервые с того дня, как встретил ее, я чувствую, что Джозефина действительно впускает меня в свой мир.

Я не давлю и не подталкиваю, и вместе мы заполняем холодильник, затем выходим к бассейну.

Тревога вспыхивает, и я начинаю потеть, несмотря на прохладную погоду. Когда собираюсь сказать Джози, что это плохая идея и уйти, она вкладывает руку в мою, не отводя взгляда от бассейна.

— Твоя сестра рассказала об Эдриане, — сочувственно говорит она, глядя на меня. Сердце сжимается, но когда она начинает мягко выводить круги большим пальцем по тыльной стороне ладони, боль стихает. — Я не буду заставлять делать то, к чему ты не готов. Но если захочешь, я помогу.

Я теряюсь от ее слов, потому что тогда, когда обычно меня парализует тревога и страх, сейчас этого нет.

Может, Джози чувствует мою потную ладонь или то, как сильно сжимаю ее руку, но сжимает в ответ и смотрит на меня так понимающе, что взгляд впечатывается в сознание.

— Я рядом, — тихо и искренне говорит она, но прежде всего это похоже на обещание, и я верю ей.

Джозефина

Я внимательно слежу за ним, все еще не отпуская руку. Замечаю неровный пульс на загорелой шее, бьющийся так бешено, словно пытаясь вырваться на свободу. И чувствую, как его влажная ладонь крепко сжимает мою.

Я не подаю виду и не морщусь от боли в руке. Лишь продолжаю очерчивать мягкие круги по его коже и повторяю те же слова, что тогда сказал мне.

— Я рядом, — тихо говорю я, не отрывая взгляда от его встревоженного лица. — Обещаю, Дэнни.

Его темно-каштановые брови поднимаются, дыхание сбивается, а хватка постепенно ослабевает.

После вчерашней встречи с подругами я сразу вернулась домой и перелопатила столько материалов, сколько смогла. Да, я умею плавать, обучена лучшими и у меня есть сертификат, позволяющий преподавать, но это не значит, что я точно знаю, как помочь.

Даже не могу представить, через что прошел Дэниел. Пен не вдавалась в подробности, но и того немногого, чем она поделилась, хватает, чтобы почувствовать его боль. Смесь вины выжившего и глубоко засевшей травмы.

Я могла бы поискать подробности в сети, он достаточно известен, чтобы хватило простого запроса, но не хочу вторгаться в его личное пространство. Уверена, если бы он хотел рассказать, уже давно бы это сделал. Или, может быть, просто старается не думать о прошлом так же, как и я избегаю воспоминаний о случившемся с мамой.

Что бы там ни было, я читала, искала, собирала информацию. Часы ушли на то, чтобы понять, как лучше помочь. Возможно, я не смогу избавить его от страха, но попытаться должна.

И, как бы ужасно это ни звучало, я нашла в этом что-то для себя.

Он был и остается со мной. Минимум, что могу сделать – быть рядом с ним.

— Ты только что назвала меня Дэнни?

— Да, но, думаю, Гарсия мне нравится больше.

На его лице расцветает улыбка. Теплая и яркая, как он сам.

— Думаю, мне тоже. К слову, ты единственная, кто зовет меня Гарсия. Так что это может стать нашей фишкой.

Сердцебиение учащается.

— Больше никто так тебя не называет?

— Нет, я либо Дэнни, Спарки и, время от времени, когда влипаю в неприятности,Дэниел Господи Гарсия, — последнее он произносит по-испански.

Уголок губ дергается.

— Время от времени?

— Я напился на первом курсе и оказался на лужайке у родителей. Видимо, дал водителю их адрес вместо своего. Энджел тогда был со мной, так что ему тоже досталось, — он усмехается, явно снова переживая тот момент. — Но это был последний раз, когда меня так называли.

— А Спарки?

Он размахивает рукой.

— Я всегда энергичен, вне зависимости от ситуации.

Да... звучит вполне логично.

Я не могу сдержать легкую улыбку, и тут же замечаю, как его взгляд опускается на мои губы.

— Мило.

— Ты только что назвала меня милым; обратно свои слова уже не заберешь.

— Ты всегда все так интерпретируешь? Потому что в воде я могу помочь, а вот с этим, боюсь, не справлюсь...

— Я прекрасно понял, что ты имела в виду. И не отпирайся, Джоз, ты считаешь меня милашкой, — его глаза хитро поблескивают.

— Нет, я считаю тебя сексуальным, но если предпочитаешь «милашка», тогда...

Щеки его заливает румянец, улыбка на миг спадает, но тут же возвращается.

— Нет, нет. «Сексуальный» звучит лучше. Так, ты думаешь, я сексуальный?

— И поверхностный, — он совсем не такой. На самом деле, чаще всего Дэнни кажется слишком уж идеальным. Он усмехается, не веря, что я говорю это всерьез. — Ладно, хватит тянуть время; скоро стемнеет. Ты все еще хочешь это сделать? Не нужно себя заставлять или чувствовать обязанным. Мне важно, чтобы ты чувствовал себя комфортно.

Он замолкает, взгляд скользит к бассейну и возвращается ко мне.

— Уверена, что я не доставлю тебе неудобств?

— У меня нет личной жизни, поэтому нет, не доставишь.

— Понимаешь, что я поглощу все твое время? Дойдет до того, что вскоре от моего присутствия станет тошно.

Прошел всего месяц с тех пор, как он не дал мне покончить с собой, но с тех пор дни вертятся вокруг мыслей о нем и о том, чтобы продолжать идти вперед.

Хотела бы я, чтобы мозг наконец перерезал провод, мертвой хваткой приросший к нему. Даже о Брайсоне я так много не думала, когда мы встречались.

— Этого не случится, — я убираю руку и замечаю, что его ладонь остается в том же положении.

Дэнни замечает мой взгляд и прячет руки в карманы шорт. Они короче обычных мужских и открывают мощные, мускулистые бедра. На ногах ровно столько волос, сколько нужно.

Почему все в нем такое... притягательное?Господи, соберись.

— Только не говори потом, что я тебя не предупреждал, — он беззаботно пожимает плечами.

Я сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза и не улыбнуться.

— Я кое-что приготовила, — я подхожу к шезлонгу и беру пенопластовую доску и очки. Когда оборачиваюсь, замечаю, что он стоит всего в паре шагов от меня. — Это беру для всех своих учеников.

Он берет их, проводит пальцем по линзам, затем ощупывает темно-зеленый силиконовый ремешок. Улыбается, но улыбка не доходит до глаз.

— Надеюсь, ты не пожалеешь.

Я снимаю футболку и кидаю ее на шезлонг.

— Единственное, о чем я могу пожалеть, если не смогу помочь.

Его челюсть напрягается, взгляд становится тяжелым, и я невольно думаю: не слишком ли далеко и быстро я зашла?

— Я правда хочу помочь, но если ты не хочешь, это не обязательно. Я нашла в сети сертифицированных специалистов. Записала контакты; могу сходить принести... — я киваю в сторону дома.

— В этом нет необходимости. Я... — он чешет затылок, щеки снова розовеют. — Я не знаю, как сказать так, чтобы не прозвучать... — Дэнни смущенно опускает взгляд. — Извращенцем... — тянет он и снова смотрит прямо на меня.

— Ну?

— Просто ты... — он неопределенно машет рукой в сторону моей груди. — Боже, клянусь, я обычно не такой неловкий. Вообще-то, я...

— Выкладывай, Гарсия, — я нетерпеливо постукиваю ногой.

—Сексуальная, — его челюсть снова сжимается. — Ты сексуальная надела это, Джоз. Мне нужно было это сказать. Я не пытаюсь все усложнить, просто у тебя классные...

— Пожалуйста, заткнись, — щеки краснеют. Нет. Выбрось это из головы. Все тело горит. Но я делаю вид, что он никак на меня не влияет. Что не собирался сказать, что у меня классные сиськи.

— Да, точно, — он сжимает губы, взгляд стремительно скользит вниз, к моей груди, и тут же возвращается к глазам. — Не знаю, зачем я это сказал. Просто забудь. Обещаю, больше не буду странным или жутким.

Я бросаю взгляд на верх своего бикини. Я надела не обычный купальник, поскольку хотела, чтобы Дэниел чувствовал себя комфортно. Не планировала создавать слишком уж формальную атмосферу, но, возможно, зря. Не то чтобы его взгляд причинял неудобство. Все как раз наоборот. Но сейчас не время мне и моему либидо давать волю эмоциям.

— Хорошо, что я не надела низ от этого комплекта, — я стягиваю шорты и кидаю их рядом с футболкой.

Он улыбается, хватается за ворот футболки и снимает ее.

— А что там?

Пресс. Красивый, загорелый, рельефный, упругий, и любые другие положительные прилагательные, какие только можно придумать для его живота, вот что.

— Стринги. Если ты краснеешь из-за груди, боюсь представить, что с тобой сделает моя задница, — выпаливаю я, и секунду спустя содрогаюсь, потому что какого черта я решила флиртовать и почему это прозвучало так...фи.

— Хочешь правду или ложь?

Наши взгляды встречаются. Сердце колотится в бешеном ритме. Все тело горит, будто я лежу на раскаленной лаве.

— Бассейн. Нам стоит зайти в бассейн, — произношу я вместо ответа, потому что доверять себе не могу. Слишком быстро все это соскальзывает из рейтинга G35 в PG-1336. — Очки и доска тебе пока не понадобятся. Отложи их.

— Сразу после тебя, — в его голосе слышится насмешка.Ну что, кто теперь смущается?Наверняка думает он.

Дэнни идет следом, и как только мы погружаемся по пояс, манера держаться меняется. Игривость будто вымывает сама вода, и передо мной уже другой Дэниел, не тот, которого я привыкла видеть.

— Эй, посмотри на меня, — я встаю прямо перед ним, оставляя всего несколько сантиметров расстояния. — Я рядом. Обещаю, — я кладу ладонь на сердце, и его взгляд следует за движением. Тревога в глазах понемногу смягчается, прежде чем он кивает.

— Прости, я... нервничаю.

— Не извиняйся. Обещаю, я не стану делать ничего, что тебе некомфортно, — мягко повторяю я. — Просто следуй за мной.

Я развожу руки в стороны, скользя ладонями над поверхностью воды. Медленно веду их вперед-назад, опускаю под воду и снова повторяю. Он повторяет за мной, не сводя с глаз.

— Я задам тебе пару вопросов.

Он кивает.

— Как ты относишься к погружению на мелководье?

Дэниел на миг сбивается, но тут же возвращается в такт.

— Не против, но долго держать голову под водой не могу.

— Как думаешь, сколько выдержишь?

— Секунд десять... примерно.

— А душ?

— Все нормально, потому что могу дышать, но под водой я просто... — он замолкает и сглатывает. — Мне это не нравится.

— А что насчет «Марко Поло37»?

Его губы трогает слабая улыбка.

— Мы собираемся играть?

— Только не говори, что ты слишком крут для «Марко Поло»? — приятно осознавать, что удалось вытянуть из него улыбку.

— Нет, конечно нет. Я просто до безумия азартен, так что... — он вдруг замолкает, улыбка гаснет. — Ты же не собираешься заставить меня закрыть глаза и толкнуть, потому что...

— Кто-то так с тобой поступил? — перебиваю я, и кровь закипает в жилах, когда он кивает.

— Это произошло много лет назад, они не знали. А мне было слишком... стыдно сказать.

Сердце сжимается, но в глубине души закрадывается мысль: не взвалила ли я на себя слишком много.Ему нужна помощь специалиста. А если я только наврежу? А если...он будто слышит мои сомнения, потому что продолжает:

— Я пробовал проходить терапию, но не вышло. Так что не расстраивайся, если что-то пойдет не так. Как уже сказал, я редко бываю в воде, поэтому можешь не бояться, что я утону или что-то такое, — тихо говорит он.

— Мои ожидания катастрофически низки. Так что... — прозвучало слишком сухо?Черт, Джозефина, соберись...

Он смеется, лицо светлеет, а напряжение из его тела сходит.

— Ты что, используешь против меня реверсивную психологию?

Настолько незаметно, насколько могу, я начинаю разворачиваться, и он повторяет за мной. Не уверена, осознает ли это, но Дэнни движется следом.

— Э-э... если хочешь так называть полное отсутствие чувства юмора, то да.

В сказанном не было никакого смысла, и я точно не пыталась пошутить, но Дэниел смеется. Он запрокидывает голову, глаза на секунду закрываются, а потом возвращаются ко мне. Но все, за что успевает зацепиться сознание, это то, какой глубокий и теплый у него смех. На мгновение отвлекаюсь на солнечные блики, играющие на его золотой цепочке.

Хочется спросить про историю с английской булавкой, но я удерживаюсь.

— У Ноа отличное сухое чувство юмора, а я, так уж вышло, мастерски его считываю, — он ухмыляется, все так же следуя за мной, пока мы медленно двигаемся по кругу.

— Ноа? Ноа Соса?

— Единственный и неповторимый.

— Расскажи о Ноа.

— А что? Он тебя заинтересовал? — он приподнимает бровь, губы растягиваются в игривой улыбке, но взгляд остается серьезным.

Он красив. Оливковая кожа, черты лица, будто высеченные богами, рост как у всех парней из команды, но преподносит себя иначе. Не знаю почему, но это так.

Заинтересована ли я им? Нет. Единственный, кто вызывает внутренний диссонанс, стоит сейчас прямо передо мной.

— Нет, ни он, ни кто-либо другой мне не интересен, — потому что я ходячая катастрофа, и хоть внешне держусь, внутри разваливаюсь на части. Парням не нравятся девушки с проблемами или девушки... вроде меня.

Сплошная оболочка, а внутри пустота.

Брайсон говорил это не раз, будь то пьяным или трезвым. Я была полной дурой, что оставалась, но когда тебе дают попробовать то, чего всегда был лишен, затягивает лишь сильнее. Да, ожидание не совпадает с реальностью, но его достаточно, чтобы попасть в ловушку.

Я подсела на то, чего никогда не могла иметь, и он давал ровно столько, чтобы мне хватало; это и вынудило остаться. Вынудило сглупить. Вынудило себя ненавидеть.

Сплошная оболочка, а внутри пустота.

Между нами растягивается мгновение тишины. Это выбивает из колеи, потому что он явно о чем-то думает, только я не знаю о чем.

— Он мой сосед и пусть делает вид, что ненавидит жить со мной и ребятам, я-то знаю, что втайне ему это нравится. Только ему не говори, что я так сказал, — он подмигивает. — Он наш кэтчер, метр девяносто ростом, не слишком улыбчивый, но любит потусить. Лицо у него симпатичное – это тоже не говори. Я буду все отрицать. Забавный факт: он некто вроде приемного сына тренера. Формально его не усыновляли, опеку не оформляли, но тренер его фактически вырастил. Так что относится тренер к нему тепло, хоть этого и не показывает.

Расслабленный и игривый. Хорошо.

— С тобой и парнями? Сколько вас живет вместе?

— Пятеро. Ноа, Энджел, Кай, Грей и я, — отвечает он. — Грей изначально не должен был селиться, но вышла накладка. Он напыщенный, невыносимый засранец, но, если честно, не так уж плох.

— Так какой же он – напыщенный, невыносимый или все-таки «не так уж плох»? — мы продолжаем двигаться по кругу, оставаясь на мелководье, но постепенно смещаясь.

Его губа дергается.

— Если често, все еще думаю.

Мои губы повторяют его движение.

— Тебе нравится жить с этими ребятами?

Интересно, каково это, иметь соседей. С другой стороны, вряд ли стоит интересоваться: я жила с мамой, и мы были почти как соседки по комнате, потому что семьей нас назвать было сложно.

— Да, кроме тех случаев, когда я уставший и хочу спать, но не могу, поскольку то вечеринка, то кто-то ведет себя так, будто снимается в порно.

Я понимаю, о чем он, и это заставляет вспомнить слова Брайсона: «Он очень любит ходить налево». Мне и спрашивать никого не пришлось, поскольку и так слышала истории. С тех пор как они с Амандой расстались, наверстывает упущенное.

Я провела постыдно обширноеисследованиео нем.

— Не могу сказать, что понимаю.

— Никогда не было соседей?

— Если только не считать маму. Так было, пока она... — я сглатываю внезапно образовавшийся ком в горле. — С тех пор я живу одна.

Одиноко и тягостно, но как есть.

Он смотрит на меня с легкой тоской, и во взгляде вспыхивает сочувствие.

— Если ищешь соседа, я более чем готов переехать, — шутит он. И, словно всерьез пытаясь себя «продать», добавляет: — Отлично готовлю. Чистоплотный. Тихий. А в следующем месяце начнется сезон, так что дома меня почти не будет.

Не стоит, но я подхватываю игру.

— Я, как правило, немного люблю командовать.

Он хмыкает.

— А мне нравится, когда говорят, что делать.

— Нет, я серьезно. Мне нужно, чтобы все было определенным образом, — это не шутка. Мне необходимы структура и порядок. Без планировщика я ничто.

— Я быстро учусь и хорошо соблюдаю правила.

— Я не готовлю.

— Тебе и не придется.

Я не могу сдержать легкой улыбки.

— Вечеринки запрещены.

Дом записан на мое имя, но все равно не ощущается моим.

— Слава богу. Может, наконец высплюсь.

— Я серьезно отношусь к сну. Так что если бы ты... — ко в горле распухает, в животе образуется тугой узел. — привелкого-то, пришлось бы вести себя тихо.

— С какой стати я буду кого-то приглашать, когда есть ты? — Дэниел выглядит непонимающим, а потом, будто осознав, что только что сказал, его глаза расширяются. — Я не... я не пытался намекнуть, что мы будем трахаться. Господи Иисусе. Я... — он качает головой, но на лице появляется насмешка. — Обещаю, я обычно не такой, просто ты...

— Я просто что? — я затаиваю дыхание.

— Мой мозг отказывается работать, когда оказываюсь рядом с тобой, — честно признается он.

Я не знаю, что должна сказать или чувствовать.

— Мне должно быть обидно или...

— Нет, боже, нет. Мне просто трудно думать, когда на тебя смотрю.

— Я... — меня прерывает раскат грома и вспышка молнии вдали.

— Ужас какой. Я не хотел тратить твое время. Прости.

— Не извиняйся. Ты не потратил мое время.

— Мы так и не сыграли в «Марко Поло», и...

— Мы сделали двадцать кругов.

Он опускает руки, когда это делаю я.

— В смысле?

— Двадцать кругов, и мы сместились, — я киваю на место, где были в начале, и туда, где стоим сейчас.

— О, — он выглядит искренне удивленным. — Я даже не заметил, что мы двигались. Вау. Ты... ты это сделала.

— Я ничего не делала. Это все ты, — с гордостью заявляю я.

— Но ты помогла, — он приближается, и под водой касаясь моей руки. Я замираю, затаив дыхание. — И... — слепящие вспышки вновь рассекают небо, а раскат громче прежнего.

— Нам правда пора выбираться, — настаиваю я и выбираюсь, мысленно отмечая, что пора перестать позволять себе находиться так близко к нему. Потому что не только думать становится невозможно.

Джозефина

Зайдя на кухню, я замираю на пороге от открывшейся картины. Даже не знаю, за что зацепиться взглядом в первую очередь: за Дэниела, подпевающего песне на незнакомом языке. За стеклянные контейнеры на столешнице. За пакеты с продуктами, которых точно не было, когда он появился. За кастрюли и сковородки на всех четырех конфорках.

— Что ты делаешь? — я смотрю на столешницу и замечаю разложенные там фрукты, овощи, мясо, креветки, лосось, какие-то соусы и приправы. — И откуда столько еды?

После того как мы вернулись в дом, мне позвонил потенциальный клиент. Видимо, разговор затянулся куда дольше, чем я думала, потому что все это никак не могло появиться за несколько минут.

Дэниел убавляет музыку и поворачивается ко мне.

— Надо было спросить разрешения, но я решил, что ты откажешь.

— В чем откажу? — я делаю шаг по направлению к кухне, окидывая взглядом все происходящее и, к собственному удивлению, не чувствуя подавленности. Здесь нет хаоса; все на своих местах, несмотря на то, сколько пространства занимает.

— Готовлю тебе еду на неделю, — он берет деревянную ложку, зачерпывает что-то из кастрюли и раскладывает по трем контейнерам. — Надеюсь, я не перегибаю. Просто ты говорила, что нет сил и что слишком загружена. Я понимаю, проще заказать или купить готовое, но ничто не сравнится с домашней едой. Надеюсь, ты не против. Обещаю, приберу за собой.

У меня нет слов. Я пытаюсь что-то произнести, но в голове пусто.

— Эм-м... — все еще ничего. — А-а... — из головы все вылетает, переносицу щиплет, а сердце колотится с пугающей скоростью. — Сколько я тебе должна?

Он ставит кастрюлю в раковину и выключает конфорку.

— Я не хочу, чтобы ты платила. Это самое малое, что я могу сделать, раз ты не позволяешь оплачивать уроки.

— Потому что это самое малое, что могу сделатья... — я произношу это прямо, без пояснений. И знаю, что он читает между строк. — Ты правда не должен был. Готовая еда тоже ничего.

— Я хотел. Пен говорит, что это мой «язык любви», или как это там называется.

Я мысленно отмечаю, что пора бы записаться к кардиологу. Частота ударов сердца выходит из-под контроля.

— Неужели?

— Она заставила меня пройти тест, — он ухмыляется. — Не удивляйся, если и тебе пришлет. Эти штуки абсолютно бессмысленные и беспощадные: из-за них начинаешь сомневаться, правильно ли вообще ответил. Как-то раз она кинула тест вроде «Угадаем, какая ты собака по тому, как ешь?»

— И какая же? — я делаю небольшой шаг.

— Это неправда.

— Все-таки какая?

— Только не смейся.

— Говори.

— Чихуахуа, — он надувается, и это чертовски мило. — Но уверен, это бред, и мне просто навязали этот стереотип, потому что я мексиканец. Мне определенно нужно подать в суд за моральный ущерб.

Я прикусываю щеку изнутри, но он выглядит таким серьезным, что не выдерживаю и смеюсь.

— Ты идиот.

Это заставляет его улыбнуться.

— Надеюсь, все в порядке.

— Я... не знаю, что сказать. Это правда не обязательно, — я не говорю, что могла бы нанять личного повара, если бы захотела, и что до смерти мамы он у нас был. — Это слишком. Сколько ты потратил? Я правда должна заплатить.

— Пожалуйста, не надо, — он замолкает, подбирая слова. — Не хочу хвастаться, но у меня есть контракты, и они неплохо оплачиваются.

— Это не важно. Я...

— Горе довольно странная штука, — вырывается у него. Дэниел потирает затылок, смущаясь собственными словами. — Не... знаю, как ты, но после того, как мой... — он проводит рукой по переносице, избегая моего взгляда. — брат умер... я чувствовал себя таким маленьким, а все вокруг казалось... огромным, — он делает тяжелый вдох, пытаясь подобрать слова. — Даже на то, чтобы... почистить зубы, уходили немыслимые усилия. И даже спустя годы это чувство никуда не делось. Горе... никуда не уходит. Все время меняется, и остается только адаптироваться к тому, что оно всегда с тобой.

Мое сердце подпрыгивает и тут же замирает. Он не только в точности описал мои собственные чувства, но и раскрылся. Дэниел не шутит, не старается меня развеселить, не говорит что-то просто ради того, чтобы стало легче. Он делится со мной частичкой себя – своей настоящей, уязвимой стороной, которую, возможно, никто никогда не видел.

Но в его словах слышна вина, будто сам себя осуждает за эти чувства.

— Горе... и правда странная штука, — тихо роняю я, опуская взгляд.

Он подставляет палец под мой подбородок, заставляя поднять глаза и встретиться с его мягким, облачным взглядом.

— Очень, — нежно улыбается он, и эта улыбка словно заглаживает мою душу. Вновь зажигает свет в моем сердце. — Ты не одна.

Складывается ощущение, будто мы в каком-то пузыре, и это пугает, поскольку пузыри легко лопаются.

Но это чувство другое, будто пузырь не так хрупок, как обычно. Может, я забегаю вперед, но понимаю, что Дэниелу кто-то нужен.

Я никогда и ни для кого не была таким человеком, и сомневаюсь, что именно во мне он нуждается. Я, наверное, последний человек, который должен его утешать. Но в данный момент это не принесет вреда, правда?

Мою улыбку сложно назвать улыбкой, но его взгляд, как всегда, тянется к губам. Это похоже на автоматическую реакцию, на работу двух магнитов. Чем бы ни было, его глаза направлены туда, лицо озаряется, а мое сердце делает единственное, что умеет: начинает колотиться быстрее.

Я не зацикливаюсь на сердце, потому что замечаю то, чего раньше не видела. Его глаза. Светлые, мягкие и добрые. Я всегда их видела, но только сейчас понимаю, что в глубине таится тяжелая печаль. Они всегда казались такими яркими; я ни разу не замечала тень, спрятавшуюся за светом.

Он похож на техника по свету, который следит, чтобы прожектор освещал всех остальных, а сам остается в позади. В тени.

Я пытаюсь подобрать слова, хоть что-то, что дало бы понять:я рядом.

Сплошная оболочка, а внутри пустота. Эта мысль роится в голове, как назойливая пчела, жужжа и напоминая, что я неспособна помочь. Недостаточно хороша, чтобы быть «кем-то».

Но не позволяю себе отступить и спрятаться в углу темноты. Вместо этого прикасаюсь к его щеке, медленно и нежно ведя по ней пальцем.

— Ты не один, Дэниел, — и никогда еще не чувствовала себя настолько увиденной. Но чувствует ли он то же? — Я рядом, — решаю я сказать вместо того, чтобы задать вопрос.

Нервы клокочут в груди. Я боюсь сказать что-то не то и разрушить момент.

Ни разу не сталкивалась с мгновением, когда время словно останавливается, но сейчас наступило именно оно. Я хочу законсервировать его и не отпускать. Спрятать в надежном месте. Но момент рушит закипающая вода в кастрюле. Крышка подпрыгивает, и кипяток пытается вырваться наружу.

— Черт, — он бросается к плите и переставляет кастрюлю на свободную конфорку. — Клянусь, я знаю, что делать.

— Надеюсь, потому что я уж точно не знаю, — я смотрю на еду на столе, особенно на сырую курицу. Даже не знала бы, с чего начать. — Как давно ты умеешь готовить?

— С восьми... нет, с девяти, кажется. Мама не ходила вокруг да около. В нашем доме Гарсия возраст не имел значения. Она всегда твердила: «Tienen que ponerse las pilas, porque si me muero, ¿qué van a hacer?38» И не проходило ни дня, чтобы она этого не повторяла. Она еще и яростная сторонница равенства, ненавидит все этомачистскоедерьмо. Так что, к несчастью, фаворитов у нее не было, но я обожаю поддразнивать Пен, будто являюсь маминым любимчиком, просто чтобы ее взбесить.

Его веселый тон заставляет меня улыбнуться.

— А каково это, иметь братьев и сестер? — слова вырываются прежде, чем успеваю себя остановить. — Я...

— Можешь спрашивать о чем угодно, я не против, — он сливает воду в раковину, стараясь, чтобы картошка не вывалилась. — Это... раздражает. Я старший, поэтому отвечаю за всех и вся, — в животе затягивается тугой узел от меланхолии в его голосе. — Но э-э, они классные, когда не раздражают. Пен, боже, она умеет раздуть из мухи слона буквально за секунды. Никогда не указывай ее как контакт для экстренных случаев. А Эдриан... он бы... — он безымоционально, но с толикой горечи, усмехается. — ...ныл и врал обо всем. Улыбался, показывал ямочками на щеках, – которые мне не достались, – и выкручивался из любой ситуации. Это всегда срабатывало.

Дэниел берет молоко, масло и несколько приправ, и тогда я понимаю, что он готовит пюре, мое любимое.

— У меня нет контакта для экстренных случаев, но...

— Укажи меня, — невозмутимо предлагает он, с той же легкостью беря в руки толкушку. К слову, все его движение расчетны и выверены.

Происходящее кажется таким домашним.

— Нет, я не хочу... это не обязательно.

Он мнет картошку, почти не надавливая, но этого достаточно, чтобы бицепсы напряглись. Я прикусываю щеку изнутри и заставляю себя отвести взгляд.

— Не хочешь чего? — настаивает он, как и всегда.

Быть обузой. Раздражать сильнее, чем уже раздражаю. Доставлять неудобства.

— Это не обязательно.

— М-м, не согласен. Я считаю, это очень даже необходимо. Запиши меня.

— Нет, хватит настаивать, а то я вышвырну тебя отсюда, — это неправда. Как бы ни любила одиночество, его присутствие мне нравится куда больше.

Он одаривает меня милой, по-мальчишески озорной ухмылкой, и прежде чем понимаю, что происходит, хватает мой телефон со столешницы, подносит к моему лицу и разблокирует его. Я быстро подхожу к нему и пытаюсь отнять телефон, но даже при росте в сто семьдесят восеми сантиметров, Дэниел все равно выше.

— Дэниел, нет, — я практически вскарабкиваюсь на него, но тот не поддается. Я тяжело дышу, стараясь вырвать телефон из рук, но он только крутится, продолжая вбивать данные. — Это не...

— Все... — он смотрит на меня сверху вниз, и только когда взгляд скользит между нашими грудями, я понимаю, как сильно к нему прижимаюсь. И что, когда он повернулся, шагнула следом, оказавшись зажатой между ним и столешницей. — Готово.

— Не нужно было этого делать, — я ловлю движение его языка, скользнувшего по верхней и нижней губе.

— Нужно и я хотел этого, — он убирает непослушную прядь с моего лица за ухо. Палец на мгновение задерживается в волосах, потом скользит вниз к плечу. Он вычерчивает тупым кончиком ногтя круг, и по позвоночнику пробегает дрожь. — У тебя первая положительная, и ты донор органов. Мне просто необходимо знать о тебе больше.

Его взгляд темнеет, тлеет, но при этом удерживает меня на месте.

— Обо мне нечего знать, — тихо отвечаю я, сжимая ладони в кулаки и напрягая бедра.

— Я не верил в это раньше и не верю сейчас.

Дыхание сбивается, когда его палец задевает бретельку топа.

Зрачки Дэниела расширяются, а мои веки непроизвольно дрожат.

К несчастью, в его ладони вибрирует телефон, разрывая транс, в который мы оба погрузились.

— Извини. Держи, — отступает он, протягивая телефон.

Я смотрю на экран и понимаю, что могла бы перезвонить позже, поскольку это один из родителей учеников, но все равно отвечаю, потому что не знаю, что сказать. Не могу уложить в голове произошедшее, хотя на самом деле ничего и не было. Дэниел просто... слегка коснулся меня, и мне... это понравилось.

— Мне нужно ответить.

Он одобрительно кивает и возвращается к готовке, а я делаю все возможное, чтобы остыть, снова уходя в спальню.

Проходит буквально несколько минут, а он уже готовит что-то еще. Кухня наполнена до неприличия вкусным ароматом, а Дэниел напевает себе под нос песню, не на английском и не на испанском.

— Это на каком языке?

— На итальянском. Тебе не мешает? Могу включить что-то другое...

Это так умилительно, что я даже не могу объяснить, почему.

— Нет, все в порядке. Правда, не мешает. Кажется, я слышала ее раньше, но на английском? И не знала, что ты говоришь на другом языке.

— ЭтоCon Te PartiròАндреа Бочелли. Ты слышалаTime To Say Goodbye, это он же, только на английском, — она переключает песню, и все сразу становится на свои места. — Не знаю, было ли у тебя в старшей школе такое, но нам нужно было учить два иностранных языка. Я выбрал итальянский, и для экзамена понадобилось выбрать песню и спеть несколько строк. Дополнительные баллы давали, если спеть целиком.

— А ты не отличник, случаем? — поддразниваю я. — Так что, можешь на нем говорить?

— Что тут скажешь? Я люблю получать хорошие оценки, да и отец бы мне задницу надрал, — немного смущенно признается он. — Не могу его винить. Они с мамой приехали в эту страну и пахали как лошади, чтобы обеспечить нам лучшее будущее. Хорошие оценки были самым малым, что я мог сделать. До сих пор путаюсь в некоторых словах, но в целом могу говорить и понимать.

Я киваю, потому что понимаю. Мама могла быть одной из самых высокооплачиваемых пловчих, но ее жизнь до этого не была легкой. Тогда она случайно забеременела мной, и это разрушило все ее планы.

— Я была на домашнем обучении, но иностранный язык все равно входил в программу. И, что очень банально, я выбрала испанский, — я переминаюсь с ноги на ногу, вертя кольцо на пальце.

Когда он замечает это, я останавливаюсь. Со мной не случилось ничего ужасного или травмирующего, но ненавижу вспоминать те годы. Одиночество. Долгие часы за учебниками с учителем по ту сторону монитора. Маму, напоминающую, как я бесполезна, каждый раз, когда оценки были не такими, как нужно.

— Скажи что-нибудь, — говорю я, не давая ему и слова вставить.

Он на секунду задумывается и выдыхает.

—Sto facendo di tutto per non baciarti in questo momento39.

Я приподнимаю бровь, сдерживая улыбку.

— И? Ты же знаешь, я без понятия, что это значит.

Он задерживает взгляд на мне, янтарные глаза словно приковывают к месту и сжигают изнутри.

— Я сказал: надеюсь, ты готова поесть.

Дэниел

Энджел бросает мне закрученный мяч, пролетающий чуть дальше внешнего угла страйк-зоны40, уравнивая счет 2–2.

Мы отбиваем живые подачи, и хотя в предсезонье делаем это постоянно, в последнее время нагрузку подняли. Проводим больше часов на поле и в зале, чтобы тренеры могли подсчитать наши проценты отбивания, а мы доработать слабые места.

Краем глаза я замечаю, как Ноа снова садится в позицию, пока Энджел готовится к броску.

— Не расслабляйся, — тихо бросает Ноа из-за ловушки.

Я киваю, шире расставляю ноги и крепче сжимаю биту. Он бросает, но я по глупости промахиваюсь: скоростная подача в самый край зоны, и это страйк41.

Теперь счет 2–3. Я выбываю.

— Я же говорил, не расслабляйся. — Ноа встает, стаскивая маску.

—Perdon papi42!— орет Энджел с питчерской горки43, уголок его рта едва заметно дергается в слабой улыбке. Она должна означать: «Извини, в следующий раз повезет, я же командный игрок», но я слишком хорошо его знаю, чтобы купиться.

Это его фирменная ухмылка: «Я лучше тебя, мудила».

Я усмехаюсь в ответ, не позволяя его скрытой издевке задеть меня. Не то чтобы она когда-либо это делала, да и к тому же настроение у меня слишком хорошее, чтобы париться.

— Ко мне, — зовет тренер Д’Анджело, жестом подзывая нас к себе. — Молодцы, — хвалит он, когда мы окружаем его, и несколько минут разбирает моменты, которые нужно подтянуть, после чего отпускает до вечера, когда и состоится вторая тренировка.

— Санчес, Гарсия, после душа ко мне в кабинет, — бросает тренер на ходу.

Мы с Энджелом переглядываемся, и пока он украдкой улыбается, мое настроение уже не такое радужное, как секунду назад. Я знаю, о чем пойдет речь; мы обсуждали это еще пару месяцев назад, и я знал, что день настанет.

Должен бы радоваться, но в животе лишь скручивается тугой узел, предательски ноет и сжимается, пока мы сидим с Энджелом в его кабинете.

— Хочу начать с того, что я невероятно горжусь вами обоими, — тренер Д’Анджело слабо улыбается, но я чувствую исходящую от него гордость. Тренер не из многословных, но даже мимолетной улыбки достаточно, чтобы показать то, что он чувствует и что трудно озвучить. — Не хочу затягивать, но для меня честь тренировать вас обоих.

— Оу, Винченцо Д’Анджело, — Энджел прижимает ладонь к груди, брови сведены, а губы поджаты в наигранной обиде. — Вы нас любите.

В любой другой день тренер Ди бы это не проглотил, но сегодня особый случай.

— Тренер, я тронут, — выдавливаю я улыбку.

Я складываю руки на коленях, ненавидя то, как они липнут от пота. Пот не прекращается, а сердце бьется иначе. Слишком медленно и, может, так даже лучше.

Я тянусь к цепочке и оттягиваю ее от шеи, прежде чем отпустить. Брелок в виде английской булавки мягко ударяется о грудь, напоминая об обещании.

— Не буду тянуть и держать вас в напряжении. Вы уже получили или вот-вот получите электронное письмо с приглашением в Драфт Перспективного Игрока в МБЛ44, — уголки его губ подрагивают, глаза сияют гордостью. Другими словами, это приглашение – шаг к участию в драфте МБЛ45, что большой успех.

Ты сделал это!

Я копирую,или хотя бы пытаюсь скопировать, возбужденную, но при этом демонстративно «крутую» позу Энджела. Потому что это и правда успех; то, ради чего мы вкалывали как проклятые с того самого момента, когда поняли, что сможем построить карьеру бейсболиста.

Я должен быть на седьмом небе от счастья, ведь, черт возьми, уже на шаг ближе к мечте. Но как бы ни старался радоваться, не могу. Все ощущается неправильным.

В животе появляются спазмы, а протеиновый коктейль, выпитый до прихода в кабинет, грозит подняться обратно. Между тошнотой и грызущим чувством вины я отключаюсь. Слышу, как он объясняет, что будет дальше, но будто нахожусь в прострации.

Все происходит на автопилоте. Я улыбаюсь, жму тренеру руку и говорю «спасибо, без вас ничего бы не вышло». Мы обмениваемся еще парой дежурных фраз, и я смотрю, как он проделывает то же самое с Энджелом.

Я словно покинул собственное тело, и только когда тренер просит остаться и прикрыть дверь, немного возвращаюсь в реальность.

— Что-то не так? — спрашивает он, внимательно меня разглядывая.

Ты сделал это!

Я улыбаюсь шире, надеясь, что этим прикрою растерянность.

— Все нормально, а что?

Он наклоняет голову и скрещивает руки на груди, словно не веря мне.

— Ты бледный. Не дай всему этому захлестнуть тебя. Если есть вопросы, не стесняйся их задавать, Дэнни. Знаю, информации много, но я и все здесь готовы тебя поддержать. Мы болеем за тебя и хотим видеть успех.

В груди тяжелеет, но я отмахиваюсь от этого чувства.

— Да, действительно много, но я в порядке. Думаю, протеиновый коктейль не усвоился, — лгу я.

— Только не вздумай блевануть у меня в кабинете, иначе сам и будешь убирать, — он морщится и отступает, будто я вот-вот запачкаю пол.

Я тихо смеюсь. Легче не становится, но хотя бы притворяться теперь проще.

— Не переживайте, я уже ухожу.

Присоединяйся к Драфту Перспективного Игрока в МБЛ

Я перечитываю тему письма раз десять.

Ты сделал это!твердит подсознание, напоминая, что это то, ради чего я работал, чего хотел, о чем мечтал.

Палец скользит по тачпаду, я колеблюсь и тревожусь, прежде чем открыть письмо.

Вместо этого закрываю ноутбук и засовываю его в рюкзак.

Ты сделал это!снова напоминает оно.Позвони маме и папе. Скажи Пен. Ответь парням в групповом чате.Энджел уже все растрепал, и мой телефон завален их сообщениями.

Ты сделал это!

Я не должен быть один. Должен что-то делать, правда? Не стоит сидеть сложа руки в университетской библиотеке.

Ты сделал это!

С каждым напоминанием воздух становится все разреженнее, груз на груди тяжелее и неумолимее, а чувство вины всепоглощающее.

Ты сделал это!

Я должен быть счастлив...

Прежде чем пустые мысли успевают выбить остаток воздуха, я перекидываю рюкзак через плечо и выскальзываю из учебной комнаты.

И все же едва дышу, едва удерживаю хрупкую маску, грозящую вот-вот рассыпаться на лице. Не помогает и то, что, выходя из библиотеки и направляясь к университетской парковке, где стоит машина, я будто снова окунаюсь в прострацию.

— Дэнни! — Пен окликает меня, останавливая прямо перед входом на парковку.

Пожалуйста, Господи, лишь бы Энджел не проболтался, я же просил его молчать.

Я оборачиваюсь, выдавливая улыбку.

— Привет.

— Где твой телефон? Я, кажется, миллион раз писала, — она останавливается передо мной, запыхавшаяся и с блестящим от пота лбом.

Стоит сказать ей. Она здесь. Пен заслуживает знать, но ведь и Эдриан заслуживал, а его рядом нет.

Переносица и уголки глаз горят.

— Ты что, бежала? — я моргаю, пытаясь прогнать странное чувство, но перед глазами все только сильнее начинает плыть.

Улыбайся шире.

— Да, но не пришлось бы, если бы ты отвечал на телефон, — она раздраженно выдыхает и сдувает прядь с лица.

— Прости, был занят, — я достаю телефон и, конечно, нахожу десяток ее сообщений. Все с одним и тем же вопросом: есть ли у меня наличные. — Серьезно, Пен? Банкоматы же на каждом углу.

— Знаю, но они дерут комиссию долларов пять, а в нынешней экономике я отказываюсь терять такие деньги, — она вытирает лоб. — Так что дашь двадцатку в долг?

— В долг? — я поднимаю бровь, прекрасно понимая, что она и не думала возвращать. — Ты уже должна мне тысячу.

Она делает оскорбленный вид.

— Неправда. Я столько никогда не брала.

Я достаю кошелек.

— Можно спросить, на что?

— Не-а, — она мило улыбается, когда я вытаскиваю сорок. Как только протягивает руку, чтобы взять деньги, ее взгляд цепляется за кошелек. — Что это?

— О чем ты? — я резко захлопываю его и убираю в карман.

Она подозрительно щурится.

— Что ты прячешь?

— Ничего я не прячу, — я отступаю, когда она делает шаг вперед.

Ее взгляд будто прожигает карман, и она снова приближается.

— Что у тебя в кошельке?

Я вытягиваю руку, упираясь ладонью ей в лицо.

— У тебя вообще есть понятие о личном пространстве? Ты хуже Энджела.

Она смахивает мою руку.

— Не думаю, что твоему парню понравится, что ты так о нем говоришь. А я твоя сестра; между нами нет личного пространства.

— Правда что ли?

— Не пытайся перекрутить сказанное и использовать против меня, — парирует она и снова делает шаг вперед. И добивается своего, потому что показывается прямо передо мной. Я пытаюсь оттолкнуть Пен, и если бы мы были не в кампусе, зажал бы голову в замок. Мы всегда дурачимся, боремся, играем в схватку, но со стороны это выглядит иначе, и я не хочу, чтобы подумали, будто я ее хватаю. Именно поэтому Пен успевает вытащить мой кошелек и раскрыть его. Ее глаза загораются, пока не замечает, что внутри. Выражение лица меняется, искажаясь недоумением. — Зачем тебе это?

—No seas pinche metiche46, — я выхватываю кошелек и засовываю поглубже в карман.

— Это разве не...

— Нет. Мне пора на семинар. Тебе еще что-то нужно? — я отступаю, увеличивая дистанцию, но что-то подсказывает: больше она не полезет в мое пространство.

Пен увидела и прекрасно знает, что это. Но я в любом случае буду все отрицать.

Ее губы расплываются в понимающей ухмылке, глаза сверкают надеждой.

— О, Дэнни...

— Заткнись. Это не то, о чем ты подумала. Я просто забыл его вытащить.

— М-м-хм, конечно, конечно, — саркастично протягивает она. — Так это все же оно? Я бы узнала эту штуку где угодно.

Я терпеливо вдыхаю.

— Мне правда пора идти. Тебе еще что-то нужно?

Выражение лица Пен смягчается.

— Я горжусь тобой.

Сердцебиение ускоряется.

— За что?

— Джози рассказала про уроки плавания. Я хотела написать, но это не та тема для смс, — ее голос становится пронзительнее, хотя губы все еще тронуты легкой улыбкой. — Мама с папой тоже будут гордиться.

Я чувствую слишком многое и одновременно ничего.

— Сомневаюсь. Ну, мама, может быть, но папа...

— Не говори так. Он...

— Ты им не рассказала, да?

— Нет, но тебе стоило бы. Я знаю, это...

— Есть большой шанс, что ничего не выйдет. Я пытался отговорить Джоз, но... я делаю это, потому что мы договорились. Не рассказывай им. Не нужно давать ложные надежды на то, что не поможет, — к концу фразы я уже раздражен и устал сильнее, чем минуту назад. Если бы не мысль, что увижу Джози, я бы с радостью прогулял семинар.

— Ты назвал ее Джоз, — она едва сдерживает смешок и сжимает губы, когда я бросаю на Пен тяжелый взгляд. Она моя сестра, поэтому ее не обведешь вокруг пальца.

— Мы друзья, — я пожимаю плечами.

После короткой паузы выражение ее лица вдруг начинает веселеть.

— О чем вы договорились?

— Ты невыносимо любопытная. Я пошел, — я машу рукой, и уже отдаляясь, слышу, как она кричит, что напишет и что если снова не отвечу, убьет.

Надеюсь только, что я не сделаю это раньше.

К тому времени, как добираюсь до новой тропы, с удивлением замечаю уже приехавшую Джози.

Она прислонилась к водительской двери с камерой в руках, взгляд прикован к маленькому экрану. Когда я паркуюсь рядом, Джози отпускает камеру, оставляя ее болтаться на ремешке на шее, и подходит ко мне, едва выхожу из машины.

Я лихорадочно собираю мысли, надеясь, что сердце не вырвется из груди от бешеного стука, и стараюсь выглядеть так же небрежно, как она.

Все, что я чувствовал раньше, отступает, как всегда, когда она рядом. Я сам не понимаю, что такого в Джозефине, что мысли начинают путаться, но при этом внутри наступает тишина.

Я хотел объяснить это вчера, в бассейне, но нервы и близость к ней свели на нет все слова.

— Привет, Джози, — я улыбаюсь, глядя сверху вниз.

Она поднимает глаза, уголки губ чуть дрожат в улыбке.

— Привет, Гарсия.

Фейерверк, миллион фейерверков взрываются в груди.

Как обычно, мы окружаем профессора Карлсона, тот объясняет правила, и мы отправляемся в путь.

— Уже решил, что будешь делать для финального проекта? — спрашивает она, и я удивляюсь: обычно сам начинаю разговор, как и задаю вопросы.

До конца семестра еще далеко, сдавать проект не скоро, но Карлсон уже дал сложное задание.

Помимо десятистраничного эссе и двадцати фотографий с походов, нужно выбрать один цвет и что-то с создать. Использовать любую художественную технику, но исключительно с одним цветом, и обязательна связь с природой.

— Есть идея, но я еще думаю. А ты?

Краем глаза замечаю, как она пожимает плечами.

— Тоже пока думаю. Ты выбрал цвет?

— Коричневый.

— Коричневый? Ты же знаешь, сколько есть других цветов?

— Знаю, но у меня слабость к коричневому.

Ее взгляд встречается с моим, и солнечные лучи падают так, что ее глаза становятся похожи на два озера расплавленного янтаря. Завораживают, гипнотизируют и не позволяют отвести взгляд.

— Слабость к коричневому? — ее это забавляет. — Я думала, твой любимый цвет зеленый?

— Так и есть. Он мне и правда нравится, — отвечаю я. — Но это слишком очевидно, а коричневый другой. У меня особая любовь к нему.

Она смотрит с легким замешательством, будто пытаясь разгадать, что стоит за этим выбором.

— Интересно.

Как и мне.

— А что насчет тебя?

— Все еще думаю, — отвечает она, возясь с молнией на сумке, что висит у нее на груди. Она выглядит спокойной, но я замечаю, как крутит кольцо на пальце и закидывает волосы за ухо. Джози нервничает. — У меня есть кое-что для тебя.

Она расстегивает сумку и достает небольшой конверт.

— Можно уже открыть? — в голове проносятся самые дикие мысли, и сердце снова бешено колотится.

— Если хочешь, или подожди, — она отворачивается, увлеченно снимая деревья и все, что нас окружает, пока я вскрываю конверт и достаю небольшую открытку ручной работы.

— Ты сделала это для меня? — я сдерживаю улыбку, разглядывая кусок тоста с надписью: «Вот тебе тост47».

— Ага, я не суперкреативная и не такая смешная, как ты, но старалась, — быстро выпаливает она, смущаясь.

— По-моему, ты смешная.

Она закатывает глаза, но я успеваю заметить, как уголки ее губ подрагивают, и это невольно заставляет меня улыбнуться.

Когда снова смотрю на открытку и раскрываю ее, дыхание перехватывает: к одной стороне приклеен серебряный ключ. На другой написано: «К твоему новому тостеру». Внизу нарисованы два разных тостера, похожих на маленькие домики: один старый, с двумя отделениями, другой новый, с четырьмя.

— Джози.

— Тебе не обязательно оставаться, но если вдруг почувствуешь, что тебе нужно... ну, отдохнуть, можешь прийти. Не чувствуй себя обязанным ночевать или даже заглядывать. Но если понадобится передышка от соседей, всегда милости прошу.

Впервые за долгое время мысли не носятся в бешеном вихре, потому что их попросту нет. Я искренне потрясен. Не знаю, что сказать, пока наконец не прихожу в себя.

— Спасибо, Джози, — я снимаю ключ с открытки и тут же цепляю его на собственную связку ключей.

— Не за что, — и молчит до самого конца тропы.

Как и я, которому трудно поверить, она доверяет мне настолько, что отдала ключ от своего дома.

Джозефина

Странно, как тишина может ощущаться такой громкой, такой душной, такой отрезающей от всего мира.

Я сама виновата, ведь когда-то так ее жаждала. Мечтала о ней, умоляла, чтобы хоть на секунду все вокруг замолкло.

А теперь, когда она наступила, я ее ненавижу.

Кто бы ни сказал: «Будь осторожна в своих желаниях», он не соврал.

Мне хотелось перестать слышать, как тренер Новак снова и снова твердит, что я вовсе не так хороша, как все думают. И это еще цветочки. Он снисходительно усмехался и называл это суровой любовью, уверял, что ничего дурного не имеет в виду.

Мне хотелось перестать слышать, как Брайсон ноет, что я не хочу с ним спать. Или что, даже когда соглашалась, этого все равно было мало.

Мне хотелось перестать слышать, как мама поддакивает тренеру Новаку. Хотелось, чтобы она перестала оправдывать то, как со мной обращаются. Перестала винить меня в том, что закрываюсь.

Я всего лишь хотела тишины на одну чертову секунду, но получила куда больше.

Стоило ли оно того?

Я отнимаю руку от ручки двери в ее кабинет. Мне нужно туда войти, потому что должна навести порядок, но, как и всегда, не могу себя заставить. Будь она здесь, разозлилась бы. Даже разъярилась из-за того, что я не могу собраться с духом, чтобы просто войти и стереть пыль.

За все время, что мы жили в этом доме, я ни разу не переступала этот порог. Она никогда не разрешала, но теперь, когда ничто не мешает войти, я не могу.

Вздохнув, я разворачиваюсь и убираю чистящие средства. Я даже всерьез подумываю отказаться от ужина, ведь ни желания, ни сил двигаться нет, но мысль о том, что Дэниел потратил на приготовление весь вчерашний вечер, останавливает.

Может, он знал, что именно это станет тем стимулом, который заставит меня поесть. Срабатывает: я достаю один из стеклянных контейнеров и ставлю его в микроволновку. Точно так же, как утром и днем.

Он приготовил завтраки, обеды и ужины на всю неделю. Все разные, но на ужин всегда лосось, картофельное пюре и брюссельская капуста.

Не знаю, как он догадался, но это одно из моих любимейших блюд – то, что я могла бы есть бесконечно и никогда не пресытиться.

С какой стати я снова собиралась пропустить ужин?спрашиваю я себя, открывая ящик с вилками и ложками, но мысль мгновенно улетучивается, когда замечаю внутри бледно-желтый стикер.

Надеюсь, тебе понравится, и что ты осталась жива!

С любовью, Гарсия.

Я выскочила из дома сломя голову утром, потому что ночью никак не могла уснуть. Поэтому, схватив завтрак и обед, я не взяла ни ложки, ни вилки, решив, что добуду их в кампусе.

Поднимая записку, я перечитываю ее, и, хотя микроволновка уже пикает каждые несколько секунд, настойчиво сигналя, что все готово, я не двигаюсь с места.

Не понимаю, почему, но он продолжает делать для меня приятные вещи, и от этого только хуже, потому чтоя тоже рядоми единственное, что пришло в голову, это протянуть ключ от дома. Словно это хоть что-то изменит или перевернет в его жизни.

В последнюю очередь ему нужно проводить со мной еще больше времени. Я, скорее всего, заставлю пожалеть об этом или высосу из него всю энергию.

Когда я вручила ключ, он почти ничего не сказал. Не стоило игнорировать это молчание. Надо было понять, что это странный подарок. С какой стати ему вообще быть рядом, когда есть друзья, свой дом и...

Мысль обрывается, едва я слышу, как открывается входная дверь.

Я оборачиваюсь на звук тяжелых шагов и того самого низкого голоса, который не выходит из головы.

— Милая, я дома! — раздается приветствие Дэниела, и я встречаюсь с его озорной улыбкой, когда тот входит на кухню. — Всю жизнь мечтал это сказать.

Я рассматриваю его, пытаясь осознать, что он не только здесь, но еще и с огромной спортивной сумкой, набитой под завязку.

— Что ты здесь делаешь?

Его глаза округляются.

— Только не говори, что я сейчас выставил себя дураком. Ты же не шутила про ключ, потому что я могу уйти. И-извини, я не...

— Нет, подожди. Про ключ я не шутила, — мысли путаются, сердце бьется трепетно и нервно, но... счастливо. — Я просто не думала, что ты сегодня придешь, — или вообще когда-нибудь.

— Ну... — он подходит ближе, но останавливается за кухонным столом. — Я пришел, и если ты не против моего присутствия, придется привыкнуть к моемусексуальномулицу.

У меня дергается уголок губ.

— Сексуальному лицу?

— Сексуальному лицу. Сексуальному телу. Сексуальному всему, — он поднимает руки в шутливой капитуляции, но смотрит без тени смущения, с самодовольной ухмылкой. — Одна очень симпатичная девушка сказала, что я сексуальный, и я склонен ей верить.

Я прикусываю губу, стараясь не улыбнуться.

— Возможно, та девушка тебе соврала.

Он качает головой, и влажные пряди падают на лоб.

— Сильно сомневаюсь, что таочень симпатичнаядевушка врала.

Сердце бешено колотится.

— Тебе редко делают комплименты, да? Поэтому они сразу ударяют в голову?

— Нет. Просто не она, — его мягкий взгляд ловит мой, и от этого по телу разливается спокойствие, словно Дэниел чувствует, что его слова выбили у меня почву из-под ног.

— Ее словам не стоит слишком верить. Она непостоянна.

— Непредсказуемость мое второе имя. Значит, мы оба непостоянны.

— Вряд ли это так работает, да и я думала,Иисуствое второе имя?

— И это тоже, — он ухмыляется.

Я слегка улыбаюсь. Его взгляд опускается к моим губам и задерживается там чуть дольше.

Кажется, мы снова внутри пузыря, но прежде чем он окончательно сомкнется, микроволновка снова пикает, напоминая, что я так и не поела.

— Собираешься ужинать? — спрашивает он, взглянув на телефон.

— Да, — я разогреваю еду, наверняка уже остывшую. — А ты ел?

— Нет. Только с тренировки. Забежал, чтобы сказать, что собираюсь остаться, прежде чем перекусить...

— У меня много еды. Хочешь? — спрашиваю я и тут же достаю из холодильника еще один контейнер, ставлю его в микроволновку, едва моя тарелка освобождается.

— Не хочу тебя объедать. Я готовил ее для тебя, — говорит он, и секунду спустя у него громко урчит в животе.

Я многозначительно смотрю на него, давая понять, что спор окончен.

— Спасибо, Джоз, — он мягко улыбается. — Пойду, пожалуй, пристрою это, — похлопывает по сумке. — Комната та же?

Я киваю.

— Та же.

— Скоро вернусь, соседка, — он подмигивает и уходит так буднично, словно бывал здесь уже сотни раз. Как будто так и надо, как будто к этому привык.

Когда Дэниел возвращается, я прячу стикер за пояс шорт и беру приборы.

— Как насчет ужина на улице? — он забирает у меня контейнер, ставит свой на предплечье, как официант, и второй рукой берет стаканы с водой.

— Похоже, выбора у меня нет, — я тянусь помочь, но Дэниел не позволяет. — Я могу взять.

— Знаю, но я справлюсь, — я открываю дверь и веду нас к столу.

— Что ты пытаешься сделать? Произвести впечатление? — пока он раскладывает еду, я сажусь.

— А получилось? Ты впечатлена?

— Может, чуть-чуть, — я делаю вид, что это пустяк, и отправляю в рот брюссельскую капусту. Тихо стону от наслаждения сладковато-острым вкусом. — Надо бы отправить твоей маме благодарственную открытку. Она проделала с тобой отличную работу. Это невероятно вкусно.

Он усмехается.

— Это же просто капуста.

— Восхитительная капуста. Это моя...

— ...любимая.

Я хмурюсь.

— Откуда ты знаешь?

Самодовольная улыбка расплывается на его лице.

— Ну, в том интервью ты сказала, что это любимая еда после тренировок. Что могла бы питаться только ею, так что... — он прочищает горло. — Если решишься, будь готова, — отрезает кусочек лосося, и я, не в силах оторваться, слежу, как он подносит вилку к губам и как по горлу проходит тихий удовлетворенный звук.

Я бы пошутила про сталкеринг, но не могу. Никогда... никто и никогда... не могу поверить... не знаю, что и думать. Только чувствую... накатывающую волну эмоций.

— К чему быть готовой? — отведя взгляд, я пью воду, пытаюсь переключиться с его губ и этого звука на шум океана за окнами и на то, как тепло сегодня ночью.

— Она добавит тебя в друзья в Фейсбуке. Покажет все мои детские фото. Потом начнет ненавязчиво выспрашивать, пока на самом деле будет планировать нашу свадьбу и придумывать сценарии будущего с нашими несуществующими детьми и да, она просто нечто. Если думаешь, что я надоедливый, просто подожди, пока встретишь мою маму.

— Я не думаю, что ты надоедливый. Настойчивый, пока не добьешься своего, самоуверенный, но не надоедливый.

— Забыла «сексуальный», — добавляет он.

Я фыркаю.

— Волноваться не о чем, потому что если твоя мама когда-нибудь меня встретит, она посоветует бежать.

Он внимательно изучает меня, впитывает каждое слово, потом медленно скользит по мне взглядом сверху вниз.

Я нахмуриваюсь.

— Почему ты так смотришь?

— Потому что ты бы ей понравилась, — отвечает он так уверенно, что по спине пробегает дрожь.

— Да ну? — я набиваю рот едой, потому что не знаю, что сказать, и утыкаюсь взглядом в тарелку. Господи, этот лосось божественен.

— Ага, — я чувствую его взгляд и, наконец сдавшись, поднимаю глаза. Он все еще смотрит. — Ты бы ей очень понравилась. Если встретишь ее, просто будь готова.

Я киваю, позволяя тишине опуститься между нами.

— Надеюсь, я не прозвучал... Знаешь что, лучше я замолчу, — он зачерпывает еще один кусочек, и мои глаза предательски следят за тем, как вилка скользит в его рот и выскальзывает оттуда.

— Говори, — я мягко бью его ногой под столом.

Он сглатывает.

— Это не мое дело, и не знаю, почему вообще подумал спросить, но...

— Дэниел, просто спроси.

— Ты хочешь выйти замуж и завести детей?

Мое сердце замирает, пальцы сильнее сжимают вилку. Со мной явно что-то не так, если один только вопрос запускает в голове целые сценарии. Он же не предлагает. Просто спрашивает.

— Я никогда об этом не думала. Мама всегда говорила, что мужчины бесполезны, нужны только для того, чтобы сделать тебя беременной и бросить, — отвечаю я, уставившись на бассейн. — Она сказала, что так с ней и произошло, когда мне было восемь. Я совершила ошибку, спросив об отце, и... в общем, после этого никогда не хотела и не думала об этом.

— Мне жаль, — искренне говорит он.

— Все нормально, — я пожимаю плечами. — Мамы и так почти не было рядом, она всегда была занята плаванием и всем остальным.

— Знаешь, если захочешь поговорить о ней, я рядом.

Краем глаза вижу, как он тянется к моей руке. Пальцы чуть шевелятся, прежде чем сжаться в кулак и остаться лежать рядом.

— Знаю, — это все, что я могу выжать из себя, потому что, несмотря на то что обоих не было в моей жизни так, как хотелось бы, моя жизнь не была плохой. Я, может, и росла с нянями, но они заботились обо мне. Да и большую часть жизни проводила на соревнованиях и тренировках.

Но замечала ли их отсутствие? Постоянно.

— А ты хочешь жениться и завести детей? — спрашиваю я.

— Я уж думал, не спросишь, — его губы растягиваются в надменной ухмылке. — Но слушай, я всеми руками за то, чтобы женщины брали инициативу. Я за равенство и все такое, но если кто и будет делать предложение, то точно я.

— Ты правда готов провести со мной всю жизнь? — не знаю, почему поддерживаю эту игру, но все же.

— Да, — его костяшки слегка касаются моих.

Щеки пылают.

— Ты уверен, что хочешь этого?

— Я уверен, что именно в этом инуждаюсь, — отвечает он мгновенно, без малейшей паузы.

Нужно позвонить в 911. У меня точно галлюцинации.

— А дети?

— Столько, сколько захочешь ты, — парирует он так же быстро.

— Я была единственным ребенком, и мне это не особо нравилось, так что... — я притворяюсь, что размышляю, хотя это дается легко, пока в голове мелькают образы. — Двое или четверо. Я не люблю нечетные числа.

Он барабанит пальцами по столу, наклоняет голову набок, будто серьезно обдумывая это.

— Четверо звучит неплохо. Как думаешь, лучше одногодки или с небольшой разницей?

Я не удерживаюсь и хихикаю. Господи, я правда сейчас хихикнула? Я схожу с ума.

— Это зависит... ты слышал про «ужасных двухлеток»? Представь новорожденного, годовалого, двухлетку и трехлетку. Уверена, это небезопасно. Так что, может, с перерывами? Нам все-таки понадобится время, чтобы отсыпаться.

— Не думаю, что мы будем много спать, — я предельно ясно слышу намек. И, хотя не должна, тут же представляю это – его и меня.

— Только пообещай помогать мне с детьми.

— Можешь не сомневаться. Обещаю быть самым сексуальным папочкой, — он хитро шевелит бровями.

— О боже, — я закатываю глаза, стараясь не выдать, как горят щеки. — Так ты хочешь жениться и завести детей?

— С тобой, да. Просто скажи когда и где, и я навечно твой, — в его голосе звучит что-то новое, но я, наверное, придумываю.

— Будь осторожен в своих желаниях.

— Знаю. Именно поэтому и желаю,— его улыбка, взгляд, даже голос кажутся другими.

Он наверняка попадет в ГБЛ. У него будут дети с девушкой, которая не застряла в своих эмоциях и не сравнивает себя с Уэнсдей. С девушкой, у которой все в порядке и которая не хотела умереть, потому что разучилась чувствовать.

Да, он найдет потрясающую девушку, с которой проживет всю жизнь, кого угодно, не являющегося мной.

Дэниел

Я знаю, что сам себе рою яму, наливая кофе после одиннадцати вечера, но это дает шанс провести с Джози еще немного времени.

Я не хотел говорить «спокойной ночи» и, возможно, надеялся, что она тоже не захочет. Потому что, когда закончил с посудой, заметил ее навороченную кофеварку и не удержался от комментария. Сказал: «Бьюсь об заклад, кофе такой же крутой, как и сама машина».

Фраза так себе, но на ее губах мелькнула улыбка, и она предложила мне чашку. Отказаться я не смог, хотя кофе последнее, что мне нужно: подъем в пять тридцать, тренировка.

Но, оглядываясь назад, понимаю, что не имело бы значения, даже если бы вставать пришлось в два ночи и я все равно не сказал бы «нет». Хотя, если уж честно, она могла попросить о чем угодно. Я не уверен, что сумел бы отказать.

— Знаешь, ты мог просто загрузить посуду в посудомойку, — она протягивает мне дымящуюся кружку и усаживается рядом на диване со своей.

Мы могли бы остаться на улице подольше, но похолодало, и если мне все равно, то Джози сидела в майке и коротких шортах. Я заметил их не сразу. Не собирался пялиться, но, когда мы зашли внутрь и она что-то уронила, пришлось наклониться. Все произошло так быстро, что я даже не успел отвести взгляд. Передо мной оказались ее ягодицы. Я уставился на них, как идиот, будто никогда в жизни не видел женскую задницу.

— У нас дома всю посуду всегда мыли вручную, — не то чтобы не было посудомойки, но даже если бы и была, мать все равно не позволила бы ею пользоваться. Говорила, это делает людей ленивыми.

— Чтобы ты знал, посудомойки экономят воду, — она поднимает кружку и дует в нее, чтобы остудить.

— Только не смейся.

— С чего бы?

— Я не умею пользоваться посудомойкой, — признаюсь я и грозно тычу в нее пальцем, заметив, как дрогнули губы. — Ты же сказала, что не будешь смеяться.

— Я и не смеюсь, — она поднимает руку в жесте капитуляции, но в голосе все равно слышится насмешка. — Ты же знаешь, есть «Ютуб», интернет, и...

— Знаю. Наверное, мог бы и погуглить, — я подавляю усмешку. — Но всегда мыл руками, а посудомойка в нашем бейсбольном доме давно сломана. Мы ее вообще-то используем как склад для лишней посуды и всякого хлама. Так что, если решишь прийти в гости... лучше туда не заглядывай.

Она делает маленький глоток, но думаю, это только для того, чтобы скрыть улыбку.Фейерверк.

— Так выходит, я должна тебя научить?

— Тебе не обязательно. Правда, я не против мыть руками, — я тоже дую в кружку, прежде чем сделать осторожный глоток. Да, именно так хорошо, как я и представлял.

— Я тебе покажу, — ее голос звучит твердо и беспрекословно.

— Ладно, — сдаюсь я, хотя уговаривать и не пришлось бы. — Покажи, но мытье посуды самое малое, что я могу сделать. Ты ведь не позволяешь платить за аренду, убираться, вообще хоть как-то помогать.

Мы говорим об этом после того, как закончили рисовать выдуманное будущее. Хотя мысль все равно застревает. До, во время и после Аманды, это никогда даже не приходило мне в голову. Сейчас же слишком многое лежит на плечах, чтобы думать или хотеть этого.

Но теперь я думаю и о ней тоже.

— Дом уже оплачен, а уборкой я занимаюсь сама, так что тебе не о чем переживать, — рассеянно говорит она, взгляд ее отстранен и пуст.

— Эй, — я тянусь к ее руке, но в последний момент сжимаю пальцы в кулак и не касаюсь. Просто оставляю ладонь рядом. — Мы можем найти компромисс. Я буду покупать продукты и готовить, — ее губы чуть приоткрываются, и я уверен, что Джози собирается возразить. — На том и порешим. Я не собираюсь спорить с тобой, Джозефина.

— То есть, возражения не принимаются?

Сердцебиение на мгновение останавливает от легкого прикосновения ее руки к моей.

— Да, не принимаются. Я и правда хочу быть тебе полезен.

Она поворачивается ко мне всем телом, закидывает ногу на диван, и так моя рука касается ее голени. Я тут же ее одергиваю, будто обжегшись, с трудом удерживаясь от порыва коснуться еепо-настоящему. Но взгляд все равно скользит вниз к раздвинутым ногами и тому, как шов шорт очерчивает ее промежность.

Черт побери, может, остаться и правда не лучшая идея.

Я отвожу взгляд, и в этот момент по ее лицу пробегает тень и исчезает раньше, чем я успеваю понять, что это было.

— Дэниел, я дала тебе ключ не для того, чтобы ты работал илибыл полезен, — она тяжело вздыхает. — Если бы мне нужна была уборщица или повар, я бы их наняла, — Джозефина меняет позу, словно не решаясь: продолжить говорить или оставить мысль при себе. — У меня достаточно денег, и... на этом пожалуй остановлюсь, но хочу, чтобы ты знал: я тоже рядом.

Сначала я не понимаю, что она имеет в виду, но осознаю секунду спустя. Грудь сжимается, в горле застревает ком размером с целый континент, не давая дышать.

Я хочу ответить, но не могу найти слов. Прочесываю мозг в поисках хоть какой-то подходящей фразы.

Ее горло сжимается, она выпрямляется.

— Возможно, я последний человек, которому ты захочешь довериться. Я не умею давать советы и не отличаюсь особой мягкостью. Возможно, я переступаю границы, и тогда ты вправе сказать, чтобы никогда больше не поднимала эту тему, и я не буду, но хочу, чтобы ты знал: я рядом.Я с тобой, Дэниел, — она словно подчеркивает каждое слово, чтобы я понял: Джози чувствует мою боль и не собирается делать вид, будто ее нет. — Я не хочу, чтобы тебе казалось, будто рядом со мной нужно быть веселым или полезным. Хочу, чтобы ты просто был собой. Если понадобится кто-то, кто выслушает, кто просто рядом, я здесь, — ее карие глаза не отрываются от моих. — Но если нет, это тоже нормально.

Весь воздух, что я тщетно пытался вдохнуть, с шумом врывается в легкие. Я глотаю его так жадно, что в груди жжет, а дыхание обжигает. Хочу остановиться, перестать дышать, перестать чувствовать, но не могу.

Я моргаю, стараясь не выдать себя, но в голове снова и снова вспыхивают образы. Слишком много и все одновременно.

Ты должен помочь ему! Помоги ему!

— Гарсия? — ее тихий голос прерывает навязчивый хоровод. — Хочешь поговорить об этом?

Я делаю небольшой глоток кофе, позволяя обжигающей жидкости прожечь горло. Улыбаюсь и ненавижу себя за это, потому что помогать должен я ей, а не наоборот.

— Не беспокойся обо мне. Все в порядке, — я заставляю губы растянуться шире, злясь на то, что ее тревога звучит так искренне. — Обещаю.

Я тот парень, у которого все под контролем. Я не заставляю людей волноваться или грустить. Я тот, к кому обращаются, когда все идет не так.

Я должен быть таким для Джозефины, а не наоборот.

Воздух снова врывается в легкие, резко и тяжело. Они горят, голова кружится. Я делаю еще глоток, не пытаясь пить медленно или уберечься от ожога. Сначала морщусь, когда он прожигает горло, но потом боль притупляется, пока я не перестаю что-либо чувствовать.

Ее губы растягиваются в тонкую линию.

— Хорошо. Просто хотела, чтобы ты знал: я рядом и я на твоей стороне.

— Спасибо, Джоз. Я тоже рядом, — меня так и тянет схватить ее за руку, обнять, прикоснуться, но останавливаю себя.

Она резко кивает, не глядя в мою сторону. Теперь я по-настоящему ненавижу себя. Все было хорошо, а теперь все испортил.

— Я...

Вибрация телефона в кармане не дает договорить. Не знаю, кто может звонить в такой час, но парни думают, что я у девушки. И это ведь не ложь. Они просто не знают, что эта самая девушка — Джози.

Доставая телефон, я непроизвольно стону.

Парни говорили заблокировать номер Аманды, но я не хотел быть мудаком. Забавно, если вспомнить, что она сделала. Теперь жалею не только о том, что не заблокировал, но и о том, что не выставил границы.

— Не поздно для «деловых переговоров»48? — приподнимает бровь Джози.

— Это точно не они, — я поворачиваю телефон экраном к ней. — Просто бывшая девушка, не понимающая намеков.

В ее глазах вспыхивает искра, на губах мелькает гримаса. Но уже через миг выражение лица меняется на озорное. Она ставит кружку на журнальный столик и встает передо мной.

Я запрокидываю голову, глядя на Джози снизу вверх, стиснув челюсти. Она слишком близко и невероятно пахнет. Все, чего я хочу, это прикоснуться к ней.

— Ты помог мне с Брайсоном. Я хочу помочь тебе. Ты доверяешь мне? — она протягивает руку ладонью вверх. Я понимаю, что она просит телефон.

Вибрация прекращается и без каких-либо раздумий я разблокирую экран и отдаю ей.

— Можно я сяду на тебя?

Сердце бешено колотится, все тело гудит от желания.

— Да, конечно, давай.

Она забирает у меня кружку, ставит рядом со своей, а потом устраивается на коленях. Я задерживаю дыхание. Может, и вовсе перестаю дышать, потому что ее задница оказывается прямо над моим членом, и сосредоточиться на чем-то еще невозможно.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал? — голос меня предает. Черт.

— Ничего. Просто сиди смирно и дыши. Иначе вырубишься, — игривость в ее голове совсем не помогает. От этого только хуже.

— Я нормально дышу, — черт, почему он звучит так? Бездыханно, сорвано.

— М-м, — она кладет мой телефон к себе на колени и сдвигает тонкие бретели топа вниз, под руки. Все держится, но плечи остаются голыми. А я все еще сижу и пытаюсь не задыхаться, как рыба на суше. — Поцелуй мое плечо.

— Что? — хриплю я, затем прочищаю горло. Иисус Христос. — Что?

— Прикоснись губами к моему плечу. Я сделаю снимок и отправлю ей.

Голова кружится так сильно, что я едва держусь. Я тону в лавандовом аромате и делаю, как она просит, касаясь губами ее кожи.Черт, какая она мягкая.Я замираю, пока Джози наводит камеру. На экране лишь половина моего лица, от носа до губ, прижатых к ее плечу.

— Продолжай, мне это нравится, — говорит она, голос больше похож на тихий хрип, но когда с ее губ срывается приглушенный стон, член заметно напрягается.

Я прижимаю ладони к бедрам, пытаясь не коснуться ее.

— Готово, — говорит она.

Я отстраняюсь и не произношу ни слова, не доверяя собственному голосу, способного меня выдасть.

— Я оставила снимок в формате «лайв», — поясняет она, показывая значок в верхнем углу. — Я знаю, она нажмет и увидит. Поэтому так и сказала. Прости, нужно было предупредить, но идея пришла внезапно.

Да уж, ей и правда стоит извиняться, потому что теперь я хочу слышать, как она произносит это снова и снова.

Я настолько выбит из колеи, что едва могу слушать или сосредоточиться, в то время как она все еще сидит на мне. Я будто оцепенел, пока Джози открывает мои сообщения и находит ее имя. Хорошо хоть сменил его сразу после того, как узнал об измене. Джози нажимает на контакт, отправляет фотографию и короткое сообщение:

Я: Он занят.

А после переводит телефон в режим «Не беспокоить».

— Надеюсь, это нормально? — спрашивает она, все еще глядя на экран, наблюдая, как три точки появляются и исчезают.

Если не брать в расчет меня, последнего мудака, чей взгляд скользит от ее плеча вниз к заднице. Я не могу оторваться от того, как она сидит на мне, и в голове вспыхивают картинки того, чего там быть не должно: как она скачет на члене и выкрикивает мое имя.

Что, черт возьми, со мной не так?

— Спасибо, Джози, но мне пора в кровать. Завтра рано вставать, — голос хриплый, и я весь в липкой испарине.

— А, да, — она быстро поднимается и протягивает мне телефон. — Я уберу твою кружку, — Джози бросает взгляд на пустую кружку, и обычно я бы сам все убрал, но сейчас не могу.

— Спасибо, — я встаю и разворачиваюсь так, чтобы она не увидела мой стояк. Стоя к ней спиной, бросаю: — Спокойной ночи, Джози, — и практически взбегаю по лестнице.

Дэниел

Медленно я погружаюсь в холодную ванну, мышцы сводит, и я задерживаю дыхание, пока ледяная вода не поднимается чуть ниже груди. Со вздохом тело обмякает, глаза закрываются, а голова откидывается назад.

— Вот так, — тихо стонет Кай, опускаясь рядом, к нему присоединяются Энджел, Грей и Ноа. — Господи Иисусе, — вздыхает он, и тело безвольно оседает.

Тренировки и без того были адом, но поскольку до Открытого сезона49 осталось всего две недели, нагрузка выросла в десять раз.

— Они точно нас ненавидят, потому что какого черта? Мои руки, — Грей запрокидывает голову и ворочается в воде, тщетно пытаясь устроиться поудобнее.

— Не дергайся, — ворчит Ноа, бормоча что-то по-португальски себе под нос.

Наш бразильский друг любит делать это назло, поскольку временами бывает настоящим козлом, и он черпает почти садистское удовольствие в том, что мы не понимаем ни слова. Он не смеется, не строит ухмылок, но ликование в глазах выдает его с головой, когда ловит раздражение на лицах Кая и Грея.

Мы с Энджелом, хоть и говорим на другом диалекте, все же улавливаем кое-какие слова.

— Не делай вид, будто у тебя ничего не болит, Соса, — Кай приглушает стон, его голос и тело выжаты как лимон сегодняшним адским графиком.

Тот молчит, потому что знает, что солжет. Мы все устали, и никакая отговорка не скроет, насколько изношены наши тела.

— Так я и думал, — высокомерно парирует Кай, и взгляд скользит ко мне. — Так что... Дэнни... — его губы растягиваются в хитрой ухмылке.

Надо было идти домой. Всю неделю мне удавалось уходить от допросов, но я понимал, что это вопрос времени, и вопросы все равно прозвучат. Но это не значит, что я обязан отвечать, и не буду. У меня есть шесть минут в ванне. Всего шесть.

— Ну да... так что, Дэнни. Где ты пропадаешь, папочка? — Энджел склоняет голову набок, изучающе глядя на меня, и остальные делают то же самое. Даже Ноа сверлит взглядом, дожидаясь ответа. — Ты не ночевал у нас с понедельника. Четыре дня. Сегодня пятница. Доведем до пяти?

Я едва удерживаю смех, потому что их любопытство ощутимо повисло в воздухе.

— Вы что, следите за мной? — ухожу от ответа, задавая встречный вопрос.

— Кто она? — слишком оживленно подхватывает Грей.

— Я оставался, чтобы поработать над замахом.

Я не вру. Я действительно оставался и работал. Но, с другой стороны, думаю, настоящая причина того, что торчал в тренировочных клетках дольше обычного — Джози.

С тех пор как она уселась на меня в понедельник, я понял, что, возможно, слегка сексуально неудовлетворен. Возможно, «слегка» – это мягко сказано, потому что всю неделю я, возможно... тьфу... даже признаться себе в этом унизительно, но я долбил собственную руку.

Не Джози виновата, что член не дает покоя, стоит мне остаться наедине с мыслями о ней.

Я ненавижу себя за это, потому что все неправильно. Она позволила оставаться в ее доме, и я пользуюсь этим, думая о ней, когда кончаю. Я и засиделся, потому что она так и не сказала, что могу переехать. Только бросила: приходи, когда захочешь отдохнуть от парней. Она больше ничего не сказала, да я почти и не видел ее на этой неделе. Мы были так загружены, что в среду я даже не встретился с ней из-за собрания с тренерами.

И все же я хочу остаться, несмотря на легкую неловкость в понедельник вечером. Я вообще-то собирался поговорить сегодня об этом, если она не спит. Я знаю, что завтра у нее уроки плавания, так что, возможно, она уже легла, но если нет, скажу прямо, что хочу переехать.

Может, это слишком быстро, слишком рано, но сама мысль о том, что она одна, сводит с ума. Может, ей и лучше так – и я смирюсь с отказом, – но спросить обязан.

— Но ты же не возвращаешься домой, — с укором бросает Кай.

— Ну и что? — я пожимаю плечами с нарочитым безразличием и разблокирую телефон. Листаю «Инстаграм», нагло игнорируя расспросы, пока уведомление на экране все разом не обрывает.

Джози: Привет. Мне нужно с тобой поговорить.

Несмотря на ледяную воду, я начинаю потеть. Я, наверное... нет,точно, перешел черту, вторгся в ее пространство и нарушил границы.

Я ведь старался поддерживать дом в порядке. Джози не лгала, сказав, что любит, чтобы все лежало на своих местах.

Лихорадочно пытаюсь вспомнить, не оставил ли что-то не там, не сделал ли чего-то, что могло ее задеть, но в голову ничего не приходит.

Я: Буду через 30 минут. Нормально?

Джози: Да. Пожалуйста, веди осторожно, Гарсия!

Я: Так и сделаю. Обещаю.

— Увидимся позже, парни, — я вылезаю из ванны.

На меня обрушивается поток вопросов, но я не могу сфокусироваться ни на одном из них.

— Это Джози, да? — спрашивает Грей. Я стараюсь не выдать себя, но все равно напрягаюсь. — Так я и знал, черт возьми, — я успеваю услышать ухмылку в его голосе, прежде чем уйти.

До ее дома я мог бы домчаться меньше чем за двадцать минут, но сначала решил заехать к себе. Однако, сворачивая на подъездную дорожку, я пожалел об этом, заметив стоящую у крыльца белую «Тойота», а на нижней ступеньке сидящую Аманду.

Собирая остатки терпения, я глубоко вздыхаю и выхожу из машины.

— Привет, Дэнни, — тихо произносит она, ее голос полон тоски и надежды.

— Привет, — коротко произношу я, потому что последнее, чего мне сейчас хочется, это чтобы она все поняла неправильно.

Похоже, она чувствует это, потому что улыбка выходит сжатой и натянутой.

— Мы можем поговорить?

— Я сейчас правда не могу, — я обхожу ее и тянусь к двери.

— Пожалуйста, мне просто нужно, чтобы ты выслушал, — умоляет она, и даже стоя спиной, я чувствую, насколько близко она находится. — Обещаю, я уйду, как только все скажу.

Я закрываю глаза, собирая волю в кулак, чтобы велеть ей убираться. Но я не такой. Как бы ни хотелось сыграть мудака, не могу.

— Ладно, но быстро. Мне нужно быть в одном месте, — я открываю дверь и пропускаю ее первой, прежде чем зайти следом.

Она останавливается у лестницы, без сомнения, надеясь, что позволю подняться в мою комнату. Но я коротким движением головы указываю на гостиную.

— Я хотела бы поговорить с глазу на глаз, — но ее лице мелькает раздражение, когда я качаю головой.

— Нас никто не потревожит. Парни вернутся только минут через двадцать, так что говори быстро, — поясняю я.

Она смотрит на меня оскорбленно, фыркает, но со вздохом опускается на модульный диван. Я сглатываю раздражение и сажусь в кресло.

— Я знаю, что ничто из сказанного или сделанного мной не изменит того, что натворила, но если бы могла повернуть время вспять и все исправить, я бы сделала это.

Я встаю, потому что этот разговор уже был, и не раз. И каждый раз он заканчивался плохо.

— Мы не можем продолжать в том же духе. Я сказал, что все кончено, и...

— Я поняла это предельно ясно, когда ты прислал ту фотографию в понедельник вечером, — она тоже поднимается, в голубых глазах вспыхивает гнев. — Если хочешь, чтобы мы были квиты, ладно, — ее взгляд вдруг смягчается. — Я пережила это и готова забыть.

Я недоверчиво фыркаю.

— Послушай...

— Я скучаю по тебе, — ее голос дрожит, глаза блестят от непролитых слез. — Я знаю, что облажалась и ненавижу себя за это.

Она делает шаг ближе, но я отступаю на два. Качаю головой, тяжело выдыхая.

— Пожалуйста, не надо. Прошу тебя.

— Дэнни, прости. Мне так жаль, — ее губа дрожит, и по щеке катится слеза. В груди что-то сжимается, но еще сильнее сжимается от следующих слов. — Ты забыл все, что было между нами? Караоке? Все те фотографии, что ты делал – меня, нас? Все обещания, что мы давали друг другу, и как нам было весело. Помнишь, как мы уснули на пляже? Или когда нас заперло в машине под дождем? Не дай моей ошибке затмить все хорошее. У нас столько воспоминаний, помнишь?

Аманда снова приближается, и на этот раз я не двигаюсь. Она обвивает руками мой торс. Смотрит сверху вниз, голубые глаза красные, а по щекам струятся дорожки от слез.

— Я люблю тебя, — срывающимся голосом умоляет она.

— Я... — я колеблюсь, и этого достаточно, чтобы она слабо улыбнулась, цепляясь за надежду. — Я не люблю тебя.

Я сомневался не потому, что не уверен в чувствах. Я сомневался, потому что, несмотря на поступок, не хотел ранить ее. Но все равно ранил, ведь ее лицо искажается от боли.

— Что... но... я... — лепечет она, новые слезы катятся по щекам. — Ты правда не скучаешь по мне?

— Аманда, — я беру ее за плечи, смотрю сверху вниз и думаю о карих глазах. — Нет. Я не скучаю по тебе, и у меня не осталось никаких чувств, — я осторожно отстраняю Аманду, пока ее руки не падают вдоль тела. — Думаю, нам лучше прекратить общение.

Ее брови сходятся, губы сжимаются, а воспаленные глаза пустеют.

— Ты и правда не хочешь дать нам второй шанс? Правда не можешь простить?

— Нет, — твердо отвечаю я. — Я не хочу второго шанса и иду дальше.

Ее лицо каменеет, печальные глаза становятся ледяными.

— Идешь дальше с бывшей Брайсона? Это к ней ты сейчас едешь?

— Я не обязан тебе ничего объяснять.

Она горько смеется и скрещивает руки на груди.

— Я видела вас на вечеринке. Видела, как ты танцевал с ней. Это месть нам обоим? Если хотел вызвать у меня ревность, поздравляю. Ты добился своего. Я ревную. До чертиков ревную, Дэнни.

— Я делаю это не ради мести. Мы друзья и просто танцевали, — цежу я сквозь зубы, удерживая остатки самообладания.

— Просто друзья? Да она на тебя вешается. Так друзья себя не ведут! — она опускает руки, потом обвиняюще тычет в меня пальцем. — Стой, так это на фото была она, да? — она горько усмехается, когда я не отвечаю. — Потешил свое самолюбие, повеселился. Понимаю, я это заслужила. Если еще и видео есть, скинь их. Тоже заслужила. Но я готова все это проглотить. Мне плевать, что ты делал. Я просто хочу, чтобы ты вернулся.

— Нет! — голос звучит громче, чем я планировал. — Я не могу больше так. Я пытаюсь сохранить мир, но ты просто...

— Я просто что? — она срывается на крик. — Я просто пытаюсь вернуть своего парня. Я просто пытаюсь извиниться, потому что знаю, что облажалась. Я знаю, что поступила мерзко. Я знаю! Мне жаль!

— Ты трахнуламоего товарища по командев мой день рождения! — она вздрагивает, но мне уже все равно. Я слишком долго был мягким, а у нее хватило наглости строить из себя жертву, будто это не она причинила мне боль. — Ты отправляламоему товарищу по командепохабные сообщения в нашу годовщину! Ты смотрела в камеру, когда членмоего товарища по командебыл у тебя между грудей, и улыбалась. Ты, черт тебя дери, улыбалась, Аманда! Тебе не жаль, ты сожалеешь, что была поймана. У нас былостольковоспоминаний, но во всех них был и он. Так что не строй из себя страдалицу.

Хуже всего то, что дело не только в Брайсоне. Может, она и не спала с другими, но флиртовала с каждым, кто уделял ей хоть толику внимания. Она это обожает и именно поэтому полезла к Брайсону – он ей это дал.

— Я не знала, что он тебе это отправит, — робко говорит она.

Я смеюсь, потому что это должно быть шуткой.

— Ты не только переспала с ним, но и знала, что у него есть девушка. Ты знала, что он встречается с Джозефиной. Знала, и вам обоим было плевать. Так что что бы я ни делал с Джозефиной, это не твое чертово дело.

Ее колотит от ярости, она сжимает руки в кулаки, дыхание срывается, сбивается.

— Ладно, неважно, — она проходит мимо, но уже в дверях оборачивается. — Он хочет ее вернуть, знаешь ли. Брайсон, — она произносит его имя так, будто мне нужно уточнение, а потом выбегает и хлопает дверью.

Секундой позже заходят парни, делая вид, что ничего не слышали, но я знаю: они слышали все.

— Вот почему я не обременять себя отношениями, — заявляет Энджел и я понимаю, что он просто пытается разрядить обстановку, но так зол, что иду в свою комнату, хватаю нужные вещи и ухожу.

Сорок минут спустя я влетаю на подъездную дорожку к дому Джози. Опоздал всего на десять минут, но она уже могла лечь спать. Я надеюсь, что нет, и надежда вспыхивает, когда замечаю ее снаружи рядом с машиной, с открытой водительской дверью.

Весь гнев, что клокотал во мне, растворяется в один миг при виде ее. Мысли об Аманде, Брайсоне и том электронном письме, что я еще не открыл, уходят на второй план. Светящиеся карие глаза заполняют все мое поле зрения, когда я ставлю машину на стоянку и выскакиваю с подарком в руке.

— Привет, что ты...

— Да что с тобой не так? — внезапно взрывается Джози, голос срывается от ярости, глаза пылают убийственным огнем. Я замираю.

— Что случилось? — я подхожу к ней, но та отступает и отодвигается от меня.

— Что случилось? — с неверием повторяет она. Ее резкий, злой голос пронзает меня, а все тело дрожит так сильно, что это ошеломляет. — Что случилось? Ты сказал тридцать минут! Ты сказал... — она идет на меня и вонзает палец в мою грудь. — Тридцать минут, Дэниел! Ты сказал, что будешь... — ее голос хрипнет, срывается. — Здесь через тридцать минут. Ты обещал!

— Джозефина, эй, вот он я, прости. Я не...

— Нет! — кричит она, резко отступая и поднимая руку, не подпуская меня ближе. — Я не хочу, чтобы ты был здесь. Уходи. Это была ошибка. Забирай свои вещи и проваливай!

Она тяжело, надорванно выдыхает, вбегает в дом и оставляет меня одного снаружи.

Джозефина

Мама: Буду через тридцать минут. Надеюсь, все осталось на своих местах.

Я не понимаю, зачем ей возвращаться домой, если мы все равно не проведем Рождество вместе.

Я сижу в гостиной, решая, что не стану отвечать на ее сообщение. Смотрю на елку, которую она нарядила без меня. Не то чтобы мы когда-то украшали ее вместе, или вообще делали хоть что-то. Если это не связано с плаванием. Это единственное, во что она хочет быть вовлечена.

Час ожидания спустя я решаю отбросить раздражение и пишу ей. Она уже должна быть здесь.

Я: Все на своих местах.

Полтора часа спустя.

Я мечусь по комнате, не зная, написать еще раз, позвонить или просто сидеть, ничего не делая. Она разозлится, если я завалю ее сообщениями. Но это на нее не похоже. Если бы она собиралась задержаться, то предупредила бы, чтобы я не ждала.

Два часа спустя.

К черту.

— Это Клаудия Резендис, оставьте сообщение после сигнала.

— Мам, привет, извини, что беспокою, но я просто хотела убедиться, что все в порядке. Ответь мне, пожалуйста.

Четыре часа, десять голосовых сообщений и двадцать сообщений спустя в дверь звонят.

Бросаясь к двери, я, не раздумывая, распахиваю ее. Двое полицейских стоят снаружи, их суровые лица чуть смягчаются, когда они смотрят на меня.

Вся кровь приливает к голове, вызывая головокружение, но я вцепляюсь в дверную ручку, изо всех сил стараясь удержаться на ногах.

— Я сержант Грант Хэнсон, а это мой напарник, Хорхе Чавес. Вы Джозефина Резендис? — я киваю. — Можем войти?

Я бессознательно качаю головой и отступаю, пропуская их в дом. Потом он спрашивает, не присядем ли мы, но я остаюсь стоять, потому что не уверена, что вообще еще способна двигаться.

Он вздыхает. Вздох почти неслышен, но я улавливаю всю его тяжесть, чувствую глубоко в костях, а от слабой, полной сочувствия улыбки на лице Хорхе перед глазами начинают мелькать черные точки.

— Вы дочь Клаудии Резендис? — спрашивает Грант, и все, что я могу сделать, это снова кивнуть. — Ваша мама попала в серьезную аварию, ее доставили в Монтерейский Региональный Медицинский Центр, но она не выжила.

— Нет, — я смеюсь, качая головой с недоверием. — Она сказала, что будет через тридцать минут. Она мне написала, — я открываю сообщение и показываю ему. — Видите? Это не может быть она. Это не она. Этого не может быть... нет.

Он говорит, кажется, целую вечность, но, хотя стоит прямо передо мной, я не различаю ни единого слова. Снова пытаюсь дозвониться, но она не отвечает.

Я слышу бесконечное «Мне жаль». И от Гранта, и от Хорхе. Но осознание происходящего не приходит, пока Грант не спрашивает:

— Есть друг или родственник, который мог бы приехать и отвезти вас в больницу?

— Нет, у меня больше никого нет.

Сползая на пол у кровати, я подтягиваю колени к груди и обхватываю их руками. Сердце бешено колотится, все тело покрыто липкой испариной. Волосы прилипли к шее.

Я зажмуриваюсь, изо всех сил пытаясь взять под контроль прерывистое дыхание.Он жив, я знаю, что с ним все в порядке, я сама его видела.Это то, что я твержу себе снова и снова, но даже несмотря на то, что видела его, я задыхаюсь. Не могу перестать потеть.

— Джози.

Я поднимаю голову, поворачиваясь туда, откуда раздался голос. Дэниел стоит в моей спальне, а потом опускается рядом на пол.

— Кажется, я говорила тебе уйти, — я отвожу взгляд, прикусываю внутреннюю сторону щеки, лишь бы снова не сорваться. Лицо пылает, в глазах мутно, они наполняются слезами, которым я не позволяю пролиться.

— Джоз, посмотри на меня, — тихо говорит он, и в голосе слышится мольба.

Я не хочу, но не могу его игнорировать.

— Что? — всхлипываю я и ненавижу себя за то, что по щеке скатывается одинокая слеза, а его вид только и делает, что приносит больше боли. В горле встает ком, мешающий говорить, но это не останавливает глухой, душащий рык, вырывающийся наружу.

— Все в порядке, Джози. Я здесь.

Я не сопротивляюсь, когда он обнимает меня за плечи и притягивает к себе. Дэниел держит крепко, позволяя мне разрыдаться в его объятиях. Не спрашивает, что случилось, не засыпает вопросами. Он просто гладит меня по руке, пока не перестаю всхлипывать.

Не знаю, как у меня получается заговорить, но начав, не могу остановиться.

— Нельзя обещать, что будешь здесь в определенное время, а потом не прийти. Нельзя давать такие обещания. Не стоит их давать, если не можешь сдержать.

— Прости, Джози, — он поднимает мой мокрый подбородок пальцем и заставляет посмотреть на себя. Его глаза впиваются в мои, скользят по лицу, прежде чем Дэниел смахивает оставшиеся слезы. — Я правда собирался появиться вовремя. Прости, что заставил тебя волноваться. Клянусь, я не нарочно.

Слова застревают в горле. В голове мелькают уродливые, яркие образы.

— Я здесь, — повторяет он и берет мою ладонь, прижимая ее к своей щеке. Его большая рука накрывает мою, другая все так же лежит на плече. — Ты чувствуешь меня?

Я снова всхлипываю и киваю.

— Я прямо здесь, — говорит он. — Я никуда не уйду.

— Ты не можешь давать такие обещания, — хриплю я.

— Знаю, прости. Я не хотел заставлять тебя через это пройти, — искренне отвечает он. — Ты все еще чувствуешь меня?

Я снова киваю и, когда он убирает ладонь, провожу пальцем по его щеке. Только в этот момент понимаю, что все время задерживала дыхание и когда наконец выдыхаю, тело обмякает. И лишь тогда осознаю то, чего не замечала раньше: я сижу у него на коленях.

Он не выглядит встревоженным или чужим, как в в понедельник вечером, но я знаю, что стоит отодвинуться. Я в порядке, и он это понимает, но, словно прочитав мои мысли, говорит:

— Я буду рядом столько, сколько нужно. Делай то, что считаешь нужным.

Мне стоит встать, но я не делаю этого. Все так же держа ладонь на щеке, я кладу голову ему на плечо, закрываю глаза и делаю дрожащий вздох.

— Мама написала, что будет дома через тридцать минут.

Он крепче обнимает меня. Я знаю, Дэниелу, как и каждому в городе, известно, как она умерла. Какой-то парень под веществами летел на скорости и врезался в нее лоб в лоб. Он выжил, потому что они, конечно, всегда выживают, а она погибла на месте.

— Пожалуйста... — хныкаю я. Мысль о том, что с ним может что-то случиться, сжимает меня болезненной хваткой. — Не делай так снова.

— Обещаю, не буду, — говорит он, прижимаясь губами к моей голове, и я чувствую, как Дэниел оставляет там целомудренный поцелуй.

Мое лицо заливает жар, но я не придаю этому значения.

— Извини, что накричала на тебя.

— Не извиняйся. Это мне жаль, что заставил тебя волноваться.

Я провожу пальцами по линии его подбородка. Наверное, стоит что-то сказать или сделать. Слезть с него, перестать трогать, прекратить все это, но я не могу заставить себя выполнить хоть одно из того, о чем кричит разум.

Когда пальцы достигают его подбородка, я приподнимаю их, но замираю в нерешительности под его нижней губой. И тогда Дэниел слегка наклоняет голову, позволяя пальцам соскользнуть.

Я провожу ими по его губам и чувствую теплое дыхание. Пульс учащается, когда Дэниел оставляет на них поцелуй, или мне только кажется, что это так. Но когда я ощущаю это снова, понимаю, что ничего себе не надумала.

Я хочу поднять на него взгляд. Хочу пальцы заменить своими губами. Хочу многого, но все это не для меня.

Дэниел идеален, а вот я далека от нормы. Мне бы все обдумать, но не хочу.

Поэтому запрокидываю голову и встречаюсь с ним взглядом. Дэниел уже смотрит на меня сверху вниз, прожигая взглядом и приковывая, а затем опускается к моим губам.

Он не двигается, не делает ничего, кроме как улыбается и произносит слова, звучащие как пощечина, возвращающая в реальность.

— Я просто хочу напомнить, что как твой друг, ты можешь мне доверять, Джози. Говори со мной о чем угодно. Я рядом.

Друг. Точно.

Он просто неисправимый флиртовщик, по умолчанию слишком дружелюбный. Но я ему никогда не понравлюсь.

— Спасибо, — я собираюсь слезть с него, но кажется, будто объятия крепчают. Уверена, это всего лишь игра моего разума, потому что стоит снова двинуться, его руки просто падают на пол. Как будто побег в понедельник еще не доказал, что я ему совершенно не интересна. Он просто ведет себя любезно; я не должна принимать это за что-то большее.

Некоторые время мы оба молчим. Сидим бок о бок, пока я наконец не разрываю тишину.

— Причина, по которой я написала в том, что хотела обсудить наши условия проживания.

Он напрягается и морщится.

— Да, я знаю, прости. Я не хотел задерживаться. Обещаю, заберу свои вещи и...

— Нет, не в этом дело, — я кручу кольцо на пальце, чувствуя, как внутри поднимается тревога. Может, стоило подумать еще, но это ничего не изменит, поскольку я уже знаю, чего хочу.

— Нет?

— Нет. Я хотела спросить – и ты не обязан, не чувствуй себя связанным... не хочешь ли ты переехать? — понимаю, что слишком рано, он здесь всего неделю, но ночует с понедельника. — Я знаю, у тебя есть свой дом, счета, и придется искать, кому все это передать, но если захочешь, можешь переехать.

Он молчит слишком долго. Я поторопилась? Всего через неделю? О чем я только думала?

Просто так приятно, когда кто-то рядом. Конечно, без него тихо, но это уже не та тишина, что раньше. Она другая, временная. Не верится, что я это признаю, но я жду, когда утром прозвенит его будильник. Он такой же, как мой, но приятно осознавать, что принадлежит еще кому-то. Что есть кто-то, наполняющий тишину, которую я сама не могла заполнить.

— Забудь, что я сказала, — я уже собираюсь подняться, но его слова останавливают меня.

— Я, вообще-то, и сам думал спросить о том же.

— Правда?

— Да, я всю неделю об этом думал. Уже почти струсил, потому что решил: может, это слишком быстро, может, ты хочешь вернуть свое пространство. Но, похоже, я ошибался, потому что вижу: тебе нравится, что я здесь, так же сильно, как мне видеть тебя, пусть и нечасто.

Я почти улыбаюсь, но заставляю губы оставаться неподвижными... пока щеки не предают меня, и я знаю, что он это замечает.

— Дело не в том, что мне нравится твое присутствие, а в том, что ты готовишь. Так что не перекручивай. Это единственная причина, по которой я позволяю тебе здесь находиться.

— Ммм, конечно. Закрою глаза на то, что, как я знаю, тебе нравится мое присутствие так же сильно, как мне твое, — он ухмыляется.

— Тебе нравится мое присутствие? — я придаю сказанному игривый тон, но отчаянно жду услышать «да». Потому что, как бы глупо это ни звучало, мне нужно снова услышать, как кто-то это говорит. Что ему нравится находиться рядом со мной.

— Да, — отвечает он без малейших раздумий. — Мне нравится быть рядом с тобой и делать что-то вместе. Я бы не был здесь, если бы было иначе.

В этот раз я улыбаюсь, и его глаза не пропускают этого. Никогда не пропускают.

— Так... ты правда хочешь переехать?

— А насколько сильно осудишь меня, если скажу, что в машине, в общем-то, уже лежат вещи?

Я раскрываю рот от удивления.

— У тебя в машине все вещи?

— Всего несколько необходимых.

Я убираю выбившуюся прядь волос за ухо.Черт. Не делай этого.Я емунеинтересна.

— О, еще как осужу, но если серьезно, тебе помочь выгрузить вещи?

Дэниел отвечает кривой ухмылкой, а взгляд скользит вниз, к моим губам. Я не улыбаюсь, но теперь хочется. Он задерживается на них, потом моргает и отводит глаза.

— Нет, Джози, мне не нужна помощь, но спасибо, — его взгляд снова падает на мои губы.Мне нужно, чтобы он перестал так делать.Я замечаю, как дергается его кадык, и только урчание в животе охлаждает накал.

— Проголодался? — дразню я, делая вид, что совсем не хочется его поцеловать.

Я ему не интересна.

— А заметно? — он встает и протягивает мне руку. — Хочешь перекусить?

Я вкладываю ладонь в его руку, и тот легко меня поднимает.

— Есть предложения?

Дэниел

— Ты случаем не сбежал, чтобы тайком жениться? — допытывается Кай.

— Обещаем, не будем осуждать, — подхватывает Грей.

— Сгораешь от зависти, Грей? — язвительно усмехается Энджел, когда тот закатывает глаза.

Грей отвечает ему средним пальцем.

— Заткнись.

— Так все-таки сбежал? — Кай задает этот вопрос уже в тысячный раз.

— Она беременна? — спрашивает Грей.

Это заставляет меня перестать складывать вещи и поднять взгляд на соседей, которые каким-то чудом умудрились оккупировать каждый свободный сантиметр комнаты.

После тренировки я сказал, что переезжаю и куда именно. Стоило только произнести имя Джози, как тут же посыпались вопросы и до сих пор не прекращаются. Причем все до единого повторяются из раза в раз. Кроме вопроса о беременности; это что-то новое.

— Для этого пришлось бы заняться сексом, чего мы не делали и не собираемся. Потому что мы друзья, и я не собираюсь все рушить, пусть это и не раз снилось.

— Это не помешало Мэри забеременеть, — пожимает плечами Грей, и мы все на секунду замираем, уставившись на него, а потом только переглядываемся и молча качаем головами.

— Это правда! — мы поворачиваем головы в сторону раздавшегося от двери голоса. Пен улыбается от уха до уха, глаза у нее горят любопытством. — Ты и вправду переезжаешь.

Я смотрю на Энджела, но тот качает головой:

— Не смотри на меня. Я ничего не говорил.

Грей внезапно начинает смотреть куда угодно, только не в мою сторону.

— Ты не мог дождаться, пока я уйду?

— Эй! А почему мне нельзя было знать? — огрызается Пен, проходя вглубь комнаты.

Я возвращаюсь к упаковке вещей, игнорируя ее и все прожигающие меня взгляды.

— Ну так что... она беременна? — выпаливает Пен, усаживаясь прямо на пол.

— Господи, да что вы так зациклились? Мы друзья. Разве друзьям запрещено жить вместе?

Их хохот раздается так, будто я сказал величайшую шутку в мире. Я редко бросаю злые взгляды, но сейчас ловлю себя на этом. Особенно на том, что направляю их в сторону сестры, которой вообще-то здесь быть не должно.

Джозефина

— Мы просто друзья, — говорю я Ви.

Она написала и попросила зайти. Пен собиралась присоединиться, но сказала, что у нее дела и что заглянет позже. Что даже кстати, потому что я не уверена, что смогу говорить о ее брате при ней.

— Просто друзья... — она ставит на середину стола суши и все остальное, что успела заказать. — С привилегиями?

Я не собиралась рассказывать, что Дэниел переезжает, но она начала упрашивать и вытягивать хоть что-то. У меня никогда не было настоящих друзей, таких, кому можно доверять, а Ви вроде именно такая. Я обычно не люблю раскрываться – да что там, я никогда этого не делаю, – но решила, что поболтать с ней не повредит.

Теперь жалею.

Я смотрю на нее в упор.

— Нет, и с чего ты взяла, чтопросто дружбапредполагает привилегии?

Она хитро улыбается.

— Ну же, признавайся. Только между нами. Можешь говорить о Дэниеле сколько влезет. Пен нет, чтобы затыкать нам рты или умолять замолчать.

Я палочками беру ролл и макаю в соевый соус.

— Признаваться-то не в чем. Мы просто друзья.

Она раздраженно выдыхает и показывает большой палец вниз.

— Ну дай же мне хоть что-то, Джози. Хоть толику. Вы ведь будете жить вместе до конца семестра. Он буквально переезжает к тебе. Ну как такое вообще возможно?

— Собираешь свои вещи и съезжаешь.

— Ты понимаешь, о чем я. У него же есть счета и все такое.

— Я не заставляю его платить, поскольку не вижу в этом смысла, но он будет готовить. А Грей, помнишь его?

Она довольно мычит.

— Ага, такое не забудешь... эти усики и легкий южный акцент.

— Он будет платить столько же, сколько раньше платил Дэниел. Похоже, у него с деньгами все в порядке, или типа того, не знаю. Я не спрашивала.

Он написал после тренировки. Сказал, что поговорил с парними, и, как и ожидалось, они отнеслись нормально. Больше мы не общались, потому что он занят сборами вещей, а я не хочу нарушать личное пространство.

Вчерашняя ночь выдалась непростой. Я пережила целую бурю эмоций, которые до сих пор не улеглись. Не уверена, что поступила правильно, разрешив ему переехать. Не потому что не хочу, но после того как на него набросилась, стало ясно, насколько Дэниел для меня важен, и это пугает.

Ви, наполнив тарелку, поджимает под себя ноги. Расправляет плечи, будто готовясь задать главный вопрос.

— Просто ответь: ты его хочешь?

— Э-э, нет.

— Ага! Ты замешкалась.

— Я не замешкалась. Я жевала.

— Херня.

Дэниел

— Херня, — отрезает Кай.

— Я настоятельно рекомендую вам всем обратиться к психологу, потому что ваше мышление нездорово, — я укладываю последнюю виниловую пластинку в коробку и заклеиваю ее скотчем.

— Хочешь знать, что действительно нездорово? Ты переезжаешь к девушке, которую знаешь всего месяц, а когда бывшая предложила тебе жить вместе, отказался, — парирует Энджел, упрямо гнувший свою линию, как и все остальные.

Все молчат, кроме Ноа – и за это я искренне благодарен.

— Это не нездорово, — произносит Ноа. Я приятно удивлен его поддержкой.

— Спасибо, но...

— Это бред. Я удваиваю ставку. Нет ни единого шанса, что вы не сойдетесь до конца семестра.

Я поторопился.

— Ноа, заткнись. Вообще-то, все заткнитесь и убирайтесь. Если не собираетесь помогать, вы мне тут не нужны, — я ставлю коробку на пол и хватаю следующую, еще пустую. — Подождите, вы что, до сих пор держите пари? Я же сказал прекратить.

— Пари? — Пен мгновенно поднимает взгляд и переводит его с одного на другого. — Какое пари? Я тоже участвую.

— Пен, ты-то тут вообще почему? — бурчу я.

— О какой сумме речь? — она даже не думает меня слушать.

— Я переезжаю к ней потому, что вы действуете мне на нервы.

— Знаете, будь я на его месте, тоже бы с ней жил. Вам стоит увидеть ее дом. Он, блин, просто шикарный, — вставляет Энджел.

— Погоди, а ты откуда знаешь, как он выглядит? — Кай переводит взгляд с Энджела на меня.

— Мы помогли ей поменять колесо и проводили до дома, — спокойно поясняет тот.

— Если не можете быть полезными, проваливайте, — повторяю я.

— А ты сделаешь вид, что не услышал вопрос Энджела? — Кай подначивает, растягивая невинную улыбку. — Все-таки сбежали, да?

—Váyanse a la verga50, — бросаю я и показываю всем средний палец, продолжая укладывать кассеты.

Кай прикладывает ладонь к груди, изображая шок и возмущение.

— И этими устами ты целуешь свою маму?

— Дэнни, я все маме расскажу, — я закатываю глаза и стараюсь ее игнорировать, но Пен, как назло, липнет, будто муха. — Кстати, если она твоя подруга, почему у тебя...

— Заткнись, — цежу я сквозь зубы.

— Что у него? — подхватывает Грей, и все моментально замирают в радостном предвкушении.

— Ничего, — бормочу я.

Джозефина

— По-моему, он сексуальный, но на этом все.

Мы уже минут сорок обсуждаем Дэниела. Она не унимается, а я вот-вот сорвусь и уйду.

— Ладно, давай разыграем сценарий.

— Нет.

— Просто выслушай, окей? — она даже не ждет моего ответа, прежде чем начать перечислять пункты «сценария».

— Я слушаю последние сорок минут, Виенна, — ворчу я.

— Ты такая милашка. Мой лучик солнца, — умилительно гудит она, проводя пальцем под моим подбородком.

Я смотрю на нее без всяких эмоций.

— Я не маленькая. Ты на год младше меня.

— Зато выше, — самодовольно объявляет она.

И это правда; рост у нее сто восемьдесят три сантиметра.

— У тебя ломается кондиционер, и единственный работающий вентилятор оказывается в его комнате. В доме адское пекло, жара, и...

— Этого никогда не будет.

— Чисто гипотетически.

— Ты не упоминала.

— Ну, теперь упоминаю. Итак,гипотетически, твой кондиционер сломался...

— Ви, да что у тебя за навязчивая идея с сексом? Разве двое людей противоположного пола не могут жить вместе платонически? — я делаю глоток и молюсь, чтобы по щекам не было видно, как они пылают.

— Могут, но вы знаете друг друга сколько? Месяц? И теперь он переезжает? Ага, не верю я во всю эту платоническую чушь про «мы просто друзья».

Дэниел

— Знаешь, есть ведь такая штука – друзья с привилегиями, — начинает Грей.

Джозефина

— Это создано для таких, как ты и Дэнни, — вставляет Ви, и в ее голосе плещется озорство.

Дэниел

— Клянусь, если не заткнетесь прямо сейчас, я порву с вами все контакты, — предупреждаю я, поскольку они мусолят эту тему уже два часа. Что переходит любые границы.

Джозефина

— Я уйду, если не прекратишь, потому что это уже полный абсурд, — грожусь я, когда она снова тянет свою бесконечную гипотетику. — Для всего, что ты придумала, ему нужно хотя бы немного мной интересоваться, а Дэниелу плевать.

Она привстает, и вино в ее бокале вот-вот расплещется.

— В смысле, не интересуется? В это невозможно поверить. Ты себя вообще видела? Ты потрясающая, Джози.

Я почти улыбаюсь, но вместо этого делаю глоток, пока в голове прокручиваются воспоминания вчерашних событий. Я не люблю делиться подробностями, но алкоголь вышибает слова наружу. Я рассказываю про наших бывших, прослучайноевидео, про то, как он врезал Брайсону, про вечер понедельника и то, как я уселась к нему на колени, чтобы сфоткаться и отправить снимок его бывшей. Как Дэниел едва ли не бегом рванул к себе и не смотрел на меня. Я не объясняю, почему все сложилось именно так, но говорю, что он назвал меня другом.

— Погоди, — она делает большой глоток, прежде чем продолжить. — С какой стати он бы так отделал Брайсона, а потом позволил отправить фото, где ты сидишь у него на коленях? Это совсем не похоже на «я все еще люблю ее».

— Не знаю и не спрашивала, поскольку просто возвращала долг. Что он делает меня не касается.

— Возвращала долг? — ее чеширская ухмылка меня пугает.

— Он мог помочь мне порезать Брайсону шины.

— Погоди, — она буквально млеет, легко шлепнув меня по руке. — Это чертовски мило. Не смей говорить, что он не...

— Нет, — сразу обрываю я. — Я знаю, ты веришь в... — я запинаюсь, не находя слов.

— В любовь? — она хихикает.

— Да, в это. В любовь... Я знаю, ты в нее веришь, а я нет.

Она ахает театрально, но, кажется, искренне потрясена моим признанием.

— Что? Ты не веришь в любовь? Но вы с Брайсоном встречались почти год. Разве ты его не любила?

— Нет, — я убедила себя, что он мне нравится, потому что была одинока, но в конечном счете рядом с ним все равно оставалась одинокой. — Не любила.

— Это объяснимо. Он был и остается куском дерьма, — она на секунду задумывается. — Но ты правда не веришь, что где-то есть тот, кто создан именно для тебя?

В груди сжимается.

— Нет, и меня это устраивает. Я видела, что любовь делает с людьми, и это точно не для меня. Вот, возьми Дэниела и Аманду: она его ранила, а он все еще хочет ее или что-то к ней чувствует. Брайсон сделал то, что сделал, и я не могу не чувствовать к нему отвращения.

— Не знаю. Пен уверяла, что он ее точно забыл.

— Может, он с ней не до конца честен. Кто знает? Я знаю только одно: на меня он так не смотрит, что полностью устраивает, —а правда устраивает?— Теперь мы будем жить вместе, и я не хочу создавать неловкость, —да и с чего бы ему вообще захотеть такую испорченную, как я?

— Ладно, еще одна гипотеза.

— Виенна, клянусь... — я стону, допивая остатки вина. Но она тут же хватает бутылку и плескает мне еще.

— Он не обязан тебя любить, как и ты его. Но это не значит, что вы не можете спать. Гипотетически: что, если вы...

— С меня хватит, — я пытаюсь встать, но она закидывает длиннющую ногу мне на колени.

— Ладно, шучу. Не уходи, — она усмехается. — Один вопрос, и я заткнусь.

— Что?

— Если без шуток, ты бы переспала с ним?

— Ви, почему ты...

— Да или нет?

— Ви, перестань спраш...

— Это всего лишь вопрос. Да или нет.

— Какая разница?

— Разница есть. Да или нет?

— Ты всегда такая настойчивая?

— Могу быть. Да или нет?

— Пожалуй, я больше не хочу с тобой дружить.

— Малышка, этот поезд давно ушел. Ты со мной навсегда. Мы ведь в клубе «дочерей с погибшими мамами». Правила не я устанавливаю, так что привыкай.

На этот раз я не сдерживаю улыбку.

— Ого, смотрите-ка. Она и правда умеет улыбаться.

Улыбка гаснет, но это не останавливает ее ответную улыбку.

— Да или нет?

— Твоя гиперфиксация на том, чтобы мы с Дэниелом переспали правда странная, — я сжимаю бедра.

— Это просто вопрос. Да или нет, Джози?

Да.

— Нет.

Дэниел

Когда я возвращаюсь в почти пустую комнату, парни и сестра все еще там сидят, глядя на меня с ожиданием. Снова и снова забрасывают вопросами, на которые я отказываюсь отвечать.

Ну и что с того, что Аманда предлагала переехать к ней, а я отказал? Не понимаю, почему на этом надо зацикливаться. У нее были другие соседки, которые, как она знала, раньше пытались со мной флиртовать. Это не останавливало от упрашиваний, а я всегда отказывал.

Джози, с другой стороны, живет одна, и это меня бесит. Я буду скучать по жизни с парнями, да и наш дом ближе к кампусу, но дорога от дома Джози на самом деле не так уж и плоха.

— Ладно, у меня один вопрос, — Пен оглядывает комнату. — Кто теперь будет здесь жить?

Мы с парнями пожимаем плечами. Все вышло спонтанно, и вряд ли они предложат это место кому-то еще. Кажется, я слышал, как Грей говорил, что превратит комнату в дополнительную гардеробную или что-то вроде того. Особенно теперь, когда щедро вызвался оплачивать мою часть счетов. Я сказал, что это лишнее, Джози ведь не позволяет мне платить, но он отмахнулся.

— А как вы относитесь к тому, чтобы впустить сюда девушку?

— Нет, — одновременно отвечаем мы с Энджелом.

— Почему? — хмурится она.

— Потому что тебе придется жить с кучей парней, — поясняю я, хотя это и так очевидно.

Я им доверяю, но знаю, что Пен здесь не выживет. Парни обожают приводить девушек, а Кай и Энджел вообще могут беззастенчиво шляться по дому голышом. Есть еще Ноа, умеющий быть мудаком, и хоть с Пен никогда не был груб, я легко представляю, как она сделает что-то, что его взбесит. Грей же раз на нее пялился. Пен ищет отношений, а он нет. Все кончится тем, что он разобьет ей сердце, а это последнее, чего я хочу.

— Вау. Я даже не задумывалась. Вы хотите сказать... — она саркастически протягивает и, направив указательный палец вниз, добавляет: — что у вас у всех есть пенисы? — потом делает этим пальцем круг по комнате, глядя на нас с нарочитым недоверием.

Я смотрю на нее без тени улыбки, но Кай и Грей тут же прыскают.

— Я более чем готов вас познако...

— Не смей заканчивать эту фразу, Грейсон, — предупреждаю я, хмурясь.

Он поднимает руки в притворной капитуляции. Именно поэтому я этого не допущу.

— А что не так с твоим жильем? — спрашивает Энджел, искренне недоумевая, как и я.

— Вы ближе к кампусу, и места больше, — она пожимает плечами, отводя взгляд. — Я буду платить по счетам.

— Если это из-за бывшего, то...

— Нет, — резко обрывает Пен и прожигает его взглядом. — Дело не в нем. Мне просто нужно больше пространства, а у вас его навалом, — она смотрит на парней, ища поддержки, но под моим взглядом они синхронно качают головами.

Пен усмехается.

— Вы козлы.

— Прости, милая. Может, в другой раз, — подмигивает Грей.

Она показывает ему средний палец.

— Так или иначе, вы с Джози... — снова начинает Кай.

— Завязывай. Мы друзья, — обрываю я, но Грей только подливает масла в огонь.

— Напомнить, как ты двинул Брайсону за то, что тот обозвал Джози сукой?

Пен смотрит так же яростно, как я чувствовал себя тогда.

— Он что сделал?

Я-то думал, что сестра обожает драму, но парни, похоже, любят ее не меньше: наперебой вываливают все подробности про Аманду, Брайсона, Джози и меня, про тот удар в раздевалке, про то, как Джози порезала ему шины, и про все остальное. Даже Ноа выглядит заинтригованным. Твою же мать.

— Ты не стал бить Брайсона, когда речь шла об Аманде, а вот ради Джози...

— Не надо, — ворчу я. — Мы просто...

—Друзья, — легкомысленно протягивает Пен, изображая кавычки пальцами. — Конечно, «друзья», но ведь «просто друзья» не хранят в кошельке один потерянный страз. Просто говорю.

— Пенелопа, заткнись, — выдыхаю я, когда на меня разом уставляются все присутствующие.

— Что ты имеешь в виду? — Грей звучит слишком заинтересованно.

— С вас хватит. Я ухожу, — я хватаю последние две коробки, но Кай успевает всунуть еще один вопрос:

— А что, если Джози сама захочет тебя? Что тогда?

— Что значит «что тогда»? — раздражаюсь я больше, чем хотелось бы.

— Что, если... Джози захочет тебя, и, допустим, ты ее тоже... что тогда?

— Кай, скажи прямо. Ты бы переспал с Джози, если бы она попросила? — Грей поднимает бровь.

Да.

— Нет. Спокойной ночи.

Джозефина

— Все в порядке?

— Ага, нормально, — Дэниел неуверенно показывает большой палец, поправляет очки на лбу и спускается по ступенькам в воду.

Я захожу в бассейн чуть позже, когда он уже находится внутри. Вода едва достает Дэниелу до пояса, но по побелевшему лицу можно подумать, будто он уже видит приближение своего конца.

— Эй, ты должен быть со мной честен. Обещаю, я не стану тебя осуждать, — я беру его за руки. — Чтобы все получилось, ты должен доверять мне. Иначе не смогу тебе помочь, а мне очень этого хочется.

На его лице появляется тревожная, неуверенная улыбка.

— Прости, я... да, я немного нервничаю, — его взгляд скользит к нашим сплетенным пальцам и задерживается там, пока дрожь в руках не стихает. Когда он снова поднимает глаза, улыбка кажется и ощущается куда спокойнее. — Янервничал, но теперь все хорошо, — поправляется он.

— Обещаю, я не заставлю тебя делать ничего безумного. Но если почувствуешь дискомфорт, говори. Я могу подстроиться и изменить подход, но ты обязан говорить со мной, хорошо?

Он кивает, и я замечаю, как расслабляются его широкие плечи.

— Хорошо, Джоз, буду. Обещаю.

Сегодня второе занятие по плаванию, и я надеюсь, оно пройдет без накладок. Я несколько раз проверяла и прогноз погоды, и приложение, никаких штормов не обещают.

Все еще держа его за руки, я медленно веду Дэниела прочь от ступенек.

— Я не поведу тебя на глубину, но нужно, чтобы вода доходила хотя бы до груди. Я хочу, чтобы ты попробовал пускать пузыри под водой.

Его пальцы сильнее сжимают мои, но Дэниел не отстраняется. Послушно двигается следом.

— Ты молодец, Гарсия, — хвалю я, когда вода доходит ему до груди. Из-за его роста у ступеней нам не разместиться. — Правда, молодец.

Его лицо светлеет, улыбка становится увереннее.

— Но я же еще ничего не сделал.

— Ты доверяешь мне, а это самое важное во всем процессе, — приятное тепло разливается по всему телу, но вскоре превращается во что-то другое. Я не позволяю себе задерживаться на этом ощущении и возвращаю внимание обратно к нему.

— Тебе легко доверять, — его большой палец под водой скользит по моим. — Благодаря этому все кажется не таким пугающим.

Я с трудом удерживаю гордую улыбку после его комплимента.

— Посмотрим, останется ли у тебя это чувство после урока.

Следующие тридцать минут мы тренируемся: пять секунду он пускает пузыри под водой, потом я заставляю его держаться за край бассейна, лежа на воде. Дэниел выглядит расслабленным, но я пока не рискую отпускать его одного или давать доску. И все же он и правда хорошо справляется.

— Надеюсь, я не отнимаю у тебя время, — говорит он, снова выпрямляясь. Дэниел сдвигает очки на лоб и проводит ладонью по мокрому лицу.

Я стараюсь сохранять профессионализм, но он делает это мучительно сложным. Лицо и без того слишком привлекательное, а теперь добавь к этому пресс и рельефное, мускулистое тело, из-за чего приходится буквально силой удерживать взгляд на его глазах.

Будь у меня отдел кадров, меня бы наверняка уволили или хотя бы вынесли выговор.

Я встряхиваю головой и хмурюсь, услышав его слова.

— С чего ты это взял?

— Потому что мы занимаемся минут тридцать, а я только и делал, что пускал пузыри и держался за край, — он проводит рукой по затылку. Щеки заметно порозовели. — Тридцать минут жизни, которые ты уже никогда не вернешь.

— Мне нравится это делать, — я хватаю его за бицепс – клянусь, не ради того, чтобы пощупать, хотя, черт возьми, это и правда очень приятно, – а чтобы подбодрить. Он подается вперед, навстречу прикосновению, и взгляд прожигает меня насквозь. — Знать, что однажды ты научишься плавать, бесценно. Так что нет, ты не отнимаешь у меня время. Как и во всем остальном, мы должны начинать медленно: сначала пузыри, потом край бассейна, потом доска, и только когда почувствуешь уверенность, сможешь плыть сам. А пока что это были одни из лучших тридцати минут в моей жизни.

Солнце падает на его лицо под самым удачным углом, и оно словно светится. Щеки горят еще ярче, а глаза напоминают два глубоких озера меда. Густого, сладкого, всепоглощающего и пылающего.

— Ты точно умеешь заставить парня почувствовать себя особенным, — он проводит пальцами по влажным прядям, и от этого бицепс подергивается, по руке скатываются струйки воды.

— А комплименты разве с этим не справлялись? — я поднимаю бровь.

Уголок его губ дергается, но взгляд становится все темнее.

— Справлялись, но эти слова стали вишенкой на торте. Так что продолжай. Мне очень нравится слышать, как, по-твоему, хорошо у меня получается, Джозефина.

— Это еще нужно заслужить, Дэниел, — не стоило произносить это так, медленно и с намеком, но слова сорвались именно в такой форме.

На его лице появляется кривая ухмылка, и в этой неровности есть что-то, отчего тело будто... сжимается. Все внутри натягивается, словно я в тесном ящике, а воздух вокруг густеет, становится обжигающим, отчего дышать лишь труднее.

Я вдыхаю соленый воздух, надеясь, что он создаст хотя бы видимость того, будто не веду изнуряющую борьбу сама с собой. Но от следующих слов ящик лишь сжимается теснее.

— Я готов на все, — произносит это так буднично, словно во фразе нет того двусмысленного подтекста, который мы оба прекрасно слышим.

Следующие тридцать минут в бассейне мы притворяемся, что ничего не произошло, потому теперь живем вместе. Мы больше не просто соседи по комнате, а друзья.

Помимо уроков плавания, я уже давно не чувствовала ничего подобного. Хотя, если честно, не уверена, что слово «давно» здесь вообще уместно, поскольку я даже не помню, когда в последний раз ощущала себя живой. Будто действительно в собственном теле, а не наблюдаю со стороны, как жизнь проносится мимо.

Пустота в груди никуда не делась, даже наполовину не исчезла, но я чувствую хоть что-то, и этого достаточно, чтобы не бояться просыпаться по утрам. Я не знаю, как это назвать, но я чувствую... себя нормально.

А «нормально» – это больше, чем я чувствовала когда-либо.

— Ну и как я справился? — спрашивает он, плюхаясь на шезлонг после часового занятия.

Я выжимаю воду из волос, стараясь не отводить взгляд от его лица и не позволять ускользнуть вниз, куда так и тянет. Не понимаю, почему это дается с таким трудом. Он же просто парень... просто парень, который удивительно тверд во всех нужных местах, с прессом, будто выточенным, со светло-коричневой кожей, сияющей на солнце, и с улыбкой, от которой в груди екает.

— Это еще один способ выпросить похвалу? — дразню я, принимая протянутое им полотенце.

— А что? Работает? — он отбрасывает влажные пряди, но те тут же снова падают на лоб. На кончике одной из них повисает капля, и возможность смахнуть ее искушает, но я не поддаюсь.

— У тебя что, фетиш на похвалу, о котором я не знаю?

— Не знаю, но я не против это выяснить, — усмехается он.

Не знаю, насколько всерьез он сейчас шутит, но мозг все равно улавливает это приглашение. Все тело напрягается, между бедер нарастает пульсация, но я не ерзаю и не сжимаю ноги, чего отчаянно хочется.

— Не стоит. Ты слишком навязчив, чтобы быть в моем вкусе, — равнодушно бросаю я.

Он даже вздрагивает, прижимая ладонь к груди.

— Навязчив? Джозефина Резендис, я могу быть кем угодно, но только не навязчивым.

Тихий смешок срывается с губ.

— Ну да, конечно, Дэниел Гарсия.

— Не путай мою уверенность с навязчивостью, потому что я с огромным удовольствием покажу, наскольконенасытной51 могу сделать тебясаму, — мышца на его скуле дергается, а взгляд медленно, с ленивой томностью скользит по мне. На этот раз я не выдерживаю и переступаю с ноги на ногу, сжимая бедра.

Я пыталась скрыть это, но знаю, что он заметил по тому, как сжалась его челюсть и дрогнуло дыхание.

К счастью, нас спасает вибрация его телефона на столе. Пока Дэниел отвечает, я беру очки и уношу в маленький сарайчик, купленный для плавательного снаряжения.

Когда выхожу, воздух уже не наэлектризован так, как минуту назад. Дэниел подходит с улыбкой на лице и делает вид, будто совсем недавно ни на что не намекал.

— Иди переодевайся или можешь ехать так, — на этот раз его взгляд не скользит по мне, и я вроде должна радоваться, но в животе неприятно холодеет. Я не должна хотеть, чтобы Дэниел смотрел на меня, но хочу.

Мы друзья.

— Что за приказной тон? Куда мы едем?

Он ухмыляется, берясь за концы полотенца, перекинутого через шею.

— На пляж, играть волейбол с парними, ужинать, а потом они отправятся плавать.

Я отступаю на шаг, и приятное тепло внутри разом улетучивается.

— Спасибо за приглашение, но я лучше не поеду. Не хочу встретить Брайсона или...

— Там будут только мои бывшие соседи. Мы собираемся за пару недель до костра52 и старта сезона. Традиция еще с первого курса. Только мы, хотя иногда Пен приходит с подругами. Она сама хотела тебя позвать, но я сказал, что передам. Хотел вчера, но с переездом вылетело из головы.

— Я лучше останусь и...

— И что ты будешь делать?

Тупо таращиться на письмо от Моники Джеймсон и размышлять о жизни. Я так и не ответила ей и избегаю встреч в кампусе. Знаю, что должна отказаться от предложения, но не могу себя заставить.

— Завтра понедельник, у меня занятия, и...

— Как и у меня, но ты все равно поедешь. Ладно?

— Но...

—Pero nada. Vas a venir conmigo. Ve agarrar tus cosas y apúrate53, — здесь нечего обсуждать.

Следовало бы сказать, что он не имеет права мной командовать, ведь ненавижу, когда мужчины указывают, что делать... но это Дэниел, и мне чертовски сильно нравится.

Джозефина

Я отдаю пас Дэниелу, и тот подпрыгивает, с силой отбивая мяч. Никто на той стороне не успевает даже двинуться, пока мяч не врезается в песок.

Позади нас Ви и Кайноа оглушительно празднуют вторую победу, а из колонки Дэниела гремитPa’Que Retozen ТегоКальдерона.

— Да быть этого не может, — Грейсон ошеломленно таращится на нас, вцепившись пальцами в растрепанные волосы.

— О, еще как может, — усмехается Дэниел и протягивает мне сжатый, весь в песке кулак.

Я не злорадствую, как остальные, но все же стукаю его кулак своим и прикусываю губу, чтобы не расхохотаться прямо в лицо другой команде – Пен, Энджелу, Грейсону и Ною – которые сейчас горячо спорят о провальной тактике.

Хотя спорят в основном Пен и Энджел. Грейсон выглядит так, словно его только что огрели этим поражением по голове, а Ноа откровенно скучает.

— К-как? Вы раньше играли в волейбол? — он щурится, глядя то на меня, то на Ви, и в голосе звучит явное подозрение.

Виенна смеется, смахивая песок с живота.

— Я же говорила, что нет, но играть куда проще, когда не делаешь этого по правилам, — она играла, но знать об этом необязательно.

— Я просто не люблю проигрывать, поэтому и не проигрываю, — добавляю я.

Он фыркает.

— То есть вы хотите сказать, что я лузер?

— Да, — хором отзываются Кайноа и Дэниел.

— Ты просто не так уж хорош, Грей. Смирись с поражением, — Кайноа цокает языком, пытаясь сохранить серьезность, но губы предательски расползаются в ухмылке.

Пока Грейсон тщетно оправдывается перед парними, мы с Ви отходим в сторону попить воды.

Мы уже почти час на пляже, и я, к своему удивлению, чувствую себя нормально. Обычно бы стушевалась, но здесь все милые. Разве что Ноа молчаливый, но Дэниел уверяет, что он всегда такой. Не то чтобы я могла его осуждать, сама ведь чаще помалкиваю.

— Ты что, правда не чувствуешь? — спрашивает Ви, когда мы отходим достаточно далеко, чтобы не было слышно.

Я хватаю бутылку и протягиваю ей.

— Чего именно не чувствую?

Она закатывает глаза и тихо стонет, словно говоря: «Ты серьезно?»

— Сумасшедшую химию между тобой и Дэнни.Переспитеуже, — она раздраженно шепчет это слово, — наконец.

Я делаю вид, что не расслышала, и пью воду.

Но она не сдается, продолжая разговор.

— Знаю, что достаю, но говорю тебе, я точно это чувствую. Нет, уверена, все чувствуют. Черт, даже рыбы, наверное.

— Мне кажется, ты придумываешь.

— Довод первый: он постоянно на тебя смотрит. Держу пари, если мы прямо сейчас обернемся, он будет пялиться на тебя, — я, в отличие от Ви, не оборачиваюсь. Приглушенный визг вырывается из ее горла, когда та снова смотрит на меня, плотно сжав губы. — Он смотрит.

— Здесь его вещи. Может, на свою воду смотрит.

— Довод второй: он зовет тебя Джоз.

— Вау, прозвище. Вы все зовете меня Джози.

— Довод третий: ты зовешь его Гарсия.

— Опять же, это всего лишь прозвище.

— Но ведь больше никто его так не называет.

— Потому что для всех он Дэнни.

— Грей попытался назвать тебя Джоз, и Дэнни велел не делать этого.

— Уверена, он просто прикалывался. Они, похоже, только этим и занимаются.

— Может, выглядело это как шутка, но мы обе прекрасно понимаем, что прозвучало всерьез.

— Повторяю: ты придумываешь.

На ее лице появляется сдержанная улыбка, и Ви медленно моргает, словно вот-вот взорвется.

— Довод четвертый: он касается тебя, а ты терпеть не можешь прикосновения.

Я закрываю бутылку и швыряю ее в сумку.

— Легко касается плеча. Это ничего не значит. И потом, ты забыла, что я учу его плавать? Мы постоянно соприкасаемся.

— Ты меня убиваешь, Джози, — она запрокидывает голову и почти рычит: — У-би-ва-ешь.

— Ты ошибаешься, Виенна. Ошибаешься. Дэниел просто флиртовщик. Поверь, я ему не интересна. И никогда не буду.

Великолепно было бы, если бы ошибалась именно я. Потому что тогда могла бы позволить себе рисовать в воображении сценарии, где мы с Дэниелом вместе, и быть безнадежной романтичной дурой. Притворяться, будто он хочет касаться меня, обнимать и целовать. Запереться в собственном пузыре и жить в блаженном неведении.

Я правда этого хочу, поскольку, возможно, тогда смогла бы поверить, что кто-то решит смотреть сквозь мои недостатки и все равно полюбить, потому что меня достаточно, и больше ничего не имеет значения.

Но так жизнь не устроена. Никто не смотритсквозьчужие изъяны и вдруг не решает, что ты нравишься ему настолько, чтобы остаться. Может, у других так и бывает, но только не у меня.

И я говорю это не в духе: «Пожалуйста, возжелай меня, полюби меня, будь рядом». Это просто реальность моей жизни, и принимать все как есть проще, чем строить иллюзии, будто однажды это случится, когда мир на самом деле полон разочарования.

Его и так достаточно; я не хочу еще больше. Поэтому, как только мы приехали на пляж, я решила потушить тот огонь, что он зажег во мне.

Это было больно, но необходимо. Так или иначе, у нас ничего бы не вышло. Отношения и я несовместимы. И дело даже не в Брайсоне. Все тянется от мамы. Как могу быть с кем-то, если не сумела разобраться с тем, кто был для меня семьей?

Я, наверное, слишком задумалась или выражение лица что-то выдало, потому что Виенна смотрит на меня с сожалением.

— Прости. Обещаю, замолкаю. Просто завелась, — она делает паузу, осушает полбутылки и уже серьезно говорит: — Я уверена, вы двое были бы родственными...

Я поднимаю ладонь.

— Остановись, только не... — меня пробирает смешок. — Родственными душами? Виенна, нет. Пожалуйста, не продолжай.

Виенна неисправимая романтик. Для нее все и вся – это маленькая история любви, ждущая своего часа. Я не разделяю ее одержимости, но она свято в это верит. Ну и еще без ума от паранормальных романом.

Мы возвращаемся к остальным, а она тем временем увлеченно объясняет, что такое «завязывание узлом54» и зачем его делают волки.

— Погоди, — Грейсон резко поворачивается к нам. — Что ты сейчас сказала про пенисы?

Я качаю головой, но уже слишком поздно. Глаза Виенны восторженно вспыхивают.

— Пенисыоборотней, — радостно сообщает она и, как мне минуту назад, начинает просвещать всех, как работает «завязывание узлом».

Что удивительно, они слушают завороженно, даже слишком заинтересованно.

— Звучит безумно, — говорит Дэниел. Я даже не заметила, когда он встал рядом, но Дэниел близко, слишком близко. Я чувствую, как волоски на его руке слегка меня касаются. — Родственные души. В каком-то смысле это круто. Безумно, но круто.

— Круто? — я поднимаю бровь и встречаюсь с ним взглядом. — Мне кажется, это просто безумие.

— Не знаю. Мысль о том, что где-то есть тот, кто создан именно для тебя, звучит здорово, — его взгляд цепкий, изучающий, и сердце сбивается с ритма. Когда он отводит глаза, оно затихает. — Тебе так не кажется?

— Нет.

— Нет? — он не выглядит шокированным, лишь любопытным.

— Нет, — я создаю между нами дистанцию, потому что друзья не должны стоять так близко. Его взгляд скользит по образовавшемуся промежутку, на миг задерживается и возвращается ко мне.

К счастью, все уже, похоже, забыли про родственных душ и узлы, поскольку схватили волейбольный мяч, и третья игра началась.

К четвертой и третьему поражению другой команды Грейсон требует смены состава.

— Эти двое мне ни капли не помогают, — он указывает на Энджела и Пен, которые сверлят его раздраженными взглядами. — И прости, приятель... — теперь он обращается к Ноа. — Но ты тоже лузер.

— Ты что, под чем-то? Или где твои мозги, потому что такого лузера, как ты, отыскать та еще проблема, — парирует Пен.

— Вот бы. Тогда я мог бы притвориться, что вы, парни, не так уж и хреновы, — он переводит взгляд на нас. — Можно мне теперь Джози и Ви в команду?

— Нет, — синхронно отвечают Кайноа и Дэниел.

На лице Грейсона появляется дьявольская ухмылка, и в глазах вспыхивает что-то вроде озорства или осознания. Я не уверена, но ясно одно: этот взгляд он адресует только Дэниелу.

— Не будь таким, Дэнни, — в его словах словно есть подтекст, но он не уточняет. И в том, как улыбается Пен, подключаясь к немому диалогу, есть нечто, от чего внутри все неприятно сжимается.

У меня нет ни сил, ни времени разбираться, что, черт возьми, происходит, поэтому я поворачиваюсь к Ви.

— Пен, ты и я с Грейсоном? Что скажешь?

— Ага, эта игра уже скучновата. Может, так станет интереснее.

— Эй! Я думал, мы отлично проводим время, — Кайноа звучит почти обиженно и идет за Ви, когда та проходит под сеткой.

— Ты меня бросаешь? — игриво спрашивает Дэниел.

— Ненадолго. Любопытно же.

— Что?

— Сколько побед нужно, чтобы ты сдался.

И вот он уже улыбается кривой ухмылкой.Черт, сердце.

— Мило, — снисходительно протягивает он. — Так вот во что игра тебя превращает?

— Игра? Нет, я просто уверенный в себе человек, который никогда не проигрывает.

— Проигравший везет всех обратно домой? — он изгибает бровь. Я не сдерживаю легкой усмешки, уголок губ едва заметно дергается. Его глаза ловят это движение, и собственная улыбка становится шире. — Договорились?

— Только если пообещаешь не быть плохим проигравшим, — я прохожу под сеткой.

— Вау, окей. Давайте начнем игру, — командует он и вручает мне мяч. — Но чтобы мы понимали друг друга правильно: даже если проиграешь, мы останемся друзьями? Не будешь затаивать обиду?

Я фыркаю и встаю напротив, разделяя нас сеткой.

— Дэниел?

— Да, Джозефина? — его голос легкий, поддразнивающий, но с оттенком превосходства.

— Неуважительно прошу, отвали, — мой же совсем не такой.

Он запрокидывает голову и смеется.

— Мне нравится, когда ты злишься.

— Я думала, нравится, когда тебя хвалят? — говорю я тише и игривее.

— Мне нравится все, что ты делаешь, — таким же тоном бормочет он. Потом подмигивает, и мы расходимся.

Мы собираемся в паре шагов от океана после еще трех раундов волейбола.

Эти игры оказались самыми напряженными, но и самыми веселыми за, честно говоря, все мое существование. Я всю жизнь занималась плаванием и это было интенсивно, иногда даже весело, но никогда не оставляло во мне такого чувства, какое я испытываю сейчас. Пусть мы и проиграли второй раунд, зато взяли первый и третий.

И Грей – он настаивает, чтобы я звала его именно так, прямо как Кайноа, требующий, чтобы его звали Каем, – без устали трубит о нашей победе. Хотя Энджел и Кай твердят, что просто повезло оказаться в команде с нами, девчонками, потому что толку от него, мол, никакого. Но я-то знаю, что это неправда; они просто дразнят его, чтобы позлить, потому что на самом деле Грейсон играет здорово. Думаю, им мучительно признавать это вслух.

— Значит, основание члена просто... — Энджел складывает ладони: одна с полусогнутыми пальцами изображает влагалище, другая же пенис. Он просовывает пальцы в отверстие, а потом сжимает ладонь в кулак.

— И это, по-твоему, должно не дать сперме вытечь? — спрашивает Грей с выражением отвращения, недоумения и любопытства разом.

Не знаю почему, но парни, кажется, и правда увлечены, или, может, просто сбиты с толку. Не уверена, но они все еще обсуждают завязывание.

— Держи, — Дэниел протягивает мне бутылку. — С лимоном. Как ты любишь.

Я вижу, как внутри плавают крупинки мякоти, когда беру ее. В последнее время он делает больше, чем вообще можно считать необходимым, – вот, например, всегда готовит воду с лимоном. Я знаю, что так он выражает благодарность за то, что пустила пожить у себя. Говорила ему, что не стоит, но он не слушает, и я перестала напоминать. Поняла, что проще просто позволить делать это по-своему, потому что все равно он поступит так, как хочет, – независимо от того, нравится мне это или нет.

— Спасибо, — говорю я и делаю пару глотков, как вдруг Дэниел отодвигает сестру, сидящую рядом со мной.

Он буквально втискивается между нами, а она ворчит и толкает обратно. Получается небольшая возня, но Дэниел не двигается с места.

— Знаешь, там вообще-то свободно, — она кивает на промежуток между Ноа и Энджелом.

— Ну так иди и садись туда.

Она закатывает глаза.

— Ты невыносим.

— Тоже тебя люблю, — парирует он надменным тоном, и я не удерживаюсь от легкой улыбки. Не знаю, как Дэниел это понял, но, должно быть, уловил движение губ, потому что теперь смотрит прямо на меня, а теплые янтарные глаза прикованы к моему рту.

Я отвожу взгляд, наблюдая, как Кай и Ноа достают из большого синего холодильника свертки в фольге.

— Ви, Джози, вы когда-нибудь ели спам-мусуби55? — Виенна радостно кивает, а я качаю головой. — Отлично, значит, вам повезло: сейчас попробуете, — он протягивает нам небольшие прямоугольные свертки, а Ноа раздает что-то покрупнее, тоже завернутое в фольгу. — Готовьтесь влюбиться.

Я разворачиваю маленький прямоугольник и понимаю, что это и есть мусуби: он обернут сушеными водорослями, а внутри рис и спам.

Все уже едят, а Кай и Дэниел смотрят на меня в ожидании.

— Перестаньте на меня пялиться.

— Я готовил это с большой любовью, так что должен увидеть, как ты влюбляешься, — объясняет Кай.

— Он всегда странный, — комментирует Энджел с полным ртом.

— А твое оправдание? — спрашиваю я Дэниела.

— Хочу увидеть, как ты пробуешь что-то новое, — он хватает телефон и поднимает его.

Щеки заливает жар. Да быть этого не может.

— Ты что творишь?

— Записываю твой первый опыт поедания спам-мусуби, — в его голосе слышится улыбка, и теперь я сомневаюсь, стоит ли вообще это делать, потому что все уставились на меня.

— Он прямо как папаша. Постоянно так делает. Уверен, у него есть фотографии всех нас в момент, когда пробуем что-то новое. Так что просто не обращай внимания, — Энджел откусывает последний кусок мусуби. Ого, да он умял его за секунду.

—Точно, — фыркает Грей. — Фотографии всех... — он обрывается на кряке, потому что Кай вгоняет ему локоть в ребра.

— Давай, Джоз, попробуй, — Дэниел рассеянно кладет руку мне на бедро. В любой другой момент я бы и не обратила на это внимания, но взгляды всех тут же цепляются за жест. Они застывают, глядя на нас, а через секунду отворачиваются, увлекаясь разговором. Словно почувствовали, что мне отчаянно не хочется излишнего внимания.

Я откусываю и тихо выдыхаю от удовольствия.

— Оу, ничего себе. Вкусно, — я проглатываю и тут же откусываю еще. Кай с довольным видом переключается на разговор с Ви.

Дэниел убирает телефон и отнимает ладонь.

— Правда?

Я киваю, медленно доедая кусочек, словно растягивая удовольствие, и он это замечает.

— Возьми мой, — он кладет его мне на колени и разворачивает что-то покрупнее, тоже в фольге.

— Нет, я не хочу...

— Да я их уже море съел. И потом, у нас еще тортас56, — он разворачивает фольгу, и, конечно же, под ней оказывается тортас.

— Спасибо... то есть, правда очень вкусно, — поправляюсь я, потому что он бросает на меня взгляд, явно запрещающий благодарить.

— Да, пожалуйста, кстати, — безразличным тоном бросает Пен брату.

Он устало вздыхает.

— Я же говорил, что буду занят. Ты забыла про уроки плавания?

— Уверена, Джози бы поняла.

— Поняла бы что? — спрашиваю я.

— Что ты не была бы против отменить урок. Наши родители владеют пекарней и встретились со мной на полпути, чтобы передать булочки для тортас. Дэнни должен был приехать, но не сделал этого, — она смотрит на брата из-под густых ресниц, раздраженная равнодушным пожатием плеч.

Я маскирую удивление, потому что даже не подозревала, что его родители держат пекарню. И теперь, если подумать, кажется, что я на самом деле егосовсемне знаю. Хотя это и моя вина: я никогда не утруждала себя вопросами. Всегда было наоборот.

— В следующий раз я схожу, обещаю, Пен, — он мило улыбается, но губы будто не слушаются, словно Дэниел не может решить, стоит изображать радость или нет.

Пен этого хватает, и она отступает, не замечая напряжения в его глазах и плечах. Пока все заняты едой и разговорами, я легким толчком в бок заставляю его повернуться ко мне. Когда Дэниел это делает, я улыбаюсь, и сразу вижу, как напряжение спадает.

Я вопросительно смотрю на него, словно спрашивая, все ли в порядке. Не уверена, получилось ли, но когда Дэниел улыбается мне в ответ, тихо и мягко, без кивка и привычного пожатия плечами, понимаю, что он понял вопрос.

Не следовало бы, но я беру его руку в свою, пока никто не видит, и сжимаю ее. Пытаюсь отпустить, но Дэниел удерживает. Его пальцы отвечают коротким нажимом, прежде чем отпустить окончательно. Мы незаметно придвигаемся друг к другу ближе.

Не знаю, не облажаюсь ли я, но Дэниелу определенно нужен кто-то рядом: друг или человек, которому можно довериться.

О ком бы ни шла речь, я им стану.

Джозефина

— Почти готово, — Виенна кряхтит, пытаясь втиснуть правую ногу в бирюзово-серебристый русалочий хвост.

Я с восхищением наблюдаю, как она наконец справляется, наносит кондиционер на другую ногу и запихивает ее в хвост.

— Не могу поверить, что приходится проделывать все это только ради того, чтобы надеть его.

Она устало выдыхает.

— Первый раз я минут тридцать... ну, сорок пять, наверное, возилась. Силикон жутко неудобный; поэтому приходится вымазываться кондиционером с ног до головы.

Когда обе ноги на месте, она ложится на спину, и я помогаю натянуть остальную часть хвоста на живот.

— Спасибо огромное, — тяжело дыша, она смахивает тыльной стороной ладони капельки пота со лба. — И спасибо, что пришла. Одной было бы в разы сложнее.

— Как я могла отказаться? Ты отправила сообщений двадцать, — я протягиваю Ви зеркальце.

Ви фыркает и забирает его. Снова проверяет прическу и макияж, прежде чем вернуть обратно.

— Не преувеличивай. Пятнадцать, не больше. И как еще я должна была заставить тебя выйти из дома?

Я кладу зеркальце на белый импровизированный туалетный столик.

— Я не хотела идти, потому что мне все это, честно говоря, безразлично.

В МПУ проходит ежегодный костер. Эта традиция, существующая годами, знаменует начало бейсбольного сезона. Пляж и парковку украшают в цветах университета: бирюзовом, черном и белом. На пляже устраивают игры, угощения, а на парковке ярмарку. Как только солнце садится, разводят огромный костер, объявляют игроков, рассказывают о предстоящем сезоне и прочих бейсбольных делах.

Собирается весь город и каждый студент университета.

Я приходила однажды с Брайсоном на первом курсе и пожалела. Дело было даже не в том, сколько раз он забывал о моем существовании. А в том, что рядом отпускал колкости, что я недостаточно улыбаюсь или не стараюсь показать, как мне хорошос ним. А потом добавлял пассивно-агрессивное: «К счастью, ты симпатичная, а то были бы проблемы».

Если бы можно было вернуться в прошлое, я бы дала себе пощечину.

Ви драматично фыркает.

— Что? Поступаешь совсем не по-студенчески.

Я смотрю на нее без тени улыбки.

— Демонстрирую свой студенческий дух.

Ее взгляд скользит к моей груди, и я автоматически проверяю, не вывалилось ли чего случайно, но все на месте. На мне свободная белая льняная рубашка на пуговицах с длинными рукавами, темно-бирюзовый бикини-комплект и джинсовые шорты.

— Ты отлично выглядишь, — она ухмыляется, все еще разглядывая мою грудь, а потом скользит глазами ниже. — Так что...

— Нет, даже не начинай.

— Я и не начинаю. Просто сказала «так что».

— Ты хочешь спросить про Дэниела.

Она цокает и смотрит на меня с преувеличенным удивлением.

— Нет, вовсе не хотела, но раз уж сама завела тему... Ты пойдешь к нему?

— Нет, — я верчу кольцо на среднем пальце. — Он будет занят весь день и всю ночь.

Это не ложь. В среду он сказал, что все игроки будут участвовать во встречах с фанатами, играх и прочих активностях. Он и правда звал меня, но одна мысль о том, что там будет Брайсон, отвела все предвкушение. К тому же, как уже говорила Ви, я терпеть не могу такие мероприятия, поскольку слишком много людей в городе и университете знают мою маму и наверняка решат заговорить.

Университет буквально переименовал плавательный комплекс в «Нетаториум Клаудии Резендис» в ее память. Я также слышала, что они собираются учредить стипендию ее имени, но подробностей не знаю. В аквариуме висит табличка с ее именем. В одном из любимых ресторанов, «Агуа Клара», переименовали коктейль в ее честь.

Ее имя повсюду, и хотя не должна, но я ненавижу это, потому что для всех остальных оно напоминание об одной из лучших пловчих в мире. Девчонке, приехавшей из Мексики с одной мечтой и сумевшей ее осуществить.

В то время как для меня это напоминание о том, что я никогда не стану такой, как она. Что я всего лишь неудачница и разочарование. Я уверена: она в гробу переворачивается от того, что я все бросила.

Я ненавижу себя.

— Ты здесь? — спрашивает она, сбивая меня с мысли.

— Здесь. Просто не слушаю. Давай лучше поговорим о том, что у тебя с Каем.

Она смеется так, будто сама идея потенциальных отношений звучит нелепо.

— Он смешной, умный и чертовски сексуальный.

— Но?

— Он встречался с Мэри Новак, а она до сих пор не отошла. Не удивлюсь, если прямо сейчас они вместе.

Мэри Новак, дочка Кристиана Новака, та еще стерва. Мы несколько раз сцеплялись. Она считала, что я прогнусь только потому, что ее отец тренер, но просчиталась. К тому же она младше нас на курс, так что я понимаю, почему Виенна не хочет туда соваться.

К счастью, ее отца здесь нет, а вот она, к несчастью, пришла.

— Ох... — я не хотела, но губы все равно кривятся в усмешке.

— Ага, я слишком хороша, чтобы драться из-за парня. Если когда-нибудь до такого дойду, прибей меня, — она хмурится. — Ты только посмотри на меня, я шикарна. Уж точно не должна бороться за внимание какого-то мужика. К черту это, — она демонстрирует рвотные позывы.

Та серьезность, с которой это произносит, заставляет меня рассмеяться.

— Обещаю.

— Виенна, ты готова? — мужской голос доносится снаружи шатра.

Поскольку талисманом МПУ являются сирены, они договорились с аквариумом привезти туда Виенну: она русалка и умеет плавать в хвосте. Кому-то даже удалось раздобыть бассейн-резервуар, чтобы она могла свободно двигаться, и наполнили его всякими штуками, будто это настоящий океан.

— Готова, Карсон! — кричит она. — Так ты планируешь провести со мной весь день или собираешься...

— Я ударю тебя, если произнесешь его имя.

Она хихикает.

— Шучу. Но если вдруг захочешь уйти, не чувствуй себя обязанной сидеть со мной. У меня есть Карсон.

Он вваливается внутрь, наклоняется и подхватывает ее на руки. Карсон студент, пловец, а еще подрабатывает в аквариуме. Одна из его сегодняшних задач – помогать Виенне заходить в воду и выходить из нее. Несколько раз после закрытия даже помогал ей раздеваться.

Следующие несколько часов я не отхожу от Виенны. Я бы потусила с Пен, но она занята: чирлидерша. Они хоть и не болеют за бейсбольную команду, но университет все равно велел надеть форму и делать все, чем занимаются чирлидеры.

Ви все время занята, делая фотографии, ныряя и пуская под водой пузыри. И еще делает кучу вещей, которые, признаю, выглядят безумно круто.

Я уж точно не выискиваю Дэниела в надежде увидеть. Нет, потому что это было бы глупо. И уж точно не чувствую легкого разочарования от того, что солнце уже село, а я его так и не встретила.

— Джозефина? — знакомый голос заставляет меня застыть. Приходится собрать терпение в кулак, чтобы не сбежать. Все равно поздно: я знаю, что она меня заметила и уже подходит.

— Привет, — я выдавливаю улыбку и бросаю взгляд на двоих детей, которых, как предполагаю, привела Моника, и на мужчину рядом с ней, скорее всего, мужа.

— Так рада тебя видеть. Я пыталась найти тебя в кампусе.

— Я там бываю редко, разве что на занятиях, — а также посещаю спортзал, но этого ей не говорю.

— Так и подумала. Очень рада тебя видеть, — она дарит мне привычную теплую улыбку. — Это Джек, мой муж. А это мои девочки, Айрис и Эвери.

Она указывает на дочерей, но те меня словно не замечают. Их взгляды прикованы к Виенне.

— Очень приятно наконец познакомиться. Я много о тебе слышал, — Джек улыбается не менее дружелюбно, чем жена. — Я...

— Можно мы сфотографируемся с русалкой? — перебивает Айрис, и обе девочки тут же хватают его за руку и тянут к бассейну.

— Прости. Мои девочки нетерпеливы, — она смотрит поверх моего плеча, провожая семью взглядом.

Что-то колет в груди, но я быстро отталкиваю чужое чувство прочь.

— Ну, не буду вас задерживать.

— Нет-нет, все в порядке. Джек справится. На самом деле я рада, что встретила тебя. Хотела спросить: ты смотрела то письмо?

То самое письмо, которого я боюсь.

— Пока нет. Была занята, да и жизнь, ну... сами понимаете, — слова даются с трудом.

— Понимаю. Не торопись. Сезон почти закончился, так что ответ нужен не прямо сейчас. Скажем, к концу семестра?

Следовало бы ответить «нет», но язык не поворачивается.

— Конечно, — слышу я собственный голос. — К концу семестра вы получите ответ.

Она кивает, взгляд снова ускользает к ее семье, потом возвращается ко мне.

— Знаешь, если ты захочешь поговорить о плавании, о твоей маме, да хоть о чем, я рядом. Понимаю, мы друг друга толком не знаем, но...

— Все в порядке, — перебиваю ее. — Мне особо не о чем говорить.

— Ну, ты знаешь, где мой кабинет.

Я киваю и прячусь в молчании, потому что больше ничего не приходит в голову.

— Тогда не буду задерживать, — ее улыбка по-прежнему тепла. Виенна говорит, что на тренировках она жесткая, но не после. Она уверяет, что именно благодаря Монике в команде стало легче дышать, веселее. — Мои дочки захотят тысячу фотографий и наверняка уговорят купить им русалок.

Я снова киваю и смотрю, как она возвращается к семье.

— Можно мне... вот эту, пожалуйста?

Мама даже не смотрит на плюшевую игрушку в моей руке.

— И что ты будешь с этим делать, Джозефина?

Ладони моментально становятся влажными, а в животе расползаются нервные мурашки.

— Играть.

— У тебя достаточно занятий, чтобы еще и в игрушки играть. Положи на место.

Моника с семьей уходят, как только насытятся фотографиями и купят девочкам плюшевых русалок.

Воспоминание, словно горький кофе, прилипло к языку, оставляя неприятный привкус. Я пытаюсь сосредоточиться на происходящем, но все, что крутится в голове, это то, какими счастливыми они выглядели.

Какое-то время кажется, что ночь будет состоять только из этого воспоминания, но мимо проходит один из парней из команды. Облаченный в форму с головы до ног; Дэниел говорил, что они обязаны ее носить.

— Иди найди его, — Виенна держится за край бассейна, плавно покачивая хвостом из стороны в сторону. Боже, она так органична в этой роли, что почти сходит за настоящую. Неудивительно, что дети в восторге. Как и я.

— Кого?

Она бросает на меня взгляд, полный «я не дура».

— Ты потратила часы, помогая мне. Обещаю, все будет в порядке. У меня же есть Карсон. Так что иди, — он брызгает на меня водой.

— Не пойду я его искать. Уверена, Дэниел занят, так что...

Она отбрасывает в мою сторону еще больший поток воды движением тыльной стороны ладони. Я едва успеваю отскочить.

— Иди, — приказывает она.

— Ты же знаешь, что я старше?

— Не уверена, что это имеет хоть какое-то значение, но не заставляй меня ругаться. Я русалка, а мы так не делаем, — она чопорно улыбается.

Я закатываю глаза.

— Просто посмотрю, чем он занят, и вернусь.

— Пожалуйста, не возвращайся, — когда я ухожу, ее голос излишне наполнен восторгом.

Здесь слишком много людей и событий, и я вряд ли вообще его увижу. Даже не понимаю, зачем утруждаю себя поискам. Лучше сразу пойти домой, и я уже разворачиваюсь, как вдруг слышу его голос.

Он стоит чуть поодаль от всей суеты, и, когда поворачиваю голову, вижу, что Дэниел не один. Рядом стоят мужчина с женщиной, явно постарше.

О чем бы они ни говорили, это не мое дело, и я уже готова отвернуться, как вдруг взгляд Дэниела встречается с моим. Мне, наверное, мерещится, но в его глазах будто вспыхивает облегчение.

Тебе нужно уйти! Немедленно уходи отсюда!кричит голос в моей голове.

Но ноги делают ровно обратное.

Дэниел

— Я был занят, но ничего страшного. В жизни ведь никогда ничего нельзя знать наверняка, — в груди тяжелеет настолько, что невозможно ни дышать, ни думать.

—Muy ocupado para contestar nuestras llamadas también57?— папина густая бровь медленно ползет вверх, и он скрещивает руки на груди.

Моя натянутая улыбка едва не дрогает.

—¿Sus llamadas? La única que me llama es mamá58.Разве что у тебя сломался телефон, и ты звонил с маминого?

Он ненавидит, когда я перескакиваю с языка на язык. Я не специально, но часто именно так и происходит, и уверен, он найдет способ обвинить меня в неуважении. Хотя... я и правда его проявил.

Я снова пытаюсь вдохнуть, но все без толку, руки дрожат, а голова кружится. Перед глазами все плывет, и я чувствую, будто тону, в то время как на груди лежит тонна кирпичей.

Отец делает шаг вперед, опуская руки, но мама кладет ладонь ему на грудь, не позволяя приблизиться.

— Думай, как со мной разговариваешь, — угрожающе бросает он, и голос становится на октаву ниже.

Я хочу ответить, но губы будто слиплись, и... черт... я не могу дышать. Вдыхаю снова, отчаянно, судорожно, умоляя легкие заработать.

— Хулио, хватит, — она бросает на отца недовольный взгляд, а затем тем же взглядом пронзает меня. — Оба. Почему ты не сказал о письме?

Перед глазами вспыхивают белые точки; сердце и легкие медленно отключаются от нехватки воздуха, пока не встречаю взгляд тех самых, единственных глаз.

Дышать становится чуть легче, но тело еще не успевает собраться и работать как единое целое. Иногда уходит больше времени, но что есть, то есть. Однако что-то все еще затаилось в глубинах разума. Руки дрожат и потеют, сердце колотится, а в голове стоит легкий звон.

Но в целом я снова чувствую твердую почву под ногами и могу дышать.

Едва она подходит к нам, мысли снова путаются. Не проходит и дня без мыслей о том, чтобы находиться рядом с ней, но сегодня не самое подходящее время.

Не хочу, чтобы Джози увидела меня таким или решила, будто я сломлен, потому что это неправда.

— Эй, — она встает рядом с легкой улыбкой, и на миг я обо всем забываю, пока внутри не взрываются фейерверки. Стоит перестать пялиться на ее губы, но я не нахожу в себе сил. Не раньше, чем Джози поворачивается к моим родителям. — Простите, что вмешиваюсь. Я...

— Да что вы, — перебивает мама, выражение ее лица смягчается, а губы трогает любопытная улыбка. О Господи, я слишком хорошо знаю эту улыбку. — Мы родители Дэнни. Я Эсмеральда, — она протягивает руку для рукопожатия.

Джози пожимает ее, затем принимает руку отца.

— Я Хулио.

— Я Джозефина. Очень приятно познакомиться.

На улице хоть и темно, но света хватает, чтобы я заметил проблеск осознания в мамином взгляде, прежде чем он разливается по всему лицу.

— Ты та самая Джози? Новая соседка Дэнни?

Черт тебя дери, Пенелопа.

— Э-э, да, — Джози бросает на меня взгляд, прежде чем снова обратить внимание на моих родителей.

— Очень приятно наконец познакомиться. Я столько хорошего о вас слышала.

Брови Джози на миг сходятся, потом разглаживаются.

— Приятно это слышать.

Мысленно я бью себя по лбу и вмешиваюсь, пока мама не успела засыпать ее вопросами.

— Дадите нам секунду? Нужно быстро поговорить с Джози.

Отец сухо кивает, мама же улыбается еще шире. Джози не понимает, что происходит, но я уже вижу, как шестеренки в маминой голове крутятся. Не хочу давать ей ложных надежд: между нами ничего нет, хотя я... нет.

Они возвращаются к фудтраку, и, убедившись, что их внимание поглощено продажей хлеба, я поворачиваюсь к Джози.

— Я не хотела застать тебя врасплох. Ты выглядел немного растерянным, и я подумала, что, может быть, нуж...

Я выдавливаю смешок.

— С чего бы?

Она заправляет прядь волос за ухо.

— Ты выглядел напряженным.

— Я? Напряженным? — в ушах шумит, ладони снова становятся влажными. — Не знаю, с чего ты это взяла, но все в порядке. Родители просто обожают задавать миллион вопросов.

— Ты же знаешь, что можешь быть со мной честен. Я не стану осуждать.

Я засовываю руки в карманы, чтобы скрыть дрожь в пальцах.

— Насчет чего? Мы ведь это обсуждали, помнишь? Все хорошо. Жаль, что ты решила, будто я тревожусь, но это не так. Они просто немного злятся, что я не сказал о письме из ГБЛ, и...

Она смотрит на меня с изумлением.

— Ты получил письмо? Это же...

— Ничего особенного. Я еще не решил, что буду делать.

Ее брови сдвигаются, глаза внимательно изучают мое лицо.

— Все в порядке?

Мышцы лица напрягаются, удерживая улыбку от падения.

— Все нормально. Просто день был длинный и изматывающий. Я устал, а родители... обожают донимать вопросами. И уверен, это еще не конец. Я, кстати, не рассказывал о тебе. Это все Пен.

— Понятно, — выражение лица Джози каменеет, и она отстраняется. — Что ж... не стану задерживать.

Пожалуйста, не уходи.Хочу закричать, схватить ее за руку, но в голове лишь статический шум, а тело не слушается. Пот скатывается по спине, руки дрожат сильнее прежнего.

— Джозефина, держи, — мама спускается по маленьким ступенькам и протягивает коричневый бумажный пакет с логотипом пекарни. — Надеюсь, тебе понравится пан дульсе59. Я положила несколько любимых булочек Дэнни и еще кое-что. У тебя есть «Фейсбук»?

— Мам, пожалуйста, — предупреждаю я, но она не обращает внимания.

— Я положила в пакет визитку. Когда попробуешь, напиши мне, скажешь, какие понравились, и я пришлю еще.

— Спасибо, — губы Джози растягиваются. В подобие улыбки, и я начинаю ненавидеть себя еще сильнее. — Мне пора. Было приятно познакомиться.

— Тебе не нужно уходить. Нам с Хулио пора работать. Мы позвоним Дэнни позже. Идите, развлекайтесь, и...

— Я подошла поздороваться. Если быть честной, я помогаю русалке, поэтому правда должна идти. Еще раз спасибо за хлеб, — она больше не смотрит на меня и уходит, не дав маме договорить.

Мама подозрительно щурится, упирая руки в боки.

—¿Qué le hiciste60?

У меня нет сил притворяться, но и на то, чтобы объясняться, их тоже нет.

—Daniel, — произносит она строгим испанским тоном. —¿Qué pasó61?

Я сжимаю переносицу, выдыхая через нос.

—Nada, nomás que soy un idiota62.

Она сильно бьет меня по плечу.

— Не называй себя так. Что случилось?

Я мог бы рассказать, но тогда пришлось бы заговорить об Эдриане, чего не очень-то хочу. Она начнет волноваться, отец услышит, и мы снова окажемся в гребаном круговороте. Я не вынесу их разочарованных взглядов и горя. Просто не смогу.

Я искоса смотрю на то место, где только что стояла Джози, и живот сводит от чувства вины. Оно поднимается к вискам, причиняет боль. И я заслужил это.

—¿Te gusta ella63?

Голова дергается, сердце замирает.

— Что? Я... мы друзья и вместе живем.

Она наклоняет голову, нетерпение проступает на лице.

— Об этом мы еще поговорим. Не верю, что узнала от твоей сестры. Но это не то, о чем я спросила.

— Пожалуйста, не начинай, — я стону. — Хватит романтизировать.

— Можешь лгать кому угодно, но я твоя мама. И знаю тебя лучше всех, — она щиплет меня за подбородок и тянет вниз, к себе. —¿Te gusta64?

—Mamá, por Dios es mi65...

— Говори правду, — не отступает она.

— Я знаю ее всего шесть недель.

— Твой отец знал меня неделю и понял, что я та самая.

— Да, но это другое, — огрызаюсь я, пытаясь вывернуться, но ее хватка железная.

— Она очень милая.

Да, черт возьми, очень.

— Мам, пожалуйста, хватит. Мы просто друзья и соседи.

— Ты не отрицаешь, — она отпускает меня и снова упирает руки в боки. — Не знаю, что ты ей сказал, но лучше как можно скорее это исправить, — она машет рукой, словно веля немедленно идти.

Но я не ухожу. Стою на том же месте и наконец сдаюсь.

— Как папа понял?

Ее глаза на миг расширяются, прежде чем мама берет себя в руки. Она понимает, о чем я.

— Почему бы не спросить самому.

Взгляд цепляется за фудтрак, задерживается на нем, но я качаю головой.

— Нет, ты знаешь, чем все закончится. Лучше я найду ее.

Она обнимает меня и устало вздыхает.

— Знаешь, он очень тебя любит. Ему просто тяжело.

Я обнимаю ее в ответ, ком подступает к горлу.

— Не ври, нам всем было тяжело.

— Он правда...

— Пожалуйста, не оправдывай его, — я отстраняюсь, чувствуя, как в груди закипает злость. — Я тоже его потерял, — цежу сквозь зубы. — Я был там, и расплачиваюсь за это каждый день. Он знает об этом, и совершенно не волнуется, а ты продолжаешь находить оправдания.

— Дэниел...

Я отступаю, ненавидя выражение скорби на ее лице и то, как начинают стекленеть глаза. Черт, стоило промолчать.

— Прости, я... правда прости. Мне пора.

Она выдавливает слабую улыбку.

— Я люблю тебя. Не забывай об этом, хорошо?

— Я тоже тебя люблю, — я ухожу, пока окончательно не выставил себя козлом.

Не знаю, что скажу Джози, но должен ее найти. Я направляюсь к аквариуму, но когда подхожу, ее не обнаруживаю.

— Привет, Дэнни, — Виенна улыбается мне изнутри аквариума.

Я моргаю, пораженный тем, что она выглядит как настоящая русалка.

— Привет, ты не видела Джози?

— Она сказала, что пойдет искать тебя.

Она не вернулась. Молодец, идиот.

— Дэнни, привет, — окликает меня Аманда.

Я слышу, как Виенна что-то бормочет себе под нос, но уплывает к другой стороне аквариума. Я хочу объясниться перед ней, но оказываюсь лицом к лицу с Амандой.

— Не сейчас, — я пытаюсь обойти ее, но та направляется следом и снова окликает меня по имени. — Что? — я резко оборачиваюсь. — Что на этот раз, Аманда?

— Просто хотела тебя поздравить, — она скрещивает руки на груди. — Господи, да что с тобой?

Я снимаю кепку, проводя пальцами по волосам, прежде чем натянуть ее обратно.

— Прости. День был длинным.

— Все нормально, я понимаю, — она мягко улыбается. — Можно тебя обнять, или откусишь мне голову?

Она раскрывает объятия, но я не двигаюсь.

— Это просто объятия. Я же не прошу переспать со мной, — она коварно ухмыляется. — Хотя, если... — она прерывается.

— Не надо... — периферийным зрением я замечаю белое пятно, и, несмотря на толпу людей в черном и бирюзовом, знаю, что это Джози. И оказываюсь прав, она здесь, но не одна.

— Дэнни, что ты... — голос Аманды уходит на второй план, взгляд фокусируется на Джози и Брайсоне.

Она выглядит слегка раздраженной, в то время как у Брайсона на лице самодовольная до ушей ухмылка. Понятия не имею, о чем они говорят, но Джози не отступает, когда тот начинает приближаться. Что-то подползает к груди и сжимает в тиски сердце.

Джози, должно быть, чувствует мой взгляд, поскольку наши глаза на миг встречаются, прежде чем она обращает внимание на Аманду.

— Дэнни, — Аманда обхватывает мою ладонь, пытаясь перетянуть на себя внимание.

Я стряхиваю ее руку.

— Я больше не собираюсь учавствовать в твоих играх. Все кончено, и я не хочу ничего возвращать. Просто отстань, ради бога.

Ее челюсть отвисает, лицо искажает боль, но я не могу заставить себя переживать.

Я бросаюсь искать Джози, но ее и Брайсона след простыл.

Джозефина

Брайсон: Пожалуйста, просто подумай об этом.

Брайсон: Я скучаю по тебе, Джози.

Брайсон: Я хочу, чтобы ты вернулась.

И блокирую.

Не понимаю, почему не сделала этого раньше.Может, потому что он какое-то время молчал, а я была уверена, что скоро умру, и казалось бессмысленным блокировать его номер.

Швырнув телефон на прикроватный столик, я падаю на кровать.

Не понимаю, с чего вдруг он снова вспомнил обо мне, но лучше бы этого не делал.

Брайсон нашел меня, когда возвращалась к Виенне после разговора с Дэниелом. К несчастью, была замечена. Я попыталась уйти, но «нет» в качестве ответа он не принял. Даже тишина не остановила.

Я уступила только потому, что он пообещал отстать, если выслушаю. И это стало ошибкой, поскольку лично он повторил все, что до этого успел написать в сообщениях. Добавил еще и ненужные комментарии, о которых и думать-то не стоит.

Забыть его легко, и не только потому, что он забываем, но и потому, что я не могу перестать думать о Дэниеле и о том, с какой холодной небрежностью он со мной обошелся.

В следующий раз, когда мозг будет кричать «нет», я послушаю его, потому что с чего вообще решила, что ему было важно меня увидеть? Не верится, что на миг мне показалось, будто он выглядел облегченным.

Зажмурившись, я переворачиваюсь на живот и утыкаюсь лицом в одеяло, пока не начинаю задыхаться.

Я тону в самобичевании, когда слышу тяжелые шаги на лестнице. Перекатываюсь на спину, ненавидя тот нетерпеливый стук, что отдается прямо в сердце. Это жалко, но все внутри замирает от одного только осознания, что он дома. Особенно после произнесенных слов. Не смертельно, но все равно больно.

Шаги приближаются, и как раз в тот момент, когда я уже жду хлопка его двери, в мою раздается стук.

— Джози.

Я не шевелюсь, не издаю ни звука. Игнорировать его по-детски, но сил разговаривать сейчас нет.

— Я знаю, что ты не спишь.

Не понимаю, откуда он может это знать, но все равно сохраняю молчание.

— Свет, — поясняет он, словно прочитав мои мысли.

Точно, черт.

— Спокойной ночи.

— Прости, — раздается удар о дверь, смешанный с тяжелым вздохом. — Я не хотел быть резким. Я просто... Извини. Можем мы поговорить?

— Уже поздно. Утром у меня занятие, да и в душ нужно.

— Я буду краток. Обещаю, — умоляет он.

Усталый голос почти заставляет меня сдаться, но я трясу головой и резко бросаю:

— Не хочу с тобой говорить.

Слышу, как шаги затихают в его комнате, сопровождаемые легким шорохом. До тех пор, пока прямо из-за двери не доносится шелест, думала, что он оставит меня в покое. Игнорировать не получается, краем глаза замечаю на полу бледно-желтый стикер и резко оборачиваюсь.

На полу лежит квадратик с черными чернилами. Я, затаив дыхание, тянусь к нему, подбираю и читаю.

Прости, Джозефина!

— Дэниел, — ворчу я, хотя губы предательски растягиваются в улыбке. — Я же сказала...

Под дверь проскальзывает еще один стикер.

Я не говорю. Я с тобой общаюсь. Это не одно и то же.

— Я все равно не...

И снова стикер.

Прости, что был мудаком!

— Сколько у тебя их?

Уйма! Могу продолжать до утра.

— Я думала, у тебя был долгий и тяжелый день? Разве ты не устал? — передразниваю его же слова.

Никогда, если речь о тебе. Прости за сегодняшнее. Клянусь, я уже шел тебя искать, но меня перехватили родители. Потом чуть не сцепился с отцом. Извини, что повел себя как мудак.

Он искал меня? Хочется переспросить, чтобы убедиться, что не ослышалась, но я сдерживаюсь.

— Да, ты был мудаком, — бормочу я, опускаясь на пол и прислоняясь к двери. Слышу тихий шорох по ту сторону и почти уверена, что он, хмыкнув, сделал то же самое.

Не обязательно со мной соглашаться.

— Я всего лишь повторяю твои слова.

Можем теперь поговорить?

Улыбка прорывается сама собой.

— Нет, так ты мне больше нравишься.

Он усмехается.

Значит, я прощен?

— Дай-ка подумать... — в голосе сквозит насмешка, но тут я вспоминаю про письмо и его родителей. — Хочешь поговорить о письме и родителях?

Нет.

Под дверь быстро проскальзывает новый стикер, а следом еще один.

Я правда не хочу говорить ни о том, ни о другом.

Я прислоняю голову к двери.

— Знаешь, я ведь рядом. Можешь делать вид, что твои чувства не имеют значения, но это не так, — понятия не имею, откуда во мне берутся эти слова, но они придают смелости продолжать.

Долгое мгновение я не слышу ни единого звука и не замечаю ни одного нового стикера.

— Гарсия, ты там? — я встаю на колени, протягивая руку к ручке, но тут под дверь проскальзывает еще один стикер.

Ты мне правда нужна.

Дыхание перехватывает.

Я никогда и никому не была нужной, и на миг даже хочется проверить, не уловка ли это или способ меня выманить. Но почерк тороплив, чернила проступили сквозь бумагу, линии вдавлены, будто он сильно давил на ручку. Другие записки так не выглядели.

Ему нужная.

Дэниел пожалеет об этом. Я знаю, что пожалеет, но вопреки голосу в голове, твердящему, что все испорчу, я открываю дверь.

Он сидит прямо за ней, взгляд потерян, но как только наши глаза встречаются, клянусь, каждая крупица грусти и напряжения исчезает с его лица и растворяется. Он выглядит... искренне счастливым. Облегченным, поскольку видит меня.

Кривая, маленькая, разрывающая сердце улыбка трогает его губы, пока Дэниел что-то пишет. Я быстро окидываю его взглядом: силуэт, цепочку с булавкой, кепку. Он выглядит хорошо...слишкомхорошо.

Не время глазеть!

Он поднимает записку, чтобы я прочла.

Я рад, что ты осталась жива!

Стоя на коленях, я придвигаюсь к нему ближе и, не дав себе передумать, обвиваю руками плечи. Кажется, я застала его врасплох, поскольку Дэниел на миг замирает, но затем обмякает, обвивая руками мою талию.

Я чувствую, как сердце бешено колотится, его или мое? Не уверена, не могу понять, да и не хочу, потому что это уже слишком. Конечно, он поймет, что это ошибка или, по крайней мере, я все еще думаю, что поймет, но секунды тянутся, а он продолжает держать меня, словно спасательный круг.

— Мне это было нужно.Была нужна ты, — глухо бормочет он у моей груди, и низкий хриплый голос отзывается вибрацией.

Фитиль в сердце вспыхивает вновь, легко и мгновенно, будто никогда и не гас. Ненавижу, что позволила этому случиться и больше всего ненавижу, что единственный огонек наполняет теплом все мое тело.

Тепло разливается медленно, но неотвратимо, как лесной пожар, не настолько жгучее, чтобы испепелить, а лишь достаточно сильное, чтобы я почувствовала себя... живой.

Во рту пересыхает, позволяя сглотнуть лишь с трудом, но это мелочи по сравнению с сердцем, колотящимся так, что кровь грохочет в ушах, почти заглушая тихие слова, слетающие с его губ.

— Это просто объятия, — вырывается у меня.

— Объятия с тобой. Это все, чего я хотел.

Было бы кстати уметь остановить реакцию собственного тела.

— Может, все, что тебе нужно, это просто поговорить, — бросаю я в надежде перевести и мысли, и сердце в другое русло.

— Я правда не...

— Я не понимаю тебя, — перебиваю его и отстраняюсь, оставляя руки на его плечах.

Дэниел запрокидывает голову, глядя на меня снизу вверх и не отпуская.

— В чем именно не понимаешь?

В голове вспыхивает предупреждение: отстраниться, уйти, потому что мы слишком близко. Мои губы всего в сантиметре от его, а наши тела переплелись в позе, слишком интимной для людей, считающих себя простодрузьями.

— Как ты можешь думать, что мои чувства важнее твоих собственных.

Его брови сдвигаются, губы приоткрыты, но слова не выходят. Он смотрит на меня одновременно и шокировано, и испуганно.

— Они тоже важны, понимаешь? — я обхватываю его лицо ладонями, большим пальцем нежно скользя по щеке. —Тыважен, Дэниел.

В его глазах на миг появляется затравленность, прежде чем ее смывает печаль. Она задерживается, словно нарочно позволяя себя увидеть. Словно прося о помощи и не понимая, как.

Я чувствую, как его грудь опускается, как Дэниел с усилием сглатывает. Его пальцы впиваются в мои бока, будто держась за спасательный круг. Я придвигаюсь ближе, позволяя использовать меня в качестве якоря.

— Не прячься, — тихо говорю я, пуская эти два слова в хрупкий пузырь и надеясь, что он их впитает, услышит, почувствует. — Я рядом.

Мышца на его скуле дергается, прежде чем Дэниел стыдливо опускает глаза. Или, может, я сказала не то.

— Извини, если прозвучало резко. Я не слишком хороша в подобных вещах. Может, стоит начать терапию. Слышала, специалисты помогают справить с чем-то подобным.

Он поднимает голову и улыбается. Даже тихий смешок срывается с его губ.

— Это не... Кто заставил тебя так думать?

Я пожимаю плечами.

— Неважно. Я часто кажусь холодной, так что если...

— Ты никогда не казалась холодной, и ничего плохого не сказала. Это у меня проблемы. Мне трудно говорить о себе.

Я фыркаю, убираю руку с его щеки и возвращаю на плечо.

— Это у тебя проблемы? Ты вообще со мной знаком? Я – ходячая проблема. И нас уже двое, потому что я ненавижу говорить о себе.

— Ты не ходячая проблема, — он оживляется. — И знаешь, мне правда нравится, когда ты говоришь о себе. Я хочу, чтобы ты делала это чаще.

— До тех пор, пока сам не начнешь.

— Я много говорю о себе, — слабо возражает он.

— Называть себя сексуальным не считается.

— Но ты же согласна, да? — он в надежде хлопает ресницами.

Я сглатываю смешок.

— Я не собираюсь тешить твое самолюбие, Гарсия.

— Но я хочу, чтобы ты его потешила66, — хрипло произносит он, а потом замирает, будто поняв, что сказал, но не исправляется. — Хотя бы раз. Это все, чего я хочу.Пожалуйста, — хрипло говорит он. Последнее слово срывается нетерпеливой, жадной мольбой; оно звучит слишком восторженно и обжигающе пылко. —Джозефина, пожалуйста.

Я провожу ладонью вверх по его спине, пока пальцы не упираются в ткань джерси. Стоило бы прекратить, поскольку я и сама не знаю, что делаю, но Дэниел меня не останавливает. Лишь смотрит так, словно я та самая, о ком он молил.

Его зрачки расширяются, дыхание сбивается, пока я скольжу пальцами по затылку и вплетаю их в волосы. Они мягче, чем я себе представляла. Приятно, слишком приятно, и я снова приказываю себе остановиться, но не останавливаюсь.

Я заворожена тем, как твердо и надежно ощущаются его руки на моей талии, как грудь, плотная и сильная, прижимается к моей.

Я цокаю, вздыхая с притворным разочарованием.

— Этого мало.

— Пожалуйста, Джозефина, скажи один-единственный раз. Только один, это все, чего я хочу. Пожалуйста, скажи, — он умоляет настойчиво, а потом переключается на испанский. Мою слабость. —Por favor dímelo. Nomás una vez. Hago lo que tú quieras67.

Его руки сжимаются крепче. Я чувствую пульс под каждым его пальцем и другой между бедер.

Я делаю глубокий ровный вдох, надеясь, что голос не подведет. Сжимаю его волосы в кулак, заставляю откинуть голову, наклоняясь к Дэниелу и оставляя между нашими губами всего сантиметр расстояния.

— Ты сексуальный. Доволен?

— Едва, — его пальцы скользят вниз по изгибу моей талии. Глаза темнеют, наполняются жаром, и Дэниел устремляет взгляд на мои губы, а я на его.

Пузырь, в котором мы заперты, насыщается электричеством, пока не становится невыносимо жарко, и наконец лопается. Статический разряд расползается по каждой клетке тела, взрывая мозг и напрочь его отключая.

— Джози... — его руки продолжают скользить вниз, пока не оказываются прямо над моей попой.

— А? — рассеянно двигаюсь я, оказываясь верхом на нем, но все еще зависая, давая этим положением возможность исполнить задуманное.

Дэниел обхватывает мою задницу, вынуждая полностью на него опуститься. Он приглушает стон, я сглатываю свой, чувствуя упирающуюся в ягодицы эрекцию.

Мы не должны этого делать. Мне не должно быть настолько хорошо, но мыслить связно не могу.

— Всего один раз? — хрипло спрашивает он, используя меня для трения. Ткань бикини и шов джинсовых шорт впиваются в киску, создавая самое сладкое давление на клитор.

Утоли жажду.

Сознание затуманивает. Голова кружится, а внизу живота нарастает давление от собственных же движений.

— Всего один раз, — шепчу я.

Нам это нужно. Всего один раз.

Он сокращает крошечное расстояние между нами и впивается в мои губы, забирая весь воздух. Мои губы податливо подаются напору, Дэниел перетягивает контроль на себя и делает, что хочет. Я сдаюсь, смакуя то, как губы и зубы сосут, кусают и покусывают нижнюю губу.

Я стону ему в рот, подбивая на более глубокий поцелуй. Он просовывает язык, целует страстно, лишая меня последнего воздуха не от нехватки кислорода, а от голода к большему.

Я двигаюсь быстрее, пальцы теряются и запутываются в волосах. Я оттягиваю его голову, и Дэниел стонет, карающе сжимая мою задницу.

Но поцелуй длится недолго, мы отрываемся друг от друга, бездыханно тяжелея, и в этот момент его телефон, лежащий на полу, вибрирует. На экране высвечивается фото с мамой. Она звонит, но Дэниел явно не собирается отвечать.

— Возьми, — я облизываю распухшие губы, ощущая легкое головокружение и потребность довести дело до конца, но телефон продолжает вибрировать.

— Я могу...

— Ответь. Мы утолили жажду, правда?

Тело кричит, чтобы я довела начатое до конца, но мне будет больно, если Дэниел не ответит взаимностью.

Его пылкий взгляд прожигает меня, и я едва не упрашиваю себя остаться, но все же встаю.

— Правда, — неуверенно говорит он, поднимаясь.

Дэниел выглядит так же, как я себя чувствую. Пряди волос торчат в разные стороны, кепка лежит на полу. Не припомню, чтобы она слетала.

Никто из нас не двигается, но когда телефон снова вибрирует, мы расходимся, не пожелав друг другу спокойной ночи. Однако спустя мгновение он просовывает под мою дверь записку.

Ты правда утолила жажду?

Потому что я точно нет.

Дэниел

— С ума сойти, — Эдриан медленно и внимательно оглядывает поле и стадион, голос у него тихий, едва слышимый, пока мы устраиваемся на трибуне за домашней базой.

Он, как и я, старается сохранять спокойствие, хотя внутри все гудит от нетерпения.

Мы на Дне открытия сезона в Монтерейском Восточном Университете. Папа устроил нам сюрприз; с самого утра не проронил ни слова, только велел собрать вещи, мол, едем в небольшое путешествие. Что для него совсем нехарактерно, поскольку школу никогда не разрешал прогуливать, но заявил, что сегодняшний день, в честь пятницы, станет исключением.

— Знаю, — мой взгляд скользит к скамье запасных. Игроков там еще нет, но до их появления осталось недолго.

— Когда-нибудь и мы будем здесь играть, — уверенно, даже с вызовом бросает Эдриан.

— Сомневаюсь. Ты вроде как лажаешь.

— Pinche pendejo68. Я, на минуточку, очень хорош, — он хмурится, но тут же возвращает беззаботное выражение. — Когда меня возьмут в команду, а тебя нет, не обижайся, ладно? Я замолвлю словечко.

Я громко смеюсь, но спорить не берусь. Вместо этого говорю:

— Однажды и мы оба будем там, внизу.

Он поднимает на меня глаза и широко улыбается, ямочки проступают на щеках.

— Однажды.

— Ты как, чувак? — Кай протягивает ремень в штаны.

В груди становится теснее от воспоминания, но я отмахиваюсь и улыбаюсь ему.

— Нормально, а что?

— Я с тобой разговариваю, а ты в облаках витаешь.

— Ты не со мной разговариваешь, но я тоже подвис. Себя то вообще слышишь? — Энджел фыркает. — Тараторишь без остановки. Бла-бла-бла.

— Ты это серьезно? — парирует Кай. — Всем плевать...

— С Днем святого Валентина, сучки! — Грей врывается в раздевалку, глаза горят, а голос звенит от восторга. — Кто хочет поцелуйчик от...

— Мимо! — хором орет почти вся раздевалка.

Он останавливается перед Ноа, раскинув руки, но тот встречает его пустым взглядом.

— Руки прочь, — предупреждает Ноа, прежде чем вернуться к подготовке.

Это не останавливает Грея от улыбки и переключения на следующую жертву: меня.

Настроения нет, но я обязан его найти, поскольку сегодня День открытия. Первая игра сезона, и я должен быть в идеальной боевой готовности.

— Спарки, иди обниму, — он ухмыляется. Я расправляю руки, позволяя сжать меня в объятиях. — Люблю тебя, детка, — он громко чмокает меня в щеку.

В груди саднит. Я делаю все, что в моих силах, чтобы не выдохнуть воздух, обжигающий легкие едкой кислотой.

Он до боли напоминает Эдриана. Такой же живой, переполненный энергией и с широкой, ослепительной улыбкой, заслоняющей все остальное.

— Я тоже тебя люблю, чувак, — усмехаюсь я, приказывая себе не задерживать объятия. Потому что он не Эдриан; и обнять его значит признать то, чего изменить уже нельзя.

— Чувак, я чертовски заряжен, — он отпускает меня и несется к следующей жертве, Каю.

— Ты в порядке? — Энджел подходит ко мне, пока застегиваю рубашку.

— Ага, День открытия, — отвечаю я, пальцы машинально скользят по булавке на цепочке.

Он замечает движение, но не комментирует. Все равно продолжает изучать меня взглядом, будто чувствуя, что что-то не так.

— Вообще-то, — тихо говорю я и украдкой оглядываю раздевалку, выхватывая Брайсона на другом конце. Наши взгляды встречаются на секунду, и этого хватает: он смотрит зло, прежде чем резко отвернуться. — Мы с Джози поцеловались.

Я и об этом говорить не хочу, но если выбирать между Джози и Эдрианом, она меньшее из зол.

Энджел недоверчиво смотрит на меня, прежде чем спрятать взгляд за самодовольной ухмылкой. Прислоняется к шкафчику, скрещивает руки на груди, взгляд ускользает туда, где стоит Брайсон, а потом снова возвращается ко мне.

— Так что, просто друзья и соседи? — тихо подкалывает он, приподняв бровь. — И когда это произошло? Вы что, теперь...

Он не договаривает, но я прекрасно понимаю, к чему клонит.

Я качаю головой, хотя внутри все тянет кивнуть. Она и тот поцелуй – единственное, о чем я думаю, мечтаю, чего хочу. Господи, как же чертовски сильно хочу, но знаю, что это невзаимно. Нет, ей все равно, наверняка уже забыла, будто ничего и не было, поэтому ведет себя так всю неделю.

Точно так же, как когда мы почти не знали друг друга. Она даже не отреагировала на стикер.

— В прошлую пятницу, после костра. Я повел себя как придурок и... не буду вдаваться в детали. Все равно уже не важно, — я поднимаю кепку, с досадой провожу пальцами по волосам и снова натягиваю ее.

Он хмурится, глядя на меня так, что внутри все сжимается. Потом руки бессильно падают по бокам, губы разъезжаются в беззвучное «о», глаза медленно округляются, и, похоже, до него наконец дошло.

— Вот черт. Она тебе нравится? — это риторический вопрос, но он явно требует ответа. — Дэнни, она тебе нравится?

Я снова смотрю на Брайсона.

— Сомневаюсь, что я ей нравлюсь.

— Ладно, и? Я не об этом. Тебе-то она нравится?

Я тру затылок и опускаю взгляд в пол. Сердце взлетает, словно ракета, и разрывается фейерверком. Для этого даже не нужно, чтобы она стояла рядом. Не нужна ее улыбка. Достаточно одной мысли, и я начинаю чувствовать... что-то.

Я выдыхаю, и в животе вспархивают, сбивая дыхание, целые тучи бабочек.

— Да... нравится.

Энджел ухмыляется, цокая.

— Ты до ужаса милый. Меня сейчас вырвет.

Я закатываю глаза.

— Заткнись и никому не говори. Все равно ничего не будет.

— Почему?

— Все кончилось, едва начавшись.

Из динамиков доносится мой персональный трек69Pursuit of Happinessот Kid Cudi. Тот самый, что в последний раз слушал Эдриан.

Долгое время я не мог слушать ее без слез, а иногда и панических атак. И до сих пор не слушаю целиком, только когда выхожу на бат70. Вообще-то я заставил себя включать ее исключительно потому, что терапевт назвал это хорошей экспозиционной практикой, и тогда кажется, будто Эдриан рядом, пусть всего на несколько секунд.

Выдохнув, я подхожу к базе71. Все они заняты, и именно поэтому я четвертый в составе. Я клинап хиттер72, человек на месте зачистки73. Я наношу хоум-ран74. Еще в прошлом году лидировал в НАСС75 по отбиванию76. Я чертовски – исключительно блестяще, как выражались некоторые – хороший хиттер77.

Всем этим я обязан отцу, человеку, который, насколько мне известно, сидит на трибунах и после игры, вероятно, буркнет что-то вроде «síguele echando ganas78» или «podrías mejorar79». Если вообще решит остаться.

Надеюсь, что нет. Это всегда неловко. Мама и Пен спешат заполнить паузу словами поддержки, но выходит только хуже. Когда мы стоим лицом к лицу, передо мной будто даже не дальний родственник, а чужак.

Так было с самой первой минуты...

Я отбрасываю всплывшее воспоминание и делаю тренировочный замах. Сжимаю биту и искоса гляжу на Ноа, стоящего у первой базы, чуть согнув колени и переминаясь с ноги на ногу, готовый сорваться и украсть80 ее, если понадобится. Он третий в составе и дьявольски хорош в своем деле.

Перчатки скрипят, когда я сильнее сжимаю биту. Левая ступня упирается в землю, правой я шипом бутсы вгрызаюсь в грунт, приподнимаю пятку и подворачиваю колено внутрь. Из-за этой стойки спортивные аналитики, репортеры и вообще все кому не лень только и делают, что судачат.

От кэтчера доносится смешок, перемешанный с усмешкой. Я не спорю, стойка странная, но она работает, и об этом известно каждому. Именно поэтому дети копируют ее и отмечают в своих видео.

— Не завидуй, Пити, — бормочу я, почти не двигая губами.

Он снова фыркает, но молчит.

Уайатт, питчер-первокурсник из «Кал Поли», чувствует давление. Внешне он держится, но крики толпы нестерпимо давят. Мы играем дома, и бейсбольный сезон только начался. Все предсказуемо, но Уайатт ведет себя так, будто совсем к этому не готов; он чертовски сильно нервничает. Поэтому первые трое в составе и заняли базы. И поэтому я знаю, что сейчас приведу команду к победе.

Он выдыхает и бросает фастбол81, но слишком далеко, мимо зоны.

Судья объявляет:

— Бол82.

Он кидает снова, все так же фастбол с элементом слайдера83. Мяч летит не так, как могли бы многие ожидать, резко уходит вниз, раскручиваясь прямо в мою сторону. Хитрый трюк, но все, что мне нужно... это ударить... просто... точно.

Гулкий треск, мяч сталкивается с битой, звук разносится по всему стадиону. Какими бы громкими ни были крики фанатов, треск все равно идеально отдается мне в уши. Я не смотрю, как мяч улетает за пределы поля, лишь бросаю короткий взгляд в небо, прежде чем в горле встает ком.

Ноа, Кай и Грей ждут меня у домашней базы. Мы снимаем шлемы и сталкиваемся ими. Товарищи по команде вырываются из дагаута84 и сбиваются в плотную толпу, образуя живой коридор. Они хлопают меня по плечу, по спине, по заднице, кричат что-то восторженное, пока я бегу сквозь этот коридор и влетаю обратно в дагаут.

Ком все растет, глаза застилает влагой, а в груди болит так сильно, что я едва успеваю взять себя в руки и протянуть шлем одному из стажеров.

Я прислоняюсь к мягкому ограждению рядом с Энджелом и наблюдаю, как выходит Джейми, игрок третьей базы. Он что-то оживленно рассказывает, но слушать почти невозможно.

Первые игры всегда даются с трудом, и я знаю, это чувство краткосрочное и вскоре отступит. А пока скольжу взглядом по трибунам, лишь бы отогнать мрачные, разрушительные мысли. Я не ищу родителей, поскольку знаю, что они, в отличие от Пен, здесь. Она в Северной Каролине, на выездной игре с баскетбольной командой.

И знаю, Джози тоже нет. Я спросил, придет ли она, но та ответила, что встречается с потенциальным клиентом. Я понимаю, работа есть работа, но все равно хотелось бы, чтобы она была рядом.

Джозефина

Клялась, что никогда не стану смотреть бейсбол, но вот я здесь, в бар-гриле «Солти Римс», одна среди толпы студентов МПУ. Телевизоров тут с десяток, на каждом проигрывается разный спорт, но мое внимание приковано лишь к бейсболу.

Все, что было связано с Брайсоном, вызывало у меня отвращение, и бейсбол не исключение. Или так было до тех пор, пока один высокий парень с ослепительной улыбкой не сумел меня переубедить.

Все мое внимание приковано к Дэниелу, и Брайсон совсем забывается. Лишь единожды, когда камера выхватывает его фигуру, что происходит редко, я вспоминаю о нем, но и оператор понимает, что зрители заинтересованы в ком-то другом.

И этот другой – Дэниел Гарсия, в странной стойке и с исходящим от него мастерством.

«Странная» еще мягко сказано, но это единственное возможное слово, подходящие под описание того, как он встает на носок бутсы, подгибая правое колено. Смотрится почти нелепо, по крайней мере со стороны. Но сам Дэниел не выглядит скованным; он спокоен, невозмутим, уверен в себе и сексуален.

Я никогда не вникала в этот спорт, лишь терпела его ради Брайсона. После него бейсбол был последним, о чем я хотела думать, поэтому старалась держаться подальше.

Но сейчас все иначе. Смотреть на Дэниела, видеть его в форме, грешно обтягивающей тело, особенно мощные бедра, наблюдать, как он скользит к базе и тут же ловко вскакивает, самоуверенно кривясь в ухмылке, отряхивая штаны, будто это способно стереть въевшуюся оранжевую грязь, – все это действует на меня. Действует так, что я не могу объяснить, но, клянусь, ничего более заводящего и увлекательного в жизни не видела.

Я понимаю где-то половину статистики и только часть из того, что бормочут комментаторы, но абсолютно ясно понимаю одно: Дэниел чертовски талантлив. Я понимаю, почему в нем заинтересованы, почему восхваляют его, словно он уже играет в высшей лиге.

Я понимаю, правда понимаю.

И девушки, толпящиеся рядом со мной, чувствуют то же самое.

Стоило пойти домой после встречи, но игра началась именно тогда, когда я освободилась. Так что зашла в «Солти Римс», не желая пропустить ни секунды его нахождения на поле.

Сейчас конец восьмого иннинга. Мне давно пора уходить – счет 9:3 в их пользу, – но разговор девушек рядом удерживает меня на табуретке.

— Мы с Дэниелом в прошлый раз весело провели время. Конечно, он мне ответит, — хвастается брюнетка.

— Ага, я знаю, потому что я там была, — пьяно хихикает ее подружка-блондинка. — Но это произошло месяцы назад. Мы уже давно не общались.

— До сих пор не верится, что вы с Дэниелом... — их третья подруга замолкает. — Ну и каким он был?

Я не должна подслушивать и искоса подсматривать, но замечаю, как на экране телефона всплывает инстаграм Дэниела, как она открывает сообщения. Девушка стоит слишком близко, а яркость выкручена на максимум, так что я успеваю разобрать переписку и увидеть присланное ему откровенное фото.

Ответ заставляет меня резко отвернуться, и перед глазами все застилает пеленой. В животе скребет и с мучительной скоростью начинает тянуть.

— Я ему написала. Бренда, ты с нами? — обращается брюнетка к той самой блондинке.

— Он же даже не ответил. Откуда ты знаешь, что Дэниел не будет занят? — тянет блондинка.

— Просто знаю, — высокомерно отрезает та.

Мне все равно, с кем он спал. Все равно, скольких умудрялся трахать одновременно. Все равно. В конце концов, все уже кончено.

Его записка ничего не значила. Я была просто удобным вариантом; той, что оказалась ближе всех.

Когда переступаю порог дома, я замираю, не пройдя дальше прихожей. Воздух густо пропитан цветочным ароматом, будто меня окунули в флакон духов, но запах не искусственный, а живой, настоящий.

После бара я поехала на пляж, чтобы проветрить голову. Хотела перестать думать о Дэниеле, о тройничке, о том, что он вот-вот увидит сообщение и ответит.

Игра закончилась часа два назад. Сейчас всего шесть, и я не думала, что он приведет их сюда, по крайней мере не так скоро.

Дэниел говорил, что не станет водить девушек в дом, и все же привел; они в моем доме.

Я не могу пошевелиться. Хочу, но не могу.

Отступая на шаг, я застываю наполовину внутри, наполовину снаружи. Уходить не хочу, но и заходить тоже. Не хочу слышать их, но и сбегать не имею права, это же мой дом.

Собравшись с мыслями, я захожу внутрь и резко захлопываю дверь. С каждым движением шаги становятся все тяжелее, но каким-то образом я нахожу в себе силы идти вперед. Я жду неминуемых стонов или приглушенных вздохов, но ничего не слышу.

По крайней мере, он достаточно тактичен, чтобы вести себя тихо.

Я прикусываю щеку изнутри, ненавидя себя за то, что позволяю этому задевать меня. Какая, в сущности, разница, что он делает, какая разница, что он привел их сюда, какая разница, что я...

И все разом обрывается. Мысли, шаги, этот липкий вихрь эмоций замирают.

Взрыв желтого.

Кухня и гостиная утопают в желтых цветах, с редкими белыми вкраплениями. В последний раз я видела столько цветов, когда умерла мама, но эти совсем другие.

Подождите. Как они здесь оказались? Должно быть, это какая-то ошибка.

— Дэниел? — кричу я. Я знаю, что он дома: его машина припаркована снаружи. Ищу записку или открытку, ведь они всегда бывают; разве нет? — Дэниел! Ты видел это...

Голос затихает, когда я наконец замечаю конверт. На лицевой стороне написано: «С Днем святого Валентина». Я осторожно достаю открытку, и дыхание перехватывает.

На обложке изображен улыбающийся кусочек тоста и подпись: «Я Замешиваю Чтобы Ты Знала...»¹85

А внутри два тоста, держащиеся за руки. Один, похоже, с клубничным джемом, другой с виноградным, и подпись: «Ты лучший тост на свете!» Внизу он приписал: «Я рад, что ты осталась жива, Джоз!»

Это так по-детски, но я и сама размазня, потому что улыбаюсь так широко, что начинают болеть щеки. Не знаю, сколько времени просто стою и смотрю на открытку, которую он явно сделал для меня.

Он сделал это для меня. Он подарил мне цветы. Целую уйму цветов. Это безумие? Погоди...

Зачем он купил столько цветов? Чего добивается? Что-то натворил? Мне всегда что-то дарили, чтобы загладить вину. Мама и Брайсон... ну, Брайсон точно; мама же предпочитала делать вид, что ничего не произошло.

— Дэниел?! — кричу снова и взлетаю по лестнице, перепрыгивая через ступеньку. Девушек здесь точно нет. И все же я стучу в его дверь, но ответа нет. — Дэниел, клянусь, если ты не откроешь, я войду сама!

Тишина.

— Ладно, я захожу! — с нарочитой театральностью я поворачиваю ручку, давая время прикрыться, если он голый или вроде того, и через пару секунд открываю дверь.

Никаких признаков, что здесь был кто-то, кроме него. Комната выглядит обжитой, как ни одна другая в доме. Его вещи заполонили каждый угол – виниловые пластинки, кассеты, компакт-диски в одном углу и всякая прочая всячина, разбросанная повсюду.

Я спохватываюсь, понимая, что веду себя как любопытная соседка, и нужно его найти. Заглядываю в ванную, пусто. Потом обхожу все остальные комнаты, кроме маминого кабинета, и снова никого. Он бы туда не пошел: я запретила, и он обещал не заходить. И все же я приоткрываю дверь на секунду, тоже пусто.

Я возвращаюсь в гостиную и уже собираюсь набрать его номер, но замираю, заметив краем глаза движение за окном. Быстро направляюсь туда, а потом замедляю шаг, услышав его тихое всхлипывание.

— Дэниел?

Он сидит на траве, поджав ноги, обхватив их руками и прижав лоб к коленям.

— О, — он резко выпрямляется, отворачивается и торопливо проводит рукавом худи по лицу. — Привет, Джози.

— Привет, — осторожно говорю я, останавливаясь позади. — Ты в порядке?

— Ага, — голос охриплый, но он тут же прочищает горло и кивает. — Да, все нормально. Просто вышел подышать. Ветер поднялся, что-то попало в глаз. Уверен, это песок, — объясняет он, снова вытирая лицо и так ни разу не взглянув на меня. — Да, точно песок. Тебе, наверное, лучше здесь не стоять; вдруг тоже что-нибудь в глаз залетит.

— Я рискну, — я опускаюсь рядом с ним на траву, но взгляд все равно отвожу.

— Уверена? Ветер сегодня никого не щадит, — он трет глаза и снова шмыгает носом. — Поверь, ничего хуже, чем попавший в глаза песок, нет. Выковыривать его та еще морока.

— Даже не сомневаюсь, особенно если он еще и в волосы попадет.

— Ну вот. Так что лучше иди внутрь. Не хотелось бы, чтобы и ты мучилась.

— Если попадет в волосы, ты поможешь его вычесать.

Дэниел замирает, и я слышу, как он сглатывает.

— Спасибо за цветы, — я пытаюсь сдержать улыбку, но губы все равно предательски растягиваются, и спрятать, как они меня порадовали, уже невозможно.

Он вздрагивает и напрягается. Подавляет смешок, проводя пальцами по волосам.

— Я ошибся, — уголки моих губ опускаются,ох... — Я не хотел заказывать настолько много. То есть хотел именно эти цветы, но не по два десятка каждого. Надеюсь, у тебя нет аллергии; я даже не подумал спросить. Извини.

— Все в порядке, — я снова улыбаюсь. Ну почему я такая? — Подожди, то есть хочешь сказать, что тебя, наверное, огрели на бешеную сумму, а ты даже не попробовал возразить или уточнить? Просто принял как данность? — кто вообще так делает?

— Я купил их для тебя. Цена не имела значения. Я решил, что они того стоят, — он замолкает, и на этот раз я чувствую его взгляд. — Надеюсь на это. Они того стоили?

Я поднимаю на Дэниела глаза, и пальцы так и тянутся коснуться его, обнять, спросить, что случилось и с кем нужно драться, потому что глаза у него красные и припухшие от непролитых слез. Кончик носа покраснел, а руки дрожат.

Как бы ни хотелось это сделать, я сдерживаюсь, поскольку не хочу давить или смущать его. Поэтому я цепляюсь за вопрос.

Я киваю, не пытаясь скрыть улыбку.

— Да, стоили. Мне никогда раньше ничего не дарили просто так. Жаль, что я тебе ничего не подарила.

Он растягивает губы в улыбке, взгляд на миг скользит ко мне, но тут же брови сходятся, будто он осознал мои слова.

— Я сделал это не потому, что ждал от чего-то взамен. Я сделал это потому, что захотел. Сегодня День святого Валентина, и ну, что тут скажешь, я обожаю хорошие праздники.

— Ты и всем остальным случайно по два десятка цветов заказал?

— Только своей тостнице.

Сердце екает.

— Погоди, хочешь сказать, Брайсон никогда не... — он хмурится, видя, как я качаю головой. — Гребаный кусок дерьма.

— Знаю. Мои стандарты были низкими, — смущенно признаюсь я, хотя Дэниел и так знает. — Я была глупа и...

— Ты не была глупой.

— Поверь, была. Он обращался со мной как с дерьмом, а я все терпела, — я пожимаю плечами. — Глупо.

— Тогда и я был глупым. Бывшая не обращалась со мной как с дерьмом, но вела себя по-свински, — он морщится.

— Смотри-ка, сближаемся на почве дерьмовых бывших, — я толкаю его плечом.

— Бывших, которые... — он обрывается, взгляд ускользает в сторону, пальцы барабанят по бедру. — Останутся бывшими, да?

— Ты же не хочешь вернуть Аманду? — сама не понимаю, зачем спрашиваю; и так ясно, что нет.

— Черта с два, — он отвечает, не моргнув, и тут же морщится. — Слишком жестко?

— Нет. Мне кажется, даже мягко сказано. К черту Аманду. К черту Брайсона. К черту обоих.

— Ага, к черту их, — он кивает, на губах мелькает усмешка. — Значит, я могу быть уверен, что ты не собираешься возвращаться к Брайсону?

— Нет. Я заблокировала его номер и во всех соцсетях, — признаюсь я.

Его брови приподнимаются, и на миг Дэниел выглядит искренне обрадованным этой новости.

— Правда?

— Ага, он слишком старается. Никогда не думала, что чрезмерное внимание может вызывать отвращение, но теперь знаю.

Дэниел сжимает губы, пытаясь сдержать смех, но тот все равно прорывается.

— Я так тобой горжусь. Стоит последовать твоему примеру, — он достает из кармана телефон, открывает ее контакт и блокирует номер, а потом быстро проходит по соцсетям и делает то же самое.

Ого.

— Я думала, ты здесь не один, — признаюсь я и тут же сжимаюсь от стыда. Может, не стоило заводить об этом речь.

Он смотрит озадаченно.

— А с кем бы я был?

Я верчу кольцо на пальце.

— Я была в «Солти Римс» и услышала разговор о... — зачем я это говорю? Но все же быстро пересказываю, что подслушала, и тут же заливаюсь краской, поскольку теперь-то он понимает, что я слушала слишком внимательно.

Секс меня не смущает. У меня с ним нет проблем, но обсуждать его с парнем, о котором мечтаю и которому мысленно отдаюсь, это странно.

— Я говорил, что не буду никого приводить, и именно это имел в виду. Да и настроения не было. Даже если бы было, они не те, кого... Просто не хотелось.

Я убираю волосы за ухо.

— Хочешь поговорить об этом?

— О сексе?

— Нет, но если хочешь, можем. Я про песок в твоих глазах.

Веселье мгновенно сходит с его лица.

— Не очень. Это был просто песок.

Глубоко вздохнув, я вытираю ладони о бедра и поднимаюсь.

— Вставай, — требую я. — Немедленно.

Дэниел послушно подчиняется, лишь смотрит на меня недоуменно.

— Что мы делаем? — солнце садится за его спиной, золотым ореолом вычерчивая силуэт.

— Ты, как и я, не любишь говорить о себе, но пусть я не психолог, я рядом.

— Все в порядке. Я в порядке. Честно, — он улыбается.

Я качаю головой, нервно сжимая кулаки по бокам.

— Всю свою жизнь я была на домашнем обучении, и, думаю, поэтому такая необщительная и не умею заводить друзей. А мама говорила, что друзья будут мешать сосредоточиться на плавании. Снимай худи.

Он смотрит на меня в изумлении, тихо и неверяще выдыхая:

— Что?

— Я рассказала немного о себе; теперь твоя очередь. Ты мне что-то даешь, я отвечаю тем же. Я не буду перебивать или задавать лишних вопросов. Договорились? — сердце бешено колотится, ладони липкие от пота. В голове звенит тревожная сирена, предупреждающая не делиться лишним, но я хочу помочь и ему открыться.

Неуверенно Дэниел стягивает худи и бросает его на траву.

— Ладно, договорились.

Дэниел

— Я не считаю тебя необщительной.

— Ты встретил меня в худший период жизни, поэтому не думаю, что твое суждение обо мне может быть объективным, — она скрещивает руки на груди, словно замыкаясь в себе. — Но я закончила делиться; теперь твоя очередь.

Меня выбивает из колеи то, что Джозефина рассказала о себе без уговоров и вытягивания хотя бы крупицы жизни. Но тревога поднимается вовсе не из-за этого, нарастая с такой силой, какой я не чувствовал уже очень давно.

Я не люблю говорить о себе, особенно об Эдриане. Не потому, что не хочу вспоминать брата и все хорошее, что он успел сделать за свою короткую жизнь, а потому, что чувствую себя, как выжатый лимон. Меня выбивает это из колеи, и потом днями приходится собирать себя заново.

Именно поэтому тогда ушел из дома; я задыхался и был в шаге от панической атаки.

День открытия всегда так на меня действует. Но потом отпускает. Поэтому я предпочитаю оставаться в одиночестве, чтобы никому не приходилось обо мне заботиться.

Возможно, стоило и сегодня уйти куда-то еще, потому что я вижу на лице Джози тревогу. Я не хочу взваливать на нее груз своих проблем; у нее их и без меня хватает. Не хочу становиться причиной того, что ее жизнь усложнится.

Я не ее проблема.

Я делаю глубокий вдох, перебирая в голове темы, о которых можно сказать вслух, не касаясь своего удушья... Прокашливаюсь.

— Лево и право — я вечно путаю эти слова по-испански.Derecha86иizquierda87. Какое из них какое? И не заставляй меня начинать с шестидесяти и семидесяти.Sesenta88иsetenta89? Ну кто это придумал и зачем делать их такими похожими? Я прав? — нарочито игриво говорю я, надеясь, что не выдам больше необходимого. — Теперь твоя очередь...

— Дэниел, — безразлично произносит она. — Пусть прекрасно понимаю, о чем ты, поскольку и меня раньше сбивали с толку, я имела в виду не это.

— Знаю, прости. Просто мне особо нечего рассказать.

Она поднимает бровь.

— Что? — спрашиваю я.

— Я тоже так раньше говорила.

О...

На мгновение воцаряется тишина. Крики чаек и шум океана вдали заполняют пространство между нами.

Она не произносит ни слова. Просто смотрит на меня спокойно, терпеливо, словно у нее есть все время в мире. В ее позе и взгляде читается:не торопись; я рядом, я с тобой.

Я запрокидываю голову, раздумывая, что делать. Часть меня хочет отступить, но другая так устала. Я не могу натягивать улыбку или делать вид, что все под контролем, потому что это не так.

— Детство было тяжелым. Мои родители работали в полях, собирая фрукты и овощи. Зарабатывали копейки; хватало только на еду и оплату самого необходимого. У нас не было отпусков. Не было новой одежды к первому сентября; всегда все поношенное. На Рождество подарки почти не дарили. На дни рождения мама пекла нам торты. Ты понимаешь. Потом они скопили достаточно, чтобы открыть свой бизнес, пекарню. Им не хватало хлеба, к которому привыкли в Мексике, и если купить его было невозможно, они решили печь сами. У отца был опыт работы в пекарне еще там, в Мексике. Так как это была единственная пекарня в районе, где жили в основном латиносы, дело пошло. Сейчас у них все отлично; открыли еще несколько филиалов, купили фургоны для развоза хлеба по округе. Даже есть фудтрак для таких мероприятий, как сегодняшний костер.

Брови Джози чуть приподнимаются, во взгляде читается удивление вперемешку с одобрением. Она стягивает с плеч темно-зеленую рубашку на пуговицах, расправляет закатанные рукава и снимает ее. Бросает рядом с моим худи.

Поправляет лямку топа на плече, плотно сжав губы в раздумьях.

— Моя мама иммигрировала одна. Не то чтобы она этого хотела, но семья ее не поддержала и решила остаться Мексике, продолжив едва сводить концы с концами. Когда она оказалась здесь, единственное место, где можно было работать несовершеннолетней, были поля. А однажды ночью она пробралась в бассейн при старшей школе. Тренер по плаванию застал ее, но вместо того, чтобы вызвать полицию, велел плыть еще. В общем, как любила повторять мама, тренер пожалел ее, стал спонсором, и дальше ты сам знаешь.

Знаю, многое выяснил, когда собирал информацию о Джози. Не назвал бы это сталкингом – в конце концов, все было в открытом доступе. Клаудия была невероятно талантливой пловчихой. В плавании я понимаю мало, но олимпийские золотые медали отличу, а у нее их много, и это не считая остальных наград.

Поднимая руку над головой, я хватаюсь за ворот футболки с длинным рукавом и стягиваю ее через голову, бросая поверх остальной одежды.

Ее взгляд скользит по черной облегающей ткани «Драй-ФИТ90», прежде чем встретиться с моим.

— Нравится, Джози? — нагло спрашиваю я.

Она закатывает глаза, но я успеваю заметить легкий румянец на ее щеках.

— Не уходи от темы. Твоя очередь.

Я и не уходил, но в то же время да, уходил. Мне нравится, что она меня разглядывает, и в то же время нет. Все же продолжаю делиться с ней своими чувствами, и по какой-то неведомой мне причине тревога ослабевает.

— Отец хотел, чтобы мы с Эдрианом играли в футбол. Постоянно усаживал смотреть матчи, учил нас, из последних сил собирал деньги, чтобы записать в команду. Нам это в целом нравилось: мы играли и в средней, и в старшей школе, но сердцем отдали себя бейсболу. Ты бы видела его лицо, когда мы сказали, что хотим заниматься им, а не футболом. Словно признались, что стали фанатами «Америки». Он, кстати, болеет за «Чивас», — добавляю я, заметив ее недоумение. — Они соперничают в Лиге, это высший дивизион мексиканского футбола. Ты не следишь, правильно?

Она качает головой.

— Ни за этим, ни за чем другим. Но сегодня посмотрела кое-что действительно крутое. С битой. И с бейсболистом ростом где-то сто девяносто сантиметров.

Губы сами растягиваются в улыбке. В ней нет ничего наигранного.

— Ты смотрела, как я играю?

— Смотрела, — она перекатывается с пятки на носок. — Ты вроде бы неплох.

Я фыркаю, оскорбленный.

— Вроде бынеплох? Джозефина, ты вообще за какой игрой следила? Это не то слово, которым стоило бы описать мою сегодняшнюю – или какую бы то ни было еще – игру.

Ее губы складываются в тонкую линию, но дрожат, и щека подергивается.

— Не заставляй меня это говорить. Ты и так слишком самодоволен. Если продолжать тебя возносить, возомнишь о себе слишком много, и именно мне придется иметь дело с твоим завышенным самомнением

Впервые за весь день я чувствую легкость. И искренне улыбаюсь.

— Я-то заставляю?

— Заткнись, — бурчит она, хмурясь так, будто эти слова стоили ей усилий.

Моя ворчливая девочка.

— Сколько ты посмотрела?

— Пропустила только первые пять–десять минут, — она снимает заколку-ракушку, и длинные волнистые пряди, собранные ею, падают на плечи. — Я сняла одну вещь, — добавляет она, словно слыша мой невысказанный вопрос.

— Я думал, речь только об одежде? — все равно спрашиваю я.

Джозефина пожимает плечами, и на ее губах на миг вспыхивает хитрая улыбка, прежде чем они снова сжимаются в тонкую линию.

— Я не соврала, сказав, что почти не смотрю телевизор. Мама не разрешала. Считала, что это пустая трата времени, и я должна сосредоточиться на плавании. Вместо этого ставила записи моих выступлений и соревнований других пловцов, заставляла часами их разбирать. Так что, видимо, я просто привыкла обходиться без телевизора. Я никогда даже пульт в руках не держала.

Отец временами вел себя так же с футболом, потом с бейсболом, но мама все-таки заставляла его позволять смотреть и другое. Я благодарен за это, потому что иногда чувствовал, как начинаю выгорать. Интересно, Джози тоже выгорела? Поэтому бросила плавание? Хочу спросить, но мы же договорились не задавать вопросов. И я вижу, что ей это далось нелегко. Сейчас она словно меньше похожа на себя, больше на ту девушку, что стояла передо мной семь недель назад.

Быстро, думай.

— Знаешь, теперь придется это исправить.

Она смотрит с недоумением.

— Исправить что?

— То, что ты не смотришь телевизор. Уверен, ты никогда не видела ни одного фильма из серии «Пункт назначения»? — в качестве ответа она отрицательно качает головой. — Ты была лишена привилегии стать травмированной, как все мы. Это нужно срочно исправить. Сцена с бревном91 сведет тебя с ума.

— Сцена с бревном? — в ее голосе уже сквозит любопытство.

— Да, она сумасшедшая и до ужаса травмирующая. Еще есть сцена на мосту и... ладно, я замолчу. Не хочу спойлерить. В общем, вечером у тебя не должно быть никаких планов, а если есть, отмени.

Она в изумлении приподнимает бровь.

— Будут еще требования?

— Пока нет, но если что-то придумаю, сразу сообщу, — отвечаю я с невозмутимым видом. — Значит, так: ты, я и диван. Это свидание.

Я слышу, как у нее перехватывает дыхание, замечаю, как резким вздохом вздымается грудь, прежде чем опуститься.

— Мы живем вместе. Не обязательно называть это свиданием.

— Сегодня День святого Валентина. Проведи со мной время, Джоз, — игриво добавляю я.

Я бы предпочел, чтобы все было по-настоящему. Хочу, чтобы все было по-настоящему. Хочу и нуждаюсь в ней, но... я слишком сломлен. Поэтому притворство, наверное, единственный способ, каким я смогу ее удержать.

— А в свидание входят еда и напитки? — так же игриво спрашивает она. Хотя клянусь, в словах есть что-то еще, какой-то подтекст, но уверен, что просто накручиваю себя. — Вообще, наверное, за них должна платить я. В конце концов, ты достал...

— Джозефина, нет. Как моя спутница, ты обязана только улыбаться и позволять тебя баловать. Ты не заплатишь ни копейки. Так что спорить бесполезно. Это мое второе требование. А третье, продолжай называть меня сексуальным.

Джози прикусывает губу, словно едва сдерживая улыбку.

— Знаешь, ты очень напористый и вовсе не такой скромный, как о тебе говорят.

— Как это «говорят»? Что ты имеешь в виду? — я наклоняю голову, с подозрением глядя на нее. Щеки у Джози пылают, взгляд отводится в сторону.

— Ты должен что-то снять.

— Джозефина, — я делаю шаг вперед, становясь так близко, что могу схватить ее. — Откуда ты это знаешь? А?

— Я не стану отвечать на этот вопрос. Ты и так знаешь ответ.

— Скажи.

— Снимай что-нибудь.

— Не сниму, пока не скажешь.

Она тихо стонет, и взгляд сталкивается с моим.

— Я искала о тебе информацию. Доволен?

Я усмехаюсь, стараясь держать лицо, хотя внутри будто взрываются фейерверки втрое ярче обычного.

— Расскажи подробнее. Что еще выяснила?

— Снимай что-нибудь. Я закончила этот разговор. Ты, я, диван. Сегодня свидание, ясно? Давай двигаться дальше.

Я не спорю и сбрасываю кроссовки, пихая их в кучу вещей. Слишком самодовольно улыбаюсь, но улыбка тут же сходит с лица, поскольку знаю, что настала моя очередь делиться. Всегда легче, когда речь не обо мне.

Я отворачиваюсь от пронзительного взгляда, ненавидя то, что она наверняка читает мои мысли и чувства. Жаль, что я не такой, каким кажусь. Внутри все иначе. В голове темнота, я едва держусь на поверхности, а вода мутная, вязкая. И тучи над головой только сгущают мрак.

Она все смотрит на меня с тем же бесконечным терпением. Я заметил, что обычно его немного. Но для меня в ее глазах целый океан терпения. Я его не заслуживаю.

Что сказать? Что сказать? Что сказать?

Лучше бы это был я, а не Эдриан. Если бы можно было, я бы без колебаний поменялся с ним местами.

Я сжимаю челюсть, глотаю эти слова и выдавливаю другие:

— Когда я был в восьмом классе, а Эдриан в седьмом, папа разрешил нам прогулять школу. Не сказал зачем, только велел собрать сумки, поскольку мы уезжали на выходные. Мы не задавали вопросов и сделали, как он сказал, — в горле встает ком, пока память прокручивает картинки из воспоминаниц. — Четыре часа на машине, и мы уже в Монтерее, потому что у МПУ был День открытия, — переносица горит. — Папа достал билеты на всю серию игр. Хотел, чтобы мы увидели свое будущее. Мы с Эдрианом были в полном восторге, поскольку это первая поездка вдали от дома. Впервые смотрели бейсбол не по телевизору. Впервые видели, как играет команда нашей мечты, — в горле встает ком. — И впервые, когда у папы с мамой нашлись деньги свозить нас куда-то, не думая о счетах. Мы понимали, что нельзя принимать это как должное, — я тяжело выдыхаю и сухо усмехаюсь. — В тот день мы с Эдрианом поклялись друг другу, что однажды будем... — зубы стучат, грудь сжата так крепко, что я едва могу вдохнуть. — Однажды будем здесь, играть вместе. А теперь мы... — я задыхаюсь, но прочищаю пересохшее горло. — Не вместе, — я сглатываю ком в горле и заканчиваю: — Дни открытия для меня странное время.

Теплая рука Джози обхватывает мое запястье. Она мягко сжимает его и отпускает. Не говорит, что ей жаль и не заглушает тишину ничего не значащими словами. Вместо этого развязывает шнурки кроссовок, снимает их и ставит рядом с моими.

— У нас с мамой не было хороших отношений. Не уверена, можно ли это вообще назвать отношениями, потому что она относилась ко мне не как к дочери, а какк... — ее голос дрожит, Джози ненадолго отводит взгляд, потом снова встречается с моим. — К соседке по квартире. Я даже не знаю, по какой ее версии скучать или вообще по чему именно скучаю, поскольку я на самом деле ее не знала.

Мне хочется это обсудить и обнять ее, потому что Джози выглядит и звучит сломленной. В ее голосе прячется вина, а черты лица темнеют.

— Не задавай вопросов, пожалуйста, — говорит она спустя секунду, словно слыша мои мысли.

Я стягиваю майку и бросаю ее в кучу.

И полностью уверен, что ее взгляд скользит по моей голой груди. Я позволяю смотреть, обдумывая, что сказать.

— У меня с отцом не самые хорошие отношения. В лучшем случае они пустые. В худшем – их просто нет.

Она берется за подол топа и снимает его. Остается в кремовом бра. Я сглатываю, глядя, как ее грудь плавно колышется, когда Джози бросает топ на кучу одежды.

— Я толком не знаю, что делать со своей жизнью, — признается она. — Я плавала, потому что этого хотела мама. Мне нравилось, правда нравилось, но после ее смерти пыталась продолжать и не смогла. Я выгорела. А теперь просто существую.

Мне так хочется ее обнять. Так хочется что-то сказать, но я знаю, что сейчас она не хочет этого слышать.

Зацепив пальцами пояс шорт, я стаскиваю их и пихаю к остальному.

— Я не открыл письмо с ссылкой на драфт. Оно лежит в почте непрочитанным, и не уверен, что когда-нибудь его открою.

Брови Джози дергаются, губы приоткрываются. Она расстегивает пуговицу на джинсовых шортах и стягивает их, позволяя упасть к ногам, прежде чем добавить к общей куче.

Оглушительная пауза растягивается между нами. Незаданные вопросы висят в воздухе. Слишком громкие, но никто из нас не решается их озвучить. Так много нужно сказать, так много признать, так много вынести на свет, но мы оба упорно молчим.

Несмотря на напряженную тишину, мы продолжает хранить молчание. Почти обнаженные: я в одних трусах и носках, она в бра и стрингах – я не уверен, что готов взглянуть – и носках.

Стоит задать вопросы, которые с бешеной скоростью кружат в голове, но я этого не делаю. Вместо этого сокращаю расстояние между нами, пусть и не должен. Пальцы дрожат, но я оставляю их прижатыми к бедрам.

Джози запрокидывает голову, и практически зашедшее за горизонт солнце обрамляет своим светом ее лицо. Она выглядит как богиня.

— Не должна, но все не могу понять, почему ты до сих пор меня не поцеловал.

Челюсть сжимается, и я сбрасываю носки. Никаких вопросов.

— Не должен, но мне до безумия хочется к тебе прикоснуться.

Ее зрачки расширяются, дыхание сбивается, пока Джози тоже снимает носки.

— Я не стану тебя останавливать.

Джозефина

— Ты уверена? — по мере приближения голос Дэниела становится тише, пока и вовсе не нависает надо мной.

— Да, — выдыхаю я, и это звучит куда более сорвано, чем хотелось бы.

Взгляд Дэниела темнеет, он поднимает руку к моей щеке и проводит по ней костяшками пальцев. В этом жесте куда больше интимности, чем я готова признать.

Но жажду большего. Хочу, чтобы его пальцы задержались на мне, касались, сжимали. Эта жажда разгорается все ярче, и, клянусь, если бы можно было, я уже растаяла бы лужицей у его ног.

— Ты видела стикер?

— Видела... Я не думала... что ты имел ввиду это.

— Имел. Я мечтал об этом, — густо произносит он, костяшки скользят вниз по линии моей челюсти к изгибу шеи, а другая рука мягко обхватывает талию.

— Ты мечтал обо мне? — я глубоко вдыхаю, когда его пальцы ослабляют хватку и скользят к изгибу бедра.

Он тяжело выдыхает и кивает.

— Каждую ночь.

— Прости, — я облизываю пересохшие губы, и он следит за этим движением. Наклоняется все ближе, пока кончиком носа не касается моего.

— За что ты извиняешься?

— Наверное, это был настоящий ночной кошмар.

Он крепче обнимает меня, а другой рукой продолжает ласкать линию челюсти и шею. Я тихо ахаю, когда Дэниел притягивает меня ближе, мозолистая кожа ладони царапает разгоряченную кожу. Если бы не его эрекция, упирающаяся мне в живот, между сами не осталось бы ни миллиметра дистанции.

— Разве похоже, что мне снились кошмары, Джозефина? — его губы едва касаются моих, и, клянусь, я не хотела, но все равно вздрагиваю.

— Нет, — я опускаю взгляд на наши прижатые друг к другу тела и тяжело сглатываю, разглядывая очертания его возбуждения под тонкой тканью черных трусов. Черт, он огромен.

Я прикусываю губу, разрываясь между желанием и здравым смыслом. Дэниел, как и я, хочет этого, но мы только что раскрылись друг другу. Он явно не в порядке, и я не хочу пользоваться уязвимостью.

Я зажмуриваюсь, прежде чем открыть глаза и поднять их к горящему взгляду.

— Наверное, не стоит этого делать.

Его ладонь скользит к моей шее; пальцы нежно проходят по спине.

— Почему?

— Ты потом пожалеешь, и сегодня...

— Не пожалею. Я хочу тебя, Джозефина, и устал притворяться, будто это не так, — он тяжело выдыхает и скользит кончиками пальцев по краю моего белья.

— Но сегодня ты...

— Воспользуйся мной, — резко перебивает он, и я почти думаю, что ослышалась, прежде чем Дэниел повторяет. — Воспользуйся мной. Отвлеки меня. Делай что хочешь, тольковоспользуйся мной.

Тяжелый ком встает в горле и опускается в живот. На миг, всего наоднучертову секунду, я подумала, что все движется в ином направлении. Не знаю, почему ожидала от него... неважно.

Дэниел хочет отвлечься; я стану этим отвлечением.

В любом случае, мне это тоже нужно.

Встав на цыпочки, я обвиваю руками его шею и прижимаюсь к губам. Я не медлю и не смакую поцелуй, как мечтала секунду назад. Он просил отвлечение, и я дам его.

Дэниел тут же переносит ладонь со щеки и кладет мне на спину. Подхватывает, и я обвиваю талию ногами, в то время как его пальцы скользят вниз, задерживаются на моей заднице.

Я целую его яростно, впуская язык глубже. Он отвечает на каждый мой жадный вздох, целуя с такой же неистовостью.

Кажется, словно каждый мой нерв оголен. Каждая клеточка тела искрится. Ком в животе растет, клитор пульсирует все сильнее, пока его рука не скользит глубже, поцепляя тонкую веревочку.

Он наматывает ее на палец и тянет, благодаря чему ткань стрингов оказывается между губами моей киски.

Я стону ему в рот, замираю и вынужденно делаю паузу, когда волны удовольствия показываются по телу.

— О, Дэн...

Он проглатывает остаток слов, усиливая поцелуй. Его горячий язык массирует, толкает, играет с моим, пока сам Дэниел дразняще тянет за ткань. Она задевает клитор, но не дает того освобождения, которого я так отчаянно жажду. Даже когда начинаю сильнее тереться о его твердый пресс, это только усиливает желание достигнуть кульминации.

Я дрожу, запрокидываю голову, дыхание сбивается. Наши губы размыкаются.

Сбивчиво выдыхая, я с усилием открываю глаза и беру его за подбородок, заставляя отстраниться. Дэниел резко выдыхает, его темные глаза прикрыты веками выражают нетерпение и раздражение от того, что я отстранилась.

Наклоняясь вперед, я едва касаюсь его губ своими, и Дэниел тут же раскрывает их, готовый завершить начатое.

— Либо отлижи мне, либо уходи, — шепчу я и прикусываю его нижнюю губу.

Дэниел шипит, напрягая челюсть, но губы кривятся в самодовольной улыбке.

— Этого ты хочешь, Джози? — он пальцами отпускает ткань, скользят вниз по моим ягодицам и дальше, пока не находят мокрую щель сквозь тонкую ткань. Палец двигается медленно и мучительно. — Хочешь, чтобы я попробовал тебя на вкус?— я закрываю глаза, и лишь открыв их, замечаю, что мы переместились к шезлонгу. — Хочешь, чтобы я вылизал тебя? — он останавливается близ одного из шезлонгов. — Хочешь, чтобы испортил эту сладкую, мокрую киску? Этого ты хочешь, Джози?

Я, задыхаясь, медленно киваю.

— Именно этого и хочу. Отлижи мне.

Он усаживает меня на шезлонг, а сам опускается на корточки и убирает волосы с моего лица.

— Скажи «пожалуйста».

— Дэниел, — предупреждаю я, чувствуя прилив жара. — Не начинай. К тому же, сам попросил тобой воспользоваться. Не обо мне нужно думать. Поэтому будь добр, — я щелкаю пальцами. Это намеренное унижение, но он сам напросился.

Дэниел мрачно усмехается и нависает надо мной. Я не пропускаю темное пятно на его трусах. Больше всего на свете хочу взять его в рот, но прежде, чем успеваю решиться, он раздвигает ноги.

Дэниел нависает надо мной, кладя руки по обе стороны от головы. Цепь болтается над моим лицом, а булавка едва-едва касается носа. Я поднимаю взгляд, но он перехватывает ее и убирает за спину, словно смутившись.

— Не задавай вопросов, — говорит он, напоминая о моих же собственных словах.

Я киваю, хотя желание спросить обжигает. Он замечает мою внутреннюю борьбу и улыбается, застенчивость на его лице очевидна, но она быстро тлеет.

— Ты умопомрачительна, — его голос хриплый, полный желания. Я сжимаю бедра и стону, когда его губы скользят по моему горлу и ключице, и когда Дэниел добирается до груди, дыхание перехватывает. — Черт, Джози, — он жадно вдыхает мой запах, проводит языком по ткани лифчика, а потом зубами цепляет шов чашки и тянет вниз, обнажая грудь.

Дэниел запрокидывает голову, глядя на темно-оранжевое, почти лиловое небо, и беззвучно шепчет:Черт. Его взгляд падает на меня, он медленно качает головой, облизывает губы и произносит:

— Ты настоящий дар чертовых небес.

Я приподнимаюсь на локтях, усмехаясь.

— Лесть не сработает, — о, сработала, я уверена, что стала мокрее прежнего, и все же отчаянно хочу ощутить его на себе.

— Разве? — невинно спрашивает он и захватывает губами напряженный кончик моего соска. Глаза закатываются, голова откидывается назад. — Не нравится, когда тебя называют хорошей девочкой, Джози? Не хочешь слышать, насколько хороша? — он прикусывает сосок и уделяет такое же внимание второму, посасывая и слегка покусывая.

— Нет, — по телу пробегают мурашки, стон застревает на кончике языка, пока он проводит языком вниз по животу, оставляя влажный след до самой резинки трусиков. — Не хочу.

— Ладно, — он равнодушно пожимает плечами, и я почти готова взять слова назад, но замираю, когда Дэниел опускается ниже. Его нос касается шва трусиков сквозь тонкую ткань, а язык нежно движется вдоль промежности. — Пусть тебе и все равно, но мне нравится то, насколько ты мокрая. Нравится, как послушно себя ведешь. Как раздвигаешь передо мной ноги, готовая к тому, чтобы твою киску вылизали. И я знаю, тебе нравится – нет, тыобожаешьэто, Джози. Любишь, когда тебя называют хорошей девочкой, разве я не прав?

Я даже не пытаюсь сдержать стон и вторю ему, когда Дэниел опускается передо мной на колени, обхватывает бедра руками, отодвигает ткань в сторону и проводит языком по всей киске.

— Ох, — спина выгибается, грудь вздрагивает от резкого движения.

— Ладно, можешь не отвечать. Все равно я услышу твой крик, — он самодовольно усмехается.

— Верно... — его язык скользит к клитору, кружит вокруг, прежде чем начать быстро играть кончиком. Мои глаза расширяются, дыхание сбивается. — Святой черт, — я задыхаюсь, челюсть отвисает, когда он ускоряется, а затем резко останавливается и засасывает его. — Черт! — я громко стону, благодаря соседей за то, что те живут не в непосредственной близости. — О, Господи... — хнычу я, ноги дрожат, а бедра подрагивают.

Он только начал. Не может быть, чтобы я уже... глаза закатываются, тело замирает, и меня накрывает оргазм. Я содрогаюсь под прикосновениями, пока Дэниел продолжает сосать клитор, несмотря на его бешеную пульсацию.

Я дышу тяжело, находясь едва не на грани слез, поскольку кульминация не прекращается. Господи, черт.

— Дэниел, мне нужно... — он вводит палец внутрь и ослабляет давление на клитор. — Помедленнее. О боже, — я не могу дышать.

— Этого ты хочешь, детка? — он медленно ласкает меня, растягивая удовольствием. — Хочешь, чтобы я замедлился? — дразняще тянет он, и, клянусь, издевается надо мной, но не знаю наверняка; сил взглянуть у меня совсем не осталось.

Подождите, он только что назвал меня деткой? Наверное, ослышалась.

Медленно и нежно Дэниел снова вводит палец, затем добавляет еще один и слегка сгибает их, пока перед глазами не начинают появляться звезды.

— Джоз, детка, ты как? — он ускоряет движения, накрывая ртом мой клитор.

Из горла вырываются бессвязные звуки. Я словно обезумела, святой... о Господи.

Дэниел поднимает голову, его рот блестит, пальцы лениво движутся внутри. Я откидываюсь на шезлонг, голова тяжелеет и кружится, я хнычу.

Не могу поверить, что только что это сделала.

— Перестань на меня смотреть, — смущенно вздыхаю я, едва приоткрыв глаза.

— Я задал тебе вопрос, — снисходительно напоминает он.

Я провожу пальцами по его волосам — Господи, они такие шелковистые — и Дэниел тихо стонет, прежде чем выдохнуть, когда я сжимаю их в кулак.

— Ты и сам знаешь ответ.

— Ответь же на чертов вопрос, Джозефина. Как ты? — его голос хриплый, а пальцы вплоть до костяшек погружаются внутрь меня.

Я зажмуриваюсь, стискивая зубы.

— Я... в порядке.

Дэниел опускает голову туда, где мне отчаянно нужно его присутствие, и горячее дыхание обжигает клитор. Язык скользит по кругу и прямо по нему, снова и снова, то жадно втягивая, то дразня легким касанием кончика.

Пальцы на ногах сводит, все тело сотрясает дрожь, доводя до предела потребность кончить.

— Ты чертовски феноменальна. Мне нравится твоя отзывчивость. Как твое тело откликается наменя.

Внутри все сжимается. Мне не должно нравиться то, как это прозвучало. Так почему понравилось, и почему хочу услышать это снова?

Дэниел с жадностью втягивает мой клитор в рот.

— Еще, о Боже, да, не останавливайся, Дэниел, — срываюсь я, голос сиплый. — Не... не останавливайся! — скрежещу я зубами и выгибаюсь. Клянусь, тело готово взлететь.

Его пальцы проникают глубже, скользя в моей влаге. Они настолько мокрые, что звук должен бы смутить, но только сильнее заводит. А когда он разводит их внутри, попадая в точку, о которой я и не подозревала, сознание тонет в ослепительном взрыве.

Я стискиваю зубы, вцепляюсь пальцами в его затылок, тяну за волосы, пока Дэниел продолжает проникать в меня пальцами, несмотря на то, что киска сжимается вокруг него, втягивает и не отпускает.

Несколько мгновений спустя он целует меня между ног, прежде чем вынуть пальцы и прикрыть промежность ладонью. Сквозь тяжелые, почти сомкнутые веки я замечаю, как Дэниел подносит их ко рту и облизывает, тихо постанывая от удовольствия.

Я рвано выдыхаю, чувствуя себя как выжатый лимон, но он выглядит настолько удовлетворенным, словно кончил сам.

Когда опьянение спадает, я сажусь, ощущая дрожь в ногах и до сих пор не выровненное дыхание. Дэниел мягко улыбается, губы слегка припухшие и блестящие, глядя на меня с такой нежностью, что кожа начинает зудеть.

Для него я всего лишь развлечение. То, в чем он нуждался. Вот, что я для него значу.

И пусть. Мне тоже требовалось отвлечься. Я получила, чего хотела.

Я привстаю, опускаю взгляд ниже его пояса, но Дэниел качает головой.

— Уже поздно, и у нас запланировано свидание. Ты, я и диван, помнишь?

Точно, развлечение.Это не должно задевать. Я ведь сама согласилась.

Он беспокойно хмурится, вглядываясь в выражение моего лица.

— Что-то не так?

— Не могу отойти от произошедшего, — отмахиваюсь я, голос все еще хриплый, но теперь уже по другой причине.

Дэниел не выглядит убежденным, и я знаю, что сейчас он начнет давить, задавать огромное количество вопросов, но я встаю и тянусь за одеждой, ненавидя то, как внутри все сжимается и вянет.

— Напомни, что мы смотрим сегодня?

Джозефина

— Не знаю, радоваться мне или плакать, но его задница больше моей, — Ви склоняет голову набок, не сводя глаз с экрана, где в белых штанах стоит Энджел.

Я не разглядывала ее, до этого момента. Скептически прищурившись, я наклоняю голову и таращусь на его зад. Белоснежные бейсбольные штаны сидят на нем, как вторая кожа, подчеркивая рельефные бедра и ягодицы, выточенные бесконечными часами в спортзале.

Энджел стоит на холме92, чуть пожимая плечами, в то время как к домашней базе выходит следующий игрок. Уголок его губ дрогает в небольшой улыбке. Больше похожей на усмешку, прежде чем лицо застывает в холодной сосредоточенности.

Комментаторы стихают, когда он занимает позицию, одновременно и терпеливо, и нетерпеливо дожидаясь подачи. Все происходит слишком быстро. Он бросает мяч, опередив замах бэттера, и тот с громким хлопком оказывается в перчатке Ноа.

— Страйк-аут93! — выкрикивает судья.

— Есть! Два подряд! — кричит один из комментаторов.

— Это было грязно! — вторит второй. — Выбыл на сто второй... — продолжают они, но я абстрагируюсь, зацепляясь взглядом за Дэниела, бегущего рядом с Энджелом трусцой к дугауту вместе с остальными парнями, чтобы смениться на нижней половине пятого иннинга.

— Это дико раздражает. Какого черта? — хмурюсь я.

— Тоже так считаешь? — мурлычет Ви, звуча одновременно досадно, и восхищенно. — Почему у парней всегда есть то, до чего им самим нет дела? Я бы убила за такую задницу.

Я согласно киваю, а потом поворачиваюсь к ней.

— Знаешь, у тебя она и так отличная.

Ни разу не было такого, чтобы мы находились вместе, и на нее не оборачивались. Она чертовски сногсшибательна, даже не беря в расчет длиннющие ноги, которым любая модель позавидует – конечно, люди будут пялиться.

Она широко улыбается, скулы становятся еще выразительнее.

— Я знаю, но она все равно не такая округлая, как у него. И даже не начинай про то, насколько длинные и густые ресницы у Кая.

Уголок губ подрагивает.

— К слову о Кае, я бы убила за еще один спам мусуби.

Она одобрительно гудит.

— Знаешь, их совсем несложно готовить. Самое муторное – сварить рис, но если раздобыть рисоварку, должно неплохо получиться.

— Я не умею готовить, — признаюсь я, умалчивая о том, что наверняка умудрилась бы испортить даже рис в рисоварке.

Она резко поворачивается ко мне, сведя брови, но в глазах мелькает скорее веселье, нежели упрек.

— Серьезно? — я киваю. — То есть совсем? — я снова качаю головой. — Тогда что ты ешь?

— До появления Дэниела покупала готовую еду или заказывала.

Она приподнимается, темно-карие глаза вспыхивают любопытством.

— До появления Дэниела? Что это значит?

— Не драматизируй, — предупреждаю я.

— Не буду, — но в голосе все равно сквозит слишком много энтузиазма.

— Он готовит и делает заготовки. Правда, ничего такого, — до сих пор это делает, в то время как я загружаю посудомойку.

Искоса замечаю, как она поджимает губы, потом плотно их сжимает.

— Не начинай.

— Я ничего не сказала, — невинно отвечает она, поднимая руки в притворной капитуляции. Потом замолкает, но клянусь, ее буквально трясет на сиденье рядом со мной.

Виенна вообще-то не должна была здесь оказаться, но появилась как бы случайно, после того как я сказала девчонкам, что занята и не смогу прийти на игру. Это не совсем ложь; у меня правда была домашняя работа и уборка. Но все равно Ви пришла, сославшись на то, что Пен с родителями, а ей не хотелось мешать семейному уюту. Отказать я не смогла, но теперь жалею, потому что из-за нее не могу глазеть на Дэниела так откровенно, как хотелось бы.

Хотя отрицать не стану, ее компания мне приятна. Вообще-то, это первый раз, когда у меня в гостях кто-то есть – кто-то, кого я по-настоящему могу назвать другом, – кто-то, помимо Дэниела. Тот вечер, когда они с Пен были здесь, не считается; только помогли управиться перед вечеринкой и тут же исчезли.

— Выкладывай, — говорю я, потому что ее молчание слишком уж нарочито.

— Да ничего.

— Виенна.

— Нет, ты все равно не ответишь на мои вопросы, а потом просто закроешься.

Я шумно выдыхаю.

— Не закроюсь.

Она приподнимает идеальную черную бровь и бросает на меня взгляд, в котором ясно читается: «ты несешь чушь, и сама это прекрасно знаешь».

— Ничего такого в этом нет, — я пожимаю плечами, поскольку делает он все по минимум. Готовит, и что я должна чувствовать? Это пустяк. Конечно, Дэниел готовит именно мои любимые блюда и оставляет записки в самых неожиданных местах, как маленькие импульсы радости. Жду ли я их? Конечно, жду, но это все равно ничего не значит, ведь он и сам не считает это чем-то невообразимым, а значит и я не стану.

— Окей, — равнодушно пожимает плечами она.

Я молча обдумываю, о чем бы еще поговорить, и мы вместе наблюдаем, как Кай выходит с битой. Нравится ли мне, что она донимает расспросами о Дэниеле? Нет. Но это не значит, что мне не нравится о нем говорить, пусть и не стоит.

Я проваливаюсь в угол дивана, заправляю волосы за ухо, чтобы они снова не упали на лицо.

— Он мне отлизал, — шепотом выдыхаю я.

Она резко выпрямляется, прожигая меня взглядом.

— Что ты сказала?

— Он мне отлизал, — слишком поспешно выдыхаю я.

— Когда? Где? Боже! И как? Он был хорош? — засыпает она вопросами. Я едва успеваю различать слова, друг за другом вылетающие из ее рта.

Я провожу ладонью по затылку и снова откидываю волосы.

— Помедленнее. Ты тараторишь, — я возбужденно выдыхаю, ладонью потирая бедра при одном лишь воспоминании о произошедшем. — Это произошло два дня назад. Здесь, снаружи, у бассейна. И да, он был...правдахорош, — я закрываю глаза, подавляя стон, готовый вырваться прямо из груди.

— Оу, ты со мной откровенничаешь. Это что, новый уровень дружбы?

— Ага, новый. Мы до этого доросли, — бормочу я, чувствуя неловкость.

Она смеется.

— И что было потом?

— Ничего. Он отлизывал мне, в то время как пальцами работал во... — как глаза округляются, а улыбка становится такой широкой, что можно заметить все тридцать два зуба. — Мне. Я кончила, а потом мы зашли внутрь, посмотрели первый «Пункт назначения», поели тако и легли спать – не вместе, — спешу добавить я, зная, что она спросит.

Мы могли бы просидеть и дольше, но ему нужно было отдыхать перед второй игрой серии. Которую они, кстати, вчера выиграли. Я, конечно, смотрела ее по телевизору и весь матч глаз не сводила с экрана.

— Оу, это так мило, — тянет она с умилением, глаза сияют. — И в День святого Валентина? Это точно свидание.

Я не говорю, что он сам назвал это свиданием, потому что по моему мнению, это им не было. Друзья занимаются подобным. Правда, за исключением части с оргазмами.

— Мы не обнимались. Это не было свиданием. Просто совпало, что все это произошло именно в День святого Валентина.

Она хихикает, устраиваясь поудобнее.

— И что это значит для вас с Дэнни? Вы друзья с привилегиями? Встречаетесь?

Я качаю головой, и то самое сжимающее чувство возвращается. Нет, к черту его, я в порядке.

— Нет, ни то и ни другое. Это произошло единожды. Ему нужно было отвлечься; как и мне. Так что... да. Так все и было.

Она снисходительно улыбается.

— Джози, мой милый лучик солнца, хоть раз оглянись по сторонам.

— Что? — спрашиваю я, искренне озадаченная.

— Он купил тебе цветы, — она указывает на желтые букеты, расставленные по всему дому. Я сама до сих пор не могу в это поверить, а Ви вообще чуть с ума не сошла, когда узнала, что они от него. — Это непростоцветы. Это цветы «ты мне небезразлична». Это цветы «я думаю о тебе». Цветы «я хочу тебя». Цветы «ты для меня многое значишь». Ни один парень не станет заморачиваться и покупать целую охапку цветов, если ты ему безразлична. Это цветы «ты мне нравишься».

От ее слов по коже бегут мурашки. Нравится ли мне Дэниел? Да, нравится.

— Он не ответил взаимностью. И сам больше эту тему не поднимал. И... в общем, все. Поверь, ему очень нужна была передышка, а я просто оказалась рядом. Так что да...

Комок в горле снова подступает, но я откашливаюсь, пока он почти не растворяется.

Ее брови сдвигаются, взгляд становится мягче, а губы поджимаются, и все это похоже на сочувствие.

— Что значит «просто оказалась рядом»?

— Не стоило так говорить. Я имела в виду... — я стону, не зная, как выкрутиться, а она смотрит на меня так, будто готова в драку полезть. — Я воспользовалась им; как он и попросил. Мы оба этого хотели, по обоюдному согласию, но никто не планировал большего. Это произошло, и я уже поставила точку.

Хотя нет. Я очень далека от того, чтобы «поставить точку», но знала, на что иду. Так что остается только найти способпережитьэто.

Она недоверчиво на меня смотрит.

Я пожимаю плечами, пока Ви не успела сказать что-нибудь еще.

— Все правда в порядке. Он был великолепен и дал именно то, чего я хотела. Мы просто утолили жажду, — во второй раз. — Клянусь, между нами ничего нет. Мы просто поддались искре, — и приоткрыли друг другу кусочки своих душ.

Я не могу перестать думать о том, чем он решил поделиться. Хотела бы сделать больше, но едва понимаю, как помочь себе.

Яненавижусебя.

— Смотри, Кай совершил хоум-ран, — указываю я, отворачиваясь от ее прожигающего взгляда.

Я ненавижу себя за то, что разоткровенничалась, потому что теперь изо всех сил пытаюсь захлопнуть ту часть себя, которую никому не показываю. Но я ведь почти ничего и не сказала; точно уж она не видит, как я барахтаюсь в своей неуверенности.

Звук открывающейся и закрывающейся входной двери заставляет меня замереть на полпути вниз по лестнице.

— Дэниел? — осторожно окликаю я.

— Джози? — в голосе, когда он произносит мое имя, есть легкость.

Я не успеваю спуститься, как Дэниел уже стоит внизу. Он красив, пусть и всегда такой. Темно-каштановые волосы влажные и кажутся еще темнее. Пряди на концах уже подсохли и завились маленькими волнами. Его золотистая кожа чуть темнее, чем два месяца назад, сияет, и я точно знаю, что дальше он будет загорать только сильнее.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я и ненавижу, как резко это звучит.

Я не хотела звучать так прямолинейно; просто не ожидала его увидеть. Они ведь только что выиграли первую серию игр против «Кэл Поли», и я знала, что все парни собирались праздновать. По крайней мере, так написала Пен в групповом чате. Они с Ви уговаривали меня пойти, но я решила, что небольшая дистанция от Дэниела не повредит. К тому же, должен был появиться Брайсон, а это для меня табу.

Мальчишеская ухмылка расползается по его лицу, пока Дэниел скользит по мне взглядом, ничуть не задетый прямым вопросом.

— Так и будешь стоять наверху, или спустишься и поздравишь меня как следует?

Я опираюсь на перила, скрещивая руки на груди.

— Поздравляю, капитан, — я слегка улыбаюсь, глядя на него сверху вниз.

Я серьезно намерена держать дистанцию.

Но его взгляд мгновенно падает на мои губы, и клянусь, все лицо озаряется. Не понимаю, с чего вдруг. Я выгляжу далеко не на пике привлекательности и даже не подошла так близко, как он хотел.

Сердце начинает колотиться быстрее, когда он поднимается по ступеням и останавливается прямо передо мной.

— Я обожаю добиваться своего. Так что теперь, когда стою здесь, могу я получить настоящие поздравления?

Может, прозвучало чуть колко, но я говорила искренне. И все же смягчаю голос и повторяю:

— Поздравляю, капитан. Так лучше?

— Нет, — качает он головой.

Я быстро опускаю взгляд, но успеваю заметить, как дергаются его руки, будто Дэниел почти поднял их, но заставил себя опустить.

Обняться. Он хотел обняться.

Не стоит, но...

Я сама обвиваю руками его шею, притягиваю ближе, пока Дэниел не прижимается ко мне всем телом. Он мгновенно обхватывает меня сильными руками, глубоко вдыхает, и я чувствую, как в объятиях его тело расслабляется.

— Поздравляю, капитан, — уже мягче повторяю я.

Он утыкается лицом в изгиб моей шеи, снова глубоко вдыхает, и объятия крепнут. Не стоило позволять этому случиться, но иногда тело реагирует вопреки разуму. Это кажется таким естественным, знакомым, утешающим. Это приятно.

Вот тебе и дистанция.

— Ты смотрела, как я играл? — спрашивает он, и в голосе звучат надежда и ожидание, словно мой ответ что-то для него решает. Я просто не знаю, что именно.

— Смотреть больше было нечего, так что да, я смотрела игру.

Он усмехается, теплым дыханием обжигая мне шею и заставляя вздрогнуть.

— Но смотрела наменя?

— Ты имеешь в виду, не сводила ли я глаз с номера шесть все два с половиной часа? С игрока, которого все зовут Спарки? Удалось ли заметить пару дабл-плеев94, хоум-ранов и услышать, как у комментаторов едва не сносит крышу от того, как он играет?

Дэниел отстраняется. Улыбается настолько ярко, что едва не ослепляет. Он все еще обнимает меня, и поскольку стоит на несколько ступеней ниже, мы оказываемся на одном уровне глаз. Это не должно быть проблемой, но все же ощущается слишком интимным.

Выражение его лица говорит, что Дэниел думает о том же, о чем и я, но не двигается.

— Номер шесть просто нечто, не считаешь?

— Да, пожалуй. Немного самодовольный, если быть совсем честной.

— Зато сексуальный, правда?

Смешок щекочет мне горло.

— Пожалуй...

— Пожалуй? — он выглядит оскорбленно-потрясенным.

— Ну, если сравнивать с остальными парнями в команде... он где-то внизу списка...

Он сжимает меня крепче; в потемневших глазах сверкает властный огонек.

— Не вздумай заканчивать.

Я наклоняюсь вперед, касаясь губами его уха.

— Я не могла сосредоточиться ни на ком другом, не когда все мое внимание было прикованолишьк номеру шесть.

— Счастливчик, — гордо заявляет он, отстраняясь, чтобы взглянуть на меня.

Стоит отпустить его. Уйти. Но мозг будто отказывается соединиться с тем импульсом, что должен передать остальному телу команду отстраниться. Я остаюсь на месте, все так же обвивая его шею руками, а пальцами играя с густыми мягкими прядями.

— Так что ты здесь делаешь? — спрашиваю я.

— Праздную с тобой, конечно.

— Ты же понимаешь, мы стоим на лестнице. Уверена, это не считается празднованием.

— Считается, если проводишь его с тем, с кем хочешь, — он смотрит на меня так умилительно, что по коже вновь пробегают мурашки. — Неважно как, главное, что с тобой.

Мое сердце бешено колотится.

— И как же ты хочешь отпраздновать?

— Можно я тебя обниму?

Его вопрос застает меня врасплох.

— Кажется, ты уже это делаешь.

— Нет, я имею в виду, мы может, посмотрим фильм или что-то вроде, и ты позволишь себя обнять? — твердо говорит он, но в голосе нет требовательности. Скорее, мольба.

— Я не из тех, кто любит обниматься, — становится неловко, когда меня долго сжимают или вообще касаются. Я знаю, Дэниел уже обнимал меня прежде, но то было мимолетно и в моменты, когда плохо соображала. Даже сейчас я спокойна лишь потому, что он скоро отпустит. — Я... я начинаю ерзать, дергаться, ты разозлишься, и все станет неловко. Поверь, я делаю тебе одолжение.

— Можно я сам решу, что делать? — выражение его лица меняется, будто Дэниел уже знает, что получит отказ.

Я хочу сказать «нет», но, возможно, его объятия не худшее, что могло бы случиться. Это не обязательно должно что-то значить.

— Ладно.

— Правда? — спрашивает он, звуча на грани восторга.

Я улыбаюсь.

— Если действительно этого хочешь.

— Очень хочу.

Несколько минут спустя, после того как заказал пиццу, Дэниел сидит на диване, а я пытаюсь понять, как устроиться рядом. Мы с Брайсоном не обнимались, а если ислучалось, то всегда заканчивалось сексом. Не потому, что я хотела, а потому что он настаивал, в то время как мне просто хотелось тишины.

Что, черт возьми, мной движет?Ненависть и презрение к себе, насмехается язвительный голос в моей голове.

Дэниел разражается смехом.

— Не усложняй. Иди сюда.

Я почесываю затылок и подхожу к нему.

— Так как нам это сделать? Ты хочешь, чтобы я легла на бок или на тебя, или...

— Я хочу, чтобы тебе было удобно, но мы правда не обязаны это делать, — он ободряюще улыбается. — Мне хорошо, когда ты просто сидишь рядом.

— Нет, я буду с тобой обниматься. Ложись, — приказываю я, и он мгновенно повинуется. Ложится на бок, подперев висок кулаком, будто готовясь разглядывать меня всю ночь напролет. Я сажусь и неуклюже опускаюсь на бок, пока спиной не прижимаюсь к его груди. — Так нормально?

— Если тебе нормально, — я киваю, и тогда он спрашивает: — Можно тебя обнять?

Дэниел целовал меня там и вводил в пальцы, но до сих пор спрашивает разрешения просто обнять? Не может это быть по-настоящему. Я, наверное, умерла, потому что таких парней попросту не существует.

— Да, — тихо отвечаю я.

Он перекидывает руку через мой живот, кладя ладонь поверх моей. После чего чувствую, как его губы приближаются к уху.

— Ты в безопасности, Джозефина. Обещаю.

Я поворачиваю голову, чтобы взглянуть на него.

— Я знаю.

Напряжение уходит из сжатых мышц, нервное дрожание растворяется. Теперь я чувствую только безопасность и покой.

Он смотрит на меня так, будто я его самое ценное сокровище – что-то хрупкое и безмерно важное. И я ненавижу это, потому что на самом деле далеко не особенная, а он заставляет меня чувствовать себя именно такой.

Дэниел улыбается, опуская взгляд на мои губы. Я хочу отвернуться, но ловлю себя на том, что начинаю смотреть на него в ответ.

На этот раз не даю себе передумать, приподнимаю голову и встречаю его губы на полпути. Дэниел целует меня нежно, не спеша и без жадности, которую как можно скорее нужно перенаправить в другое русло. Он наслаждается мною.

Когда же отстраняется, он улыбается и легко целует меня в лоб, обнимая как нечто свое. Знаю, это опасно, но в данный момент позволяю себе притвориться, что принадлежу ему, а не являюсь рассыпающейся на части катастрофой.

Дэниел

Ты плохо старался! Он не мертв! Попробуй еще раз, иначе это сделаю я! Я сделаю ему массаж сердца!

Резкий звон домофона разрывает тишину дома, врезается в течение воспоминания, но не прогоняет его. Оно нависает над головой, как черный туман, и не собирается рассеиваться.

Когда звон раздается снова, я понимаю, что погрузился в свои мысли и все это время сидел на краю кровати.

Приподнимая кепку, я провожу пальцами по волосам, снова натягиваю ее и плетусь вниз по лестнице. Стоя у двери, я улыбаюсь, но тут же закрываю глаза, поскольку улыбка выходит кривой, ненастоящей. Глубоко выдохнув, я пробую снова, и на этот раз получается куда естественнее.

Энджел, Кай и Грей стоят по ту сторону двери. В руках они держат пакеты с продуктами, а через плечо перекинуты спортивные сумки и рюкзаки.

— Долго же ты собирался, — фыркает Кай. — Что ты там делал? — он ухмыляется, вытягивая шею, чтобы заглянуть мне за спину, будто надеясь наткнуться на что-то пикантное.

— Не так уж и долго.

— Мы пять минут тебе звонили и писали, — Энджел машет телефоном.

И тут одежда словно становится тесной, череп раскалывается, а в груди вспыхивает тревога.

Последнее время я все чаще ощущаю подступающую погибель. Я знаю, откуда та взялась, и отчаянно хочу от нее избавиться. Хочу отключить мозг, стереть воспоминания из памяти, но не могу. Каждый год накануне дня смерти Эдриана меня накрывает этот кошмар, и он всегда слишком огромный. А в сам день все превращается в сплошное мутное безумие паники.

— Прости, я заканчивал домашнюю работу и...

Грей начинает громко хохотать.

— Ага, конечно,домашнюю работу, — подмигивает он. — Такая уж она... — он специально повышает голос, пока я отступаю, впуская их. — Заставляет время быстро лететь, правда?

— Ее тут нет, придурок, — я провожаю их на кухню и замечаю, как взгляды скользят по комнате, по гостиной и, наконец, останавливаются на цветах.

Джози еще несколько дней назад сказала, что не возражает против присутствия парней. Я бы и не спросил, но она сама подметила, что раз уж я тут живу, могу приводить друзей, главное, чтобы встреча не превращалась в вечеринку. С чем я полностью согласен. Поэтому позвал бывших соседей по комнате, и пришли все, кроме Ноа. Сказал, что с него хватит и нуждается в личном пространстве.

И это справедливо. С начала сезона прошло меньше двух недель, у нас уже девять игр, а последние пять вовсе день за днем. Сегодня игры не было, но утром все равно состоялась общая тренировка в зале и потом на поле. Не такая адская, как в предсезонье, но вымотала изрядно.

— Ага, конечно, — снова подмигивает Грей.

— Она какое-то время назад ушла на пробежку, — это чистая правда, но Кай и Грей смотрят на меня так, словно не верят ни единому слову.

— Что за цветы? — спрашивает Энджел, одновременно и развеселенный, и озадаченный.

Я не мог выбрать, какие желтые цветы взять, и в итоге набрал по одному каждого вида. Не планировал покупать по два десятка каждого, но это оказалось лучшей ошибкой в моей жизни. Когда мы сидим в кухне или в гостиной, я все время искоса замечаю, как Джози улыбается, глядя на них. Даже унесла несколько к себе в комнату. И меняет воду так аккуратно, что те до сих пор выглядят свежими, хотя прошло уже две недели с момента покупки.

— Забудь про цветы. Здесь так... стерильно, — взгляд Кая скользит по каждому сантиметру пространства. Его много, но именно из-за того, что почти ничего нет, это лишь подчеркивает, насколько все вокруг белое и серое. — Холодно и...

— Это не твой дом, так что заткнись, — резко обрываю его.

Я и сам это заметил, и когда спросил Джози – не так, как только что Кай, – она ответила, что ее маме нравилась простота. Простота мне понятна, но здесь другое. Ни одной фотографии в рамке, ни намека на цвет, вообще ничего, и поскольку Джози постоянно все вычищает, создается ощущение, будто здесь никто и никогда не жил. Напоминает постановочные дома из каталогов.

Хотел узнать у Джози больше подробностей, но она выглядела уставшей и раздраженной, и я не стал лезть. А после разговора, состоявшегося две недели назад, мне стало интересно, как же мать Джози с ней обращалась. Теперь же просто хочется ее обнять.

— Прости, — Кай поднимает руки в притворной капитуляции, выглядя искреннее раскаявшимся. — Не хотел обидеть. Желтый правда оживляет дом...

— Кайноа, закрой рот, — Энджел ставит пакеты на кухонную столешницу и шлепает его по голове.

— Да, Кай, просто закрой рот, — подхватывает Грей, и на его лице расползается ехидная ухмылка.

Тот закатывает глаза.

— Я же извинился. Черт, она что, здесь? Прости, Джози, я не это имел в виду и...

— Я же сказал, ее нет, — я начинаю разгружать пакеты с продуктами для бургеров. — Уже жалею, что пригласил вас.

— Ну ты и придурок, — Грей хлопает его по затылку.

— Не надо... — только успеваю выдохнуть, как они уже сцепились. Буквально секунду спустя лежат на полу, и остается ждать, кто первым выкрикнет: «Сдаюсь!»

Энджел качает головой.

— Пусть сами разбираются. Я не стану лезть. В прошлый раз меня задели, я ответил, и они взбесились.

Я едва сдерживаю смех, вспоминая, как все тогда всполошились. У Энджела рука тяжелая, так что представляю, насколько был болезненным тот удар.

— Так... она правда не против, что мы здесь? И что будем пользоваться бассейном? — спрашивает он, меняя тему.

— Ага, сказала, что все хорошо, только попросила не звать Брайсона и не устраивать вечеринок.

На его лице появляется кривая ухмылка.

— Если это не знак, то я не знаю, что тогда знак.

Грей хрипит, запыхавшийся и растрепанный, но заветное слово так и не произносит.

— Это не то... — слабо возражаю я, внутренне надеясь, чтобы это было «тем». Черт, лишь этим заполонены все мои мысли последние две недели.

И не только потому, что она достигла оргазма благодаря моему языку и пальцам... Я отмахиваюсь от воспоминания – того, что поселилось в голове без спроса, – и думаю о воскресенье.

О том поцелуе, как позволила обнять, словно она моя, а после и вовсе уснула на моем плече. Джози не планировала этого, и когда проснулась, выглядела смущенной. Я хотел умолять ее остаться, но видел растерянность. Поэтому отпустил.

Язык и пальцы на ее теле не стали проблемой, но она сбежала от простого прикосновения. Не знаю почему, но хочу изменить ее реакцию; вот только я ей не парень, и она мне не девушка.

— Не тяни, — Энджел вскрывает пачку Чуррумаис95 и запихивает в рот целую горсть. — Если она тебе нравится, действуй.

— Разве ты не был против отношений и не уговаривал меня оставаться холостым?

— А смысл? — бормочет он, жуя. — Ты ни с кем так и не переспал, а смотришь только на нее.

— Я смотрю не только...

— Да... — Кай хрипит и стонет, прежде чем тяжело выдохнуть. — Смотришь.

Они все еще катаются по полу. Клянусь, если что-то сломают... Обстановка тут, может, и небогатая, но я знаю, что все это стоит дорого.

Я кладу полиэтиленовые пакеты в держатель и меняю тему.

— Можете идти в бассейн. Вода теплая.

— Сдаюсь, — хрипит Грей, шлепая Кая по рукам. Лицо у него свекольного цвета, все в испарине. Оба второкурсники, на год младше меня, но, клянусь, ведут себя как десятилетки. — Я сдался только потому, что хочу в бассейн.

— Ага, — выдыхает Кай, слегка запыхавшийся, но куда менее растрепанный, чем Грей. — Конечно, ладно.

— У меня нет сил волноваться, веришь ты или нет, — он поднимается и подхватывает сумку. — Где тут выход к бассейну?

Я ухмыляюсь и киваю на стеклянную раздвижную дверь, ведущую во двор.

Кай смеется, шагая следом.

— О, Грейсон, иди сюда. Не будь таким. Ты же знаешь, я люблю тебя, чувак.

— Не начинай тут свой спектакль...

Остаток их разговора мы не слышим, поскольку Кай захлопывает за собой дверь, оставляя нас с Энджелом наедине.

Он смотрит пристально, будто что-то выискивая.

— Что случилось?

— Ничего, — отмахиваюсь я, пожимая плечами и натягивая улыбку.

— Знаю, для тебя это время года непростое, апрель уже близко, и...

— Все в порядке, — в голосе прорывается резкость, но я тут же ее гашу. — Клянусь.

— Как продвигаются уроки плавания? — спрашивает он, не обращая внимания на мою краткость.

— Они... продвигаются. Большого прогресса нет. Я говорил Джози, что она зря тратит время, но та упрямая и не сдается.

Мы перенесли занятия на четверги, потому что почти все мои игры выпадают на воскресенья. Так что сегодня, когда парни уйдут, у меня будет очередной урок. Я все еще немного их боюсь, но стоит Джози начать направлять меня, касаться, и становится легко.

— Знаешь, а она мне нравится.

Спина вмиг деревенеет от того, как он это произнес.

— Не в том смысле, — фыркает он, застывая, чтобы вытащить телефон из кармана. Читает что-то на экране, потом поднимает взгляд. В нем проглядывается странная тень, но Энджел улыбается и убирает телефон обратно в карман.

— Все хорошо?

— О, да, это... — его глаза снова возвращаются к карману. — Вообще-то, я сейчас вернусь. Нужно ответить.

Он бросает пачку чипсов на столешницу и выходит во двор, не дав мне и слова вставить. Не понимаю, с чего это он так, всегда ведь все говорили начистоту. Но не зацикливаюсь: наверное, кто-то важный, вроде мамы или братьев с сестрами.

Мысли о нем быстро рассеиваются, а в голове всплывает образ той самой симпатичной девушки с вороново-черными волосами и темно-карими глазами. Ему здесь не место, но я бессилен перед тем, как сильно жаждет ее тело, никогда прежде настолько не жаждущее кого-то другого.

Жаждет, томится, нуждается. Мое тело отчаянно. Нет,это я отчаянный.

Она в тебе не нуждается. Ты сломлен. Вспомни тот туман. Ты слаб, кричит голос в голове.

— Может, и мне стоит начать выкладывать посты почаще, — Кай прищуривается, глядя на маленький экран телефона Грея. — Как думаешь, сколько Сейнт зарабатывает?

Грейсон близок с Сейнтом Арло, баскетболистом из Университета Северной Каролины. Они учились вместе в частной школе в Бостоне, и с тех пор дружат. По крайней мере, так он рассказывал.

Он поддерживает все, что тот делает: смотрит матчи, лайвы в «Инстаграм» или «ТикТок», или любые другие глупости, в которые тот ввязывается.

Если есть время, мы тоже включаем игры, потому что он чертовски хорош. Иногда и лайвы. Но долго я не выдерживаю, поскольку девчонки там с ума сходят, а комментарии откровенно похабные.

— Хрен его знает. Уверен, что дофига, — Грей цокает языком, и на его лице не благоговение, как у Кая, а полное безразличие.

Я бы тоже не впечатлился, будь у меня такие деньги, которых хватило бы на всю жизнь. Даже на на шесть, семь, черт, хоть десять поколений вперед. И дело не только в том, что его отец губернатор Северной Каролины, а мать, кажется, одна из лучших юристов штата, а еще и в том, что семья у него из «старых денег96».

Энджел решил поискать информацию, когда узнал, что его сюда взяли играть. Потом Сейнт приехал на чертовски дорогой машине, – которую вскоре сменил на мотоцикл, потому что машина ему «надоела», – но дело было не в машине и даже не в одежде и обуви, на которые мы таращились, а в том, как он себя преподносит. С легкой отстраненной надменностью, от которой сразу чувствуешь себя чужим рядом.

Сначала его было трудно раскусить. Он порой сух, резок и высокомерен, но в итоге смог растопить наши сердца.

— Тебе тоже стоит попробовать. Глянь на его друга. Он ничего не публикует и вообще не делает, а комментарии в лайвах посмотри, — смех Энджела тонет в откушенном куске бургера. — Чертовы похотливые охотницы за формой97.

— Все дело в акценте, и у него... классные волосы, или вроде того, — бурчит Грей с легкой горечью.

— Ага, не спорю, волосы у него и правда ничего, — парирует Кай. — Но и у тебя милый южный акцент.

Я сжимаю губы. С ними невозможно.

— Девушки не сходят по нему с ума, как по этому, — огрызается он.

— А он откуда? — спрашиваю я.

— Говорят, из Монтаны, — отвечает Кай.

— Не может быть. У него британский акцент. Причем глубокий, такой благовоспитанный, — Грей набивает рот чипсами и говорит сквозь них. — И я уж молчу о том, что этот идиот невероятно высокий.

— Насколько высокий? — спрашиваю я, забавляясь.

— Два метра шесть сантиметров.

Мы все замираем, ошарашенные.

— Он баскетболист, — говорю я после паузы. — Они все высокие.

Мы сами выше среднего, все за метр восемьдесят, а Энджел и вовсе метр девяносто восемь, но я видел баскетболистов в кампусе. Даже при нашем росте большинство все равно возвышается над нами; с ума сойти.

— Да и девушка у него чертовски горячая, — говорит Грей, сглатывая.

— Ты что, все про него знаешь? Звучишь как одержимый, — Кай смеется. — Но кто его девушка?

— Заткнись. Мы буквально сидели рядом, когда смотрели игру, — он проводит пальцем по экрану и пододвигает к Каю. — Джулианна Спаркс.

Глаза Кая расширяются. Он берет телефон, придвигает ближе к лицу.

— Это его девушка?

— Понимаю, — тихо стонет Грей. — Чертовски шикарная.

— Глянь на нее... — Кай сует мне телефон прямо в лицо, но я отталкиваю его руку.

— Я не собираюсь глазеть на чью-то девушку, — да и на любую другую. Не тогда, когда в голове безраздельно царит Джози.

— Верно, зачем, если у тебя дома живет не менее горячая штучка. Будь у меня такая соседка, как Джози, я бы...

— Даже не думай заканчивать, — обрываю я его. Стараюсь, чтобы голос звучал легко, в то время как внутри вспыхивает что-то гадкое. — Просто не делай этого.

Кай поднимает руки в знак капитуляции.

— К слову о твоей соседке, — бормочет он и кивает по направлению к стеклянной двери.

Выходит Джози, все тело лоснится от пота, пряди прилипли ко лбу, а низкий хвост растрепан.

Я провожу языком по верхним зубам, делаю неглубокий вдох, и взгляд сам тянется к шезлонгу. С тех пор как она достигла оргазма, придираясь к моему рту и обхватывая пальцы, я увяз в фантазиях, за которые по-настоящему стыдно.

Она на вкус такая сладкая, ощущается невероятно правильно, и я снова... отключаюсь.

— Привет, — говорит она, останавливаясь рядом, но не садясь.

Парни встречают ее улыбками и оживленными лицами.

— Садись, — я поднимаюсь и отодвигаю для нее стул. Я заранее сказал парням оставить его свободным, потому что Джози может присоединиться. Хотя не был уверен, что она и правда придет: сказала, что подумает. Еще сказала, что бургеры не любит, но я выяснил, что обожает сэндвичи с курицей на закваске. — Я сделал тебе сэндвич с курицей и сыром пепперджек, добавил помидоры и жареный лук.

Открываю контейнер с теплыми сэндвичем и ставлю перед ней тарелку.

Она садится, и пусть ее улыбка едва заметна, но она есть.

— Ты запомнил, какой я люблю сэндвич?

Я все о тебе помню.

— Да, и... — я достаю из стоящего рядом мини-холодильника банку колы и протягиваю ей. — Держи.

Кажется, ее щеки заливаются румянцем, но не уверен, поскольку лицо и так пылает после пробежки.

— Спасибо, Гарсия.

Я сажусь рядом, уткнувшись в свою еду. На ней спортивный топ и короткие облегающие шорты, сидящие грешно хорошо.

— Итак, Джози, — начинает Грей. — Как смотришь на появление нового соседа?

— Если да, не выбирай его. Выбери меня. Возьми меня, — ноет Кай.

— Что бы ты ни делала, не выбирай никого из них. Они грязнули, шумные, надоедливые и... ну, еще раз надоедливые, — Энджел брезгливо морщится, качая головой.

— Спасибо за предупреждение, но жить с вами я точно не рвусь, — парирует она, и я улыбаюсь.

— Знаешь, у меня есть деньги, — Грей одаряет ее одной из своих чеширских улыбок.

— Поздравляю. У меня тоже.

Улыбка с его лица тут же сходит.

— Ну пофлиртуй со мной хоть чуть-чуть, Джози. Ты разбиваешь мне сердце.

— Он всегда такой? — она обращается в пространство, но смотрит при этом на меня, явно не поддавшись обаянию.

— Не обращай на него внимания, — улыбается Энджел, слегка посмеиваясь.

Грей выглядит оскорбленным и тут же ввязывается в перепалку с Каем и Энджелом.

— Как пробежка? Позволишь в следующий раз составить компанию? — спрашиваю я.

— Не уверена, что ты этого захочешь. Я бегаю быстро, и мне бы не хотелось...

— Кстати, почему ты не ответила на мое электронное письмо? — вклинивается Грей. — Я ведь тоже хотел записаться на уроки плавания.

Она тяжело вздыхает.

— Потому что не захотела.

парни смеются, а я лишь тону в этом чувстве все глубже.

Я не тот, кто ей нужен.

Она закидывает ногу на ногу, случайно касаясь ступней моей икры. Джози уже собирается отодвинуть ее, но я кладу ладонь на ее колено и оставляю все как есть.

Мы встречаемся взглядами на короткий миг, украдкой, и то же опьяняющее пламя, что вспыхнуло, когда мы целовались на диване, разгорается с новой силой.

Я не тот, кто ей нужен.

Она не убирает ногу и не смахивает мою руку. Просто берет свой сэндвич.

Я знаю, что должен убрать руку, но не могу. Не тогда, когда она доедает половину. Не тогда, когда мы болтаем о всякой ерунде. Не тогда, когда парни засыпают ее дурацкими вопросами. Ей это не в тягость; может, Джози и выглядит равнодушной, но я вижу, что ей нравится. Я могу определить, когда ее глаза светятся и излучают счастья, и осознание того, что она счастлива, делает меня счастливым.

Я не тот, кто ей нужен.

— Значит, сцена с бревном тебя не зацепила, в отличие от сцены с бассейном? — Кай потрясенно таращится, приоткрыв рот.

Мы только закончили рассказывать, что пересмотрели все части «Пункта назначения», и теперь все спорят, какая смерть там была самой жуткой.

— Я работаю в бассейне, — Джози морщится. — Это было куда травматичнее, чем бревно.

— Ладно, справедливо...

Разговор вновь становится пустяковым, а моя ладонь покоится на ее бедре.

Я не тот, кто ей нужен, но она та, кто нужен мне.

Джозефина

Пальцы замирают над клавиатурой, прежде чем я убираю их уже в двадцатый раз, сжимаю в кулаки и снова вытягиваю над клавишами.

— Привет, — говорит Виенна, проскальзывая в кабинку. Она скидывает рюкзак с плеча и устраивает рядом.

— Привет, — подхватывает Пен, подсаживаясь к ней.

Она попросила нас с Ви встретиться в Студенческом союзе, поскольку мы редко видимся. Да и с Виенной я встречаюсь не так уж часто. Пен вечно занята чирлидингом, Ви плаванием, а значит и подогнать расписания сложно. Такая уж жизнь у спортсменок.

— Привет, — я захлопываю ноутбук сильнее, чем собиралась.

Брови Пен поднимаются, взгляд падает на ноутбук.

— Все нормально?

Я запинаюсь, неуверенность гложет меня изнутри.

Я смотрела на электронное письмо от Моники, пришедшее еще в январе; уже начало марта, а я так и не смогла заставить себя ответить. Все, на что меня хватило, – открыть и прочитать, но дальше дело не пошло. С тех пор только и делаю, что смотрю на него.

Часть меня хочет удалить письмо и сказать Монике отстать. Но другая, крошечная часть, согласиться. Не потому что я скучаю по соревнованиям, а из-за всего остального, что с ними связано.

Я уже рассказала Ви про Дэниела, и считаю, что открылась достаточно. Но сейчас ситуация иная, и это неслабо на меня давит.

— Моника хочет, чтобы я стала ассистентом тренера.

— Моника? — Пен склоняет голову набок.

— Мой тренер, директор женской команды по плаванию, — отвечает Ви, и в глазах у нее вспыхивает искорка. — Ты обязана согласиться. Такое место невероятно трудно получить. Если Моника написала лично тебе, значит, ей нужна именно ты. Господи, это же такой шанс. Соглашайся.

Я знаю, насколько это важно, но тревога – сука, с пистолетом у виска. Мысль о возвращении туда, в то место, которое связывало меня с мамой, единственное, что держало нас вместе, сводит с ума.

Я пожимаю плечами, отмахиваясь.

— Подумаю об этом. Как вы вообще?

Может, они чувствуют мое беспокойство, а может, и нет, но, к счастью, меняют тему.

Пен рассказывает про баскетбольную команду и про то, попадут ли они в турнир через пару недель. Говорит, сезон нормальный, но последние матчи прошли неудачно и худший из них против Университета Северной Каролины. Сказала, единственная счастливая часть – это возможность полюбоваться на игроков УСК. Оказывается, они горячие, и Пен уже тянется показать их «Инстаграм», но внезапно приходит сообщение, и она начинает вести себя странно.

— Скоро вернусь, — ее губы дергаются, словно от сдерживаемой улыбки.

Мы смотрим, как Пен выскальзывает из Студенческого союза, и рот расплывается в ухмылке, пока она вовсе не исчезает из виду.

— Ты видела ее лицо? — спрашивает Ви, не отрывая взгляда от двери. — Это наверняка парень, и я молюсь, чтобы был действительно он. Ей пора двигаться дальше после этого говняного бывшего. Каждый раз, видя его, закипаю от злости.

Я чувствую то же самое, но как бы ни хотелось высказаться, мы этого не делаем. Пен не хочет, и она слишком добрая; просто хочет сохранять мир.

И тут мне в голову приходит идея.

— Знаешь... у меня ведь есть опыт разрезания шин.

Только я открываю дверь в свою спальню, то же самое делает и Дэниел. Он, как и всегда, чертовски хорош: в белой футболке с логотипом, изображенная на котором сирена сидит на бейсбольном мяче и надписью «БЕЙСБОЛ», расположенной ниже, а темно-синих плавках, подчеркивающих мощь бедер, и с той самой золотой цепочкой, которую никогда не снимает.

Он набрасывает полотенце на шею и улыбается.

— У меня кое-что для тебя есть. Давно хотел отдать, но с переездом и началом сезона вылетело из головы.

— Для меня? — я беру белый квадратный конверт и, перевернув его, понимаю, что это обложка для компакт-диска, а внутри лежит и сам диск. «Священный Грааль Счастья Дэнни», нацарапано зеленым маркером, скорее всего перманентный. — Ты записал мне диск?

Он хватается за оба конца полотенца и кивает.

— Мне что-то подсказывало, что тебе никогда не выпадала честь скачивать музыку нелегально. Вот я и решил, что пусть будет компакт. И если тебе вдруг не понравится ни одна песня, я не хочу этого слышать. Хотя нет, они просто не могут не понравиться.

— Даже не уверена, что у меня есть, куда его вставить, — я снова смотрю на надпись, и губы сами растягиваются в еще более широкой улыбке.

— У меня есть магнитола или портативный плеер, но еще можешь послушать в машине.

— Эти штуки вообще еще существуют? — поддразниваю я.

— Сам не уверен, — его улыбка становится мягкой, а взгляд теплеет. — Оба были давным-давно подарены на день рождения. Мы с Эдрианом обожали музыку, вот родители и подарили. Нам, конечно, приходилось делиться. Я так и не смог с ними расстаться.

Боль в его голосе бьет прямо в грудь, но именно реакция заставляет сердце сжаться. Некогда яркий блеск в глазах тускнеет, становится безжизненным. Он улыбается, но улыбка не достигает глаз, а слова звучат одновременно тяжелыми и пустыми.

Горе довольно странная штука, сказал он однажды.

И правда, ведь в один момент Дэниел улыбается, будто весь мир у его ног, а в следующий вспоминает прошлое, и на него накатывает чистая, без примеси, грусть.

Я делаю шаг вперед и обвиваю руками его торс. Дэниел, явно не ожидав такого поворота, замирает.

— Если захочешь поговорить об Эдриане, я рядом.

Дэниел обнимает меня в ответ, и его тело сразу обмякает, приникая ко мне. Он не кажется тяжелым, скорее наоборот, почти невесомым.

— Помимо бейсбола... — его голос густой, хриплый, будто слова вырываются с трудом. — Музыка была чем-то нашим. Мы слушали почти все.

Я обнимаю его крепче.

— Правда? Поэтому у тебя в комнате столько кассет, винилов и компакт-дисков?

— Ты заходила в мою комнату? — Дэниел усмехается. В его голосе нет укора, только радость.

Это произошло три недели назад, в День святого Валентина.

— Это не то, о чем ты подумал. Я искала тебя из-за цветов, а ты не отвечал.

Он тихо мычит.

— Да, поэтому. Какие-то были папины, остальное мы сами находили в комиссионках. Казалось это крутым, и мы начали коллекционировать. У меня их гораздо больше, но остальные дома. Я бы привез их, да места мало.

— Можешь поставить в гостиной.

— Не хочу...

— Ты живешь здесь, и знаю, моя скрупулезность в том, где что стоит, кажется странной, но я не против. Надо было сказать раньше. Прости.

— Не извиняйся. Это твой дом.

— Теперь и твой тоже.

Я чувствую, как сердце в его груди, прижимающейся ко мне, бешено бьется.

— Ты не странная, если любишь чистоту в своем пространстве.

В горле застревает ком. Я не люблю об этом говорить, но в его объятиях язык развязывается сам собой.

— Мама ненавидела беспорядок. Любила, когда все пусто и минималистично; она раздражалась, если было не так. Она говорила, что в Мексике, в доме, где жила, все было далеко не идеально. Никогда не вдавалась в подробности, но и не забывала напоминать, как хорошо устроилась я. Как пожертвовала собой, чтобы дать то, что я имела. И в подтверждение своих слов заставляла убираться. Следила, чтобы я делала это идеально, — я хрупко усмехаюсь. — Ни игрушек, ни красок, ничего. Это стало нормой, которой я безукоризненно следовала, — я дрожаще выдыхаю. — Но теперь, когда ты живешь здесь, можешь расставлять вещи, оставлять что-то на кухне и в гостиной. Обещаю, я не стану мешать.

— Соглашусь при одном условии.

— При каком?

— Ты позволишь помогать с уборкой.

— Нет, я не хочу, чтобы ты убирался, — брови сдвигаются от нарастающего раздражения. Я пытаюсь отстраниться, но его хватка становится лишь сильнее. — Я рассказала не для того, чтобы ты меня жалел. Я...

Он смотрит терпеливо, мягко, сверху вниз.

— Я не жалею тебя. Ты поделилась, я выслушал, и теперь хочу что-то сделать. Хочу пойти на компромисс. Не отталкивай меня, Джозефина. Пожалуйста, позволь помочь.

Я колеблюсь, губы приоткрываются и снова смыкаются.

— Я всегда убиралась одна. Мне нужно, чтобы все было сделано по-моему. Если иначе, начинаю чувствовать себя... задавленной.

— Покажи, как тебе нравится, и я буду делать именно так. Хорошо? — он заводит прядь моих волос за ухо, костяшками пальцев касаясь щеки.

— Я могу разозлиться.

— Это нормально.

— Я серьезно.

— Я тоже.

— Я бываю помешанной на контроле. Я не шучу.

— А мне нравится, когда ты говоришь, что делать, — он улыбается.

Я прикусываю щеку, обдумывая, что сделать.

— Я... ладно, но знай, что я предупредила. Не злись, когда разозлюсь на тебя.

Он снова усмехается.

— Я никогда не смогу на тебя злиться.

Костяшки пальцев опускаются к изгибу моей шеи, тело содрогается, а веки самопроизвольно смыкаются. Почти хочется затащить его в свою комнату, но сегодня четверг, у Дэниела занятие, и ему нужен отдых перед завтрашней игрой.

— Надеюсь, ты не пытаешься меня отвлечь, потому что занятие все равно состоится, — я отстраняюсь. Хватаю его за запястье и тяну за собой.

С тех пор как целовались на диване, у нас ничего не было. Он, как и я, больше не делал шагов.

— Черт, не сработало? — он разочарованно вздыхает.

— Нет, придется сделать нечто большее, чем просто коснуться моей щеки.

— Да? — он протяжно гудит, но в голосе слышится вызов.

Я игнорирую, хотя тело предательски откликается.

— Спасибо. Если дашь магнитолу или плеер, вечером послушаю.

— Пользуйся ими, когда захочешь, — он приобнимает меня за плечи. С кем-то другим идти бок о бок было бы неловко, но под его рукой мне уютно.

Когда мы заканчиваем, солнце почти скрывается за горизонтом, заливая небо нежными переливами розового, лилового и оранжевого.

Дэниел откладывает доску и очки, и проводит пальцами, словно гребнем, по мокрым прядям. Волосы остаются зачесаны назад, но с кончиков скатываются капли, стекая по загорелой коже тонкими ручейками.

Я хватаю свой мокрый хвост и выжимаю из него воду.

— Знаешь, если бы ты верил в себя так же сильно, как в свою дурацкую стойку, ты бы уже давно научился плавать.

— Дурацкую стойку? — он приподнимает бровь, губы трогает кривая ухмылка.

— Стоя на отбивании, ты выглядишь... — как бы это сказать? — Странно. Кто так вообще делает?

Он усмехается и подходит ближе. Я отступаю, пытаясь увеличить расстояние между нами, но спиной упираюсь в бортик бассейна.

— А что не так с моей стойкой? — в его глазах поблескивает насмешка.

— Кроме того, что выглядит она слегка неудобно и странно, ничего, — взглядом я ловлю заблудшую каплю, и не могу не проследить за ней. Та скользит по ключице, груди, повторяет рельеф пресса, пока не достигает воды.

— Тебе стоило бы прийти на матч, — его взгляд скользит по моей груди и задерживается там, прежде чем подняться.

— Мне и так неплохо, — мои соски напрягаются.

— Нет, я серьезно. Приходи на матч, — он упирается руками в край бассейна по обе стороны от меня, запирая словно в клетке.

— Я тоже серьезно. Мне и так хорошо, — мало того что не хочу идти, потому что там будет Брайсон, так я еще и останусь одна. Обе подруги заняты, а других друзей у меня нет. Буду выглядеть полной одинокой лузершей.

— Давай заключим сделку, — его взгляд снова скользит к моей груди, и я почти уверена, он видит, как соски проступают сквозь тонкую ткань бикини.

Тело вспыхивает, а по коже бегут мурашки.

— Сделку?

— Каждый раз, когда я буду делать успехи, ты приходишь на матч. Если научусь плавать, начнешь приходить на все, или хотя бы на домашние игры, — одной рукой он по-прежнему опирается о край, другую опускает в воду, и чувствую ее у себя на спине. Пальцы лишь слегка скользят по коже, а потом дергают за завязку топа.

Это ошеломляет, поскольку, хоть мы и занимаемся уже пять недель, он не слишком продвинулся. Знаю, Дэниел боится, а самая я не специалист, поэтому и не хочу давить.

Я не хочу идти, но очень хочу, чтобы он научился плавать. Хм... это может стать стимулом.

— Ладно, по рукам, но ты должен действительно делать успехи, иначе я никуда не пойду, — строго говорю я.

— И на тебе должна быть моя джерси.

Я прищуриваюсь и качаю головой.

— Нет.

— Пожалуйста, — тихо мурлычет он, наклоняясь так близко, что губами почти касается мочки моего уха. — Я буду умолять. Ты же знаешь, что буду.

Я закрываю глаза, плечи напрягаются в предвкушении.

— Мне все равно.

—Por favor98, — он сильнее дергает за завязку. Слегка прикусывает мочку уха, губами едва касаясь кожи и скользя вниз к шее. Дэниел резко вдыхает, отпуская завязку. Я чувствую разочарование и с трудом подавляю стон.

— Все равно нет...

— Я могу умолять всю ночь, Джоз.

— Разве у тебя завтра нет матча?

— При чем тут это? — он отстраняется, глядя сверху вниз из-под полуприкрытых век.

— Умоляй, если хочешь. Мне все равно.

— Боже, ты такая... — у него дергается скула, а глаза темнее, чем когда-либо.

— Какая? — моя киска сжимается.

Он обхватывает мою шею обеими руками, оставляя всего сантиметр расстояния между нашими губами.

— Чертовка. До безумия упрямая. До невозможности раздражающая. До боли горячая... — он резко выдыхает. — Можно я тебя поцелую? И, пожалуйста, без игр. Да или нет? Если нет, мне нужно выбираться.

Я настоящая сволочь, поскольку сохраняю молчание, лишь усмехаясь в ответ. Дэниел выглядит готовым взорваться, и мне это нравится.

— Джози? — давит он, и в голосе хлещет отчаяние, переплетенное с раздражением. — Да или нет?

— Хм-м... Не знаю, — тихо, почти невинно произношу я.

— Чего именно ты не знаешь? — сквозь зубы бросает он.

— Того, где хочу, чтобы ты меня поцеловал, — отвечаю я, сжимая бедра, и все из-за пульсирующего клитора.

Он опускает руку, обхватывает ладонью шею и прижимается лбом к моему, выдыхая поток испанских ругательств.

— Ладно, — почти неслышно произносит он, и я уже начинаю думать, что Дэниел с минуты на минуту выберется из бассейна, но вместо этого он целует меня.

Врывается языком в рот, переплетаясь с моим. Нет слов, чтобы описать, как жадно его губы пожирают мои. Становится жарко, перехватывает дыхание и пускает пульсацию прямо в клитор.

Именно так я себя и ощущаю себя. На грани взрыва, ведь каждая клеточка горит от того, как он обхватывает меня и пожирает.

Я стону ему в рот и обвиваю под водой ногами. Та начинает расплескиваться, напоминая, где мы находимся, и о его страхе.

Должно быть, Дэниел читает мои мысли, потому что шепчет:

— Со мной все в порядке. Мне хорошо, пока с тобой тоже все нормально.

— Со мной все в порядке, — я тяжело дышу, грудь быстро вздымается и опускается. — До тех пор, пока с тобой все в порядке, Гарсия, со мной все хорошо.

Его кадык вздрагивает, и Дэниел кивает.

— Что бы ты ни задумал, просто сделай это, — выдыхаю я, будто доверяя тайну, известный только нам двоим.

Этого достаточно, чтобы сломать последние оковы. Дэниел резко дергает верх моего бикини, и груди высвобождаются, соски твердые, как никогда прежде, пока он жадно пожирает их взглядом.

— Боже, Джози, — стонет он, приподнимая меня так, чтобы грудь оказалась ближе к его лицу. — Я мечтал об этом. Я мечтал о тебе, — шепчет он у соска, прежде чем взять его в рот.

Я запрокидываю голову, стону, пока Дэниел играет с ним. Меняет ритм между жестким и нежным, покусыванием и сосанием, покатыванием и ласками.

— Ммм... Дэниел, — глаза закатываются, и каждый нерв внутри меня словно взрывается как фейерверк. Пальцы вцепляются в его волосы, сжимают их и тянут, пока он продолжает терзать оба соска.

Я вздрагиваю, когда его зубы впиваются в нежную кожу, губы жадно приникают к груди, и, когда опускаю взгляд, замечаю, что Дэниел смотрит в ответ и начинает сосать сильнее. Я мечусь между тем, чтобы зажмуриться или оставить глаза открытыми, но когда он отстраняется и на коже проступает темно-лиловое пятно, я благодарна, что не решилась их закрыть. Дэниел проделывает то же самое с другой грудью. Наслаждение такое острое, такое блаженное, что на этот раз я не выдерживаю и все-таки закрываю глаза.

До тех пор, пока не чувствую, что он отстраняется, и только тогда их открываю.

— Что ты... — голос предательски дрожит, пока он усаживает меня на край бассейна, и я замечаю два засоса на своей груди.

— Я хочу снова почувствовать твой вкус, — хрипло произносит он, засовывает пальцы под резинку моих трусиков и срывает их. Я послушно приподнимаю бедра, помогая снять их. Дэниел небрежно отшвыривает мокрую ткань в сторону. — Черт, Джози, ты вся мокрая, детка.

В этот раз я точно не ослышалась. Кристально ясно помню, и хочу, чтобы он повторил.

— Я только из бассейна.

Он усмехается и раздвигает мои бедра. Я отвожу руки за спину, опираясь на ладони.

— Нет, ты мокрая благодаря мне, — одной рукой он раздвигают мои половые губы, а другой медленно проводит двумя пальцами от щели до самого входа. Пальцы на ногах сводит судорогой, а ногти впиваются в землю.

Дэниел поднимает пальцы, блестящие от влаги.

— Иди сюда, — приказывает он.

И я подчиняюсь.

— Открой рот.

И я открываю.

Он вкладывает пальцы мне в рот, и я чувствую собственный вкус.

— Сомкни губы и пососи, детка. Почувствуй собственный вкус. Это не вода. Это ты.

Это не должно быть так возбуждающе. Клитор пульсирует все сильнее и чаще, и Дэниел это замечает. Усмехнувшись, он вытаскивает пальцы из моего рта, и капли слюны падают на грудь.

— Что тебе понравилось? — он смотрит на мою киску, раздвигая ее пальцами. — Пробовать себя? — киска снова пульсирует. — То, что я заставил тебя это сделать? — и снова. — Или то, что я назвал тебя деткой? — я дрожу, и каждая клеточка тела жаждет снова это услышать.

— Джози, детка, тебе это нравится? — его голос звучит сорвано.

Я пожимаю плечами, прикусывая внутреннюю сторону щеки. Мне никогда не нравились ласковые обращения, как и много чего другого, но это нравится. По крайней мере, произнесенное им.

— Да, — покорно шепчу я, и странно признаваться в этом вслух.

— Ты мне нравишься такой, — он лениво скользит пальцами вдоль моей щели. Они становятся влажными, а я еще мокрее. — Застенчивой и упрямой... — его взгляд не отрывается от моей киски и ног, они пульсируют каждый раз, когда Дэниел касается клитора.

Я зажмуриваюсь, дыша как чертова собака и чувствуя, что горю. Не соображая, что делаю, я опускаю руку и начинаю себя касаться.

— И нетерпеливой тоже, — стонет он.

Наши голодные взгляды встречаются и, будь моя воля, показала бы ему средний палец.

— Заткнись. Ты слишком медлил, — выдыхаю я, находясь на грани.

Он молчит; пристально наблюдает, глаза прикованы к моим пальцам, скользящим по распухшему от возбуждения клитору. Живот сжимается, бедра напрягаются, и вот-вот кульминация меня настигнет, но внезапно Дэниел убирает мою руку.

Я скулю. Нет, скорее рычу, как рассерженная кошка, потому чтокакого черта.

— Нет. Это я доведу тебя до оргазма. Ты была послушной, но пришла и моя очередь, — он опускается ниже, не сводя с меня глаз. — Вытри пальцы о свои сиськи, и хорошенько.

Дрожащая рука тянется к груди и размазывает влагу по соскам и коже. Дэниел наблюдает, словно проверяя, выполнила ли я приказ. Довольный, он засасывает клитор и одновременно вводит в меня два пальца.

— О Боже, — я вздрагиваю, тело дергается вперед.

Он скользит пальцами вперед и назад, продолжая засасывать клитор, в то время как я сама кричу, требуя большего. Глаза закатываются, и перед ними становится белым-бело. Я начинаю потеть, а бедра дрожат от того, как сильно он их раздвинул. Каждый раз, пытаясь их сомкнуть, Дэниел меня останавливает.

— Дэнни, мне нужно кончить, — умоляю я, находясь на грани слез.

— Я доведу тебя до оргазма, детка, — он сосет клитор мучительно медленно, раз за разом, пока я не начинаю кричать, а все тело содрогаться. — Я доведу тебя. Клянусь. Ты такая послушная, позволяешь не торопиться. Позволяешь пробовать тебя, трахать пальцами твою киску. Ты такая послушная. Такая вкусная.

Я лежу на спине, и от оказываемого им давления кружится голова.

Я громко стону, выгибаюсь, когда Дэниел вытаскивает пальцы.

— Пожалуйста, — умоляю я дрожащим шепотом. — Пожалуйста... — голос срывается, когда проникает внутрь меня языком, а пальцами пощипывая клитор. — О... — я стискиваю зубы, прижимая стиснутые в кулаки руки по бокам.

Его горячее дыхание обжигает киску, в то время как язык проникает настолько глубоко, насколько может. Дэниел сосет и лижет, пальцами играя с клитором.

— Я не могу, — я отстраняюсь, тело содрогается. — Я не выдержу... — дыхание перехватывает, и клянусь, на миг начинаю видеть свет в конце туннеля. Оргазм накрывает так мощно, что все тело трясет, но Дэниел не прекращает лизать меня и дразнить клитор. Он не останавливает, и его стон отдается во мне, усиливая ощущения.

— Боже... — тело обмякает, и я едва успеваю опереться на руки, прежде чем рухнуть на землю. — Не останавливайся. Пожалуйста, не останавливайся, — без умолку бормочу я, отчаянно вцепившись в его волосы, прижимаясь к лицу. — Мммм... да! Да! — взвизгиваю я, тело яростно сотрясается.

Когда он останавливается, я оседаю на землю. Не могу отдышаться или совладать с бешеным ритмом сердца. Все внутри еще пульсирует и содрогается, и хотя его пальцы уже не на клиторе, тот все еще ноет. Будто этого было мало, и Дэниел читает мысли, он проводит языком вдоль щели и шепчет: «Я рядом», «Я же говорил, что сделаю тебя ненасытной», «У тебя ненасытная киска, детка».

Я не спорю и не отрицаю. Я лишь снова и снова стону, пока он играется со мной и осыпает похвалами, и я кончаю в третий раз.

Когда он заканчивает и я, наконец, могу перевести дыхание, то поднимаюсь на дрожащих руках и смотрю на Дэниела как раз в тот момент, когда тот оставляет поцелуй на сгибе моего бедра. Там синяк и, насколько я понимаю, засос тоже. Не знаю, когда он успел, но не спрашиваю.

Он улыбается. Я собираю все силы в кулак, чтобы улыбнуться в ответ, но Дэниел усмехается, и я понимаю, что не улыбаюсь, а просто ошеломленно на него таращусь.

Не могу заставить себя переживать и снова опускаюсь на землю. Я ненадолго закрываю глаза и слышу плеск воды вперемежку с кряхтением Дэниела. Приоткрываю один глаз и вижу, как он выбирается из бассейна. Дэниел возвышается надо мной, не пряча выпуклость в шортах, и я хочу отплатить тем же.

Он качает головой, улыбка по-прежнему теплится на его лице.

— Я просто хотел, чтобы тебе стало хорошо. Не нужно делать ничего в ответ.

— Но... — я прочищаю пересохшее горло. — Я и тебе хочу того же. Ты уже сделал это для меня. Позволь отплатить, — я встаю на колени, оказываясь напротив его эрекции и глядя снизу вверх. — Позволь.

У него играет мышца на скуле, взгляд из-под полуприкрытых век напряжен.

— Не о моем удовольствии думай, Джози. Только о своем.

— Но ты тоже этого заслуживаешь. Я хочу сделать тебя счастливым, чтобы почувствовал себя хорошо.

— Этого мне достаточно, и ты уже делаешь меняоченьсчастливым, — он берет меня за подбородок, и мои глаза сами закрываются, когда Дэниел проводит подушечкой большого пальца по щеке и губе.

Я покорно вздыхаю.

— Обещаешь, что в следующий раз позволишь? Я тоже хочу сделать тебе приятно, — я понимаю, почему он так делает, но Дэниел заслуживает удовольствия не меньше, а то и больше, чем я. — Я хочу доставить тебе удовольствие.

Он сглатывает, и клянусь, член в его шортах дергается.

— Уже доставила. Позволила прикасаться к тебе, пробовать, иметь так, как я хотел. Я более чем доволен. Клянусь.

Я пребываю в оцепенении, когда он слегка наклоняется и поднимает меня, просунув руки под шею и колени.

— Что ты...

— Ты же не думаешь, что я закончил? Помни, сейчас нужно думать только о себе. Я помогу помыться, потом накормлю, и мы посмотрим кино.

Несмотря на голос в голове, твердящий, что пора остановиться, потому что становится слишком интимно, я не могу. Я обвиваю руками его шею и позволяю занести меня в дом.

Я смущенно улыбаюсь.

— Ладно.

Дэниел

То, что начиналось как тупая боль в груди, теперь переросло в колючие вспышки. С каждым выдохом грудную клетку разрывает новая волна боли.

— Как думаешь, если мы как следует попросим, они пустят нас в раздевалку? — Эдриан переминается с ноги на ногу, не сводя глаз с бейсболистов МПУ, которые после окончания игры стукаются кулаками с соперниками.

Я смеюсь.

— Ага, этого точно не произойдет.

— Хочешь поспорить?

— На что поспорить?

— Если они согласятся, ты месяц выполняешь мою домашнюю работу.

— Ладно, а если нет, ты делаешь мою.

— Идет, — мы пожимаем руки и разжимаем их в тот момент, когда игроки с радостным визгом несутся к своей скамье.

— Эй! — Эдриан хватается за перила, наклоняясь вперед, чтобы лучше видеть.

Дрожь пронзает тело, заставляя руку трястись, когда я пытаюсь застегнуть молнию на джерси.

— Не могу поверить, что они согласились, — шепчу я, не в силах осознать происходящее.

Сердцебиение учащается, и клянусь, легкие будто схлопываются. Спину прошибает липкий пот, а перед глазами вспыхивают белые точки.

Я не могу дышать.Дыши, Дэниел. Дыши, черт возьми.

— Представь, однажды эти шкафчики будут нашими, — с благоговением произносит Эдриан, глядя на один из захламленных металлических ящиков.

Доставая кепку с верхней полки своего шкафчика, я провожу мокрыми, дрожащими пальцами по волосам и натягиваю ее на голову. Вытирая ладони о штаны, я сжимаю булавку в пальцах и заставляю себя дышать, медленно и ровно.

Закрывая глаза, я пытаясь взять себя в руки, но воспоминания об Эдриане снова и снова прокручиваются в моей голове. Его улыбка, смех, его ямочки. Переносицу жжет, а пустота в груди так велика, что в ней ничего и быть не может.

Нет, там что-то есть.

Нет, тамкто-тоесть.

— Вот так включается посудомойка, — Джози нажимает кнопку пуска и отходит, скрестив руки на груди. — Понял, или записать для тебя инструкцию?

Я пытаюсь сохранять невозмутимость, но губы предательски растягиваются в улыбке.

— Знаешь, я не уверен, что все уяснил. Возможно, придется показать еще раз.

Джози смотрит на меня с нарочитым упреком, но и ее рот столь же предательский, поскольку уголки губ подрагивают в полуулыбке.

— У меня нет ни времени, ни сил. Посмотри видео. Только, ради всего святого, скажи, что ты умеешь пользоваться «Ютуб»?

Язвительно, это мне нравится.

Наконец мне удается втянуть в легкие подобие воздуха, и они жадно хватают кислород.

— Вот так нужно держать шнур, — показываю я, как правильно сжимать провод наушников от портативного плеера. — Иначе музыка будет звучать с хрипотцой.

— Дэниел... — она поджимает губы, веселый взгляд прикован к моим пальцам, скручивающим тонкий шнур.

— Не смей смеяться.

Ее подбородок предательски дрожит.

— Джози, не надо.

Нос дергается.

— Джозефина.

Джози потирает нос, но я все равно слышу сдавленный смешок, который та безуспешно пытается удержать. Тихий, приглушенный, но все же срывается с губ, и Джози по-настоящему смеется.

— Твои привилегии на пользование плеером аннулированы, — я стараюсь сохранять серьезное выражение лица, но она смеется и улыбается. И этот звук такой красивый, такой свободный, такой естественный для нее, что я купаюсь в нем, забывая на мгновение, о чем мы вообще говорили.

— Не будь таким, Гарсия, — снисходительно говорит она, забирая плеер из моих рук и вставляя диск.

Головокружение прекращаются, боль в груди стихает, а белые точки перед глазами исчезают без следа.

Я вдыхаю и выдыхаю, и мир вновь обретает четкие очертания. Воспоминания о прошлом вечере с Джози проигрываются в голове. Когда экран телефона загорается от нового сообщения, и я вижу, от кого оно, земля под ногами кажется такой твердой, что дрожь и вовсе исчезает.

Джози: Пожалуйста, не опозорься. Я не собираюсь тратить два с половиной часа, сидя на диване, чтобы смотреть, как ты проигрываешь.

Я смеюсь, ловя странные взгляды товарищей по команде, но игнорирую их, а пальцы быстро пробегают по экрану.

Я: Смотри на меня и ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО на меня.

Джози: Не знаю. Если будешь дерьмово играть, я, возможно, отведу взгляд в другую сторону.

Я: Уверен, после вчерашнего точно не отведешь.

Три точки появляются и исчезают, мои губы расползаются в улыбке одновременно с тиканьем секунд, возникновением и исчезновением точек, пока наконец не приходит ответ.

Джози: Мой оргазм ничего не меняет.

Я: Конечно, детка, конечно.

Я: С огромным удовольствием докажу, что очень даже меняет.

Точки снова появляются и исчезают, несомненно, из-за того, что я назвал ее «деткой». Не стоило бы, но я вспоминаю, как вчера она покраснела от этого слова. Насколько выглядела застенчивой, и это совсем на нее не похоже.

Мне отчаянно хочется увидеть такую ее сторону снова.

Я: Ничего. Дай себе время придумать ответ. Сведи бедра. Знаю, делая это, ты будешь обо мне думать.

Я хватаюсь за ремень, поправляя штаны. Черт, зачем я это написал?

Точки резко пропадают, но секунду спустя приходит сообщение.

Джози: Понизь яркость экрана.

Я в замешательстве хмурюсь, но понижаю яркость.

Джози: Приложение: 1 изображение.

Джози: Зажми картинку.

Сердце глухо стучит в груди, и я оглядываюсь по сторонам, прежде чем зажать Лайв-фото. Во рту и в горле пересыхает, глаза расширяются, а член пульсирует.

Она прислала фото себя по пояс. На Джози крошечные хлопковые шорты. Не знаю, специально ли она их подтянула, но шов впился между половыми губами киски, очерчивая их. Рука просунута между сжатыми бедрами, а ладонь прижата к сердцевине.

Джози: Скорее ты будешь обо мне думать.

Джози: Давай, Кэп, у тебя получится!

Я слышу ее кроткую, сухую насмешку и замечаю огонь в глазах. Качаю головой и провожу ладонью по лицу, чтобы скрыть ухмылку.

— Чему это ты так ухмыляешься? — спрашивает Энджел и подходит ко мне, закончив собираться.

— Ничему. Совершенно ничему, — отвечаю я.

— Черт, Спарки, — Райан, игрок второй базы99, хлопает меня по плечу и взъерошивает влажные от пота волосы. — Что за дрянь ты принял и где мне такую раздобыть?

Мы только завершили игру, выиграли со счетом 12:4. Хотя сделал три хоум-рана и три ранс бэттед ина100, присваивать все лавры себе я не могу. Каждый внес вклад и сделал свое дело.

— Что ты хочешь сказать? Меня ведь не просто так зовут Спарки, верно?

— Сегодня ты был чертовски быстр, — подхватывает Линкольн с правого поля, свистя. — Кажется, я никогда не видел, чтобы ты так бегал. А эти падения? Отточенные, как часы.

— Забудь про скорость, ты сегодня вел себя как дерзкий мелкий засранец, — хмыкает Энджел, раздеваясь. — Не припомню, чтобы хоть раз замечал за тобой такое ликование. И для чего ты так явно выказывал радость?

Я передавал сообщение Джози: «смотри на меня».

— Кое-кого ожидает допинг-контроль, — присвистывает Кай, словно ребенок.

Вся раздевалка взрывается хорикой «ууууу» и «ага, так ему и надо».

Я это предвидел. Сегодня я играл иначе; товарищи по команде, как и тренера, это заметили. Весь матч они бросали на меня вопросительные и удивленные взгляды.

Не могу объяснить; я был на взводе, и в каком-то смысле... действительно находилсяпод кайфом, не от наркотиков, а от Джози. Она заставляет меня чувствовать себя живым и словно пускает по венам чистую эйфорию, разливающуюся по телу.

— Так ты теперь живешь с Джози? — непринужденно бросает Брайсон, разрывая мои мысли.

Виноватое выражение лица Грея моментально его выдает.

— Прости.

Я пожимаю плечами, совсем не задетый этим. Рано или поздно он бы все равно узнал, и мне плевать, каким образом.

— Хорошая игра, Брай, — отвечаю я вместо объяснений.

Я знаю, за его безразличием скрывается злость. Слышу ее в тоне, чувствую исходящий от него жар ярости несмотря на то, что сам Брайсон стоит на другом конце раздевалки.

Он горько смеется, разглаживая ладонями ткань джерси.

— Если нужен совет, если хочешь знать, что ее заводит и что она любит, я более чем рад буду поделиться. Но она довольно простая, так что...

Я резко вдыхаю, проводя языком по верхним зубам. Сжимаю кулаки у бедер, и Энджел, заметив это, кладет мне руку на плечо и качает головой.

— Оно того не стоит.

Я разжимаю кулаки и выдыхаю.

Оно того не стоит, твержу про себя, собирая вещи для душа, но когда прохожу мимо Брайсона, тот хихикает.

— Без обид. Я трахал твою бывшую, ты мою. Теперь мы квиты.

Я продолжаю идти, но останавливаюсь от его следующих слов.

— Не будь таким, Дэнни. Серьезно, если нужны советы, я не против поделиться, — он ухмыляется, глядя на меня свысока. — Как и сказал ранее, Джози чертовски проста, ей понравится все, что ты...

Зрение сужается, а в глазах темнеет. Не помню, как бросаю вещи и как толкаю Брайсона в шкафчик, как двое срываются с места следом за мной и пытаются оттащить, потому что мы каким-то образом оказываемся на полу. Я не знаю кто и мне все равно. Я сижу сверху на Брайсоне, разбивая его лицо кулаками. Кажется, он пытается ответить, и даже если так, я этого не чувствую.

— Не смей говорить о Джози! — я бью его по лицу и по всему, до чего могу дотянуться. — Продолжай трепаться! Я убью тебя! Убью, черт во...

— Дэниел, достаточно! — кричит тренер Д’Анджело, оттаскивая меня. Чья-то рука цепляется за меня, но я не оборачиваюсь. — Дэниел, остановись!

Меня силой оттягивают назад. Брайсон остается на полу, кровь течет по его лицу.

Зрение проясняется только тогда, когда меня вытаскивают из раздевалки. Тренер Д’Анджело и тренер Льюис отпускают меня, глядя со смесью разочарования и злости.

— Я не буду извиняться, — я стискиваю челюсти, сжимая и разжимая окровавленные кулаки.

— Что, черт возьми, с тобой такое!? — рявкает тренер Д’Анджело, грохочущий голос отражается от стен коридора, и он сильно толкает меня в плечо. Все, кто стоял рядом, тут же расступаются. — Он твой товарищ по команде; ты капитан! Ты должен подавать пример!

— Он это начал, — резко выдыхаю я и провожу пальцами по волосам.

— Плевать мне, кто начал. Он твой гребаный товарищ по команде! Это все из-за той бывшей девушки? Она же не...

— Нет, — отрезаю я. — Это никак с ней не связано.

— Тогда что? — он скрещивает руки на груди, нетерпеливо отбивает такт ногой, глаза убийственно сужены. — Тогда какого хрена? Что тебя так разозлило, раз уж готов схлопотать дисквалификацию, а?

Стиснув зубы, я чувствую, как челюсть ноет от того, как зубы скребутся друг о друга.

— Джозефина. Мне больше не нужно объясняться. Я уже предупреждал не разевать рот. Он знал и сделал свой выбор. Я не стану извиняться, когда он прекрасно осознавал последствия.

Тренер Д’Анджело проводит ладонью по лицу, затем сжимает переносицу и хрипло ворчит.

— Надеюсь, ты ничего не сломал, — он грозит мне пальцем. — Это так на тебя не похоже.

— Да, ну, не всегда все идеально, — я пожимаю плечами без тени раскаяния. — Не надо было называть ее простой... вообще как-либо называть. Я не блефовал в прошлый раз и не буду сейчас. И никогда больше.

С его губ срывается вполголоса тирада на итальянском.

— Адам, забери его с собой. Мне нужно удостовериться, что ты ничего не сломал.

— Меня дисквалифицируют? — спрашиваю я.

— Нет, но понадобится пойти допинг-контроль. Ты играл чертовски феноменально. Молю Бога, чтобы ты ничего не сломал, иначе я сам из тебя дерьмо выбью, — он потирает глаза. — Мог бы подождать, пока мы уберемся с этого проклятого кампуса. Черт побери, Дэниел.

Если бы и сломал, к черту последствия.

Дэниел

—Gracias, mama101, — я глушу двигатель, откидываясь на подголовник.

В трубке повисает пауза, прежде чем раздается осторожный вздох.

—Tu papa tambien esta muy orgulloso de ti102.

—Sí, claro103, — я закатываю глаза.

—Daniel, — укоризненно произносит она. —Por favor, no104...

— Прости, я только вернулся домой, устал, и до сих пор не ходил в душ, — я вылезаю из машины, вытаскивая за собой спортивную сумку и рюкзак.

Из ее груди вырывается тяжелый вздох.

— Ладно, передай от меня привет Джози и скажи, что я не забуду в следующий раз принести хлеб.

Я замираю, уже вставив ключ в дверной замок.

— Погоди, что?

— Она написала мне в «Фейсбуке», — я слышу улыбку в ее голосе, и прежнее напряжение тает. — Рассказала, какой хлеб любит больше всего. Я обещала сегодня принести, но из-за гуляющей заразы не хотела рисковать и встречаться с ней.

Это ошарашивает.

— Когда она тебе написала?

— Всего несколько дней назад, — я почти уверен, мама что-то замышляет. — Знаешь... она свободна.

У меня отвисает челюсть.

— Ты об этом спросила?Mama105, — я качаю головой, чувствуя, как щеки наливаются жаром. — О чем вы вообще говорили?

Она смеется.

— Не скажу. Ты только разозлишься.

Обычно именно так и бывает, поскольку я терпеть не могу, когда она сует нос не в свои дела, но сейчас мне и вправду интересно. Джози что-то сказала обо мне? Хотя бы намекнула? Она заинтересована? Не стоит этого желать, но я не могу отрицать, как сильно ее хочу.

— Не разозлюсь, обещаю, — я стараюсь сохранять голос ровным, но нетерпение все равно пробивается.

Она снова смеется.

— Тебе пора идти.Estoy muy orgullosa de ti. Síguele echando ganas. Te quiero mucho106.

Ну конечно, она обрывает разговор. В тот единственный раз, когда мне и правда хочется знать.

— Я тоже.

Я отпираю дверь, и взгляд невольно падает на разбитые костяшки. Тренер Д’Анджело настоял, чтобы спортивный врач осмотрел мою руку и убедился, что ничего не сломано. Я твердил, что все в порядке, но он решил перестраховаться.

С Брайсоном, к несчастью, тоже все в порядке. После допинг-контроля я его не видел, но заметил на полу красное пятно. Не знаю, насколько изуродовано его лицо, но, по словам Кая, там все серьезно. Я не должен был терять контроль; большую часть того, что делал, даже не помню.

Я лишь помню мысль: никогда больше не позволю никому причинять Джози боль. Будь то тому, кто не контролирует, что несет, или тому, кто способен хоть чем-то ее задеть. Хотя физически ее рядом не было, я все еще вспоминаю, через что он заставил ее пройти. Вспоминаю Рождество и то, как обреченно она тогда выглядела.

Я пообещал ей, что помогу заполнить пустоту, и пообещал себе, что Джози больше никогда не придется идти по жизни одной.

Меня не дисквалифицировали, но тренер велел прийти завтра перед игрой. Я не знаю, что он собирается предпринять, но уверен, что ничего хорошего.

Телефон в ладони вибрирует, экран вспыхивает от россыпи уведомлений. Сообщения от большинства товарищей по команде и из общего чата с парнями. Я игнорирую их, засовываю телефон в карман и захлопываю за собой дверь, потому что злость во мне еще не улеглась.

Я останавливаюсь в гостиной, оглядываясь по сторонам, но Джози не обнаруживаю. Сегодня пятница, почти десять вечера. Может, она уже спит, но это маловероятно. Обычно Джози бодрствует допоздна, выполняя домашнюю работу или плавая.

Стоит только об этом подумать, как она появляется, с полотенцем, обернутым вокруг тела и мокрым хвостом темных волос.

Я снова чувствую твердую почву под ногами.Вот что со мной делает один ее взгляд.

— Привет, Гарсия, — ее темные глаза теплеют, и в них проступает облегчение.

Раньше я не замечал этого, но после того, как она рассказала о матери, понял, насколько взволнованной Джози выглядит, когда я возвращаюсь домой позже обычного. Знаю, ее это тревожит, пусть и не озвучивает переживания вслух, я ведь чувствую то же самое, когда Джози в воде. Абсурд, учитывая, что она умеет плавать, но ведь случится может все, что угодно.

Поэтому, что облегчить ее переживания, стараюсь писать, когда могу. Я не называю точное время возвращения домой, но даю знать, что уже в пути.

Не знаю, что на меня нашло, но я бросаю вещи на пол, сокращаю расстояние между нами и беру ее лицо в ладони, приникая к ее губам.

Она ахает мне в рот, но не отстраняется. Я слышу глухой шлепок полотенца о пол, когда ее руки обвиваются вокруг моей шеи, а губы раскрываются. Я скольжу языком в ее ждущий рот, целуя жадно и властно.

Я целую ее так яростно, что не оставляю воздуха, и она задыхается, выхватывая толику кислорода. Но все еще меня не отталкивает. Джози позволяет углубить поцелуй, исследовать каждый сантиметр ее рта, переплестись языками.

Поцелуй выходит жаждущим, мокрым и неаккуратным, но ни один из нас не спешит останавливаться. Я не могу насытиться ею, нуждаюсь в большем и знаю, Джози чувствует то же самое, поскольку позволяет пожирать ее губы.

Когда я отстраняюсь, она делает глубокий вдох. Смотрит на меня темными глазами, раскрывая с влажные, распухшие губы.

Я прижимаюсь к ней лбом. Вся накопившаяся во мне ярость в мгновение уходит.

— Привет, Джоз.

Она фыркает, облизывая губы.

— Привет, Гарсия.

Я облизываю свои, желая продолжения, но сдерживаюсь и отступаю, поскольку до меня доходит, что все еще грязный. Я не стал мыться в комплексе, просто не хотел оставаться рядом с парнями.

Наклоняясь, я поднимаю полотенце и снова оборачиваю вокруг нее.

— Спасибо, — ее взгляд прикован к моим губам, все еще пульсирующим и горящим от желания. — Поздравляю с победой, Кэп.

— Повтори-ка, — я ухмыляюсь.

Она приподнимает бровь.

— Повторить что?

— Ты и сама прекрасно знаешь.

Уголок ее губ дергается.

— Если ты намекаешь, что я должна потешить твое эго, то глубоко ошибаешься. Аналитики на телевидении сделали этого предостаточно.

— Но не от них мне нужно это услышать.

Она прыскает и проходит мимо.

— Хорошая игра, Кэп, — говорит она снисходительно и тут же морщится.

— Что? — я подхватываю сумку и следую за ней по лестнице наверх.

— Душевые за шестьдесят миллионов долларов перестали работать?

Бейсбольный комплекс перестроили всего год назад, и, кажется, именно во столько он и обошелся.

Моя улыбка становится шире.

— Не-а, просто уже было поздно, вот я и решил помыться здесь. Разве нельзя?

— Можешь, но какой ценой? — она оглядывается через плечо, поднимаясь по ступенькам, и морщится. — Кажется, меня сейчас вывернет.

— Неужели я и правда так сильно... — я принюхиваюсь к себе. Господи. — Не переживай, я отдраюсь как следует.

— Будь добр. Мне теперь придется обработать весь дом дезинфектором, — говорит она, когда мы оказываемся наверху и замираем посреди коридора, стоя у дверей наших спален.

Я смеюсь, и она улыбается. Ни один из нас больше не произносит ни слова.

Я чувствую себя живым. Вот как влияет общение с ней.

Джози, как и я, приоткрывает рот, но слова все равно не рождаются.

Я вдыхаю, она тихо выдыхает, но пространство между нами все так же заполнено тишиной. Она густая, горячая и удушливая, и все же я не ненавижу ее. Удушливая настолько, что я хочу ощутить, как бедрами она сжимает мою голову.

Она думает о том же, что и я? Хочет того же, чего хочу я?

— Ну... я пойду, приму душ, — я показываю большим пальцем через плечо, медленно пятясь назад.

— Будь добр, — она делает шаг назад, потом поворачивается, но вдруг снова оглядывается через плечо. Ее губы приоткрываются, но тут же смыкаются, и она захлопывает за собой дверь.

Я выдыхаю, запрокидываю голову и скрываюсь в своей комнате. Бросаю сумку, скидываю кроссовки носком и направляюсь в душ.

Не знаю, сколько времени стою под горячими струями после того, как вымыл голову и тело, разрываясь между тем, чтобы обхватить рукой член или просто покинуть душевую.

Тот уже до боли твердый и пульсирующий. Чувствую, как из меня сочится предэякулят, отчаянно требуя высвобождения.

Закрывая глаза, я упираюсь лбом в кафельную стену, все еще колеблясь, стоит ли дрочить, думая о Джози.

К черту.

Я обхватываю рукой ствол. Сдавленный стон вырывается из самой глотки, когда я плотно провожу ладонью по всей длине и ощущаю, как тот увеличивается под грубым движением.

— Черт, — скрежещу я зубами, проводя подушечкой большого пальца по головке.

Я повторяю движение, медленно, с давлением, равномерно, растягивая удовольствие как можно дольше, пока в голове прокручиваются образы Джози. Я вспоминаю День святого Валентина, ее, лежавшую на шезлонге и вчерашний день, Джози у бассейна. Думаю обо всем, что хочу с ней сделать и обо всем, что хотел бы, чтобы она сделала со мной.

И вдруг образы обрывается, когда краем глаза я замечаю тень. Резко оглядываюсь через плечо, уже собираясь отвернуться, но взгляд за что-то цепляется, и рука замирает на полпути.

Джози в моей ванной, завернутая в другое полотенце, с распущенными, еще мокрыми волосами.

Быть того может... это сон... не может быть, чтобы она и вправду здесь... она правда здесь?

— Почему ты остановился? — спрашивает она, подходя ближе к душевой кабине и сжимая полотенце в руках.

— Потому что это может быть реальностью... — шепчу я, больше обращаясь к самому себе, нежели к ней.

Джози облизывает губы, карие глаза темные и полуприкрытые, роняя полотенце, и то мягко опускается к ногам. Она стоит за стеклом душевой. Мокрое, обнаженное тело блестит под ярким светом.

— Ты думал обо мне? — спрашивает она, голос тихий, от чего член увеличивается еще больше. — Думал обо мне и о том, как целовал меня? Потому что я да.

Это не сон, поскольку Джози заходит внутрь и останавливается прямо передо мной. Ее взгляд скользит вниз, к моей руке, сжимающей член, и глаза округляются, будто только сейчас она осознала увиденное.

Кадык опускается и поднимается, и когда ее взгляд снова встречается с моим, я замечаю, как сильно расширены ее зрачки. Щеки залиты вишневым румянцем.

— Каждую чертову секунду, — стону я и возобновляю движение ладони вверх-вниз. — Каждую минуту каждого дня.

Она снова облизывает губы, на миг задерживая взгляд на моей руке.

— Я хочу это сделать.

— Что именно? — хриплю я, замедляясь, чтобы не кончить раньше времени.

Я знаю, что это не сон, который сам себе придумал, но все равно боюсь проснуться и понять, что это был он.

Не могу поверить, что она здесь, что думала о том же, о чем и я. Может ли это значить, что и чувствует она то же самое?

Я не спрашиваю, но буду продолжать гадать.

Джози делает шаг вперед, кладя ладонь поверх моей, останавливая мои движения.

— Я хочу доставить тебе удовольствие. Хочу, чтобы тебе было хорошо. Ты это заслужил, — она снова сглатывает, взгляд опускается на мой член. Тот дергается, когда я убираю руку, уступая ей место. — Ого... — выдыхает она.

— Ого что? — я стискиваю зубы, прижимаясь к Джози, обхватившей рукой член.

Она качает головой и снова слышно сглатывает.

— Ничего.

Я хватаю ее за подбородок, запрокидывая голову.

— Говори.

— Ты... большой, — пыхтит она, проводя ладонью вдоль моего ствола.

Я стону, управляя ее рукой и обхватывая Джози за талию. Поднимаю, и она мгновенно обвивает ногами мою спину. Прижимаю к кафелю, наблюдая, как ее груди прижимаются к моему телу.

Я приникаю к ее губам, одной рукой удерживая ее, другой зарываюсь пальцами в волосы. Джози стонет мне в рот, прижимаясь влажной киской к моему животу. Когда ягодицы скользят по моему члену, я вынужден оторваться.

— Черт, Джози, — я прислоняюсь к ней лбом, тяжело дышу и пытаюсь прийти в себя. — Я, кажется, и правда могу так кончить.

Она содрогается в моих объятиях.

— Не надо. Кончить тебе нужно мне в рот.

Я не моргаю. Сердце замирает, дыхание перехватывает.

— Что?

— Опусти меня. Я хочу доставить тебе удовольствие, Дэниел. Ты это заслужил, — она расслабляет ноги, побуждая отпустить ее, но я физически не могу.

— Нет, дай мне...

— Ты уже доставил мне удовольствие. Теперь моя очередь. Ну же, — она встает на цыпочки, целует меня в щеку. — Обещаю, тебе понравится, — провокационно шепчет она на ухо, покусывая мочку, отчего я вздрагиваю. — Лучше, чем в твоих фантазиях.

Я вдыхаю, с силой отрываю руки от ее тела и отступаю. Подчиняюсь, когда она велит мне сесть на мраморную скамью, и пристально наблюдаю, как опускается передо мной на колени.

— Что я сделал, чтобы заслужить тебя? — я щипаю ее набухший сосок, проводя пальцем до засоса на правой груди.

— Не дал умереть, — игриво отвечает она, но тут же морщится. — Слишком не вовремя?

— Ты важна для меня, Джози, — я провожу ладонью по ее щеке.

— А ты важен для меня, Гарсия, — повторяет она, и в груди теплеет. — Смотри на меня, — лукаво добавляет она.

Я ухмыляюсь, понимая намек.

— А ты на меня смотрела?

— Все время. То, как ты играл... это было чертовски горячо, — она обхватывает основание пениса и наклоняется, проводя языком по шву головки. Делает это снова и снова, ускоряясь, рукой неспешно скользя вверх и вниз. Джози издает гортанный звук, и мягкая вибрация заставляет меня содрогнуться.

Тело напрягается, но я заставляю себя сосредоточиться на чем-то другом, и точно не о девушке, отсасывающей мне так, словно я, черт подери, лучшее, что случалось в ее жизни.

— Тебе нравится его вкус? — я стискиваю зубы, убирая ее волосы с лица.

Ее полуприкрытые глаза встречаются с моими, язык все еще скользит и кружится вокруг кончика. Джози жадно кивает и складывает губы трубочкой, принимая в рот только головку.

Глаза закатываются, и я вцепляюсь в ее волосы сильнее, чем собирался, но, когда ослабляю хватку, она сама тянется вперед, губы чуть припухшие.

— Не останавливайся. Я твоя; используй меня так, как посчитаешь нужным.

Я глубоко вдыхаю, запрокидываю голову и снова сжимаю ее волосы. Вот только этого сейчас не хватало. Я кончу раньше, чем хотелось бы.

— Смотри на меня, — сладко просит она, обхватывая мои яйца.

Веки дрожат, но каким-то чудом я удерживаю их открытыми и не отвожу взгляд.

—Abre tu boca107, — она прикусывает нижнюю губу, прежде чем открыть мягкие, полные губы. Я одной рукой держу Джози за волосы, а другой обхватываю свой член, подводя к ее рту. — Будь хорошей девочкой для меня, Джози, и отсоси мне как следует.

Тихий стон срывается с губ, она принимает меня в рот. Джози сосет и заменяет мою руку своей. Двигает рукой туго и ровно, рот и пальцы работают в унисон.

— Джози, — стону я, почти теряя голову от того, как блаженно ощущается ее горячий рот. — Вот так, детка, черт, у тебя так хорошо получается. Так... чертовски хорошо.

Она втягивает щеки, движения становятся быстрее, и все это время ее взгляд прикован ко мне.

— Ты создана для того, чтобы сосать мой член, не считаешь? — задыхаясь, спрашиваю я, когда она замедляется и выпускает изо рта мой член. Джози кивает и проводит языком по всей длине до моих яиц, беря их в рот. Я кряхчу, раздвигая бедра шире. — Только для этого и создана... — стону я, пока ее язык скользит вдоль моего ствола. — Как же хорошо он помещается у тебя во рту.

Она стонет, проводя языком под самой головкой, вырисовывая каждый бугорок, пока член не оказывается покрыт ее слюнями.Господи ты боже мой, ни разу в жизни я еще не был настолько возбужден.Насладившись зрелищем и оставив меня в чертовски измотанном состоянии, она снова берется за дело и глубоко заглатывает.

— Если ты... — глаза закатываются. — Продолжишь... — выдыхаю я сквозь стиснутые зубы, невольно дергая бедрами и упираясь в ей по самую глотку.

Джози давится от рвотного рефлекса, глаза наполняются слезами и зажмуриваются, но я удерживаю ее голову и проскальзываю в рот короткими, резкими толчками.

— Ты молодец. Ты справляешься, — подбадриваю я, тяжело втягивая воздух и подаваясь вперед. — Расслабься и дыши. Не бойся, меньше удовольствия я от этого не получу.

Она смотрит на меня снизу вверх, глаза на мокром месте, ноздри дрожат. Джози показывает мне средний палец и снова давится, когда я надавливаю ей на голову.

— Не сердись. Это только сильнее меня заводит, — дразню я, снова надавливая ей на голову, просто чтобы проучить.

Она опять давится, слезы катятся по ее щекам, ногти вонзаются в мои бедра, но Джози не отстраняется. Она покорно ждет, когда я скажу, что делать, и, клянусь, яйца от этого сжимаются.

— Хотел бы я, чтобы ты могла на себя взглянуть. Такая красивая, посасывающая мой член... — я мягко подталкиваю ее голову, заставляя принимать и отпускать меня. — Продолжай, черт поде... вот так. Ты создана для этого. Для меня. Как же ты хорошо. Пожалуй, буду заставлять делать это каждый день, чтобы твой острый язычок не простаивал.

Она хнычет, и клянусь, я вижу кивок и горящие голодом глаза.

— Делала бы это каждый день?

Она жадно кивает, не переставая сосать, лишь ускоряясь.

Я бы упивался ее ответом, если бы не электрический разряд, пронзивший мой позвоночник и заставивший все тело напрячься. Яйца сжимаются, член дергается, пульсирует, и каждая клеточка тела вспыхивает, когда я кончаю ей в рот.

Взгляд Джози не отрываются от меня, но я не в силах слишком долго его выдерживать. Я чувствую себя опьяненным, голова кружится, а в ушах звенит, нашептываю ее имя, так и не отойдя от оргазма. Она не прекращает сосать, безжалостно продолжает, гудит и постанывает, будто смакуя каждую секунду, будто ей действительно нравится вкус моей спермы, скользящей вниз по горлу.

Я чувствую себя опустошенным и онемевшим, когда Джози наконец отстраняется, все так же стоя передо мной на коленях. Может, я и говорил, что делать, но в конечном счете вся власть была у нее, и Джози это известно. Поэтому она ухмыляется и смотрит на меня так, будто только что отправила в могилу. В каком-то смысле так оно и есть, и, честно говоря, меня это более чем устраивает.

Джози облизывает губы, и я замечаю несколько капель на ее подбородке. Наклоняюсь, стираю их и подношу палец к ее рту. Она с готовностью раскрывает распухшие губы и облизывать его.

Член вздрагивает, все еще твердый и явно не противящийся продолжению.

— Ну как я? — она склоняет голову набок, когда я вынимаю палец.

Я сглатываю.

— Джози, не задавай мне таких вопросов. Особенно сейчас, когда я всерьез подумываю о том, чтобы повторить.

Она краснеет и поднимается, грудь мягко подрагивает.

— Ты это серьезно?

— Что серьезно? — я не могу вырваться из экстаза. Мое тело живет собственной жизнью. Я все еще чувствую ее губы, ее язык. Боже, как же хочу еще.

— Каждый день?

Мой член пульсирует. Значит, это был не просто вопрос в пылу страсти. Я не собирался поднимать эту тему, не хотел давить на нее, но теперь...

— Да, серьезно. А что насчет тебя? — я хватаю ее за запястье и притягиваю ближе.

— Да, — она кивает и кладет ладонь мне на плечо.

— Но это не обязательно должно происходить каждый день. Когда только захочешь, Джози, я весь твой, — она вздрагивает, по коже бегут мурашки. — Давай выйдем.

Вода все еще горячая, падая на нас сверху, но Джози стоит чуть в стороне. Я собираюсь подняться, но она качает головой.

— Не холодно, я просто... мне не холодно, — она бросает взгляд вниз.

Я опускаю руки на ее попу, притягиваю к себе так, что Джози остается только оседлать меня.

Она смотрит на меня снизу вверх, а мой член упирается в ее влажную киску. Она такая мокрая, что тот легко скользит между половыми губами, задевая клитор.

— Ммм... — она вздрагивает и начинает медленно двигать бедрами, грудь покачивается, а твердые соски скользят по моей груди.

— Нам стоит остановиться... — говорю я, хотя сам не нахожу в себе ни капли желания действительно это сделать, зачарованный тем, как двигается ее грудь. Мне нужно, чтобы она оказалась во рту.

— Нам стоит... — ее бедра все сильнее сжимаются, пока она трется о мой член, вздрагивая каждый раз, когда головка задевает клитор.

Я сжимаю ее попку, пальцами впиваясь в плоть и прижимая Джози к себе.

— Но на случай, если не сможем... я чист... я сдавал анализы несколько недель назад.

— А я на противозачаточных, — мурлычет она, прижимаясь ко мне лбом. — Не то чтобы это что-то значило, но просто чтобы ты знал, я тоже чиста.

— Приятно слышать, — хрипло выдыхаю я, позволяя использовать меня и тереться о член. Я шлепаю Джози по попе и чувствую, как та трясется.

— О! — она дергается, глаза закатываются. — Я близко, — Джози стонет, тело, прижимающееся ко мне, дрожит.

— Воспользуйся мной, Джози, — она ускоряет движения. — Вот так, детка. Потрись о себя своей ненасытной киской, — она обвивает руками мою шею, тяжело дышит в ухо, подгоняя себя к оргазму. — Вот так. Продолжай, — я сильнее шлепаю ее.

— Боже мой, — всхлипывает она, наклоняясь вперед и прижимаясь ко мне, усиливая давление на клитор.

Ее тело содрогается, затем напрягается, и только после этого обмякает.

— Все хорошо, Джози. Я с тобой, — я беру ее за бедра и покачиваю, зная, что она хочет еще, но сил продолжать уже нет. — Вот так, да?

— М-м-хм... — ее голова бессильно откидывается, позволяя довести дело до конца.

Она снова достигает оргазма, сильнее прежнего, но я не останавливаюсь. Даже когда ее ногти вонзаются мне в плечи, я не сбавляю ритм, потому что она продолжает умолять о большем, несмотря на судороги, сотрясающие тело.

Я усмехаюсь, приподнимаю ее с себя, и Джози жалобно хнычет.

— Доверься мне, — я меняюсь с ней местами и усаживаю на скамейку, раздвигая дрожащие бедра. Ее грудь тяжело вздымается, а лицо залито густым румянцем. Джози откидывается назад, глядя на меня из-под полуприкрытых век, словно находясь на грани отключки. Я беру дополнительную лейку для душа и развожу ее половые губы. Ее клитор красный, опухший и пульсирующий, будто умоляющий. — Ты такая ненасытная, Джози. Сколько раз уже кончила?

Она сонно пожимает плечами.

— Три...

— И все еще хочешь?

Она кивает.

— Все для тебя, — я нажимаю кнопку, переключая воду, но не сразу направляю струю. Сначала провожу языком по ее киске, пробуя на вкус.

Она хрипло вздыхает, вцепляясь пальцами в мои волосы.

Я не останавливаюсь, даже когда она тянет меня за волосы. Обвожу языком набухшую шишечку и чувствую, как та трепещет на моем языке. Проходит всего несколько мгновений, и Джози снова кончает, бормоча бессвязные слова.

Я делаю еще несколько движений, наслаждаясь вкусом и тем, как она выгибается, прижимаясь ко мне. Когда понимаю, что она вот-вот снова достигнет оргазма, направляю на клитор сильнейший напор воды.

Ее глаза широко раскрываются, и она издает пронзительный визг. Оргазм невероятно сильный, глаза закатываются так, что видны остаются только белки.

Она хрипло кричит, запрокинув голову, пока вода продолжает орошать ее. Мгновение спустя шокирует и ошеломляет меня, начиная сквиртовать. Джози бьется в конвульсиях, судорожно двигая бедрами. Она обливает меня, и я не могу отвести глаз, обхватив ладонью свой ствол. Я мастурбирую, завороженно наблюдая за тем, как сквирт попадает на мою грудь, и сам стремительно подбираюсь к финалу.

Я бросаю лейку и встаю над ней, начиная быстро и жестко себя ласкать. Она прерывисто дышит, грудь едва ли не ходуном ходит, а тело все еще подергивается, но она смотрит. Глаза, полные вожделения, следят за каждым моим движением. Я напрягаюсь и кончаю на ее тело.

Запрокидываю голову и сжимаю челюсти, дыхание сбивается, ее имя срывается с моих губ. Я повторяю его снова и снова, пока не оргазм не отпускает. А когда заставляю себя взглянуть на Джози, вижу, в каком месиве ее оставил.

— Черт, Джози... — я прочищаю пересохшее горло. — Я не должен был...

Она качает головой. Зачерпнув сперму и поднеся руку между бедер, она втирает ее в свою киску. Каждый раз, задевая набухший клитор, постанывает.

Член вновь пульсирует от этого зрелища. Я не думаю, просто заменяю ее пальцы своими, собираю сперму и медленно ввожу пальцы внутрь. Она сжимается вокруг них и стонет, когда я слегка вынимаю их, прежде чем снова войти.

— Нравится быть покрытой моей спермой?

Она прикусывает губу и кивает.

— И наполненной ею.

Убейте меня.Джози тихо ахает, когда я полностью извлекаю пальцы.

— А мне понравилось, когда ты сквиртанула.

Ее лицо заливается темным румянцем.

— Я... этого никогда не случалось.

Я не могу сдержать широкой ухмылки. Уверен, я сияю, как прожектор.

— Хватит так на меня так, — она хмурится.

— Ты должна понять — ты не только польстила моему самолюбию, но подарила самое горячее зрелище в моей жизни.

— О, — она заправляет волосы за ухо, уголки губ подрагивают. — Ну... не жди, что это повторится.

— Еще как повторится, — говорю я с полной уверенностью. — Обещаю, — я наклоняюсь и целую ее в лоб.

Джозефина

— Как только поешь, иди спать.

Я нахожусь в ступоре, продолжая тонуть в облаке блаженства. Тело мелко сотрясают остаточные волны оргазма. Клитор мягко пульсирует, и время от времени я непроизвольно вздрагиваю. Кажется, будто тело никак не отпустит удовольствие от случившегося всего несколько минут назад.

— Я и стаканом воды могла бы обойтись, — бормочу я ему в шею.

Живот начало сводить сразу после того, как мы вышли из душа. Лично я с удовольствием пропустила бы ужин и сразу рухнула спать. Все, чего мне хотелось, это натянуть пижаму, закутаться в одеяло и снова и снова прокручивать в голове произошедшее в душе, но Дэниел был непреклонен.

Он заботился обо мне. Даже больше обычного. Со стороны может показаться пустяком, но он смыл с меня сперму, обернул полотенцем, дал свою футболку и носки, чтобы я не замерзла, хотя моя комната всего-то в паре шагов. А теперь еще и несет вниз по лестнице только потому, что я призналась, что мне лень идти. Я обнимаю его, прижимаюсь грудью к спине, руками обхватываю шею, а ногами обвиваю торс.

— Нет уж, я хочу, чтобы для тебя все прошло на десять из десяти. Что я за мужчина, если не накормлю тебя после того, как подарил величайший оргазм в жизни?

Я лениво улыбаюсь.

— Величайший оргазм в жизни?

— Почти уверен, что слышал, как ты это сказала. Просто, скорее всего, не помнишь. Ты была слишком занята, выкрикивая мое имя, — в его голосе слышна ухмылка.

Я фыркаю.

— Это называется актерской игрой.

Теперь фыркает он, когда мы заходим на кухню.

— Джозефина, прошу. Когда ты кончила в первый раз, это тоже было актерской игрой? А во второй? В третий? В четвертый? Или когда начала сквиртовать? Если подзабыла, я с радостью перескажу произошедшее шаг за шагом, — он усаживает меня на столешницу, разворачивается и раздвигает мои бедра, вставая между ними. — У меня, между прочим, память чертовски хорошая, — кривая ухмылка мелькает на его лице.

— Мне и так хорошо, — нарочно безразличным тоном произношу я.

— Уверена, детка? — он приподнимает бровь. — Я что, оставил недостаточно спермы в твоей киске? Могу и добавить, если твоежадноенутро настаивает.

Я изо всех сил стараюсь не сжать бедра, но горящее от дурацкого прозвища лицо, наверное, и так все выдает. Я таю, черт возьми, каждый раз, когда он так меня называет. А уж от напоминания о семени внутри меня по телу проходит настоящий пожар.

— Румянец тебе к лицу, — самодовольно заявляет он, убирая влажные пряди с моего лица за ухо, а потом отстраняется и открывает холодильник.

Я закатываю глаза, прикладывая прохладную ладонь к пылающей щеке, но тут же убираю руку, когда Дэниел поворачивается. Он ставит на стол масло, сыр «Бурсен» с чесноком и травами и ломтики чеддера, но вдруг замирает, взглядом скользя по мне.

— Что? — я неуверенно опускаю взгляд. На мне все еще его тренировочная футболка. Я собиралась ее снять, но так и не решилась. Пахнет им, да и сидит она свободно. Это приятно, учитывая, что одежда почти всегда подчеркивает мой низкий рост.

— Хватит, — его взгляд скользит к подолу футболки, закрывающей середину бедер. — И не спорь. Пусть я и обожаю препирательства и уговоры, сейчас уже поздновато для перепалок.

Уголки моих губ приподнимаются.

— Никогда не бывает поздно.

Он делает шаг в мою сторону, вторгаясь в личное пространство, встает между раздвинутыми бедрами, упираясь ладонями в мраморную столешницу по бокам от меня.

— Не искушай. Я могу продолжать хоть до утра.

Я раскрываю рот, но в этот момент желудок громко урчит.

Дэниел усмехается, отступает, и краем глаза я замечаю красноту на его костяшках. Я отвожу взгляд, но тут же возвращаю, разглядывая правую руку и ярко-красные суставы.

Как я раньше этого не заметила?

— Что с рукой? — хватаю его за запястье и поворачиваю к себе, не позволяя уйти. Беру ладонь в свои руки, изучая синяки вокруг суставов. — Ты во время перерыва поранился или что?

Я ведь ни разу за всю игру не спустила с него глаз. Что-то, а травму или любые другие изменения я бы заметила. Но если и было что-то, он умудрился мастерски это скрыть, потому что сегодня играл иначе. Играл с такой энергией, что даже комментаторы не удержались от восхищения.

Он пытается выдернуть руку, но я держу крепко.

— Пустяки.

— Не похоже на пустяки, — я мягко провожу подушечкой пальца по синякам, и напряженная рука, лежащая в моей ладони, постепенно расслабляется.

Дэниел пристально вглядывается в меня. Похоже, он собирается что-то сказать, но в глазах вспыхивает короткая тень неуверенности. Моргает, и от нее не остается и следа.

— Да правда, ерунда. Мы с Энджелом дурачились, я хотел поддеть его, но тот отпрыгнул, и я ударил в стену.

Не знаю почему, но я не до конца ему верю. Чувствую, что Дэниел что-то недоговаривает, но он лишь улыбается и забирает руку.

— Все в порядке, — он идет к кладовке и достает хлеб на закваске. — Знаю, выглядит жутко, но не болит.

Я хочу что-то сказать, но слов не нахожу.

— Сейчас ты попробуешь лучший в мире горячий сэндвич, — он вытаскивает сковороду из нижнего шкафчика и ставит на плиту.

Щемящая боль сжимает грудь от осознания, что он нечестен со мной. Я отталкиваю это чувство – что бы ни случилось, это не мое дело. Он мне ничего не должен.

— Я думала, ты не любишь чеснок?

— Не люблю, но его любишь ты.

Боль отступает, а в животе рождается трепет. Господи, я и правда раскисла.

Я закидываю одну ногу на другую, дрожащую, снова опираюсь на ладони, перенося на них вес.

— Стоит только попробовать.

Мускула на его челюсти дергается, взгляд прикован к тому, как задирается футболка.

— Твое присутствие здесь – сплошное испытание.

Я ухмыляюсь.

— Возьми себя в руки, Гарсия.

Дэниел усмехается и, пока сковорода нагревается, направляется в гостиную, а я наблюдаю, как он листает огромную папку с компакт-дисками.

Вчера я помогала раскладывать вещи, которые тот хотел выставить в гостиной. Теперь там громоздкая стереосистема, проигрыватель для винила, а на полках и везде, где хватило места, располагаются компакт-диски, пластинки и кассеты.

Мы договорились завтра после игры съездить в магазин за еще одним стеллажом, поскольку вещей у него слишком много.

Из динамиков стереосистемы льетсяUnder Pressureв исполнении Queen и Дэвида Боуи. Дэниел качает головой в такт и, пританцовывая, возвращается ко мне.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, сдерживая смех, рвущийся наружу, пока он дурачится и поет. Звучит ужасно, голос срывается на каждой второй ноте, и ко всему прочему Дэниел пару раз обжигается, но это не мешает ему пользоваться лопаткой как микрофоном.

К концу песни с моих губ срываются короткие смешки, и я хлопаю.

— Умоляю, я заплачу, только больше этого не делай.

Дэниел фыркает.

— По-моему, я очень даже неплохо спел.

— Козлята звучат и то лучше.

— Так говорят все завистники.

— Нет, это правда.

— Завистница, — он фальшиво кашляет в ладонь.

Я фыркаю.

— Ты такой несмешной.

— Совсем недавно ты выкрикивала иное, — он пожимает плечами, не выражая ни грамма раскаяния.

Тело отвечает глухим гулом желания.

— И это твой ответ на любую мою реплику?

— Как же иначе, — он оглядывается на меня через плечо и подмигивает.

Я закатываю глаза, но щеки снова пылают.

— Ты уже послушала свой компакт-диск? — спрашивает он, переворачивая сэндвич. У меня текут слюнки: сыр тянется с боков, и на горячей, промасленной сковороде аппетитно золотится.

Хорошо, что он заставил меня спуститься.

— Вообще-то да. Я слушаю по одной песне в день. Надеюсь, ты не против, если я оставлю у себя проигрыватель еще ненадолго?

— Вернешь, когда захочешь, — он выглядит по-настоящему счастливым, настроение заметно улучшилось. — Понравилось то, что уже успела послушать?

— Ага, «Wobble» – это... шедевр. Как раз то, что мне было нужно. Скрасило день, — я слегка саркастична, но искренна.

Я была застигнута врасплох, когда из наушников полилась эта песня. Я ждала чего-то спокойного, может, даже вдохновляющего, но уж точно не реп.

— Правда? — его губы сжимаются в тонкую ниточку, будто Дэниел сдерживает улыбку. — Жду не дождусь, когда дослушаешь до конца.

Не знаю, чего ожидать, но я заинтригована. Странно думать, что пару месяцев назад я ни на что не надеялась, а теперь с нетерпением жду каждого мгновения, проведенного с Дэниелом.

Это глупо, если учесть, что через несколько месяцев он уедет. При мысли об этом в животе словно начинают расползаться осколки.

Грудь тяжелеет при вдохе, но я маскирую боль, когда он возвращается, неся две тарелки.

—Bon appétit, mademoiselle108, — он протягивает тарелку, улыбаясь от уха до уха.

Мы болтаем – точнее, в основном болтает он – и слушаем музыку за едой. Я лишь краем уха улавливаю суть разговора, застряв между упоением моментом и раздражающей борьбой с мыслью о том, что влюбляюсь в него.

Дэниел

Когда тренер сказал, что хочет встретиться со мной с утра пораньше, я не ожидал, что присоединится еще и Брайсон.

Он тоже, по-видимому, был шокирован. Внешне выглядит обманчиво спокойным, но я обращаю внимание на легко пролегшую складку между его бровями, когда замечает меня в одном из двух стульев перед тренерским столом.

Левая половина его лица сплошное месиво. Щека распухла и усеяна синяками, и хоть глаз не заплыл, он заметно меньше второго. На носу виднеется свежая царапина, а губа и вовсе рассечена.

Хотел бы сказать, что мне стыдно, но это не так. Я резко опускаю взгляд на костяшки, сжимая ладони в кулаки. Они уже не такие багровые, как вчера, но все еще ноют. Я приветствую эту боль и жалею лишь об одном – что не успел нанести еще один удар.

— Заходи, — тренер подзывает его коротким жестом.

Брайсон быстро заходит и садится на соседний стул, прекрасно осознавая, что сейчас не время проверять нервы тренера на прочность. Не то чтобы когда-либо было подходящее время, но сегодня его лицо особенно мрачное. Пронзительные голубые глаза сужены, губы сжаты в тонкую прямую линию.

— Тренер...

Он поднимает руку, обрывая Брайсона.

— Ты не говоришь. Ты слушаешь, — он выпрямляется, буквально дрожа от гнева. Уверен, Брайсон, как и я, чертовски напуган, потому что тренер всегда был человеком устрашающим. — Мне отвратительно ваше поведение. Настолько, что едва не отстранил вас...

— Тренер...

Он резко шлепает ладонью по деревянному столу, перекрывая голос Брайсона.

— Ты лишился права говорить! Заткнись и слушай.

Брайсон молча кивает, вжимаясь глубже в спинку стула.

Тренер скрещивает руки на груди, вены на его лице и на шее вздуты.

— Я был готов дисквалифицировать вас обоих. За десять лет, что тренирую, мне еще ни разу не приходилось разбираться с настолько детсадовским дерьмом, но могу гарантировать, этого больше не повторится.

Сердце колотится так, что гул стоит в ушах, ладони потеют, а мысли несутся в штопор от одного лишь представления, чем все может обернуться.

— С сегодняшнего дня вы двое партнеры по отработке приемов, делите гостиничные номера и сидите рядом друг с другом в автобусе и самолете. Все, что требует двоих, вы делаете вместе. Хотите того или нет, но научитесь ладить и относиться друг к другу с уважением.

Черт, это хуже любого наказания. Я бы лучше согласился на отстранение, и готов поспорить, Брайсон думает о том же.

Он шумно выдыхает, каждая мышца на лице дергается, будто изо всех сил сдерживает крик.

— Радуйтесь, что попались мне в хороший день и что у нас серия побед. А теперь проваливайте и готовьтесь. Дэниел, задержись на минуту.

Брайсон бросает на меня короткий взгляд, кивает и проскальзывает за дверь.

— Тренер...

Он снова поднимает руку, но теперь проводит ладонью по лицу и откидывается в кресле.

— Дэниел, радуйся, что Декану и мне ты симпатизируешь. Отец Брайсона человек своеобразный, и поверь... — его голос срывается на хрип. — Впрочем, неважно, вопрос закрыт. Чтобы это больше не повторилось.

— До тех пор, пока он снова не заговорит о Джози, все будет в порядке.

— Ни одна девушка не стоит...

— Ничего личного, правда. Я отношусь к вам с огромным уважением, но Джози того стоит. К черту последствия.

Он потирает переносицу.

— Дэнни, я понимаю...

— А вы сами спокойно бы отнеслись, если бы это была ваша дочь? — я знаю, что перехожу черту, но он должен понять, насколько произошедшее для меня серьезно. Джози не простокакая-тодевчонка, онамоядевушка. — Если бы кто-то оскорблял ее, распускал грязные слухи?

Тренер срывает кепку и бросает ее на стол, проводя пальцами по черным волосам. Глубоко вздыхает и сухо, почти беззвучно, усмехается.

— Я понимаю, правда, — он замолкает, отведя взгляд куда-то в сторону, словно задумываясь, но потом трясет головой. — Но чтобы этого больше не повторилось.

Я лишь киваю, не уверенный, что смогу вслух пообещать то, чего, возможно, не сдержу.

— Прежде чем тебя отпущу, хотел спросить насчет того электронного сообщения.

Я вытираю ладони о бока, тревога клубится в груди.

— У меня не было времени...

— Я не давлю, но ты и сам понимаешь, что это прямой выход на команды и МБЛ. Потрясающая возможность, и я не хочу, чтобы ты ее упустил, — он, должно быть, чувствует мои сомнения или я плохо их скрываю, потому что задает вопрос, от которого в груди сжимается до боли. — В любом случае, даже если не заполнишь форму, ты все равно проходишь по драфту.

В отличие от НБА и НФЛ, у нас нет обязательной заявки на драфт. В МБЛ получаешь право, как только тебе исполняется двадцать один или после трех лет в колледже. Есть еще исключение для школьников, но это уже детали.

Я прохожу, и хотя это здорово, не отпускает чувство, что я этого не заслуживаю.

Только не знаю, как сказать об этом ему. Или кому бы то ни было еще.

— Как думаешь, сколько мы получим, когда нас выберут на драфте? — спрашивает Эдриан, пока мы смотрим трансляцию МБЛ. Каждый июль он, отец и я садимся на диван и смотрим ее вместе.

— Шансы, что нас выберут, невелики...

— Хватит быть таким пессимистом. Это случится, и тогда мы женимся на моделях и купим пентхаус.

— Гарсия?

— Прости, что? — я отгоняю воспоминание и опускаю взгляд на Джози, глядящую на меня с тревогой.

— Все в порядке?

— Да, — я перевожу внимание на полки у витрины, рассеянно скользя взглядом по корешкам, не задерживаясь ни на одном. — Просто кое-что вспомнил.

Мы пришли в магазин, чтобы купить стеллаж и еще кое-что для дома.

— Хочешь поговорить об этом?

Я раздумываю над ее вопросом и иду дальше по проходу; она молча держится рядом.

— Это глупость.

— Эй, — она останавливается передо мной. На лице мелькает легкое раздражение. Я знаю, оно обращено не на меня; иногда Джози выглядит сердитой, даже если это не так. Мне нравится, когда она так смотрит, но сейчас не об этом. — Ничего из сказанного тобой не является глупостью. Помимо того, что называешь себя сексуальным.

Я улыбаюсь, и боль в груди отступает. Снимаю кепку, нуждаясь в том, чтобы за что-нибудь, помимо Джози, ухватиться, прежде чем снова надену кепку.

Потребность прикасаться к ней не проходит. Ни дня не бывает, чтобы я не хотел дотронуться до нее. Нам бы даже не пришлось ничего делать. Мне хватило бы просто обнимать ее, слушать биение сердца и звук голоса.

— Я просто вспомнил об Эдриане, — я прокашливаюсь, но ком встает в горле, и проглотить его почти невозможно.

— Расскажи, — она берет меня за запястье и сжимает, но не отпускает руку, словно зная, что именно это вернет мне твердую почву под ногами.

Я, может, и перегибаю с анализом, но то, как она на меня смотрит, успокаивает.

— Прямо здесь? — я оглядываюсь. Мы стоим посреди прохода, и кто угодно может пройти мимо.

— Да, но я не давлю. Просто знай, что я рядом, — она улыбается, и как по сигналу внутри словно взрывается фейерверк.

— Каждый июль мы с Эдрианом и отцом смотрели драфт и представляли себя там. Хотя иногда было трудно, потому что это казалось невозможным, но Эдриан был очень оптимистичен. Мы, э-э... — я давлюсь смешком, проглатывая воспоминания. — Мы говорили о том, что будем делать, когда начнем зарабатывать миллионы. Вроде женитьбы на моделях и покупки пентхауса. Мы обсуждали, какую мебель купим и много чего еще, — грусть ложится тяжелым гнетом на плечи, слова выходят изо рта шершавые, как наждачка. Джози снова сжимает мое запястье и проводит большим пальцем по коже нежными кругами. Я скольжу зубами по дрожащей нижней губе. — Понимаю, звучит глупо, но мы были детьми, и казалось, что будет круто. Мы знали, что когда достигнем задуманного, это будет знаком, чтомы всего добились.Нахождение здесь с тобой заставило вспомнить тот момент.

Ее взгляд мягкий и понимающий.

— Правда?

Я потираю затылок.

— Ага.

— Ты же понимаешь, что я не модель, и мы живем не в пентхаусе?

Мои приоритеты изменились. Я не хочу ничего из этого. Я хочу тебя. Ты мне нужна, хочу сказать я, но язык будто наливается свинцом и прилипает к небу.

— Твой дом самое крутое место, где я когда-либо жил, так что это почти одно и то же. А еще я живу с самой красивой девушкой, которую когда-либо видел в жизни.

В ее доме нет типичной обстановки пляжного домика. Мебель, техника и все остальное очень современное и стильное. Иногда кажется нереальным, что я живу в таком доме. И уж молчу про свою спальню и ванную.

Она проводит зубами по пухлой нижней губе, а щеки заливает розовый румянец.

— Храни эти воспоминания и воплоти их в жизнь. Женись на двух моделях и купи пентхаус.

— Мои приоритеты изменились, — выдавливаю я из себя. — Я не хочу этого.

— А чего же ты тогда хочешь? — ее взгляд не отводится, рука сжимает крепче.

Тебя.

— Давай заключим сделку.

Уголки ее рта подергиваются.

— Ладно?

— Если не поженимся на ком-то другом к тридцати годам, то поженимся. Заведем четверых детей, как и обсуждали.

Джози ошеломлено моргает.

— Ты хочешь на мне жениться? Почему? — спрашивает она так, будто сама мысль об этом кажется невероятной, чем-то, что она еще не до конца осознала.

— Потому что я вижу с тобой жизнь, — говорю я, не желая лгать. Не желая притворяться, будто не думал об этом. — Потому что с тобой все обретает смысл. Потому что ты делаешь меня счастливым, и надеюсь, что делаю счастливой тебя.

Тихий гул наполняет пространство между нами. Ее молчание кажется вечным, выбивая меня из колеи.

— Ты делаешь меня счастливой, — тихо говорит она, вертя кольцо на пальце. — И у тебя куча достоинств, от которых было бы глупо отказаться.

Я тихо смеюсь, делая вид, что ее ответ меня не задел, хотя внутри просто прыгаю от счастья.

— Ну да, это правда.

— Но у меня нет таких достоинств. Тебе, может, стоит пересмотреть сделку.

Я резко качаю головой.

— Здесь нечего пересматривать. Джозефина, ты мне нравишься такой, какая есть. Ты умная и острая на язык, — она хмурится, но уголки губ тянутся вверх. — Ты стойкая. Сильная. Настоящий боец.Ты. У тебя самой куча достоинств. Никогда никому не позволяй думать иначе, потому что это неправда, — я делаю паузу,по-настоящемупредставляя Джози своей женой. Навсегда моей.Ого. — А еще мне нравится заботиться о тебе. Нравится делать для тебя что-то, так что все в порядке. Но просто для справки: как только мы поженимся, ты не сможешь подать на развод, Джоз. Я серьезно.

Все ее лицо смягчается и светится.

— Ты сам на это подписался.

— Так что, договорились? — я убираю руку и протягиваю ее для рукопожатия.

Джози вкладывает свою ладонь в мою и крепко сжимает.

— Ты серьезно насчет детей?

— Если ты их захочешь, то да, — сердце колотится с бешеной скоростью.

— Ладно, договорились.

— Ладно, договорились, — повторяю я, чувствуя себя в десять раз легче.

Следующие два часа мы выбираем книжную полку и кое-какие мелочи. И когда я направляюсь к кассе, Джози вдруг исчезает.

Я ищу ее, вполголоса напевая имя. Нахожу в отделе, где меньше всего ожидал увидеть. В игрушках, точнее, перед стеллажом, забитым плюшевыми зверями.

На ее лице отстраненное выражение, будто она погружена в свои мысли. Я становлюсь рядом, отодвигая тележку, чтобы не мешала проходу.

— Хочешь одного? — спрашиваю я.

Джози вздрагивает, словно и не заметив, что я подошел. Она фыркает.

— Нет, это же для детей. Ты готов идти?

Она быстро уходит, даже не дожидаясь моего ответа.

Джозефина

— Я так рада, что ты пришла, — на лице Пен расплывается дурашливая улыбка.

Ви улыбается в ответ, поскольку перед тем, как прийти в «Антисошиал Бар», мы успели выпить в качестве «разогрева». Я не так много, как они, но все же достаточно, чтобы по телу разлилось легкое, приятное опьянение.

— Как я могла отказать? Вы, не переставая, забрасывали мой телефон сообщениями, — отвечаю я наполовину всерьез, потому что сегодня понедельник, и наполовину в шутку, потому что ненавижу сидеть дома одна.

На выходные Дэниел уезжал в Алабаму играть против «Оберна». Его не было с четверга, и должен был вернуться сегодня, но уже давно перевалило за девять вечера, а от него все ни слуху ни духу.

А до этого, в среду, тоже состоялась выездная игра. Он уехал ранним утром и вернулся только поздно вечером.

Мало того что дома я почти его не вижу, так теперь и на занятиях мы сталкиваемся редко, поскольку расписание тренировок поставили как раз на время походов.

К этому пришлось привыкнуть, и все равно странно. До появления Дэниела я хоть как-то мирилась с одиночеством, но теперь оно кажется невыносимым и ненавистным. Терпеть не могу скучать по нему и гадать, когда, наконец, появится дома. Особенно потому, что через несколько месяцев его не станет вовсе.

Кажется, что я с этим смирилась, но морально все еще тяжело.

Вот почему согласилась пойти с девчонками отмечать День Святого Патрика. И еще потому, что они даже не собирались тащиться в клуб. Я не против наряжаться, но сегодня хотелось чего-то проще. На мне короткий зеленый топ, и, возможно, я совершила ошибку, но решила обойтись без лифчика, потому что а почему, черт возьми, нет? В паре с темно-синей джинсовой мини-юбкой и полностью черными «Мартинсами».

— Да потому что ты не отвечаешь. Если не забросаем сообщениями, ответа можно ждать дней десять-двадцать, — указывает Ви.

— Неправда, — слабо возражаю я. — У меня просто полным-полно дел.

Она поднимает идеально подведенную черную бровь и хитро улыбается.

— Уверена, что так и есть.

Я делаю глоток пива и благодарю судьбу за то, что Пен этого не слышит. Она слишком занята, уставившись в телефон.

— Я скоро вернусь. Отойду в туалет, — объявляет она и прячет телефон в крошечную сумочку.

— Мы с тобой, — говорю я, но она уже качает головой.

— Нет, не стоит. Я быстро, а если уйдем, наше место займут.

Мы стоим у самой стойки, и, поскольку бар набит битком, кажется, всеми студентами города, свободных столиков или стульев почти нет.

— Я останусь. Ты иди с ней, — говорю я Виенне. Пен продолжает упрашивать, но я качаю головой: — Все будет нормально; я сохраню место. Не стоит идти одной.

— Ладно, ты права. Мы скоро, — отзывается она, беря Ви под локоть, и они уходят, словно слепая ведет слепую, поскольку обе еще более навеселе, чем я предполагала.

Я тихонько хихикаю и перевожу взгляд на телевизоры над барной стойкой. На одном из них прокручиваются лучшие моменты вчерашней игры.

Сердце начинает колотиться быстрее, когда на экране появляется Дэниел. Он стремительно бросается за мячом, вскакивает и швыряет его игроку второй базы, а тот Каю на первой, и вместе они выводят из игры обоих парней из «Оберна».

На следующем моменте игры Дэниел ворует третью базу. Он выпрямляется, на губах расплывается моя любимая улыбка, а пальцем Дэниел указывает на уголки своих глаз. В животе оживают те же самые бабочки, что и вчера, когда я это видела, и каждый раз, когда он оказывается на базе.

Исключительно на тебя,думаю я каждый раз.

Показывают следующий момент, но я отвлекаюсь, когда кто-то со мной сталкивается.

— Ой, прости... — голос обрывается, когда наши взгляды встречаются.

Мне почти смешно от того, насколько комично и до боли клишировано это выглядит. Девушка, спавшая с моим парнем и, по странному совпадению, подруга с привилегиями бывшего, врезается в меня.

Аманда смотрит на меня прямо, без толики удивления или намека на извинение.

Наступает гробовое молчание. Не уверена, подбирает она слова или ждет, что я начну первая, но смотрит на меня пронизывающе и испытующе.

У меня нет ни сил, ни желания дожидаться, заговорит ли она. Я отворачиваюсь на стуле и снова перевожу взгляд на экран телевизора.

К несчастью, все еще чувствую ее присутствие и сверление меня глазами.

— Ты что-то потеряла? — спрашиваю я.

Ее лицо искажается от раздражения.

— Что?

— Ты смотришь на меня так, словно что-то потеряла.

Соврала бы, сказав, что ее присутствие меня не нервирует. Дело не в конфронтации; у меня нет с ней незакрытых счетов. Дело в том, что я знаю, Дэниел встречался с ней, был влюблен, и что они делали вместе. В том, что она лучше меня, по крайней мере эмоционально. Что могла давать ему то, что, уверена, я дать не смогу.

Я не верю в любовь или, по крайней мере, не понимаю, что это за чертова штука, а она, наверняка, верит. Интересно, говорили ли друг другу «я люблю тебя», встречались же все-таки. Конечно, говорили.

К тому же, она чертовски красива. В одежде или без, она прекрасна, и сомнениям это не подлежит. Я понимаю, почему к ней тянулись и Брайсон, и Дэниел. Даже сама иногда невольно засматриваюсь.

Аманда отвечает натянутой улыбкой.

— Ты спишь с Дэнни?

Ого, она прямолинейна.

— Это не твое дело.

— Не мое, и я не должна спрашивать, но мне нужно знать, — ее голос наполнен отчаянной мольбой. Музыка гремит, но отчаяние пробивается даже сквозь нее.

Я смеюсь.

— Если хочешь спросить, встречаемся ли мы, то нет.

Она выпрямляется, по лицу пробегает волна облегчения.

— Ты и сама знаешь, мы довольно долго встречались. Такое не забывается.

— Имеешь в виду, пока ты трахалась с моим парнем? Потому что такое большинство людей тоже не способно забыть, — огрызаюсь я.

Ее ноздри раздуваются, лицо краснеет.

— Это была ошибка. Я не хотела...

— Не нужно оправдываться. Мне, по правде говоря, вообще все равно. Ты сделала мне одолжение. Давно пора было бросить Брайсона, — я делаю еще глоток и разворачиваюсь, чувствуя раздражение, не за себя, а за Дэниела.

— Мы во всем разберемся, — добавляет она, но голос срывается, будто Аманда и сама в это не верит. — Он любит меня, а тебя просто использует. Он зол на Брайсона и хочет ему отомстить.

Я собиралась промолчать, но это уже наглость. Стыд пора возвращать в моду, потому что какого хрена?

— Ты сама-то себя слышишь? — фыркаю я. — Ты жалкая.

— Прошу прощения? — она отшатывается, таращась так, будто я ударила ее по лицу. Хотя, признаться, очень хочется.

— Ты меня слышала. Ты жалкая, — она не церемонилась, так почему я должна? — Что с тобой не так? Мало того, что переспала с парнем, прекрасно понимая, что у него есть девушка, так еще и изменила своему, который, уверена, был готов положить к твоим ногам весь мир. Тебе должно быть стыдно, — выдыхаю я, и из горла вырывается короткий, неверящий смешок.

— Я совершила ошибку, — сквозь зубы бросает она. — Ты ничего не знаешь о наших отношениях.

— Похоже, ты и сама знала о них недостаточно, — парирую я.

Ее ноздри раздуваются, челюсть каменеет.

— Пошла ты, — Аманда поворачивается, собираясь уйти, но я останавливаю ее.

— Прояви хоть каплю совести и оставь его в покое. Ты же знаешь, между вами все кончено. Не понимаю, зачем продолжаешь появляться и нести эту чушь.

Она окидывает меня взглядом с ног до головы, резко и раздраженно выдыхая сквозь зубы.

— Я правда об этом сожалею, — она выглядит подавленной, но уже в следующую секунду оживляется, и по лицу расползается самодовольная улыбка. — Но это неважно. Я была лучшим, что с ним случалось, и если Дэнни не будет со мной, то и ни с кем другим. Сомневаюсь, что ты сможешь дать то, что ему нужно. Как думаешь, почему Брайсон так поступил? Такие, как он, не задерживаются с такими, как ты, надолго.

Живот мучительно сводит. Конечно, Брайсон так поступил. Иного от него и не стоило ожидать, но от этого не менее больно.

Я не отвечаю, и вместо слов показываю ей вслед средний палец, поскольку спорить или драться из-за парня бессмысленно. Как и Виенна, я не опущусь до этого. Это жалко, пусть на миг и захотелось влепить ей пощечину. И еще сказать, что такого никогда не произойдет, потому что я делаю Дэниела счастливым, как он сам и говорил. Хотелось ткнуть ее носом в нашу сделку, но я всего лишь девушка, с которой он ее заключил на случай, если через десять лет окажется в отчаянном положении.

С моей стороны наивно было полагать, что он и вправду будет ждать. Счастье не всегда что-то весомое. Оно изменчиво.

Убедившись, что она ушла, я залпом допиваю пиво. Ставлю бокал и прошу бармена налить чего-нибудь покрепче.

Умереть было бы проще, чем это чувствовать.

Девчонки возвращаются через несколько минут, но уже не одни. Обеих обступают парни. Похоже, из команды по лакроссу, но я не уверена, да мне и все равно. Девушкам же это внимание явно льстит. Я рада за них; им положено веселиться, но сама не могу перестать думать о чувствах к Дэниелу.

Я никогда так сильно никого не хотела, но пребываю в ужасе от нахлынувших чувств и непонимания происходящего.

— Так... как тебя зовут? — обращается ко мне один из парней.

Я молчу, надеясь, что он поймет намек.

Он смеется, и теплое дыхание с запахом пива обдает мне щеку.

— Да ладно тебе. Ты здесь, я здесь — давай познакомимся поближе. Обещаю, странным не буду.

— Ты уже странный, — я делаю глоток и вздрагиваю, когда текила обжигает горло.

— Это как? — он становится немного ближе, и следовало бы его остановить, но я этого не делаю. Потом все-таки отстраняюсь, поскольку он пахнет не так, как Дэниел, и выглядит иначе.

— Ты ведешь себя навязчиво, стоишь слишком близко и действуешь мне на нервы, — спокойно отвечаю я, но он улыбается, словно это шутка.

— Выпивка за мой счет. Что скажешь? — он игнорирует мои слова, делая шаг ближе и опуская взгляд на мою грудь. — Можешь заказать что угодно.

— Я могу сама за себя заплатить.

— Ну же. Дай несколько минут, чтобы переубедить тебя.

— Ты стоишь чертовски близко, — не уверена, когда успел появиться Дэниел, но вдруг он оказывается рядом, обвивая за талию властной и защищающей рукой.

Он почти стаскивает меня со стула. Я сижу на самом краю. Наверное, упала бы, если бы не держал так крепко. Не следовало бы мириться с тем, что он хватает меня, как собственность, показывая как-его-там-зовут, что я неприкосновенна, но какая-то отчаянно нуждающаяся часть меня наслаждается этим.

Парень поднимает руки в знак капитуляции и отступает на пару шагов.

— Черт, прости, Дэнни. Я не знал, что она твоя девушка.

— Просто свали нахрен, — его голос хриплый, а взгляд, которым прожигает того парня, мрачен.

— Ладно, ясно, — он разворачивается и уходит к друзьям, больше не оглядываясь в нашу сторону.

— Я не твоя девушка, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Надеюсь, мне удается скрыть, как рада его видеть.

Он все еще смотрит вслед парню, настороженный и раздраженный, будто ожидая, что тот вернется и попытается что-нибудь выкинуть. Я почти уверена, что этого не случится, но Дэниел на взводе.

Мне не должно нравиться, как горячо и серьезно он выглядит. Я видела его разным, но эта сторона иная.

Мгновение спустя Дэниел опускает на меня взгляд, и выражение его лица смягчается.

— Ни «я скучала»? Ни «поздравляю»? Я отсутствовал четыре дня, Джози, и это первое, что ты говоришь?

— Поздравляю, Кэп. Ты был великолепен.

Дэниел помогает устроиться поудобнее и встает прямо передо мной. Он снова кладет руку мне на талию, и кожа под огрубевшей ладонью откликается легким покалыванием, пока Дэниел медленно проводит ею по спине. Затем опирается локтем о стойку бара и берет в руку одну из моих косичек.

Я запрокидываю голову, чтобы взглянуть на него, сохраняя невозмутимое выражение лица, хотя тот сейчас явно надулся.

— Ты что, по мне не скучала? — в его голосе слышится неподдельное разочарование, словно это совсем не то, что он ожидал услышать.

— Мы живем вместе. С чего бы по тебе скучать?

Его губы кривятся, и Дэниел наклоняется ближе. Веки предательски дрожат, легкие наполняются мятным дыханием и древесным ароматом его одеколона. Я готова растаять на стуле, переполненная ощущением его близости, запахом, прикосновениями, голосом, но мне удается сохранить вертикальное положение.

— Я скучал по тебе, — в его голосе звучит тоска, разрывающая мне сердце.

Мы договорились не переступать границы, да такие, чтобы у меня не возникло ожиданий и я не требовала быть единственной партнершей. Мы не спим в одной кровати после того, как он доводит меня до оргазма, не обнимаемся, поскольку именно так делают люди в отношениях.

Тот единственный раз был исключением.

Но я глупа, потому что хочу быть его единственной. Не хочу ни с кем делить. Не хочу гадать, не доводит ли он до оргазма кого-то еще, не отдает ли после свою футболку и носки. Не жарит ли сэндвичи и не включает ли музыку под настроение.

Я не хочу стоит догадки, но Дэниел сам все усложняет, и вот теперь он здесь, касается меня и говорит подобные вещи. Как, черт возьми, мне не растаять?

— Я... — во рту пересыхает. Я зашла слишком далеко; это неправильно. Скоро он уедет, и я снова останусь одна.

Я отвожу взгляд и натыкаюсь на Кая. Он усмехается, взгляд скользит от Дэниела ко мне. Прижимает ладонь к груди под сердцем и что-то шепчет беззвучно, но я не могу разобрать, что именно.

— Мне нужно в туалет, — говорю я, быстро допиваю напиток и сдвигаюсь с места.

— Я пойду с тобой, — заявляет он, не убирая руки с моей спины.

— Нет, оставайся здесь. Я ненадолго, — я начинаю отходить, но Дэниел направляется следом, словно телохранитель. — Тебе необязательно идти.

— Прошло четыре дня. Пока ты прямо не скажешь, что не хочешь меня видеть, я никуда не уйду, — перекрикивает он гул музыки, плотнее ко мне прижимаясь.

В животе поднимается рой бабочек, от которого внутри становится тепло.

Когда мы добираемся до туалета, Дэниел хватает меня за руку и разворачивает к себе.

— Ты не хочешь, чтобы я находился рядом? — при тусклом освещении лицо едва различимо, но мне и не нужно смотреть, чтобы понять, насколько ему больно. — Хочешь, чтобы оставил в покое, давая зеленый свет тем, кто к тебе подкатывает? — скрежещет он зубами, резко выдыхая. — Этого ты хочешь?

Брови приподнимаются, но я прикусываю язык, чтобы не задать вопрос, о котором впоследствие пожалею.

Я ему ничего не должна. Он мне ничего не должен, но текила действует быстро, опьянение накатывает сильнее, и слова сами собой слетают с языка.

— Ты спишь с кем-то еще? — щеки пылают от этого дурацкого вопроса. Не могу поверить, что поддалась слабости, но мне правда нужно знать.

— Нет, — без раздумий отвечает он. — Теперь ответь на мой вопрос.

Но я не отвечаю.

— Почему нет?

— Потому что, Джозефина, ты перепрошила мое восприятие прикосновений. Прикасаться к кому-то, не являющимся тобой, для меня невыносимо и отвратительно. Мозг отказывается воспринимать кого-то помимо тебя. Не знаю, как объяснить, но я не хочу прикасаться ни к кому, крометебя. Ты несравненна. И нет, я не проверял это на практике. Я просто знаю. Я не могу и не буду прикасаться ни к кому, кроме тебя. Это отвечает на твой вопрос? Теперь ответишь на мой?

Я пытаюсь осмыслить его слова, не искажая изначального смысла.

Он выразился ясно; я все поняла. Просто трудно поверить, что я так на него влияю. Я не делала ничего, кроме как доставляла стресс и испытывала его терпение.

— Мне плевать на тех парней.

Дэниел отпускает мое запястье, хватает за бедра, разворачивает и прижимает спиной к стене. Он наклоняется, я запрокидываю голову.

— Ответь. Ты не хочешь, чтобы я находился рядом?

— Я всегда хочу, чтобы ты находился рядом.

— Так почему позволила ему подойти настолько близко? — спрашивает он, голос опускается на октаву.

— Ты следил за мной?

— Я всегда за тобой слежу.

О.

— Потому что хотела перестать думать о тебе.

Не знаю, виновата ли текила или мой мозг отказывается подчиняться, но не могу заставить его прекратить формулировать слова, которые я клялась никогда не произносить вслух.

— Ты думала обо мне? — его пальцы скользят вверх, охватывая талию, лениво поглаживая кожу.

— Я всегда думаю о тебе.

— Ты скучала по мне? — в его голосе слышится улыбка.

Это заглушает весь шум в голове, фокусируя внимание на двух словах.

— Все время, — неловко признаюсь я. — Но не хочу, чтобы ты посчитал меня приставучей. Клянусь, я совсем не такая. Просто ты долго отсутствовал, и было странно не иметь тебя под боком, так что не придавай этому большого значения. Я скучала, но это не важно, поэтому не надумывай лишнего.

Я отвожу взгляд, ненавидя то, как тело горит от этого признания.

Дэниел приподнимает пальцем мой подбородок, вынуждая поднять взгляд.

— Ты важна для меня, поэтому и значение это имеет большое. И я хочу, чтобы ты была приставучей. Хотя бы разпристанько мне, Джоз.

Я кривлюсь, надеясь, что это скроет румянец на лице.

— Это унизительно. Нет, спасибо.

— А можно мне быть приставучим?

— А ты разве уже не такой?

Он усмехается, обхватывает ладонью мою шею и наклоняется ниже. Боже, как я скучала по этому звуку.

— Не совсем, но я покажу, что это такое.

— О, ура. Как раз то, чего я хотела, — саркастично отвечаю я.

— Не притворяйся. Будь честна со мной. Признай, что я тебе нравлюсь даже приставучим, — хрипло шепчет он мне в губы. — И, пока ты в ударе, скажи, что все происходящее между нами остается строгомежду нами.

Кровь стучит в висках, тело парит, словно я на седьмом небе.

— Разве это не очевидно?

— Скажи, — требует он, неудовлетворенный ответом.

Всего, что я говорю, все, что делаю, что чувствую, слишком много. Поэтому я и не хотела открываться, начинать разговор о том, что между нами происходит, поскольку меня это ужасает. Но имеет ли смысл отрицать очевидное?

Сдерживаться бессмысленно.

— Да, мне нравится твоя приставучесть, и все происходящее между нами остается строго между нами. Вопрос об этом даже не должен был стоять. Ты и так занимаешь почти все мое время; на кого-то другого его попросту нет.

И никому другому я его отдавать не собираюсь.

— Даже когда меня нет рядом? — его губы приближаются к моим.

— Даже когда тебя нет рядом, — повторяю я и чмокаю его, не способная больше сдерживаться. — Счастлив?

— Всегда, когда я с тобой, — он стирает крошечное расстояние между нашими губами и целует меня сильнее, властно.

Джозефина

— У тебя блестки на губах, — я поднимаю палец к уголку его рта, стираю мерцающие частички, но те только размазываются по щеке.

— Мне все равно, — он слегка склоняет голову и целует мое запястье.

Мы все еще стоим в тускло освещенном коридоре. Такие же пары, как и мы, проходят мимо, прислоняются к стенам, целуются или разговаривают. Я замечаю их только тогда, когда мы отрываемся друг от друга, чтобы перевести дыхание.

Мы говорили себе, что вернемся к остальным, но каждый раз, как только двигаемся, его губы снова находят мои. Я бы остановила его, но не нахожу в себе сил.

— Тебя это не напрягает? Ты весь в блестках, — остатки блеска для губ размазались по всему контуру его губ. Не слишком сильно, но достаточно, чтобы мерцать при определенном освещении.

— Не-а, не особенно, — его пальцы дразняще скользят вверх по моей спине, под футболку, но движение прерывается. Он прижимает ладонь к пояснице и медленно водит ею из стороны в сторону. — Без лифчика? — его голос становится ниже. — Хм...

Дэниел задерживает дыхание, проводит пальцами вдоль моих ребер и останавливается под изгибом груди.

Наверное, я должна его остановить, вокруг же люди, но не останавливаю. Позволяю касаться меня. Большой палец его руки ласкает нижнюю часть груди, и я вздрагиваю, когда тот задевает затвердевший сосок.

Дэниел не отводит от меня взгляда, продолжая мягкие поглаживания.

— Ты прекрасно выглядишь.

Уголки моих губ дергаются.

— Скажи, что на самом деле думаешь.

— Я пытаюсь быть почтительным.

Я беззвучно смеюсь, сжимая бедра.

— Твоя рука на моей груди. Вряд ли в этом есть что-то почтительное.

Его кадык дергается, а свободная рука замирает на застежке юбки сзади.

— Я ничуть не вру, ты прекрасна.

— Но? — провоцирую я, прижимаясь к нему грудью.

— Но еще и чертовски сексуальна. Ты бы утопила меня в святой воде, если бы знала, о чем я сейчас думаю, — Дэниел сжимает мой сосок и прокручивает его между пальцев.

Я извиваюсь, прикусывая губу, чтобы не застонать.

— Твое тело так открыто мне. Я мог бы затащить тебя в туалет, задрать юбку, сорвать топ, наклонить и взять. Или сперва поласкать языком. Или и то, и другое.

Я закрываю глаза, и тихий стон вырывается из горла.

— Смотри на меня, детка, — резко приказывает он и снова сжимает мой сосок, впиваясь в нежную кожу притупленными ногтями.

Я вздрагиваю, заставляю себя открыть глаза и дрожу, когда Дэниел запускает руку под юбку сзади. Пальцы скользят по верхней линии ягодиц и цепляются за край стрингов.

— Какого цвета? — спрашивает он.

— Зеленые, — выдыхаю я. Дэниел не спрашивает, но уверена, он догадывается, что я надела их для него. Не была уверена, что Дэниел появится, но все равно выбрала их, думая о нем.

— Должно быть, красивые, — я так поглощена пальцами на соске и хриплым шепотом у уха, что не понимаю, что он делает до тех пор, пока все мое тело резко не напрягается, и с губ не срывается громкий вскрик.

Дэниел натягивает мои трусики, и влажная ткань болезненно впивается между половыми губами, скользя по пульсирующему клиторy. Я содрогаюсь от сладостного ощущения, прикусываю дрожащую губу и украдкой двигаю бедрами, пока он продолжает тянуть.

— Ты сможешь так кончить? — шепчет он, голос хриплый.

Я пытаюсь пожать плечами, но те задеревенели от напряжения и почти не слушаются.

— Думаю, сможешь, — он касается уголка моих губ, шепча: — Нет, я уверен, что сможешь, — он перестает тянуть, но крепко держит ткань, оставляя ее впившейся в мою плоть. — Смотри на меня и продолжай двигать бедрами, — поощряет он, легко потирая мой сосок между пальцами. — Да, вот так. Ты потрясающе справляешься. Ты уже близко, не так ли?

Меня бросает в жар от стыда и возбуждения, пока продолжаю тереться едва ли не о воздух. Дэниел легко играет с моим соском, почти ничего не делает, но этого достаточно, чтобы все тело сжалось в предвкушении.

— Д-да, — вырывается у меня.

Он усмехается, наклоняется так близко, что дыхание щекочет мое ухо.

— Кончай, давай же.

— Почему? — глупо спрашиваю я, в полубреду.

— Потому что я так сказал, — это чертовски высокомерно, даже унизительно, но от этих слов меня накрывает, и оргазм прорывается наружу.

Я роняю голову ему на грудь, сглатывая стон, что рвется изнутри, пока тело бьется в конвульсиях. Дэниел прижимает меня к себе, погружая в горячие объятия.

Не знаю, сколько мы так стоим, но судороги не прекращаются, а лишь постепенно затихают.

— Боже мой.

— Я уже говорил и повторю: у тебя очень жаждущая киска, Джоз. Что бы ты без меня делала?

Я слабо мычу.

— Я бы справилась. У меня есть пальцы и игрушки, — хотя они не делают и десятой доли того, что вытворяет он.

Дэниел отстраняется, глядя на меня сверху вниз.

— У тебя есть игрушки?

— Ага, не слишком много, но все же.

Он стонет, опуская лоб на мой.

— Я не доживу до ночи.

Я глупо улыбаюсь и пытаюсь вывернуться, но он не отпускает.

— Отпусти. Мне нужно привести себя в порядок.

— К черту, ты будешь чувствовать то, что я с тобой сделал, — Дэниел хватает меня за бедро одной рукой, а другой поправляется. Боже, он такой огромный. — Если подойдет другой парень, я хочу, чтобы ты вспомнила произошедшее и ощущала то, что я с тобой сделал. Потому что только мне доступно это право. Только мне.

Я сжимаю бедра от грубости слов, чувствуя, какие они мокрые и липкие. Боже, звучит так сексуально и так по-хозяйски.

— Ладно, тогда позволь хотя бы поправить трусики.

— Нет. Все останется как есть, и как только мы вернемся домой, я помогу тебе привести себя в порядок

Интересно, насколько сильно возненавидят меня Пен и Ви, если уйду прямо сейчас?

— Забавно, тот же самый блеск для губ, что был на тебе, теперь красуется и на лице Дэниела, — взгляд Виенны скользит к его лицу и возвращается ко мне.

Когда мы вернулись в бар, его утянули парни из команды играть в бильярд. Наверняка Дэниел чувствует на себе пристальный взгляд, поскольку оборачивается, встречаясь горящими глазами с моими. Он подмигивает и снова отворачивается, но я успеваю заметить блестки на его щеках и легкое мерцание по контуру губ.

— Ага, очень забавно, — я небрежно пожимаю плечами, переминаясь с ноги на ногу и чувствуя, как кружево касается клитора.

Я делаю глоток напитка, наслаждаясь хоть немного расслабляющей прохладой. Стринги глубоко врезаются в киску, и каждое движение заставляет ткань тереться о клитор. От возбуждения они уже насквозь мокрые, и бедра становятся скользкими.

Должно быть неприятно, но я возбуждена как никогда. Я вся издергана, нахожусь на грани и готова снова кончить.

— Что ж, сделаю вид, будто не видела, как Дэнни засовывал язык тебе в глотку, — Пенелопа встает между нами. Она морщится, но ухмыляется. — Я уж думала, дело дойдет до раздевания.

Я давлюсь собственной слюной. Я знала, что нас может кто-то заметить, но из всех возможных людей только не его сестра.

— Ты только глянь на его лицо. На Дэниеле практически весь ее блеск для губ, и он, кажется, этим гордится, — фыркает Ви. — Потрясающе, вот это я и называю «утолить жажду».

— Что? — Пен бледнеет. — Значит, это было не в первый раз?

Их взгляды вонзаются в меня, а я опускаю глаза к бокалу «Айриш мьюл». Кажется, так он называется; я не совсем уверена, но это какой-то праздничный коктейль ко Дню Святого Патрика. Я делаю долгий глоток, но сквозь их взгляд не чувствую вкуса виски.

— Не задавай вопросов, на которые не хочешь знать ответ, — небрежно бросаю я, но тело выдает меня, вспоминая все разы, когда он доводил меня до оргазма, и тот единственный, когда даже сквиртовала. До сих пор не верится.

— О боже, и о скольких «разах» идет речь? — Виенна хватает меня за руку и трясет. — Давай, выкладывай все грязные-прегрязные секреты.

Пен морщится, но не останавливает меня.

— Речь о поцелуях или об оргазме?

У обеих глаза округляются, но выражения лиц по-разному комичны. Ви, по-видимому, вот-вот лопнет от нетерпения, готовая услышать все в деталях. Пен же смущена, но в ее взгляде таится что-то еще. Не знаю, как объяснить, но она кажется довольной... вроде бы?

— Почему ты... — я резко обрываюсь на полуслове, уставившись на знакомое лицо.

Обычно я бы и не посмотрела, но сейчас оно кажется другим. Слева расползается мерзкий желтовато-зеленый синяк.

В прошлый раз, когда Дэниел избил его из-за Аманды, лицо выглядело аналогично. Неужели и в этот раз? Не уж то Аманда права? В конечном итоге он вернется к ней?

Я пью, надеясь, что алкоголь заглушит тягучее чувство в животе.

Мне должно быть все равно. Я с самого начала знала, что Дэниел, возможно, еще не отпустил ее. Позволяла пользоваться собой, чтобы отвлечься, поскольку сама делала то же самое. Отвлекалась от пустоты...хотядавно уже не чувствовала той бесконечной, мучительной неизвестности.

Хотя кого я обманываю? Я никогда не использовала его ради отвлечения. Мне просто нравилось то, что Дэниел со мной делал. Мненравилсяон.

— На что ты... а, — Пен ловит мой взгляд и выглядит чересчур довольной. — Он это заслужил.

Неужели она хочет, чтобы Дэниел с Амандой вновь сошлись? Меня сейчас вывернет.

— О ком вы говорите? — Виенна озадаченно осматривает бар.

— О Брайсоне, — с пренебрежением бросает Пен. — Дэнни его предупреждал.

— Погоди, бывшем Джози? Что случилось? — Ви слишком живо реагирует, а я только надеюсь, что быстро напьюсь и ничего не услышу. — Почему Дэнни его предупреждал? О чем он?

Ее взгляд мечется между мной и Пен, но я лишь пожимаю плечами с притворным равнодушием, по крайней мере, надеюсь, что выгляжу равнодушной.

— Ты что, не знала? — Пен обращается ко мне.

— Что Дэниел избил Брайсона из-за Аманды? Да, я...

Она фыркает, брови поднимаются, потом Пен бросает взгляд на бильярдные столы и снова смотрит на меня.

— Нет, не из-за Аманды. Это произошло из-за тебя. Не верится, что Дэнни не сказал.

Я застываю с бокалом в руке.

— Из-за меня?

— В первый раз это случилось в качестве предупреждения. Во второй же Брайсон просто нарвался.

Я отшатываюсь, недоверчиво качая головой.

— Но Брайсон сказал... я думала... ты уверена?

Она прищуривается.

— И что же сказал Брайсон?

— Что дело было в Аманде. Я решила, что это правда, потому что они какое-то время встречались, и, ну... я не знаю. Подумала, Дэниел просто приревновал или вроде того.

Она закатывает глаза.

— Будь так, Дэнни сделал бы это давным-давно. Самое страшное, что он сотворил, узнав об измене, это накричал на Брайсона, и больше не предпринял никаких действий. До твоего появления. Месяц назад, может, чуть больше, Брайсон начал нести какую-то хрень о тебе в раздевалке. Дэниел врезал ему и сказал, чтобы тот держал язык за зубами. А по-второй раз, кажется, в первую пятницу этого месяца. Понятия не имею, что там прозвучало после игры, но знаю одно: Дэнни тогда не сдерживался.

У меня отвисает челюсть. Я захлопываю рот, но он снова сам собой разъезжается.

— Он сказал, что случайно врезал кулаком в стену, потому что Энджел дернулся, и...

— О черт, — она морщится. — Похоже, тебе не стоило этого слышать. Эх, не знаю, почему он ничего не сказал, но уверена, только из хороших побуждений. Не злись.

Видимо, все написано у меня на лице, потому что Пен смотрит настороженно, а вот Виенна сияет, как стоваттная лампочка.

— Мне нужно с ним поговорить, — я решительно направляюсь к Дэниелу, сама не понимая, что чувствую после услышанного.

— Джози, постой! — Пен кричит мне вслед. — Не злись!

Я игнорирую ее и когда наконец приближаюсь, Дэниел тут же меня замечает. Уголки его губ опускаются, а во взгляде проступает тревога.

— Джоз, что случилось? — спрашивает он, когда я останавливаюсь прямо перед ним.

— Почему ты ударил Брайсона?

Дэниел

Джозефина выглядит разъяренной.

Я видел ее злой, но никогда до такой степени, и мне больно думать, что злится она из-за причиненной Брайсону боли.

— О чем ты вообще думал? — спрашивает она, когда мы оказывается снаружи и отдаляемся от бара.

Я приподнимаю кепку, проводя пальцами по волосам, прежде чем снова ее надеть, но теперь уже задом наперед. Взгляд Джози на мгновение задерживается на ней, а потом снова впивается в меня.

— Он наговорил лишнего.

— Он всегда говорит лишнего. Это не значит, что ты должен был его бить, — ее лицо перекашивается от недовольства. — Почему ты не сказал правду?

Я резко выдыхаю через нос.

— Потому что не хотел, чтобы ты узнала, какую дичь он нес. Не хотел, чтобы ты об этом думала, и не хотел причинять тебе боль.

— Мне не нужна твоя защита, — она снова и снова тычет себе в грудь указательным пальцем. Так сильно, что я слышу каждый удар.

Я хватаю ее за руку, заставляя остановиться.

— Не так сильно, — напряженная рука размягчается в моей, и Джози смотрит на меня так, будто только-только осознала, что делает. — Я до сих пор помню ту ночь на скале. Иногда мне это снится. Иногда я думаю обо всех этих «а что, если», Джозефина, и тогда мне становится чертовски грустно. Я не хочу, чтобы ты причиняла себе вред. Я не хочу, чтобы кто-то причинял его тебе. Так что да, я ударил Брайсона, и ни капли об этом не жалею. Я сделал бы это снова и снова.

— Мне жаль, что тебе пришлось это увидеть, — она хмурится, выдергивая руку. — Жаль, что я втянула тебя в это, но я не собираюсь завершать начатое. Убери сочувствие и чувство долга куда подальше, мне оно не нужно. И в следующий раз позволь ему трепать лишнего, но не дерись.

Джози разворачивается, чтобы уйти, но я встаю перед ней, преграждая дорогу.

— Ты расстроена из-за того, что я причинил ему боль?

Этот вопрос одновременно ранит и бесит меня. Джози ведь совершенно ясно давала понять, что он ей не нравится, но вдруг я неправильно понял.

Она смотрит на меня с недоверием, потом прижимает ладони к лицу. Опускает их, позволяя увидеть потерянное выражение лица.

— Нет! Я не расстроена из-за того, что ты причинил ему боль. Я расстроена, раздражена, в ярости от того, чтотымог пострадать. Чтоу тебямогли быть неприятности.

Ох.

— Ты беспокоилась обо мне?

— Да! Я беспокоюсь о тебе, потому что ты мне не безразличен! Ты мог сломать руку, тебя могли отстранить или черт знает что еще, но никогда больше не делай ничего столь безрассудного ради меня.

Губы сами собой растягиваются в улыбке.

— Перестань улыбаться, — она хмурится. — Я того не стою, и хочу, чтобы ты это понял. Мне жаль, что тебе пришлось это увидеть. Жаль, что тебе это снится и что ты об этом думаешь, но я не планировала сводить счеты с жизнью с той самой ночи. Не следует обо мне беспокоиться. Слова Брайсона не выведут меня из себя. Он треплется обо мне не в первый раз, и я знаю, что не в последний. Так что что бы он ни говорил, просто игнорируй.

— Джози, — я делаю шаг вперед, а она отступает на три.

— Нет, я сейчас зла на тебя.

— Джози, — еще шаг вперед, но на этот раз она отступает лишь на два.

— Не могу поверить, что ты так поступил и солгал мне, — выдыхает она.

Хватая за бедра, я притягиваю ее к себе, сокращая разделяющее нас пространство.

— Ты того стоишь. И хочу, чтобы ты поняла: я не выношу самой мысли, что кто-то смеет тебя обижать. Я делаю это не из жалости и не из чувства долга. Я думаю о той ночи, потому что... — я сглатываю. — Просто потому что думаю. Не могу с собой ничего поделать, и могу стоять здесь и лгать, но в этом нет никакого смысла, — поднимая руки, я обхватываю ее шею. — Ты мне небезразлична, и дело не в том, как мы встретились. Ты мне дороже, чем что бы то ни было и кто бы то ни был. Я хочу, чтобы ты поняла: я сделаю для тебя все. И хочу, чтобы знала – я не жалею о содеянном и ни за что не стал бы ничего менять.

Она уже не хмурится, и на лице появляется милая слабая улыбка.

— Говоришь, я упрямая, но тебе бы на себя в зеркало посмотреть. Ты хуже.

Я снова улыбаюсь.

— Для тебя я буду кем угодно.

— Я думала, ты ударил его из-за Аманды, — тихо говорит она, и в голосе слышится смущенная признательность.

Мои брови сдвигаются, руки опускаются на ее талию.

— Почему?

— Потому что мы с Брайсоном виделись еще в тот первый раз, когда ты его избил. Сначала тот соврал, а потом сказал, что это произошло из-за нее. Я подумала, ты сорвался из-за ревности.

Я окидываю взглядом бар через плечо, всерьез раздумывая вернуться и приложить его еще раз.

— Дэниел, — она ладонью охватывает мою челюсть, заставляя посмотреть на себя. — Даже не думай.

— Не буду, обещаю, — я отпускаю эту мысль. — Мне на нее плевать. Я перестал думать об Аманде очень давно. Она для меня ни симпатична, ни любима.

— Зачем ты мне это говоришь? — она опускает руку, и та безвольно повисает вдоль тела.

— Потому что хочу, чтобы ты знала: только о тебе одной я забочусь. Только о тебе думаю. Только тебя хочу.

Постоянные проблемы с удушающими мыслями мешали мне сказать это вслух. Я не хочу быть проблемой, еще одной вещью, о которой Джози придется беспокоиться. Но сейчас я хочу быть эгоистом, хотя бы один-единственный раз. Хочу, чтобы Джози стала моей, и хочу, чтобы возжелала меня так же сильно.

Я не буду давить, потому что не знаю, насколько для нее значим. Она не верит в любовь, это я усвоил твердо, но с радостью стал бы исключением. И с еще большей радостью завоевал бы ее, но не хочу торопить события.

Ее глаза сужаются, вглядываясь в мои. Они не смягчаются и не становятся счастливыми; она смотрит на меня с нечитаемым выражением лица, одновременно тревожащим и смущающим.

— У тебя развился Стокгольмский синдром109. Прости, — серьезно говорит она, и я не могу сдержать смех.

— Джоз...

— Нет, тебе не стоит говорить то, что, как я думаю, ты сейчас планируешь сказать, — она недоверчиво качает головой.

— А я именно это и говорю. Ты мне нравишься, Джози, и я очень хочу перестать притворяться, что это не так.

Она отстраняется и начинает метаться из стороны в сторону, заложив руки за голову. Она что... в панике? Черт, что же я наделал?

— Джози, остановись. Посмотри на меня, — я хватаю ее за плечи, фиксируя взгляд на своем. — Поговори со мной. Скажи, что не так.

— Я серьезно и психически поехавшая. Тебе это не нужно. Я даю тебе шанс уйти. Беги, пока можешь, потому что я не тот человек, который тебе должен нравиться.

Я обвиваю ее руками, крепко прижимая к себе. Если бы Джози только знала, как темно бывает у меня в голове, сама бы бросилась бежать.

— Мое сердце взывает к тебе.

— Может, это изжога? — бубнит она мне в плечо.

Я улыбаюсь.

— Нет. Клянусь. В последнее время и уже довольно долго мое сердце и разум живут в сложных отношениях. Они не могут договориться, поэтому все идет вкривь и вкось, но ты каким-то образом заставила их работать сообща.

Ее дыхание перехватывает, тело напрягается, но она молчит.

— Джози, — я подцепляю ее подбородок пальцем, заставляя поднять на меня взгляд. Боже, как же она прекрасна. Я сглатываю, понимая, что сейчас задам вопрос, способный все разрушить. Если, конечно, признание уже этого не сделало. — Я тебе нравлюсь?

Я задерживаю дыхание и чувствую, как сердцебиение учащается, поскольку она не отвечает и отводит взгляд.

Ох.

— Ничего. Я не ждал взаимности. Просто решил, что ты должна знать, — ком встает в горле, мешая вымолвить что-то еще.

— Нет, э-э... — она бормочет и снова смотрит на меня. — Я... — она вздыхает, губы дергаются в маленькой, неловкой улыбке. — Ты мне нравишься.

Ком мгновенно исчезает.

— Ты не шутишь, правда же?

— Нет, я серьезно. Прости, что мне понадобилась секунда, чтобы это признать. Просто я... я не знаю, — она пожимает плечами. — Это немного пугает. Я в последнее время много думала о своих чувствах и о тебе. Ты мне нужен. Ты мне нравишься.

— Но? — я знаю, что оно есть. Чувствую, как дискомфорт исходит от нее волнами.

— Если я кое в чем признаюсь, ты не станешь надо мной смеяться? — Джози отрывает взгляд от моего и высказывает из объятий. Она вертит кольцо на пальце, дрожаще выдыхая.

— Нет, клянусь, что не стану, — я даю Джози пространство, засовывая руки в карманы, чтобы не потянуться к ней.

Она закрывает глаза и опускает голову.

— Я не хочу потерять тебя как друга. Не знаю, готова ли рискнуть чувствами, понимая, что могу потерять тебя, если у нас ничего не выйдет.

Я понимаю, сколько сил ей потребовалось, чтобы собрать слова воедино и произнести их. Я горжусь ею.

К черту пространство, я обвиваю ее руками.

— Этого не случится. Мы не будем торопиться, не нужно навешивать ярлыки, делить постель или что-то менять. Будем идти шаг за шагом.

Она нерешительно обнимает меня в ответ.

— Хорошо, но... делить постель не самое худшее на свете.

Я отстраняюсь, глядя на нее сверху вниз.

— Я только за, если сама этого хочешь.

— Хочу, — смущенно признается она.

Я улыбаюсь.

— Я всецело твой, как и надеюсь, что ты всецело моя, — сердце бешено колотится, и мне нравится, как это звучит.

Ее губы расплываются в легкой улыбке.

— Всецело мой. Всецело твоя.

— Мы, кажется, травмировали твою сестру, — тяжело дышит Джози, касаясь моих губ, пока мы влетаем в дом.

Я захлопываю за собой дверь, она роняет сумочку на пол, и следом летят ключи, со звоном ударяясь о паркет.

— Это как? — я поднимаю ее, и Джози обвивает мою талию ногами, отчего юбка задирается выше бедер. Я прижимаю ее к стене, и та запускает пальцы в мои волосы на затылке.

Я опускаю руку под ее юбку, сжимая задницу. Она стонет, откидывая голову, открывая доступ к шее.

— Она сказала, что видела, как ты засовывал язык... — она вздрагивает, когда я прикусываю пульсирующую точку под челюстью, а потом зализываю боль. И снова стонет, срывая с меня кепку и впиваясь пальцами в волосы. — ... мне в глотку.

— Она справится, — хриплю я, осторожно посасывая кожу, стараясь не оставить следа, хотя жутко этого хочу. — У меня есть кое-что для тебя, — шепчу я ей в шею.

Джози дергается и перестает тянуть меня за волосы, но пальцы по-прежнему запутаны в прядях.

— Что именно?

— Наверху узнаешь, — я целую ее в губы, чувствуя, как легкое беспокойство щекочет внутри от того, что собираюсь подарить.

Она пытается слезть, но я не даю. Крепко удерживая ее за бедра, несу через весь дом и поднимаюсь по лестнице, пока мы не оказываемся в моей спальне.

— Ты невероятна, — я снова целую Джози, поскольку не могу насытиться ею и знаю, что никогда не смогу. И теперь, даже безо всяких ярлыков, она моя девушка, моя, и я намерен навсегда ее таковой и оставить.

— Надеюсь, это что-то хорошее, — говорит она, смущенная и слегка озадаченная.

— Прости, — я сажусь на край кровати с Джозефиной, покоящейся на коленях.

— За что ты извиняешься? — ее брови сходятся, губы поджаты, будто Джози хочет сказать больше, но не находит подходящих слов.

— За все. И прежде чем ты скажешь, что это не моя вина, я все равно прошу прощения. Знаю, это ничего не изменит, но я ненавижу тех, кто заставил тебя думать... кто заставил чувствовать... кто... Я до боли их ненавижу.

— Не нужно. Они того не стоят, — она касается моей щеки, даря легкую улыбку. — Пожалуйста, оставайся собой. Мне нравится твое доброе сердце.

Я улыбаюсь, и гнев сходит на нет.

— Мое доброе сердце?

Ее лицо заливается румянцем, взгляд уходит вниз.

— Да, в тебе есть умение видеть хорошее. Я не хочу, чтобы это исчезло.

Я наклоняю голову, ловя ее взгляд.

— Хорошо, обещаю, что не изменюсь.

Мы обнимаемся. Не уверен, сколько это длится, но я замираю и наслаждаюсь каждой секундой. До тех пор, пока не глаза и не замечаю пакет, вспоминая, зачем привел ее сюда.

— Надеюсь, тебе понравится то, что я приготовил, — я встаю и усаживаю ее на кровать.

— Тебе не следовало, — говорит она отстраненно, но я замечаю вспыхнувшее в глазах любопытство.

— Ты же меня знаешь; я обожаю праздники, — щеки заливает румянцем, когда я протягиваю пакет и открытку, сделанную специально для нее.

Джози улыбается, сначала открывая открытку. Та не так тщательно продумана, как предыдущие. Я был завален учебой и бейсболом, а теперь, когда мы с Брайсоном вынуждены делить один номер на выездных играх, работать над ней стало еще труднее.

Но Джози читает и смотрит на нее так, будто я вручил нечто бесценное.

— Она не такая хорошая, как прежние, но...

Она качает головой, перебивая меня.

— Нет, заткнись. Мне нравится. Я безумно рада, что ты у меня есть, детка.

Сердце болезненно сжимается. Не должно бы, но слыша это от нее, я рад, что сдержал обещание.

Отбросив мысль, я приподнимаю бровь с ухмылкой.

— Ты только что назвала меня «детка»?

— Решила попробовать. Но сама не уверена, нравится мне или нет, — мило, как она краснеет, а сейчас именно это и происходит. — А ты что думаешь?

— Можешь называть меня как захочешь, — я устраиваюсь на кровати рядом с ней. Честно говоря, хочу услышать это снова, но не желаю давить. Целую Джози в плечо и обвиваю руками талию.

— Я не люблю обнимашки, — говорит она. Я замираю, убирая руки, но Джози останавливает меня. — Прости, не хотела, чтобы прозвучало настолько сухо и не хотела, чтобы ты отодвигался, — она замолкает, дрожаще выдыхая. — Мне не нравится обниматься ни с кем, кроме тебя. Мне нравится проводить с тобой время. Поэтому, э-э, если захочешь, ну, знаешь, взять меня за руку, обнять или даже целовать, можешь это сделать. Когда захочешь. Если захочешь.

Я глупо улыбаюсь и прижимаю ее к себе крепко, до дрожи. Уверен, сейчас Джози взмолится, чтобы я отпустил, но та лишь сильнее ко мне прижимается.

— Я сделаю все, что ты захочешь. Все что угодно. Скажешь, и я сделаю.

— Хорошо, — Джози кивает и отводит взгляд, но я знаю, что она улыбается и наверняка смущается.

— Я твой, Джози. Ты тоже можешь делать это и даже больше. Все, что захочешь.

Надеюсь, это включает походы на игры и ношение моей джерси. Я не произношу этого вслух, но знаю, она понимает, к чему я клоню.

Джози кивает и переводит внимание на пакет. Сердце бешено колотится, когда она вытаскивает белую упаковочную бумагу, а затем бережно достает желтого Медвежонка Берри. Ее брови приподнимаются, и она резко вдыхает.

— Я увидел его в Алабаме и вспомнил о тебе, — я изучаю ее лицо, но оно остается бесстрастным.

Джози долго смотрит на игрушку, пальцы скользят по желтому искусственному меху. Тишина поглощает секунды, а может, и минуты, но потом она встает, выглядя немного отрешенной.

— Мне... мне нужна минутка, — она аккуратно кладет все на кровать и выходит из комнаты, не бросив на меня даже взгляда.

Я не понимаю, что происходит, но поднимаюсь и следую в ее комнату.

— Джози, эй, поговори со мной, детка. Что случилось?

Она качает головой, стоя ко мне спиной, но я замечаю, как та вытирает лицо рукой.

— Ничего, я в порядке. Просто нужна минутка, — она всхлипывает.

— Эй, — я встаю перед ней и заключаю в объятия. — Поговори со мной. Я же твой человек, помнишь?

— Это глупо. Пустяк, — но в изнеможении опускает голову мне на грудь, и всхлипы становятся громче.

— Я рядом, — тихо говорю я, гладя ее по спине.

Сначала Джози молчит, и я уже думаю, что она ничего не скажет, пока не пожимает плечами.

— Это правда очень глупо. Ты будешь смеяться, но в детстве у меня не было игрушек. Мама считала их пустой тратой времени. У нее самой их не было, и поэтому решила, что мне они тоже не нужны. Как уже сказала, это правда глупо. Я даже не знаю, почему плачу, — ее голос дрожит. — Просто дай мне минутку. Я скоро приду.

Я лишь крепче ее обнимаю, целуя в макушку.

— Это не глупо. Выплачься. Твои чувства важны.

— Она не была ужасным человеком. Пусть и строгой, но у меня было все необходимое. Я даже не знаю, почему плачу, — ворчит она и слегка отстраняется. — Все в порядке, честно. Можешь идти. Я не буду злиться. Как уже сказала, мне просто нужна минутка. Я справлюсь.

— Вот в чем дело, и послушай меня внимательно... — я беру ее лицо в обе ладони, заглядывая в покрасневшие, полные слез глаза. — Когда сказал, что ты мне нравишься, я не просто болтал. Когда сказал, что ты мне нравишься, я имел в виду, что мне нравитсякаждаятвоя сторона. Это включает в себя и хорошие моменты, и плохие. А значит, все твои мелкие привычки, все сухие, язвительные комментарии, все улыбки, смех, и все, что исходит от тебя. Все это мне нравится, Джозефина. Я знаю, тебе сложно открываться. Знаю, страшно. И, возможно, сейчас все кажется непривычным, ноя рядом, и до тех пор, пока ты хочешь видеть меня в своей жизни, я не исчезну. Так что... — я прикасаюсь губами к ее лбу. — Я дам тебе минутку. Не торопись. Впереди целая вечность.

Я отпускаю ее, но не успеваю сделать и шага, как Джози хватает меня за руку.

— Пожалуйста, не уходи, — тихо умоляет она, сжимая мою ладонь изо всех сил.

Я заключаю ее в крепкие объятия, и та отвечает тем же.

— Я рядом. Я никуда не уйду.

Дэниел

— Знаешь, я начинаю думать, что ты мне солгала, — я поднимаю очки и смахиваю ладонью воду с лица.

Джози хмурится.

— Солгала о чем?

— Не думаю, что я тебе и правда нравлюсь.

Она закатывает глаза, коротко и недоверчиво хмыкая.

— Ладно, перерыв окончен.

Я хватаю ее за талию, не позволяя уплыть.

— Я только что вернулся. Думал, мы посмотрим фильм и пообнимаемся, а не будем здесь торчать. Не то чтобы я не ценил твое упорство. Ценю. Но я просто очень хочу тебя обнять, — я обвиваю руками ее талию, притягивая к своей груди.

Ее губы трогает едва заметная улыбка.

— Ты такой ненасытный.

— Только с тобой, — я целую ее в макушку.

Прошло десять дней с Дня святого Патрика, и с тех пор между нами что-то изменилось. Не радикально, но достаточно, чтобы чувства к Джозефине переросли во что-то яростное, необузданное.

На наши отношения не навешан ярлык, но мы делаем достаточно, чтобы Джози не чувствовала себя перегруженной или задыхающейся. И меня это вполне устраивает. Я не сомневаюсь в том, кем ты друг другу приходимся, поскольку уверен в ее чувствах. Она впускает меня в свое пространство, и этого достаточно.

— Звучит заманчиво.

— Да? — я опускаю руки под воду и хватаю ее за задницу. Джози поднимает ноги и обвивает ими мою талию.

— Да, — она запрокидывает голову, губами едва касаясь моих. — Но мы никуда не пойдем, пока не закончим.

Я стону, но все же чмокаю ее в губы.

— Маленькая мучительница.

— И если хочешь, чтобы я завтра пришла на игру, придется показать прогресс.

Я тихо стону.

— Серьезно, Джоз? Я уж было подумал, ты теперь придешь просто потому, что я твой, а ты моя. Я готов умолять.

Я никогда не перестану обожать тот румянец, что вспыхивает на ее щеках каждый раз, когда это говорю.

— Это ничего не меняет, Гарсия. Я знаю, что тебе, в отличие от меня, все равно, — она обхватывает ладонями мои щеки, мягко улыбаясь. — Я хочу, чтобы ты научился. Для меня это важно, и для тебя тоже должно быть.

Опуская взгляд, я молчу, не зная, что ответить. Она учит меня уже два месяца, и хоть я немного продвинулся, не верю, что когда-нибудь смогу научиться. Я все умоляю оставить это, но она упряма и не отступает.

— Иди сюда, — Джози высвобождает ноги и, взяв меня за руку, тянет за собой. Мы останавливаемся у бортика. Она поднимается, садится на край бассейна и жестом предлагает сделать то же самое. Я не спорю и повинуюсь.

Какое-то время мы проводим в тишине. Кажется, я знаю, что она хочет сказать, и хотя мог бы найти способ увести разговор в иное русло, решаю позволить ему случиться. Обычно в такие моменты накатывает тревога, сердце и мысли начинают колотиться в унисон, рвутся сорваться и сбежать, спрятаться, сделать что угодно, лишь бы не говорить о том, что я предпочитаю закапывать глубже всего, но с ней почему-то этого не происходит.

Не могу сказать, что моя тревога и темные, всепоглощающие мысли исчезли, но с ней я чувствую себя по-настоящему живым. Она как терапия и лекарство в одном флаконе. С ней я одновременно будто твердо стою на ногах и опьянен.

Не думаю, что она осознает ту власть, ту хватку, которую имеет надо мной. Не думаю, что понимает, на что я ради нее готов пойти, как сильно я ее чувствую.

Джози берет меня за руку, переплетая пальцы.

— Хочешь поговорить о случившемся?

Ком встает в горле, грудь сжимается.

— Э-э... Я...

— Не обязательно рассказывать, но хочу, чтобы ты знал, я рядом, — она нежно очерчивает пальцем восьмерки на моей руке, вдоль костяшек, по пальцам.

Я целую ее в макушку и смотрю на горизонт, впитывая все, что нас окружает. Спокойный четверг. Воздух пахнет солонее обычного, а чайки кричат громко, но не назойливо. Вдалеке гудят океанские волны, а небо разлиновано полосами розового, фиолетового и оранжевого.

Я почти не смотрю на нее. Не планировал портить сегодняшний день депрессивными воспоминаниями, но в то же время хотел поговорить. Это тяжело, но и молчать становится все труднее. Я давно перестал об этом упоминать, не желая звучать как заезженная пластинка.

С шумом выдыхая, я провожу пальцами по мокрым волосам. Ерзаю, чувствуя, как накатывает напряжение, взгляд уходит к глубокой части бассейна.

— Я... — я глухо смеюсь. — Прости, думал, что смогу, но не получается, — горло сжимается, тело становится болезненно одеревеневшим.

— Ничего страшного. Тебе не обязательно говорить, — мягко подсказывает она, все так же исследуя пальцем мою кожу. — Я в любом случае рядом.

Я опускаю на Джози взгляд, и та поднимает глаза.

— Мне были вынуждены вколоть успокоительное, — выдавливаю я.

Она не выглядит шокированной или растерянной; просто кивает, а взгляд скользит к нашим рукам.

— Они сказали, что он мертв, но я... — я прочищаю охрипшее горло. — Я не мог в это поверить. Я был там. Видел, как это случилось. Видел, как ему делали искусственное дыхание. Видел тело и то, как его глаза... — зубы начинают стучать, и я с силой сжимаю челюсти. Тяжело и медленно выдыхаю. — Всего час назад Эдриан смеялся, а потом его не стало. Они сказали, что он мертв, а мой мозг... они сказали, что я шокирован, — я не моргаю, слезы застилают взгляд, размывая все вокруг. — Мне пришлось вколоть успокоительное, а когда очнулся, был вынужден слышать это снова и снова, потому что мама не могла перестать повторять. Как будто, если произнесет достаточно раз, это перестанет быть реальностью. А потом отец, он... — я качаю головой. — Выход из больницы без него должен был внести больше ясности в произошедшее, но не внес. Выход из больницы был... — голос срывается, и я опускаю голову, поскольку слезы накатывают, и я уже не могу их остановить. — Прости.

— Не извиняйся, — тихо шепчет она с таким сочувствием, словно понимает мои чувства, и я знаю, что это так. — Позволь себе чувствовать. Оцепенение только заставит захотеть перестать дышать. Так что говори со мной. Позволь себе чувствовать. Это тяжело, и, возможно, боль никогда не исчезнет, но ты можешь разделить ее со мной. Не обещаю, что заберу ее, но сделаю все возможное, чтобы облегчить.

Джози поднимает руки, смахивая слезы с моих щек и продолжая водить пальцем по руке.

— Я не хочу отдавать тебе свою боль.

— У меня есть своя; у тебя своя. Почти уверена, что однажды они взаимоуничтожатся.

В этом нет и капли правды, но я все равно слышу собственный смех. Джози смотрит на меня с нежной улыбкой на лице, а глаза будто ищут ответ в моих.

— Понимаю, прозвучало сумбурно, и я знаю, что должен рассказать все с самого начала. И дело не в том, что я не хочу говорить, как он...

— Мне все понятно, не нужно ничего объяснять, — перебивает она, успокаивая. — Горе довольно странная штука, — повторяет она мои слова, сказанные когда-то, и сжимает руку. — Очень странная.

— А ты... ты хочешь поговорить о маме? — спрашиваю я, вспоминая ее недавние слова о том, что не скучает по матери.

Джози пожимает плечами, ногтем чуть глубже впиваясь в мою кожу, чему я даже не противлюсь.

— Я чувствую себя виноватой, — начинает она, болтая ногами в воде. — Виноватой за то, что не скучаю по той ее версии, что у меня была. За то, что жалею, будто могла бы быть другая. Виноватой, потому что она так отчаянно старалась сделать меня собой, а теперь я не могу ступить и шагу в место, названное в ее честь. Виноватой за то, что хочу ее ненавидеть, и не могу. За то, что злюсь, что она оставила все на меня. Теперь я пожинаю плоды ее работы и не знаю, что делать. Не знаю, что делать с собственной жизнью, и виню себя за то, что думаю: как, черт возьми, она посмела умереть, — ее голос срывается, из горла вырывается хриплый, сдавленный стон. — Знаю, звучит ужасно. Знаю, что я, должно быть, ужасная дочь, если чувствую это. Она ведь не планировала умирать, — Джози сутулится, издавая удрученный, пустой вздох. — Прости. Вот почему я не люблю говорить.

— Не извиняйся, — я притягиваю Джози к себе, и она это позволяет. — Поделись со мной своей болью. Позволь себе чувствовать.

— Я уже довольно давно не чувствую безразличия к происходящему. И с нетерпением жду...

— Да? — дышать становится легче. — Чего именно?

Она кивает.

— Чего-то вроде... просыпаться с тобой. Делать тебе кофе. Разговаривать с тобой. Быть с тобой. Тебя, — говорит она застенчиво, и я улыбаюсь.

— Я чувствую то же самое. Я с нетерпением жду всего, что включает тебя.

Джози прикусывает губу, будто пытаясь спрятать улыбку, но та слишком широкая, чтобы посметь упустить из виду.

— Пен рассказала о предложении Моники. Тебе стоит об этом подумать. Поедем вместе, если понадобится мое присутствие.

— Твоя сестра и правда не умеет держать язык за зубами, — с легкой усмешкой замечает она.

— В ее защиту скажу, я сам начал расспрашивать.

Она тихо смеется.

— Думаешь, стоит согласиться?

— Думаю, стоит поступить так, как того требует сердце. Ты уже ведешь уроки плавания, и я знаю, какое удовольствие тебе это доставляет, — но могу с уверенность заявить, что Джози этого мало. Она жаждет большего; просто не хочет возвращаться туда, где все будет напоминать о маме. — Сделай то, чего сама по-настоящему хочешь, а не то, чего желала бы твоя мама.

Она молча обдумывает мои слова. Я замираю, гадая, не перегнул ли палку, но Джози обвивает руками мою шею и с облегчением выдыхает.

— Хочешь поговорить о том электронном письме, которое все время откладываешь?

Я неосознанно чуть крепче ее сжимаю, но Джози не жалуется и не отталкивает меня.

— Само знание того, что его нет рядом, не позволяет взглянуть. Знание, что этого не сможет сделать он, — признаюсь я. — Я чувствую, что не заслуживаю этого.

— Я понимаю, но очень даже заслуживаешь. Не позволяй разуму обманывать тебя, внушая, что чего-то недостоин, потому что я не знаю никого, кто заслуживал бы этого больше.

Я хочу возразить, но она продолжает:

— Ты достоин лучшего, Дэниел. Всего самого лучшего, ты это заслужил, — она с горестью выдыхает. — Я всей душой ненавижу сожаление. Каждый раз, слыша его, тело начинает зудеть. Ничего другого я не слышала, когда мама умерла, — шепчет она мне на ухо с такой болью, что душа начинает болеть, и я чувствую, как каждый дрожащий оттенок ее голоса словно режет ножом по сердцу. — Возможно, ты тоже его ненавидишь, и поэтому продолжать не должна, но мне так жаль, — ее дыхание сбивается, а в горле, по-видимому, образуется ком. — Мне жаль, что тебе больно. Жаль, что не могу забрать твою боль. Если бы могла, я бы это сделала.

Я плотно зажмуриваюсь и обнимаю ее. Если бы Джози знала о том темном тумане, ей стало бы только хуже.

Мне нужно быть счастливым ради нее. Я могу таким стать. Могу стать счастливым.

— Все в порядке, — я беру ее за подбородок и приподнимаю лицо. Ненавижу себя за то, что стал причиной ее покрасневших глаз и слез, ручьями катящихся по щекам. — Со мной все будет хорошо, — я улыбаюсь, стараясь, чтобы улыбка вышла широкой, светлой, убедительной, лишь бы Джози не волновалась. — Обещаю, — я стираю слезы с ее кожи и целую в губы. — Не грусти. Я в порядке. Клянусь. Давай, продолжим же урок. Я правда хочу, чтобы ты завтра пришла, — целую ее еще раз и притягиваю к себе, снова обнимая. — Я в порядке.

Джозефина

Я счастлива.

Сложно поверить, что я вообще могу так думать, но это правда. Хотя все же присутствует грызущее изнутри чувство. Я не пытаюсь строить из себя пессимистку, но никак не могу отделаться от ощущения, что что-то упускаю. Просто не знаю, что именно.

— Наконец-то ты пришла, — говорит Пен, пока мы спускаемся по ступенькам к местам на стадионе.

— Пришлось поставить Дэниелу нечто вроде ультиматума. Иначе меня бы здесь не было, — это ложь. Конечно, я бы пришла. Раньше не было повода, а теперь он появился. Дэниел мой.

— И какой же? — с живостью спрашивает она.

— Что если не увижу прогресса на уроках, я не приду, — я направляюсь следом за Пен, пробирающейся к ряду, где мы должны сидеть. Он прямо рядом с домашней зоной110.

Мы устраиваемся на местах, и тогда Пен поворачивается ко мне. В ее взгляде и улыбке сквозит мягкое восхищение.

— Спасибо, что не бросила его.

— Не нужно меня благодарить. Я просто...

— Нужно. Он тебе доверяет и достиг большего прогресса, чем с кем бы то ни было еще.

— Он рассказал об уроках?

— Не добровольно. Пришлось все из него вытягивать. Но рассказывает уже не с той тревогой, что раньше. Да и тобой явно очарован, так что ты делаешь все правильно, — ухмыляется она.

— Правда? — я верчу кольцо на пальце, ненавидя то, как легко румянец заливает щеки. Не сомневаюсь, она это заметила, отчего теперь буквально сияет.

— Еще бы, постоянно: «Джози сказала, что у меня получается», или «Джози сказала, что верит в меня», и «Джози то, Джози се», — она наклоняется ко мне, словно собираясь доверить тайну. — Знаю, прозвучит предвзято, потому что он мой брат, но, пожалуйста, дай ему шанс. Он – и не смей говорить ему, что я такое сказала – замечательный парень. Он готовит, заботливый, его язык любви – внимание и забота, он преданный. И это даже не четверть всех положительных сторон. Перестань его мучить и просто дай шанс. Обещаю, Дэниел оправдает все ожидания.

Лицо пылает, а губы растягиваются в улыбке, да такой, что ноют мышцы. Я приказываю себе успокоиться, но не могу. Дэниел обещал, что никому о нас не скажет, пока сама не дам зеленый свет.

Я тяну время, боясь признать реальность и потом смотреть, как все рушится. Не хочу бояться, но Дэниел не тот, с кем я убиваю время ради развлечения. Все по-настоящему, и для меня он особенный. Я не хочу все испортить.

— Я не могу... — я нервно тереблю пуговицу на джерси.

— Ох, подожди. Он тебе не нравится?— она резко отстраняется, выражение лица пропитано сожалением. — Не слушай меня и не расстраивайся. Прости. Я не хотела давить, просто Дэнни ты нравишься, и я решила, что, может быть, он тебе тоже, особенно после того поцелуя в баре. Я все неправильно поняла, — она сжимает губы в извиняющейся улыбке. — Так вы... друзья с привилегиями или типа того? — Пен морщится от собственного вопроса, словно ее воротит от одной мысли о том, чтобы знать подобное о родном брате.

Я не могу это прочувствовать, но, наверное, понимаю. Будь у меня брат или сестра, я бы тоже не хотела знать.

— Нет, типа вотношениях.

Она смотрит на меня в недоумении.

— Погоди, что?

Мне не стоило ничего говорить. Наверное, следовало сначала обсудить с Дэниелом, но это же его сестра. Может быть, он не станет противиться.

— Мы вместе. Просто не торопимся.

У нее отвисает челюсть, но через миг губы медленно расплываются в сияющей улыбке. Пен выпрямляется, закидывает ногу на ногу и вцепляется в подлокотник.

— То есть, технически вы встречаетесь?

Пожалуй, пришло время назвать вещи своими именами.

— Да, встречаемся. Дэниел мой парень.

Звучит безумно, но произносить подобное приятно. Мне нравится, как это звучит.

— Так я и знала! — раздается за спиной нетерпеливый голос.

Тело цепенеет, шея каменеет так, что я не могу повернуть голову, но в этом и нет нужды, я узнаю голос.

—Hola111, — Пен вскакивает и приветствует родителей. Когда снова садится, те остаются стоять, уставившись на меня. Его мама, Эсмеральда, улыбается так же широко, как и Пен, а вот отец, Хулио, просто смотрит.

Совсем не так я представляла следующую встречу. С его мамой прежде я уже общалась, но не с отцом, если не считать того раза у костра, когда мы обменялись лишь приветствиями.

Когда я не встаю, Эсмеральда наклоняется, чтобы обнять меня, заставая врасплох. Понимаю, я должна ответить, но не могу. Но та, похоже, не обижается, когда отстраняется.

— Я безумно рада, что ты пришла. Я привезла понравившийся хлеб.Conchas112, mantecadas113иorejas114, но мы оставили их в номере отеля. Принесла бы сюда, если бы знала, что увижу тебя. Прости.

Она подумала обо мне. Запомнила.

— Спасибо, все в порядке. Это вышло спонтанно, — я снова верчу кольцо и рассказываю про ультиматум.

Сначала они молчат, переводя взгляд куда-то в сторону. Я смотрю на Пен, пытаясь понять, что сказала не так.

— Дэнни не рассказывал про уроки, — отвечает она на мой безмолвный вопрос.

Я приподнимаю брови, шокированная тем, что он держал происходящее в тайне, и тревожась, что, быть может, и не хотел извещать родителей.

— Он правда позволяет себя учить? — спрашивает Хулио, и в его глазах что-то мелькает.

— Сначала не хотел, но мы поговорили, — я кручу другие кольца. — И теперь занимаемся раз в неделю. С его графиком было непросто, но справляемся.

— И есть прогресс? — спрашивает он напряженным голосом.

— Да, учится медленно, но верно. Он гораздо увереннее, чем два месяца назад.

Оба выглядят потрясенными.

— Два месяца? — голос Эсмеральды дрожит от переполняющих ее эмоций.

Я киваю с легкой улыбкой.

— И я готова быть рядом столько, сколько потребуется. В подобных вопросах торопиться нельзя.

— Нет, нет, конечно нет, — она кладет ладонь мне на плечо. — Спасибо, что помогаешь ему.

— Не стоит благодарить. Я просто делаю свою работу.

Хулио качает головой.

— Стоит. Дэнни бы нам никогда не рассказал. Он не любит...

—Papa115, — предостерегающе вздыхает Пен. — Интересно, почему?

Он трет затылок.

— Можешь... держать нас в курсе?

— Если Дэниел не будет против, могу, — отвечаю я.

Хулио хмурится, прищуриваясь, словно ответ пришелся ему не по душе, но затем усмехается.

— Спасибо, что проявляешь к нему терпение.

Я смущенно пожимаю плечами.

Он улыбается, будто понимая мое состояние. Хулио милый, но сдержанный – странное сочетание, и, пожалуй, именно это мне и нравится.

— Тебе стоит как-нибудь заглянуть в пекарню.

— Э-э, да, как-нибудь.

— В любое время, — Эсмеральда сияет, и оба садятся рядом с Пен.

— Прости за это, — шепчет она, роется в своем прозрачном виниловом рюкзаке и вытаскивает бейсбольный мяч.

— Все в порядке. Зачем ты его принесла?

— Для тебя, — она вкладывает мяч мне в ладонь и смотрит на ребятишек у ограждения, где игроки расписываются на мячах и джерси.

Дэниел фотографируется с парой детей, и, закончив, мгновенно встречается со мной взглядом. Искры, трепет, бабочки – не уверена, подходит ли хоть одно из этих слов, или есть то самое единственное, которое смогло бы описать прилив тепла, разливающийся по телу, когда я замечаю его.

Как бы оно ни называлось, я так счастлива, что не могу припомнить, чтобы когда-то прежде чувствовала нечто подобное. Я прижимаю ладонь к груди и растираю ее, поскольку сердце вот-вот выпрыгнет.

— Иди, — она легонько подталкивает меня в плечо, возвращая в реальность. — Игра вот-вот начнется.

Я вскакиваю и иду к Дэниелу. Его взгляд безотрывно следует за мной, глаза вспыхивают, скользят вниз по телу и останавливается на джерси с его номером.

Я отвечаю тем же, следуя по каждому сантиметру его фигуры, по бирюзовой форме с тонкими белыми полосками. Он такой высокий, широкоплечий, сильный, и не верится, что мой.

И тут я вспоминаю.

Останавливаюсь прямо перед ним, и из-за того, где стою, Дэниел смотрит на меня снизу вверх. Сейчас совсем не время и не место для греховных мыслей, но, боже, он выглядит умопомрачительно, глядя на меня под таким углом.

Я опираюсь руками на толстое ограждение, а Дэниел кладет ладони по обе стороны от меня.

— Я облажалась.

Он склоняет голову, брови тревожно сведены.

— Почему ты так думаешь?

— Знаю, мы договорились не спешить, но я проболталась твоей сестре, что мы встречаемся. И еще сказала, что ты мой парень. Понятия не имела, что прямо позади стоят твои родители, поэтому теперь и они тоже знают.

— Джоз... — его карие глаза вспыхивают, а по лицу расплывается ослепительная улыбка. Руки теперь опущены по бокам. — Я правда пытаюсь сохранять видимость спокойствия и не выглядеть идиотом, но ты стоишь в моем джерси и говоришь такое.

— Ты не злишься? Это же я настояла, что лучше не торопиться, а теперь, выходит, сама же объявляю всему свету, что ты мой парень, — пусть это всего лишь сестра и родители, но уверена, что для него они и есть весь мир.

— Злюсь? Детка, я хочу, чтобы вся вселенная знала, что ты моя.

Теперь от уха до уха улыбаюсь я.

— Ох, так ты и я, мы официально вместе?

— Для меня ничего не изменилось, — говорит он серьезно, но улыбка не исчезает. — Ни один ярлык не определит происходящее между нами. Я всецело твой.

Сердце снова грохочет в груди, и внезапно я начинаю чувствовать странную застенчивость.

— Хорошо.

— Ты такая милая, — его взгляд скользит по моему лицу. Уверена, он замечает, насколько я раскраснелась, и прекрасно знает, что дело вовсе не в палящем солнце.

— Можешь подписать? — прошу я, лишь бы отвлечь внимание от пылающего лица и как никогда широкой улыбки.

Дэниел хрипло усмехается, достает из кармана маркер и берет мяч. Начиная писать, говорит:

— Ты превосходно выглядишь.

— Так вот о чем ты на самом деле думаешь?

Он ненадолго закрывает глаза, и когда открывает, на губах играет усмешка.

— Прошу, Джоз. Не поступай так со мной.

— На мне зеленое, — дразню я.

Его брови на миг сходятся, а потом лицо понимающе разглаживается. Дэниел цокает и тихо смеется.

— Джерси и зеленое покажешь тогда, когда вернемся домой.

Я прикусываю губу и пожимаю плечами.

— Сначала победи.

Его темные глаза встречаются с моими, в них отражается вызов и жар.

— Держи. Увидимся позже, детка.

Я возвращаюсь на свое место с улыбкой от уха до уха. Не хочу, но не могу удержаться; чувствую себя чертовски счастливой. Пен выглядит точно такой же, когда я сажусь рядом, но не комментирует произошедшее. Молчат и ее родители, но я чувствую на себе их взгляды и теплые улыбки.

Когда наконец замечаю, что он написал на мяче, я смеюсь, вызывая любопытные взгляды Пен и ее родителей, но не смотрю в ответ. Я поднимаю глаза на парня, не отводящего от меня взгляд.

Исключительно на меня.

Мы внизу шестого иннинга116, и персональный трек Дэниела,Pursuit of Happiness, доносится из динамиков, пока он выходит на поле.

— Не знаю, говорил ли тебе Дэнни, но это был любимый трек Эдриана и последний, который он слушал перед тем, как погиб, — тихо произносит Пен.

Я поворачиваюсь к ней, но та смотрит вперед.

— На самом деле нет, но потихоньку рассказывает об Эдриане.

— Правда? — она удивленно переводит на меня взгляд.

— Не так много, но да. Я знаю, как это тяжело, и уверена, тебе тоже непросто.

Она кривится.

— Да, но ему куда сложнее. Особенно в это время года. Приближается годовщина... смерти Эдриана. Так что предупреждаю, если Дэнни будет выглядеть отрешенным или вести себя странно, на то есть причина.

— Нет, он мне не говорил, но буду иметь в виду.

И тут вспоминаю все эти моменты, я замечала перемены в нем. Иногда Дэниел уходит в себя или улыбается сквозь боль. Думает, я не замечаю. Я спрашивала, что случилось, а он отмахивался: мол, устал, или переживает из-за драфта, или учебы.

Знаю, не стоит перетягивать на себя канат, но очень бы хотелось, чтобы он мне доверился. Может, я сама виновата, не стоило так легко отступать. Надо было продолжать спрашивать. Может, я не выгляжу той, кому можно доверять? Или дело в том, что все время ною о матери, погибшей еще до того, как мы успели построить доверительные отношения.

Питчер «Флориды» бросает мяч, как объясняет Пен, фастбол. Я до сих пор не выучила все названия подач – и не уверена, что когда-нибудь выучу, – но уже начинаю их различать.

Делает страйк против Дэниела, но на втором броске тот все же касается мяча. Флайбол117, мяч падает в центр, но отскакивает от перчатки аутфилдера и катится по траве. Игрок тут же подбирает его, бросает шортстопу, но Дэниел оказывается на второй базе, а Ноа добегает до домашней.

Пен поднимается со своего места и смотрит на меня с улыбкой, не имеющей и намека на прежнее тепло. Та же в последнее время и у Дэниела.

— Я скоро вернусь. Схожу в туалет, потом за едой. Тебе что-нибудь принести?

— Я с тобой, — встает Эсмеральда.

Я могла бы предложить пойти вместе, но чувствую, что им нужно побыть вдвоем.

— Я ничего не хочу.

Взгляд прикован к Дэниелу, но мысленно я снова возвращаюсь к нашему диалогу. Я хочу быть для него опорой, но что, если не подхожу для этой роли? Может, поэтому Дэниел и молчит; я сама эмоционально надломлена, и он это знает.

Я крепко зажмуриваюсь, ненавидя то, как легко теряю контроль над собственными мыслями.

— Знаешь... — рядом опускается Хулио. — Я видел, как Дэнни улыбается, но так – никогда. Точнее, видел, но очень давно.

— Правда? — спрашиваю я, сама не понимая зачем.

— Да... — его голос надламывается. — И прежде никогда не думал, что доживу до дня, когда он сам захочет научиться плавать.

— Я вроде как заставила его.

Он усмехается.

— Нет, уверен, это не так. Он сделал это сам, потому что доверяет тебе. Так что спасибо, что находишь для него время и терпение.

Я верчу кольцо на пальце.

— Не стоит меня благодарить. Я просто делаю свою работу.

— Для Эсме и для меня это очень много значит. Ты даже не представляешь, насколько. Я знаю, Дэнни может думать иначе; я совершил ошибки, которые уже не исправить. Я всегда буду тебе благодарен.

Горло сжимается от этих, полных боли слов. Я прекращаю крутить кольцо и смотрю на Хулио.

— Мне, наверное, не положено это говорить, но, быть может, вам стоит с ним поговорить.

Не знаю, изменит ли это что-то между Дэниелом и его отцом. Ведь и сама толком не знаю, что произошло. Дэниел скупо делится со мной подробностями, но я многое понимаю в сложных взаимоотношениях.

Несмотря на странные отношения с матерью, я до сих пор жалею, что не поговорила с ней, когда была возможность. И не хочу, чтобы то же самое случилось между Дэниелом и Хулио.

Джозефина

Bidi Bidi Bom Bom –песня сегодняшнего дня.

Губы расплываются в той самой улыбке, что и тогда, на стадионе, пока я выкручиваю громкость на максимум. Удивительно, но для своего возраста магнитола звучит на удивление чисто.

Сегодня ровно двадцать второй день с тех пор, как Дэниел подарил мне компакт-диск, и я уже успела переслушать, кажется, все – и на английском, и на испанском. Никогда не угадаешь, что за трек выпадет следующим, и от этого одновременно хочется скорее дожить до вечера, чтобы узнать песню дня, и мучительно любопытно, какой именно она окажется.

Я знаю, что могла бы прослушать весь диск сразу, но так острее и азартнее. И я уверена, именно этого ждет Дэниел. Он обязательно спросит о песне дня и о том, что я о ней думаю.

Щелчок открывающейся и снова захлопнувшейся входной двери заставляет меня вздрогнуть и обернуться. Я нервничаю и счастлива одновременно. Мысли разлетаются, как стеклянные шарики, сталкиваются, подпрыгивают и скачут в разные стороны без малейшего порядка.

Сердце бьется как сумасшедшее, разум отказывается функционировать, а по коже от шеи и до самых пят пробегает дрожь.

Когда Дэниел появляется в гостиной, первым порывом становится броситься к нему, но я остаюсь на месте, словно сросшись с полом. Взгляд цепляется за загорелое лицо, за кепку, надвинутую козырьком назад, за кривую ухмылку, которая тут же гаснет, когда он замечает, во что я одета. А потом за то, что он держит в руках.

В одной руке букет желтых цветов, между которыми рассыпаны крошечные белые. Все это аккуратно завернуто в кремовую бумагу и перевязано пастельно-желтым бантом. В другой руке большой коричневый подарочный пакет.

— Привет, красотка, — в его голосе звучит легкая хрипотца, а улыбка кажется натянутой, сдержанной.

По телу разливается жар, и я не могу сдержать улыбку, пока он идет ко мне.

— Привет, — слово вырывается из меня, и вместе с ним головокружительное, шаткое чувство счастья. Ноги подкашиваются, в животе все скручивается, когда он останавливается прямо передо мной. В голове мечутся крики – запрыгнуть на него, обнять, поцеловать, – но я не двигаюсь, будто парализованная.

Я никогда не бываю такой и солгу, если скажу, что меня не потрясает до глубины души то, насколько сейчас счастлива. Я даже не могу найти привычный способ испортить этот миг, мозг будто стирает напрочь все негативные мысли.

Мне и правда это нравится. Я действительно счастлива. И кажется, вот-вот расплачусь.

Только не начинай ничего надумывать.

— Ты делаешь меня счастливой, — вырывается из меня глупая фраза.

Напряжение на его лице тает, и улыбка вспыхивает ярче, совсем как блеск в глазах. Не выпуская из рук подарков, Дэниел обнимает меня. И эти объятия совсем не похожи на все остальные.

Они захлестывает меня целиком, и сердце, разум и душа будто сплетаются в единый узел. Я настолько поглощена им, что не знаю, что еще могу чувствовать, кроме жалкой и жгучей страсти – нет, еще слишком рано. Мы только начали встречаться. Не может быть, чтобы я действительно это чувствовала. Я не имею права это чувствовать; даже не понимаю толком, что это за чувство.

Я отстраняюсь, осознавая, что песня вот-вот закончится, и бросаюсь к магнитоле, чтобы выключить ее.

Он ухмыляется, снова окидывая меня взглядом с головы до ног.

— Ты делаешь меня счастливым.

Я по уши влюблена в него, до безумия. Я так краснею и улыбаюсь, что вот-вот случится эмоциональная перегрузка. Это точно не может пойти на пользу, правда ведь?

— Что за повод? — я киваю на великолепные цветы в его руке.

— Ты же знаешь, я обожаю праздники, — он ставит подарочный пакет на угловой диван, роняет на пол спортивную сумку и останавливается прямо передо мной.

— Праздники? Не думаю, что сегодня какой-то праздник.

— Сегодня день «Джози назвала меня своим парнем». Один из важнейших праздников в году. Так что, само собой, я обязан был купить это длясвоей девушки.

Глаза начинает жечь.

— Но ты дарил мне цветы в прошлом месяце... много цветов...

Только не плачь!

— То был прошлый месяц, и они уже завяли. Эти для нынешнего месяца, а в следующем будут еще одни.

Я смеюсь.

— Даже не думай дарить цветы в следующем месяце.

— Если это значит, что я снова увижу твою улыбку, жди их каждый месяц, — он целует меня в макушку, затем берет в руки подарочный пакет. — И еще я купил это.

Дэниел перехватывает у меня букет и протягивает пакет.

— Ты же понимаешь, что вовсе не обязательно что-то дарить, чтобы мне нравиться? Я правда не...

Он прикладывает палец к моим губам и не убирает его, словно намеренно затыкая.

— Все, что я покупаю или делаю для тебя, не обсуждается. Не усложняй. Прими подарки, Джози. Они будут продолжать появляться, хочешь ты того или нет.

Я мягко отодвигаю его руку.

— Ладно.

— А теперь, если можно, поторопись, потому что мне довольно непросто, — он прочищает горло, и скользя взглядом к моей груди, где расстегнуты верхние пуговицы, приоткрывая декольте. — Я не знал, что у тебя есть две мои джерси?

На самом деле у меня была только одна, но после почти трех часов под солнцем вспотела. Я купила вторую, приняла душ, а вернувшись домой, надела комплект, состоящий из зеленого бра и стрингов.

— Было сложно выбрать одну. У тебя их так много.

— Я куплю все остальные, если пообещаешь постоянно их носить.

Я ухмыляюсь.

— Продолжай делать успехи в бассейне, и я соглашусь.

— Договорились, — сразу отвечает он, и его глаза темнеют от желания. — Теперь открывай.

— Ты такой... — остальные слова так и не покидают рот, когда я раскрываю пакет и нахожу внутри целую кучу фоторамок. Они все разного размера и цвета. Некоторые выглядят винтажными, другие ретро или в деревенском стиле. — Что это?

— Я не знал, какой стиль тебе больше по душе, поэтому взял всего понемногу. Подумал, мы могли бы расставить их по дому, наполнить фотографиями, но необязательно нашими; они могут быть любыми. Ты позволила разложить здесь вещи, и я думаю, пора и тебе начать делать то же самое.

Я открываю рот, но слова не приходят. Я никогда и ничего здесь не переставляла, потому что всегда ощущала, будто не имею права. Этот дом никогда не ощущался моим, несмотря на то, что официально он записан на меня. И у меня никогда не возникало желания что-то менять.

Сначала я просто не хотела этого признавать, все ждала, что мама распахнет дверь и взорвется от ярости, увидев, что дом больше не выглядит так, каким она его оставила. Потом пришлось смириться, что она уже никогда не вернется. Но даже тогда я не могла заставить себя что-то поменять.

Теперь все иначе. Дом сильно преобразился с тех пор, как Дэниел переехал. Он по-прежнему чистый, но того гнетущего эха, что раньше преследовало меня по пятам, больше не слышно. Он заполнил собой каждый уголок этого места, и дело даже не в физических вещах. Сам факт его присутствия превращает дом в его, внашдом.

Только не плачь!

— Тебе нравится? — неуверенно спрашивает он.

— Сейчас особенно трогательный момент, и я стараюсь сохранять спокойствие, — честно признаюсь я. Я изо всех сил пытаюсь удержать эмоции в узде и не разрыдаться от того, как сильно он обо мне заботится. Поднимаю на Дэниела взгляд, и мир обретает опору. — Ты мне н... нравишься. Очень нравишься.

Он берет мое лицо в ладони и касается губ своими.

— Не нужно сдерживаться. Ты можешь позволить себе чувствовать все, что угодно. Просто позволь быть рядом, — я киваю, тону в океане эмоций. — Ты мне тоже очень, очень нравишься, — он несколько раз чмокает меня в губы, а потом отстраняется. — Есть еще кое-что.

Я нахмуриваюсь и начинаю рыться в пакете, пока не нащупываю светло-коричневый конверт. Восторг охватывает меня моментально, поскольку я обожаю его открытки.

— На этот раз не было времени сделать свою. Прости, — в его голосе слышится неподдельное разочарование.

Я его не заслуживаю.

— Все в порядке, — я вытаскиваю открытку и расплываюсь в улыбке, увидев на обложке мультяшную белку. Над ней написано: «У меня есть кое-что особенное для тебя». Я раскрываю открытку и разражаюсь смехом: белка держит два ореха, а подпись гласит: «Я хочу поделиться с тобой своими орешками». Ниже добавлено: «Ты очень важна для меня, Джоз».

Дэниел тоже смеется, глядя на меня с такой гордостью, словно смех был пунктом в списке целей, и он только что его вычеркнул.

— Ты невозможен, — я пытаюсь сдержать смех, забирая у него цветы и ставя их вместе с пакетом на журнальный столик. Обвиваю шею Дэниела руками, а ногами талию, и он сразу же подхватывает меня на руки.

— Я хочу кое-что для тебя сделать, — шепчу я ему на ухо, играя пальцами с волосами на затылке.

— И что же? — он смотрит на меня взглядом, полным голода.

Вместо ответа я приникаю к его губам. Целую глубоко, смакуя, скользя языком в рот и встречаясь с его языком. Дэниел отвечает на поцелуй с той же яростью, но теперь мягче, ведь мы оба знаем, не нужно спешить, чтобы выплеснуть желание.

Дэниел не разрывает поцелуй, пятясь, пока спиной не упирается в диван. Он оседает на него, и я стону ему в губы, устраиваясь прямо на эрекции. Твердость в джинсах давит на клитор, задевает его, и я вздрагиваю от острого, сладкого толчка.

Это так приятно, что я двигаюсь на нем, лишь бы ощутить это еще раз. Дэниел стонет в мои губы, но не отрывается. Напротив, углубляет поцелуй. Наши языки становятся жадными, торопливыми, словно только так мы можем погасить в себе пожар.

Его язык так глубоко в моем рту, что я чувствую вибрацию стонов в горле каждый раз, когда двигаюсь. Я отвечаю стоном на каждое движение, прикусываю язык, втягиваю его дыхание, тяну Дэниела за волосы.

Трение сквозь одежду не должно быть настолько мучительно возбуждающим, но оно именно такое. Я извиваюсь, упиваясь твердостью, наслаждаясь тем, как твердость джинсов и кружево стрингов врезаются в меня и сводят с ума.

Его руки скользят под просторную джерси, сжимают задницу с такой силой, что я ахаю, а после раздается шлепок. Я дергаюсь вперед, зажмуриваясь от жжения, и тут же трепещу от удовольствия. Второй удар приходится по другой ягодице, и та же смесь боли и наслаждения накрывает меня.

Я дышу ему в рот тяжело, рвано, сильно мокрая. Ногти вонзаются в его спину, Дэниел тихо шипит и шлепает в третий раз.

Я царапаю его спину и цепляюсь, двигаю бедрами все быстрее, пока оргазм не пронзает все мое тело.

— Ммм... — я стону вновь и вновь, тело обмякает, но дрожь не утихает, пока Дэниел берет на себя движение моих бедер. — Дэниел... черт... черт... — клитор пульсирует с каждым движением, и, находясь уже на пике, я снова срываюсь в экстазе.

Я вздрагиваю, запрокидываю голову, когда эйфория захлестывает меня целиком. Чувствую одновременно онемение и опьянение. Теряю контроль. И могу лишь наблюдать, как собственное тело тонет в наслаждении.

— Ты так красиво скачешь, — хрипло выдыхает он, болезненно сжимая мои бедра и осыпая поцелуями шею. — Жаль, не видишь себя со стороны, — его губы скользят по ключице и опускаются к вырезу бра.

Я все еще нахожусь в плену блаженства. Дезориентированная, я лишь смотрю, как он подносит пальцы к джерси и расстегивает пуговицы – одну за другой, пока джерси не распахивается, открывая прозрачное кружево.

— Не могу поверить, что ты моя, — его челюсть напрягается, голос опускается так низко, что внутри все сжимается.

— Я думаю так же, — я следую за его взглядом и за пальцами, щипающими затвердевшие соски сквозь кружево. Затем Дэниел стягивает чашечки вниз, и по моей груди бегут мурашки. Соски становятся мучительно чувствительными, когда он проводит пальцем по одному из них.

— Да? — он задевает второй.

— Мм-хм, — я слабо киваю, сжимаю бедра и начинаю медленно на нем двигаться.

Взгляд Дэниела опускается, и он глухо гудит.

— Ты оставила на мне полный беспорядок. Гляди-ка. Насквозь мокрая, детка.

И правда, на его джинсах виднеется мокрое пятно как раз там, где я терлась. Даже кружево трусиков, пропитавшись моей влагой, потемнело.

Сердце бешено колотится, когда я слезаю с Дэниела. Он хватает меня за руку, пытаясь удержать, но я выскальзываю и опускаюсь перед ним на колени.

— Вернись, — умоляет он, устраиваясь поудобнее. Дэниел возбужден до такой степени, что больно смотреть на то, как член рвется наружу, распирая джинсы.

— Я хочу кое-что для тебя сделать, — повторяю я. Наклоняюсь вперед, не сводя с него глаз, и провожу языком по влажному пятну. Я облизываю грубую ткань, пробуя на вкус саму себя, и чувствую, как член под ней дергается.

Его веки тяжелеют, на миг смыкаются, но Дэниел заставляет себя снова открыть глаза, лишь бы не отрывать от меня взгляд.

— Достань его, Джози, — звучит болезненная мольба, и когда я нежно провожу зубами вдоль всей длины, Дэниел стонет: — Пожалуйста, детка. Пожалуйста, достань его. Прошу... — скулит он. Я понимаю, его стоны были горячими, но этот звук, сорвавшийся с его губ, полный мук и желания, заставляет меня промокнуть сильнее.

Я расстегиваю пуговицу на джинсах и опускаю молнию. Дэниел не ждет просьбы, а сам приподнимает бедра, помогая стянуть джинсы вместе с боксерами. Не проходит и секунды, как он сбрасывает кроссовки, одежду – все летит на пол.

Я моргаю раз, другой, так и не привыкнув к виду его члена. От одного осознания, насколько он толстый и длинный, дрожь уходит глубоко внутрь. Меня одновременно томит жгучее желание и обжигает смущающий страх попробовать его на вкус, задохнуться. Не знаю, что это говорит обо мне, но я обожаю, когда Дэниел проникает членом в мою глотку. Нравится задыхаться и чувствовать, как слюна стекает по подбородку.

— В прошлый раз ты была умницей, — он кладет ладонь мне на щеку, проводя большим пальцем вниз к губам, оттягивает нижнюю губу и приоткрывает рот. — И сейчас ты будешь моей хорошей девочкой, не так ли? Помни, твой рот создан для моего члена. Взглянула бы на себя; он уже открыт и готов принять. Наклонись, детка, и соси.

Дэниел наматывает мои волосы на кулак, когда я наклоняюсь и принимаю в рот член. Как только на языке расплывается вкус предэякулята, я успеваю заметить самодовольную ухмылку Дэниела, прежде чем закатить глаза. Мне нравится его вкус, нравится, как член заполняет рот, нравится задыхаться, когда кончик снова и снова упирается в глотку.

— Смотри на меня, — стонет он, резко дернув за волосы.

Я открываю глаза, морщась от боли, но не прекращаю работать ртом. При каждом движении щеки сильнее втягиваются, челюсть ноет, глаза наполняются слезами, и все же я продолжаю.

Я не моргаю и не закрываю глаза, хотя разум кричит, чтобы наконец это сделала. Я удерживаю взгляд Дэниела, продолжая сосать и облизывать каждый сантиметр. Слезы катятся по лицу, но я не останавливаюсь. Это лишь подстегивает продолжать. Я чувствую удовлетворение, видя его таким – зрачки расширены, тело напряжено, длинные ноги лениво раздвинуты – и хотя Дэниел все сильнее тянет меня за волосы и шепчет хриплые слова одобрения, вся власть в моих руках. Это я решаю, как сильно, как быстро, как глубоко, а он с жадностью и сладостной покорностью на все соглашается.

— Джоз... — он полустонет, полухнычет, когда я выпускаю член изо рта. Длинная нить слюны тянется от кончика языка к губе и наконец обрывается.

— Плюнь сюда, — я указываю на ложбинку между грудями.

Его брови взлетают к линии волос. Лицо искажается диковатым выражением, и уже через секунду Дэниел плюет мне на грудь. Он ухмыляется так, как я никогда раньше не видела. Будто только что сорвал куш, и я не может удержаться от улыбки.

Я обхватываю груди и сжимаю их, растирая слюну.

— Этого мало. Плюнь еще раз.

Я приподнимаюсь, сдвигаю и раздвигаю грудь для него. Дэниел без колебаний подчиняется, плюет еще дважды, затем откидывается назад и обхватывает ладонью член. Медленно, лениво проводит рукой вдоль ствола, дроча, пока я растираю слюну, и, закончив, мягко отодвигаю его руку.

— Ты такая горячая, — хрипит он, сжимая челюсти и хрипло звуча. Не так, как я привыкла. — Я чертовски одержим тобой.

— Да? — я облизываю пересохшие губы и наклоняюсь вперед, помещая член между грудями, сжимая их так, что тот оказывается плотно зажат. Я никогда не пробовала этого раньше, но следую инстинкту, скользя вверх-вниз и изредка слизывая прозрачную жидкость с головки. — Хорошо?

Его глаза закатываются, и Дэниел едва не растворяется в диване.

— Да... да... — задыхаясь, отвечает он. — О-о-очень... чертовски хорошо. Боже, Джози, продолжай. Твои сиськи просто феноменальны.

— Я правда хочу хорошо справиться, — признаюсь я смущенно.

Как бы ни любила держать все под контролем, необходимо знать, что у меня получается. Нет,необходимоэто слышать. И слова должны исходить именно от него.

Дэниел накрывает мои руки своими, останавливая.

— Все, что ты делаешь, более чем хорошо. И не только сейчас; во всем. Ты хороша, ты достаточна – такой, какая ты есть, в том, что делаешь – во всем, что делаешь. Все это хорошо, — он поднимает меня, заставляя встать, цепляет пальцами резинку стрингов и стаскивает их. — Ты справилась на «отлично», правда,простовеликолепно, но сегодня я не планировал кончать тебе на лицо. Я хочу, чтобы ты оседлала меня, но только если сама захочешь.

Я одновременно тронута и возбуждена. Балансирую между улыбкой и слезами, но не позволяю ни одному из этих порывов вырваться наружу. Сжимаю бедра, задерживаю дыхание и заставляю себя успокоиться, поскольку последнее, что мне сейчас нужно, это расплакаться.

— Да, я хочу, — я тянусь снять джерси, но он останавливает меня.

— Оставь, — его взгляд медленно скользит по мне.

— Ладно, но ты можешь снять свою? — мне слишком важно видеть, чувствовать его.

Дэниел закидывает руки за голову, стягивает футболку и швыряет ее на пол.

Я откровенно разглядываю его, усаживаясь сверху, но все еще остаюсь приподнятой над членом.

Дэниел крепко берет меня за бедра, и, когда опускает взгляд вниз, любая тень юмора исчезает.

— Мне нужно надеть презерватив...

— И правда нужно... — я замолкаю в ожидании, но Дэниел даже не пытается пошевелиться. — Нам не стоит быть безответственными.

— Нет, не стоит... — он прикусывает нижнюю губу и слегка надавливает на меня, вынуждая приспуститься.

Я обхватываю член и направляю к своему входу.

— Тебе правда не стоит так меня трахать.

— И правда не стоит, — его пальцы врезаются в мои бедра, подталкивая вниз.

Головка упирается, проскальзывает внутрь, и я сжимаюсь вокруг него. Я вздыхаю, а Дэниел срывается на шипение.

— Я скоро слезу. Обещаю...

Я опускаюсь еще ниже и закрываю глаза от приятного чувства растяжения.

Дэниел стонет и скользит шершавыми, мозолистыми ладонями под мою джерси, обхватывая попку.

— Да, не торопись, детка. Не... торопись...

Еще немного, и я уже задыхаюсь, чувствуя, как кружится голова. Черт, он такой огромный.

Я вцепляюсь в его плечи, снова задерживаю дыхание и опускаюсь ниже. Сантиметр за сантиметром он наполняет меня. Можно подумать, я лишаюсь девственности, настолько тесно.

— Твоя киска такая... Я сейчас кончу. Ты узкая и мокрая. Черт, ты чертовски хороша. Черт, Джози, — выдыхает он, не сводя глаз с моих влажных грудей, подпрыгивающих в такт каждому движению.

Не знаю, что на меня находит, то ли дело в его взгляде, то ли в том, как член ощущается внутри, или в его словах, но я опускаюсь до самого основания.

Мой рот приоткрывается, но воздуха не хватает. Он застревает в легких, пока киска сжимается и пульсирует вокруг члена. Что-то вроде крика – единственное, что мне удается выдать, и кажется, я слышу, как Дэниел стонет мое имя, но не уверена. Я не могу сосредоточиться ни на чем, кроме того, насколько сильно растянута, насколько глубоко проникает в меня член, и насколько это божественно.

— Джози, не думаю, что я выдержу, — говорит он, словно умоляя всем своим существом. — Не двигайся.

— Я должна. Мненужно, — хнычу я, почти по-детски капризно.

Я в эйфории. Тело обостренно ощущает все, я буквально чувствую, как он пульсирует внутри, чувствую, как возбуждение смачивает его член, чувствую, насколько мы соединены.

— Джози, — выдыхает он мне в груди, вцепляясь зубами в ключицу, пока я едва двигаю бедрами. — Я серьезно. Я не выдержу...

Я вращаю бедрами, выставляю задницу и подаюсь вперед, прижимаясь к его лобковой кости, чтобы ощутить давление на клитор. Дэниел удерживает меня, но я хватаюсь за спинку дивана и начинаю подпрыгивать, зная, что грудь будет двигаться в такт. Дэниел смотрит на нее затуманенным взглядом, потерянный в развратной фантазии, не способный меня остановить.

И вдруг понимаю, я сама себя подставила, поскольку никогда раньше не занималась сексом без презерватива, а теперь не представляю, как смогу к нему вернуться. Ощущения слишком хороши. Член скользит внутри слишком легко, слишком жадно. Я чувствую горячую, влажную кожу, плотно прижатую к моей, ощущаю рельефную головку, каждый сантиметр члена, двигающегося внутри, яйца, ударяющиеся о мою попку. И звуки – настолько неприлично возбуждающие, что не могу перестать подпрыгивать.

Напряжение взрывается в самом нутре, и через секунду я кончаю. Движения прекращаются, и лишь время от времени меня передергивает, пока оргазм сотрясает все тело.

Я полностью останавливаюсь, по крайней мере на секунду, но Дэниел двигает бедрами, крепко хватает меня за талию и заставляет тереться о него.

Я вскрикиваю, трясу головой в попытке его остановить, поскольку слишком чувствительна, но слова вырываются сами, предавая меня.

— Да! Еще! Не останавливайся! Черт, не останавливайся!

Он не останавливается. Дэниел безжалостно трахает меня, пока вновь не достигаю кульминации, и вскоре сам теряет контроль. Его стон рвется в воздух, голова запрокидывается, вены на шее вздуваются, челюсти сводит, когда Дэниел кончает в меня.

Я бессильно падаю на его влажную грудь, тяжело дыша. Он обнимает за спину и удерживает, пока наше дыхание не выравнивается.

— Я чувствую, как вытекает твоя сперма, — бормочу я, едва ворочая языком.

Дэниел приподнимает меня и выскальзывает из меня. Я содрогаюсь от пустоты, ненавидя, что член не внутри. Едва прошу, чтобы он трахнул меня вновь, но мысли прерываются, когда Дэниел усаживает меня на диван, опускается на колени и раздвигает мои бедра.

Он смотрит на мою киску и, пока сперма стекает наружу, пальцами размазывает ее по мне, уделяя особое внимание клитору.

— Дэниел, — скуля, я раздвигаю бедра еще шире. — Я слишком чувствительная.

— Знаю, детка, — он целует меня во внутреннюю сторону бедра, но не перестает размазывать сперму по клиторy. — Ты снова кончишь для меня.

— Я не думаю... — задыхаюсь я, вцепляясь в подушку и чувствуя, как напряжение стремительно нарастает. Глаза расширяются, губы приоткрыты, пока он продолжает играть с распухшим бугорком. Но я окончательно теряю контроль, когда Дэниел раздвигает половые губы и проводит по ним языком, долгими, неторопливыми движениями, ощущающимися как пытка. Это слишком. Я приподнимаюсь, тяну его за волосы, словно пытаясь остановить, но в то же время сама жадно прижимаюсь ко рту.

И, как тогда в душе, напряжение накрывает меня волной, не способной держаться внутри. Я знаю, что это не просто оргазм, поскольку ощущения совершенно иные. То, что происходит сейчас, словно выход из собственного тела. Я уплываю в другую вселенную в тот миг, когда начинаю сквиртовать.

Попадаю на Дэниела, и ощутила бы стыд, если бы он не выглядел так, будто наслаждается каждым мгновением, каждой каплей, покрывающей его.

Я дрожу всем телом, возвращаясь в реальность.

— Не могу поверить, что ты снова это сделал.

Я знаю, что вокруг царит настоящий хаос, но не решаюсь посмотреть. Я все еще возбуждена, и в то же время ужасно устала.

Я не сопротивляюсь, когда он поднимает меня и несет вверх по лестнице.

— Я же говорил, что это повторится. Мне нравится на это смотреть.

Я прижимаюсь к его груди и больше не произношу ни слова, пока Дэниел заходит в душ.

Джозефина

— Хочешь поговорить об этом? — я поворачиваюсь на бок, положив подбородок на обнаженную грудь Дэниела.

Он закидывает руку за голову, улыбаясь мне сверху вниз.

— Все в порядке, правда.

Сегодня последний день марта. Еще несколько месяцев назад это бы ничего для меня не значило – просто еще один месяц пролетел, но в этот раз все иначе.

Апрель – месяц, когда умер Эдриан и, судя по рассказам Пенелопы, это особенно тяжелое время для ее семьи, и в особенности для Дэниела. Я не могу на все сто процентов понять горе. Оно странно меняется, никогда не бывает постоянным, но всегда остается с тобой. Та декабрьская неделя была для меня адом. Я едва не покончила с собой. И ведь даже не была близка с мамой, а все равно было невыносимо.

Но в отличие от меня, Дэниел был близок со своим братом, и я знаю, если годовщина смерти мамы стала испытанием, то его апрель будет не менее тяжелым.

— Ты уверен? — я стараюсь не давить, но хочу быть хорошей девушкой. Хочу, чтобы он знал, я рядом, что не эмоционально незрела. Что я тот человек, которому можно доверить самое сокровенное.

— Абсолютно, — его голос нежный и сладкий, в нем так легко раствориться, но где-то в глубине звучит фальшивая нота. — Нам не обязательно идти. Давай останемся здесь. Я закажу еду на вынос, а потом устроим третий раунд.

Я растягиваю губы в улыбке, стараясь скрыть разочарование. Он не обязан делиться чувствами. Дэниел заговорит, когда будет готов.

Обычно в середине сезона бейсбольная команда собирается у кого-то дома на вечеринку. А сейчас они выиграли все двадцать восемь игр с начала сезона и жаждут празднования. Бейсболисты немного суеверны, или, по крайней мере, большинство. В отличие от Дэниела, поэтому ему и все равно.

— Ты капитан. И должен там быть там, — я хватаю английскую булавку и верчу ее на пальце. — И, между прочим, я почти уверена, что мы уже устроили третий раунд.

С того секса в гостиной прошло четыре дня, и с тех пор мы при любой возможности оказывались голыми – во всех уголках дома и во всех позах, какие только приходили в голову.

Вот и сегодня мы оказались в его комнате. Поход отменили, у Дэниела не было тренировки, и мы сразу поехали домой.

— Я про сегодня, — говорит он, перекатывая меня через себя так, что оказываюсь верхом на нем.

Простыни сбились вокруг его талии, а я сижу на Дэниеле полностью обнаженная. Он поднимает руку и проводит пальцем по засосу сбоку на моей груди.

— Следующий раунд может быть и позже, обещаю, — я веду пальцем по его прессу, чувствуя, как под кожей вздрагивают мускулы. — Но нам все равно нужно идти. Я не сомневаюсь, Энджел притащит твою задницу туда силком. Он выглядел предельно серьезным.

Дэниел закатывает глаза.

— Знаю. И поверь, я не расстроюсь, если ты не захочешь идти. Если мне и придется терпеть Брайсона, то тебе не обязательно это делать.

Я думала об этом и не смогла заставить себя переживать.

— Я понимаю, но еду туда не ради него. Я еду ради тебя. Брайсон легко забываем. Вряд ли вообще замечу его присутствие.

Дэниел усмехается, выводя пальцем ленивые узоры на моем бедре.

— Он наговорил много гадостей, Джози. Если он скажет тебе что-то еще, я не...

— Ты ничего не сделаешь, — перебиваю я. — Обещаю, все будет в порядке. Он уже говорил обо мне все, что только можно, и ничем новым не заденет. Так что не позволяй ему выводить тебя из себя. Правда, все будет хорошо. К тому же, с того разговора с тренером он ведь больше ничего не говорил, верно?

Дэниел рассказывал, как приходилось делить с ним гостиничные номера и прочее. Мне было не слишком приятно это слышать, но он сказал, что оно того стоило.

Он садится, откинувшись на изголовье кровати.

— Верно. С тех пор он молчит и ничего не делает, но я не удивлюсь, если сегодня устроит какую-нибудь мелочную выходку.

— Что бы ни случилось, все будет хорошо. Со мной все будет в порядке. С нами все будет в порядке, ладно?

Он прижимает меня к себе и целует в макушку.

— Ладно.

Иногда я не понимаю, что Дэниел во мне нашел.

Он – душа компании, лучик солнца. Я же нет. Знаю, ему легко контактировать с людьми в этом доме, потому что это товарищи по команде, с некоторыми из которых он играет уже три года. Остальные либо новички, либо переведенные из других команд, но он ко всем одинаково добр. Но дело даже не только в них, так со всеми. В Дэниеле есть что-то, притягивающее людей.

И притягивающее не столько благодаря таланту, сколько ему самому.

Так почему Дэниел со мной, его полной противоположностью, загадка.

Я думаю об этом, пока он держит меня за руку, не отходит, отказывается оставить одну, даже когда твержу, что со мной все будет в порядке. Понимаю, отчасти это потому, что я здесь никого толком не знаю, кроме его ближайших друзей, а отчасти из-за Брайсона.

Тот ошивается где-то рядом, но держится на расстоянии. Хотя я замечаю, как он закатывает глаза и фыркает, проходя мимо.

Не уверена, чего он пытается добиться, но на меня это не действует. А вот Дэниелу неприятно, и мне не нравится, что он так близко принимает это к сердцу, когда самой все равно.

— Эй, — Грей шлепается на диван рядом с Дэниелом, прихлебывая что-то из стакана. — Нам просто нужно знать.

Кай устраивается на подлокотнике, Ноа становится рядом, а Энджел встает прямо перед нами.

— Заткнитесь, — лениво бросает Дэниел, улыбка сходит с его лица, а рука крепче обвивается вокруг моей талии.

Я смотрю на них, потом на самого Дэниела, сидя у него на коленях.

— Знать что?

— Они идиоты. Не обращай внимания, — качает он головой и сверлит друзей злым взглядом.

— Обещаю, не все так плохо, — усмехается Кай и подмигивает мне.

— Когда это, — Грей направляет палец то на меня, то на Дэниела, — стало официальным? Дата была бы очень кстати.

Я смотрю на них, забавляясь.

— Зачем?

— Мы большие фанаты. Мы шипперили Джэнни с самого первого дня, — ухмыляется Энджел.

— Джэнни? — я улыбаюсь, но тут же морщусь. — Никогда так нас не называйте.

— А мне нравится, — оживленно говорит Дэниел и запускает руку мне под футболку, лаская спину. — Джэнни... Джэнни... Джэнни... — повторяет он разными тонами, будто от этого слово станет звучать лучше.

Я качаю головой, и он усмехается.

— Мне не нравится. Так зачем вам нужна точная дата?

— Потому что мы заключили пари, — спокойно бросает Ноа, ошарашивая меня, поскольку обычно он предпочитает молчать. — Мы знали, что так и будет. Если скажешь дату, будет здорово.

Рука Дэниела замирает у меня на спине.

— Я пытался их отговорить. Честно, — он раздраженно выдыхает. — Клянусь, я вообще ни при чем.

Я холодно смотрю на них. Ничего не отвечаю. Просто наблюдаю, как с их лиц слетает веселье, сменяясь неуверенностью.

— Это не со зла, — спешно поясняет Кай. — Мы просто подкалывали Дэнни.

Я протяжно мычу, позволяя тишине затянуться. Они выглядят неловко, почти смущенно. Кроме Ноа и Энджела, их лица я не могу прочитать, но подозреваю, что им хотя бы немного совестно. По крайней мере Энджелу; Ноа же выглядит совершенно непроницаемым.

Уголки моих губ едва заметно дергаются вверх.

— Так на что вы ставили, конкретную дату или временной промежуток?

Они дружно выдыхают и смеются, осознав, что я не злюсь. А внутри все равно что-то екает от мысли, что нас обсуждали. Как давно? Почему вообще подумали, что может что-то получиться? Что заставило поверить, что мы будем вместе? Столько вопросов, и ни одного я не собираюсь задавать.

— У тебя потрясающее непроницаемое выражение лица. Я и вправду поверил, что ты злишься, — признается Кай.

Я равнодушно пожимаю плечами.

— Мне все равно. Так дата или промежуток?

Выражение лица Дэниела смягчается, и ладонь снова начинает скользить по моей спине.

— Сначала промежуток, но у всех вышло примерно одно и то же время, так что назначили даты, — говорит Грей. — Я поставил на 16 марта.

— 21 марта, — называет Кай.

— 22-е, — добавляет Ноа.

— 28-е, — говорит Энджел.

— Все в марте? Вы правда думали, что мы...

— Ага, Дэнни тогда ударил из-за тебя Брайсона, — Грей понижает голос, потому что тот стоит в паре метров, играя в пин-понг. Но, клянусь, то и дело бросает взгляды в нашу сторону. — И да, похоже, он до сих пор носит в кошельке ту блестку, что когда-то была у тебя? Мы знали, чем все закончится.

Я резко оборачиваюсь на Дэниела.

— Блестку? Ты до сих пор ее хранишь? Я думала, ты выбросил?

Он выглядит смущенным, щеки заметно розовеют.

— Не смог.

— Потом продолжите нежности. Скажите уже, кто выиграл, — сухо вмешивается Ноа, явно раздраженный нашим обменом взглядами.

— Грей. Он оказался ближе всех, — объявляет Дэниел. — Это случилось 17 марта, — с гордостью и довольной улыбкой добавляет он.

Я была уверена, что он назовет 28-е, но для него тем самым моментом стало то утро, когда я рискнула и доверилась. Даже если тогда мы не называли это отношениями.

— О да, платите, сучки, — Грей вскакивает, поднимает ладонь и шевелит пальцами, требуя выигрыш.

Я с недоверием наблюдаю, как они один за другим достают кошельки и протягивают по сотне долларов.

— Они смешны. Теперь понимаешь, почему мне пришлось съехать? — он целует меня в плечо.

Я едва сдерживаю усмешку, следя, как Грей с преувеличенной важностью пересчитывает купюры и даже принюхивается к ним.

— Какой славный денек. Нам нужна выпивка. Стоит это отпраздновать, — он осушает остатки напитка и радостно ускользает в сторону кухни.

В кармане начинает вибрировать телефон.

— Мне нужно ответить, — я достаю его его, показывая Дэниелу экран: звонит Ви. Она на свидании и предупреждала, что если дела пойдут плохо, позвонит мне. — Я буду снаружи.

Бейсболисты здесь не единственные. С ними друзья, подруги, и друзья друзей. И это, по их словам, небольшая встреча.

— Я схожу в уборную, потом выйду к тебе, — говорит он, целуя меня в висок, прежде чем я встаю.

Еще не так давно подобные проявления нежности на публике заставили бы мою кожу покрыться мурашками, но теперь хочется утонуть во всем, что он готов мне дать.

— Хорошо, — я улыбаюсь ему и быстро пробираюсь на задний двор. Там тоже полно людей, кто у бассейна, кто на лужайке, шумно, но не так оглушительно, как внутри.

Я отвечаю на звонок, прижимая телефон к уху и отходя подальше.

— Насколько паршиво свидание? По шкале от одного до десяти? Где десять «заберите меня отсюда к чертовой матери».

— Настолько, насколько может быть паршиво свидание с парнем из братства. Твердая пятерка.

— Хочешь, я заеду за тобой?

— Нет, нет. Ты же с Дэнни, сосвоимпарнем, — я слышу ее приглушенный визг и хихиканье.

— Заткнись, — я улыбаюсь в трубку. — Я не против уехать.

— Все нормально. Просто держу тебя в курсе и хотела спросить, насколько низко, по-твоему, опустятся мои стандарты, если пойду с ним домой?

Теперь смеюсь я.

— Ничто из того, что ты делаешь, не заставит меня считать твои стандарты низкими. А если сравнивать с моими, то вообще паришь где-то над облаками.

— Назовем это временным помрачением рассудка, потому что взгляни на себя теперь. Встречаешься с Дэниелом Гарсией.

Мое сердце пропускает удар.

— Да, он замечательный.

— Обожаю, когда сексуальные и милые вступают в отношения, — я бы не сказала, что я милая, но оставляю мнение при себе. — Ладно, я пойду. Поеду домой с ним. Не обещаю, что буду или не буду делать, но завтра позвоню.

— Хорошо. Если что-то понадобится, звони. Береги себя.

— Слушаюсь, мамочка. Обязательно.

Губы подрагивают, я вешаю трубку и начинаю идти обратно. Глядя в телефон, отвечаю на сообщение Пен, когда с кем-то сталкиваюсь.

— Прост... о, — это Брайсон. Он стоит прямо передо мной, и что-то подсказывает, я наткнулась на него не случайно. Он сам подставился мне под ноги. Черт возьми.

Я обхожу его и делаю вид, что не слышу, как он зовет меня по имени.

— Джози, постой. Пожалуйста, я просто хочу поговорить.

— Что? — я поворачиваюсь, делаю глубокий вдох, собирая остатки терпения, и молю Бога, чтобы не столкнуть его в бассейн. — Что тебе нужно? Ты уже называл меня сукой. Шлюхой. Проституткой. Девушкой легкого поведения. Это уже слишком. Достаточно. Я то, я это. Что на этот раз? Что еще ты хочешь сказать, чего не произносил ранее? — спрашиваю я, сдерживая раздражение и злость.

— Не могла выбрать кого-то другого? Из всех возможных вариантов положила глаз именно на него?

— Что не так с Дэниелом?

— Он слишком много о себе мнит. Он...

— Дело в ревности? Ты просто жалок.

Следовало догадаться раньше, что все дело в зависти. Не удивлюсь, если он переспал с Амандой назло Дэниелу. Брайсон вечно о нем судачил, следил за каждой сплетней. Как же это убого.

— Я знаю, что говорил. Знаю, что сделал. Мне жаль. Я хочу тебя вернуть. Ты мне нужна.

Я резко разворачиваюсь, плевать, что там еще скажет, но он хватает меня за руку и дергает назад.

Дэниел мгновенно вклинивается между нами, с силой толкая Брайсона в грудь.

— Убери от нее свои чертовы руки, — предупреждает он, приобнимая меня за талию.

— Все в порядке. Давай просто уйдем, — уговариваю я, хватая его за руку. К счастью, Дэниел расслабляется и поворачивается ко мне. Я смотрю на него снизу вверх, стараясь выдавить улыбку. — Я в порядке.

Он выдыхает, тяжело, почти со стоном.

— Ладно.

Я беру Дэниел за руку и тяну прочь, но в следующий миг Брайсон его толкает. Краем глаза я замечаю, как к нам спешат Энджел и Ноа, но все происходит слишком быстро. Брайсон толкает его снова. Дэниел теряет равновесие и с плеском падает в глубокий конец бассейна.

— Какого черта ты натворил! — кричу я, уже готовая прыгнуть, но Энджел ныряет раньше.

— Это всего лишь вода. С ним все будет в порядке.

— Ты чертов... — я срываюсь и со всей силы бью его коленом в пах.

Брайсон взвизгивает, падает на землю, зажимая пах обеими руками.

— За что? — хрипит он. — Это же просто вода!

Я игнорирую его, подбегая к краю бассейна, где Энджел и Ноа помогают Дэниелу выбраться. Он кашляет, дрожит и прерывисто дышит, но потом дыхание становится все быстрее, глаза расширяются, Дэниел судорожно хватается за мокрую футболку, отрывая ее от груди. Паническая атака.

— Дэниел, — я опускаюсь на колени. — Все хорошо, детка. Дыши. Ты в порядке. Дыши со мной, — я беру его дрожащие руки в свои, показываю жестом, чтобы он повторял за мной. — Вдох и выдох. Да, вот так. Дыши. Все хорошо. Вдох и выдох. Вот так. Ты молодец. Продолжай.

Я твержу это снова и снова, пока его дыхание наконец не выравнивается. Когда убеждаюсь, что с Дэниелом все в порядке, начинаю осматривать его на наличие шишек, ссадин или ударов, но, кажется, ничего серьезного. Но потом я замечаю его пустой, расфокусированный взгляд.

— Эй.

— Я в порядке, — говорит он, моргает и наконец смотрит на меня, тяжело сглатывая. — Мне нужно минутка.

Он поднимается, пошатываясь, но я иду следом.

— Эй, я рядом, помнишь? Я никуда не уйду. Я с тобой, Дэниел.

— Мне нужно минутка, Джозефина. Прошу, не сейчас, — он ускоряет шаг и скрывается в доме, оставляя меня одну на заднем дворе.

Дэниел: 31-е марта

— Что случилось? Почему ты...

— Это мне? — я бросаю взгляд на стакан в руке Грея.

— Ага, — с сомнением протягивает его мне, глядя так, будто ощущает тот же накрывающий меня ужас, будто видит черное облако, повисшее над головой. — Почему ты мокрый? Что произошло?

Осколки стекла будто вонзаются в кожу, пронзают каждый сантиметр, цепляются изнутри и режут на части. Все во мне болит, а исступленный крик в голове становится лишь громче.

— Ничего, — сердце бешено колотится, голос внутри вопит, молит прятаться, бежать, но я не двигаюсь и просто до дна выпиваю напиток.

— Черт, полегче. Там текила. И много, — он смотрит на меня с недоумением.

Я пожимаю плечами, равнодушно швыряю пустой стакан на стол и беру другой, тоже опрокидывая в себя.

Алкоголь обрушивается стремительно, тяжело, но притупляет яростное желание исчезнуть. Приглушает боль и возвращает сердцу ровный ритм.

— Спасибо. Сделай еще, — я натягиваю улыбку как раз в тот момент, когда слышу, как открывается и захлопывается задняя дверь.

— Я думал, ты сегодня ограничишься одним? — спрашивает Грей, разглядывая пустой стакан в моей руке.

— Хорошо, что завтра нет игры, — отвечаю я, поднимаю со стола уже третий стакан и выхожу из кухни по направлению в гостиную.

— Дэнни! — сквозь громкую музыку я слышу крик Энджела, но продолжаю идти, делая глотки, пока поднимаюсь по лестнице. — Подожди.

— В чем дело? — рассеянно бросаю я, морщась от того, как мерзко ноги скользят в мокрых носках и кроссовках.

— В чем дело? — в его голосе сквозит недоверие. — Что случилось?

— Одолжишь немного одежды? — я игнорирую вопрос, задаю свой и снова делаю глоток.

— Дэниел, эй, посмотри на меня, — он хватает меня за руку, когда мы оказываемся наверху лестницы, и разворачивает к себе. Вглядывается и изучает, и по лицу расползается тревога, а я лишь шире растягиваю губы в улыбке. — Что это, черт возьми, было?

— Что? Брайсон столкнул меня в бассейн. Пустяки. Одолжишь немного одежды?

Он выглядит искренне ошеломленным.

— А как же Джози? Ты оставил ее на улице.

Улыбка едва не рушится. Я никогда не хотел, чтобы хоть кто-то видел меня в подобном состоянии, что уж говорить о ней. Я не позволю этому повториться. Мне просто нужно переодеться и пить. Пить, пока не найду хоть подобие равновесия, прежде чем окончательно его потеряю.

— Я сказал, что мне нужна минутка, — я стискиваю зубы, вспоминая испытующий взгляд, ненавидя себя за то, как напугал ее. Джози не должна была этого видеть.

Он запрокидывает голову, глубоко вдыхая.

— Что случилось? Поговори со мной.

— Ничего. Одолжишь немного одежды?

— Дэниел...

— Ладно, попрошу у Грея.

Энджел ворчит что-то себе под нос, но открывает дверь, пропуская меня внутрь.

Он прислоняется к закрытой двери.

— Поговори со мной и прекрати притворяться, будто все в порядке. Я знаю, что это не так.

Я стискиваю зубы, борясь с туманом в голове и желанием исчезнуть.

— Все из-за воды. Ты же знаешь, как я к ней отношусь, но я в порядке, честно, — я улыбаюсь еще шире. — Так дашь мне одежду?

— Знаю, но ты же плавал с Джози. Я думал...

— Это делало ее счастливой, вот я и согласился. Я говорил тебе и всем остальным, что уроки не помогут, но вы не слушаете, — по спине пробегает холодок, в колющая боль возвращается. Я залпом допиваю половину стакана и заставляю себя не прикладываться к остальному, поскольку взгляд Энджела становится подозревающим. — Слушай, ничего страшного не произошло. Спасибо, что вытащил меня оттуда.

Он кивает с натянутой улыбкой, берет сменную одежду и полотенца для нас обоих.

— Ты сейчас уходишь?

— Нет, с чего бы? — я скидываю кроссовки, вытираюсь и переодеваюсь в его вещи.

— Хочешь, выставлю за дверь всех присутствующих? Я не против. Знаю, Ноа уже готов всех выгнать, — он расслабленно хихикает, но звучит это неестественно, пока Энджел переодевается.

— Нет, не надо. Я правда в порядке, — я отмахиваюсь и провожу рукой по влажным растрепанным волосам. — Волосы нормально выглядят?

Энджел замолкает. Пауза затягивается, прежде чем он кивает.

— Да, нормально. Как и всегда, — снова пауза. — А, сейчас принесу обувь.

— Точно, спасибо, — я хватаю стакан, допиваю и погружаюсь в онемение, приходящее следом. — Мне нужно поторопиться. Джози ждет.

Он забирает мокрую одежду и протягивает обувь.

— Я знаю, что-то не так. Что бы это ни было, ты можешь поговорить со мной. Я твой лучший друг.

— Вода немного взволновала меня, но я в порядке. Хватит переживать. Клянусь, чувствую себя просто прекрасно.

Я открываю дверь, не дав ему и слова вставить, и нахожу за ней Джози. Она поднимает голову, и в глазах, скользящих по мне, отражается та же печаль, что тогда на улице.

— Эй, я как раз шел к тебе, — я сокращаю расстояние между нами и обнимаю ее, вдыхая лавандово-ванильный запах. Она так вкусно пахнет, так приятно ощущается.

Я благодарен алкоголю, что течет по венам, потому что не чувствую ничего, кроме онемения и мучительно-счастливой пустоты. Джози не должна видеть меня никаким, кроме как счастливым.

— Эй, — в ее голосе звучит надломленность, разбивающее мне сердце. — Хочешь уйти?

— Нет, с чего бы? — я беру ее за подбородок и слегка запрокидываю голову, заставляя посмотреть на меня.

Ее брови сходятся, по лицу пробегают смятение и беспокойство.

— Дэниел, не надо... — она обвивает руками мою талию. — Не притворяйся, что все в порядке. Позволь себе чувствовать, — шепчет она. — Это нормально. Я рядом. Я никуда не уйду.

Я целую ее, но Джози отстраняется.

— Ты пил?

— Совсем чуть-чуть, — я целую ее в лоб и улыбаюсь, глядя сверху вниз. — Мне нечего чувствовать. Обещаю, я в порядке, поэтому, пожалуйста, хватит смотреть на меня так, будто что-то не так. Обещаю, все хорошо.

Она не верит. Смотрит на меня долго и пристально. Так долго, что кажется, словно Джози проникает в мысли и читает каждый пульсирующий, разрушительный страх, что бешено проносится в голове.

— Все хорошо, — ровно говорю я, изображая ту искусную улыбку, что оттачивал годами. Такую, после которой никто не задает лишних вопросов. — Обещаю. Прости, что оставил тебя. Мне просто нужна была минута, но теперь я в порядке.

Выражение не лица непоколебимо; на долю секунды оно становится тверже, прежде чем смягчиться.

— Хочешь пойти домой?

— Нет, хочу остаться еще немного. Побудешь со мной? — спина покрывается испариной, внутри разгорается жар, становится душно.

— Я... — она запинается, в глазах мелькает нерешительность. — Да, побуду с тобой.

И хотя на меня накатывает волна облегчения, на горизонте сгущаются темные тучи.

Все в порядке. Мне просто нужно немного выпить, затем отоспаться, и завтра я буду как огурчик.

Джозефина: 31-е марта

Дэниел пьян.

— Еще одну, — мямлит он.

— Ты говорил то же самое два часа назад, — тихо напоминаю я, вглядываясь в его лицо.

Оно раскрасневшееся, глаза остекленели, а на губах застыла дурацкая, прилипчивая улыбка.

— Знаю, но... — он смеется с самого себя и берет мое лицо в ладони, встречаясь взглядом. — Ты невероятно красива. Правда. Правда, правда красива, ты ведь это знаешь?

Я улыбаюсь и пытаюсь отвести его от кухонного стола, заваленного бутылками, но Дэниел не двигается. Он отметился везде, будь то стойка с кегой или стол для пив-понга – всюду, где присутствовал алкоголь.

— А еще ты мне правда, правда, ну прям реально нравишься, — он целует меня в лоб и глубоко вдыхает. — Ты так вкусно пахнешь. Обожаю, как ты пахнешь. Я должен рассказать секрет.

— Да? И какой же? — я хватаю его за руку и веду в угол кухни, изо всех сил стараясь удержать на ногах, пока Дэниел продолжает спотыкаться на ровном на месте.

Оказавшись в углу, он наклоняется, губами касаясь моего уха.

— Я одержим тобой.

Мое тело вспыхивает.

— Правда?

— Мм-хм... ооочень одержим... Я просто хочу, чтобы ты была счастлива. Ты заслуживаешь счастья. Прости, — в его голосе звучит странная грусть, и, когда я поднимаю взгляд, печаль затуманивает глаза.

— Тебе не за что извиняться. Я счастлива. Клянусь, — сердце болезненно сжимается.

— Нет, есть за что. Я виноват. Прости, — шепчет он, и слова звучат хрупко, как стекло.

— Все в порядке. Пошли домой, ладно? — я снова беру его за руку, пытаясь вывести, но Дэниел тянет меня обратно к столу.

— Еще одну, всего одну, — он кружит нас и пятится к столу, но по пути в кого-то врезается, оказываясь облитым напитком с головы до ног.

— Прости, Дэнни, — Райан, один из его товарищей по команде, морщится. — Не заметил тебя.

— Ничего страшного, — беспечно бросает Дэниел и показывает ему знак «окей».

Энджел оказывается рядом в ту же секунду и смотрит на меня с тревогой. Кажется, на моем лице отражается то же самое, потому что он молча кивает.

— Не будешь против прибрать это? — обращается он к Райану.

— Ага, сделаю, — улыбается тот, не замечая, что Дэниел ведет себя совсем не как обычно.

Я-то замечаю. Они привыкли видеть его веселым, и сейчас Дэниел вроде бы такой же, но я знаю, что-то не так. Хотела бы понять, что именно. Хотела бы понять, как помочь ему – кроме того чтобы просто стоять рядом – почувствовать себя лучше.

— Пошли, тебе нужно переодеться, — Энджел закидывает руку Дэниела себе на плечо и поддерживает за спину.

— Вы справитесь? — Ноа смотрит на нас, но взгляд дольше всего задерживается на пошатывающемся теле Дэниела.

— Может, пойдешь с нами, на всякий случай, — предлагает Энджел, и мы ведем его через дом, пока все четверо не оказываемся в спальне.

— Вы чересчур суетитесь. Я в порядке, — спотыкается он и в словах, и в ногах, пытаясь снять футболку. — Я в порядке. В. Порядке.

— Позволь мне... — начинает Энджел, но Дэниел отмахивается. — Дэнни, не...

— Все в порядке. Я сама, — вмешиваюсь я.

— Вот и ты. Я скучал по тебе, — он надувается и тянет меня в объятия.

— Я рядом, — я позволяю обнять себя и осторожно веду Дэниела спиной вперед, пока он не упирается коленями в кровать Энджела, осаживаясь на нее. — Вот так, я теперь позволь помочь снять это.

Он без сопротивления позволяет, но едва футболка оказывается снята, как Дэниел опускает взгляд на грудь и резко дергается.

— Моя цепь. Мне нужна моя цепь, — он снова и снова хлопает себя по груди, будто это может заставить ее появиться.

— Все нормально. Я найду ее, — быстро говорю я. — Позволь помочь тебе надеть футболку, а потом я пойду и поищу ее, хорошо?

— Мне нужна моя цепь, — он пытается встать, но взгляд снова заволакивает пеленой, и Дэниел тяжело плюхается на кровать. — Мне нужна... — он вяло хихикает, упираясь локтями в колени, и закрывает лицо ладонями. — Она мне правда нужна. Это единственное, что удерживает меня на плаву.

Я перевожу взгляд с Энджела на Ноа, но на их лицах отражается то же недоумение, что зарождается у меня внутри.

— Эй, — я опускаюсь на колени между его расставленных ног, встречаясь взглядом.

Дэниел убирает одну руку, а другой продолжает подпирать голову. Глаза полуприкрыты, а на лице расплывается одурманенная улыбка.

— Я должен рассказать еще один секрет, — шепчет он.

— Да, расскажи, — так же тихо отвечаю я.

— Иногда... я хочу умереть, — сердце замирает, и я отшатываюсь, бросив взгляд на парней, поскольку Дэниел произнес это достаточно громко, я знаю, они слышали.

В горле встает ком, и я не могу вымолвить ни слова, но прежде, чем успеваю что-то сказать, он бормочет, и заплетающийся язык выговаривает слова, от которых сжимается все внутри.

— Я думал, что смогу отвлечься. Думал, что смогу быть счастливым. Но это не так, — он смеется, покачивая головой. — Я несчастен, Джозефина, — Дэниел смотрит прямо на меня, глаза красные и полные непролитых слез. — Отвлечение не работает.

— К-какое отвлечение? — я задерживаю дыхание и сжимаю его руку. Что бы Дэниел ни сказал, я выдержу. Ему больно; я могу быть рядом. Я знаю, ему нужно выговориться. Знаю, нужно чувствовать. Я могу быть достаточно сильной для нас обоих. Могу.

— Мы, — он пожимает плечами, высвобождает руку из моей и указывает между нами. — Я знал, что не заслуживаю тебя, но все равно жаждал, — он прикасается к моей щеке. — Но все это бессмысленно. Мне просто стоит умереть, как умер Эдриан. Ему уже не доведется испытать ничего такого, так чем я лучше? Я лгал тебе и себе. Из этого никогда ничего бы не вышло.

Моя нижняя губа дрожит.

— Нет, я не хочу, чтобы ты умирал. Рядом с тобой находится множество любящих людей. Тех, кто хочет, чтобы ты жил. Ничто не бессмысленно, и ты заслуживаешь всего самого лучшего. Правда.

— Как бы ты ни говорила, сама-то ничем не лучше. Твоя мама погибла, и ты не считаешь, что чего-то заслуживаешь. Может, мы одинаковые. Мы оба хотим умереть...

— Ладно, Дэниел, достаточно, — перебивает Энджел, и краем глаза я замечаю движение, но поднимаю руку, останавливая его.

— Все в порядке, — говорю я, снова обращаясь к Дэниелу. — Нет, я не хочу умирать, и не хочу, чтобы ты умирал.

— Не знаю. Иногда я тебя не понимаю. Иногда не знаю, что ты чувствуешь, — бормочет он, некоторые слова проглатываются, но каждое вонзается в меня, как нож. — Иногда не знаю, делаю ли я достаточно, чтобы ты была счастлива. Я знаю, ты никогда не полюбишь меня, так в чем тогда смысл? — он опускает взгляд на пол, уголки губ слегка подрагивают. — Отвлечение не работает. Я больше так не могу. Этого, нас, недостаточно. Я не знаю, как быть достаточным. Я не знаю... Я не знаю, Джозефина... Я скучаю по Эдриану. Я хочу умереть. Я пытался... много раз прежде, но никогда не получалось. Хотел бы я быть как ты – легко переставать чувствовать. Может, тогда стало бы проще. Прости.

Он пытался?Ноги подкашиваются, меня тошнит, и перед глазами все плывет.

— За что ты извиняешься? — голос срывается.

— Я думал, что смогу скрыть свои чувства, чтобы сделать тебя счастливой.

Я знаю, Дэниел пьян, но не могу этого вынести.

Он не виноват. Я сама эмоционально разбита, а Дэниел сделал себя несчастным, чтобы осчастливить меня.

Поднимаясь на ноги, я запихиваю чувства в самый дальний угол.

— Я помогу тебе подготовиться ко сну, хорошо?

— Не сейчас. Я...

— Пожалуйста, — голос срывается, пальцы дрожат. — Пожалуйста, позволь помочь тебе подготовиться ко сну.

Дэниел громко зевает, потирая глаза. Выглядит так, будто находится в трансе. Уверена, алкоголь берет свое.

— Ладно, мне и правда пора спать.

Парни остаются у двери, наблюдая, как я помогаю ему. Дэниел все еще бормочет что-то себе под нос, но уже не то, что несколько минут назад. Бессвязные обрывки, но он спокоен, и это все, чего я хочу, все, в чем нуждаюсь, прежде чем уйти.

Едва натягиваю одеяло ему до плеч, Дэниел поворачивается на бок и мгновенно проваливается в сон.

Я наклоняюсь и шепчу у его виска:

— Ты заслуживаешь лучшего, Дэниел. Ты заслуживаешь быть счастливым. Жаль, что этим счастьем не смогла стать я.

Затем целую его в макушку и начинаю уходить.

— Джози, — Энджел встает передо мной, преграждая путь. — Я и понятия не имел, что он так себя чувствует, но, клянусь, это никак с тобой не связано. Ты ему нравишься; правда нравишься. Я никогда не видел Дэнни таким...

— Не надо, — ком в горле мешает говорить, но я прокашливаюсь, поскольку не собираюсь при нем срываться. Мне не нужна жалость. — Из этого все равно ничего бы не вышло. Можешь передать...

— Дай ему проспаться, и потом сможете все обсудить...

— Когда он проснется, скажи, чтобы забрал свои вещи и что я не собираюсь завершать начатое.

Я ныряю под его руку, сбегаю по лестнице и выскакиваю за дверь, но замираю, поскольку приехала-то я с Дэниелом.

Я поднимаю глаза к ночному небу, чтобы не провалиться в пучину отчаяния, но слеза все равно скатывается по щеке, когда замечаю звезды. Небо не выглядело так с той самой ночи, когда Дэниел не позволил мне покончить с собой.

— Пошли. Я отвезу тебя домой.

Я вздрагиваю, отпрыгиваю назад и стремительно смахиваю слезу.

— Мне не нужен личный водитель.

— Я силком затащу тебя в машину, — угрожающе произносит Ноа. — Не проверяй меня, поскольку я это сделаю.

Я сдаюсь, потому что сил спорить не осталось.

Дорога домой проходит в молчании. Я уже думаю, что так и закончится, но он говорит:

— Алкоголь та еще стерва, но Дэниел не это имел в виду. По крайней мере, насчет тебя. Увидимся, — он ждет, пока я зайду в дом, и только потом уезжает.

Дэниел сделал себя несчастным, чтобы осчастливить меня.

Едва закрываю за собой дверь, осознание произошедшего накрывает с головой, и я понимаю: до этого мгновения успела забыть, что такоетишина. Я тону в понимании, что никто и никогда не сможет по-настоящему меня захотеть. Для Дэниела было лишь вопросом времени признать, что не может больше меня выносить. Если сказал это по-пьяни, не могу представить, в чем признается на трезвую голову.

Дэниел: 1-е апреля

Меня будит неумолимая, пульсирующая боль в голове. С усилием я разлепляю слипшиеся веки и тут же щурюсь от света, пробивающегося сквозь шторы.

Я переворачиваюсь на бок, машинально хлопаю по кровати рядом, желая притянуть к себе Джози.

Я заставляю глаза открыться, поскольку не чувствую Джози рядом, и постель не пахнет ею. В ту же секунду понимаю почему, оглядывая знакомую комнату.

Сбрасывая одеяло, я спрыгиваю с кровати, и тут же жалею об этом: все плывет. Замираю на краю, держась за раскалывающуюся голову.

— Джози? — голос хриплый, в горле пересохло. Я сглатываю, чтобы хоть чуть смочить его, и зову снова. — Джозефина?

Мгновение спустя дверь открывается, но входит не она. Это Энджел, держащий в руках дымящуюся кружку, ибупрофен и воду.

— Утречко, — говорит он, губы растягиваются в натянутой улыбке.

— Эй, ты не знаешь, где Джози?

— Держи, тебе это пригодится, — он ставит кружку на тумбочку, протягивает мне воду и таблетки. — Нам нужно поговорить.

— Где Джози? — я поднимаюсь, отставляю все в сторону и только сейчас замечаю, что на мне другая футболка, не та, что он одолжил вчера.

По его лицу пробегает тень тревоги.

— Тебе лучше присесть.

— Где Джози? Почему ты ведешь себя так странно? — я делаю шаг к выходу, но он встает перед дверью, преграждая путь.

— Сядь, — твердо говорит он. — Ее здесь нет.

— Что значит «ее здесь нет»? — меня накрывает паника. — Уйди с дороги, — но он не двигается. — Убирайся к чертовой...

Он проводит рукой по волосам.

— Мне жаль. Она... она порвала с тобой.

Все внутри с грохотом рушится. Я отшатываюсь и неверяще качаю головой.

— Перестань. Где она?

Я шарюсь по карманам в поисках телефона, но не нахожу его.

— Дэнни... — его лицо искажается от боли и неловкости, из горла вырывается сдавленный стон. — Ты вчера многого наговорил. Такого, о чем я даже... черт, — он с силой трет глаза. Смотрит на меня со смесью чувств, но превозмогающее в них опустошение. — Мне жаль. Мне так жаль. Я не знал. Я не думал... Мне так жаль. Я должен был быть рядом с тобой. Прости.

В животе все крутится, алкогольная волна подступает к горлу.

— О чем ты? Почему ты извиняешься?

— Ты сказал Джози... — его плечи бессильно опускаются, Энджел сокрушенно выдыхает и начинает в деталях рассказывать, что случилось прошлой ночью, что я сказал, что сделала она, что ответила. — Она хочет, чтобы ты забрал вещи из ее дома и передала, что не собирается завершать начатое.

Меня бросает в холодный пот, я закидываю руки за голову и мечусь по комнате, пытаясь выцепить из памяти прошлую ночь, но в голове вспыхивают лишь смазанные, двухсекундные вспышки. И на всех ее затуманенное лицо.

— Что я наделал? Что я наделал? Что я наделал? — бормочу я себе под нос. — Я не хотел... она не просто «отвлечение». Она... — тяжесть этих слов опускается в самое нутро, сжимает его до боли, прежде чем желчь подступает к горлу. Я почти спотыкаюсь о собственные ноги, бегу в его ванную и сгибаюсь пополам над унитазом.

Горло горит, пока кислая жидкость рвется наружу, желудок сводит судорогой, пока тот окончательно не опустошается. Меня трясет, дыхание сбивается, рвота не кончается, будто все внутри хочет выйти.

Не уверен, сколько просидел, сгорбившись над унитазом, но, когда рвота наконец прекращается, я сползаю на пол, ударяясь спиной о ванну.

— Держи, — Энджел протягивает маленькое мокрое полотенце и спускает воду.

Я вытираю рот, бросаю полотенце на пол и зарываюсь лицом в липкие, влажные ладони. Дыхание вырывается клочьями, с каждым вдохом грудь сжимается сильнее. Я не могу дышать. Черт, я не могу дышать.

— Я не могу... — хриплю я, пытаясь вдохнуть, уже не понимая, что происходит, но я задыхаюсь; все чернеет. — Я н-не могу дышать. Энджел... я не могу...

— Эй, все нормально, — он мгновенно оказывается рядом, положив руки мне на плечи, но кажется каким-то далеким. — Ты в порядке, Дэнни. Вдох и выдох, — командует он, азвуча отчужденно. Почему перед глазами все плывет? Я не могу дышать.— Ты в порядке. Я рядом. Вдох и выдох. Дэнни, смотри на меня. Я здесь. Я никуда не уйду. Ты в порядке.

Кажется, я киваю, смутно слышу его, пока голос не становится громче.

— Дэнни, посмотри на меня, — настаивает он, сильнее сжимая плечи, и когда я наконец поднимаю на него взгляд, дрожащие губы растягиваются в подобие улыбки. — Дыши... да, вот так. Дыши.

Горло, грудь – все болит, все горит. Я хочу говорить, но не могу. Все кажется сжатым, распухшим, будто на пороге смерти. Я дрожу. Не могу перестать дрожать.

— Что со мной? — резко выдыхаю я, голос срывается. Я даже не уверен, произнес ли это вслух или только подумал.

— С тобой все в порядке. Тебе просто больно, — его дыхание на мгновение сбивается, но Энджел откашливается. — В этом нет ничего дурного, но тебе нужно с кем-то поговорить.

Я качаю головой.

— Я... я в порядке. Я в порядке. Я...

— Нет, не в порядке. Ты сказал Джози, что пытался... много раз. Это не... — он несколько раз моргает, замолкает, делает мучительный вдох. — ...нормально. Это не нормально. Я не могу потерять тебя. Черт возьми, Дэниел, — его слова превращаются в сдавленный шепот, когда Энджел обнимает меня, держит крепко до тех пор, пока это не возвращает в реальность. — Я рядом.

Это так же отрезвляюще, как и страшно, поскольку я понимаю, что теперь и Энджел, и Джози знают. Что обо мне подумают? Что я наделал?

Взгляд бесцельно блуждает, пока разум погружается в темную пустоту, из которой так отчаянно пытался выбраться.

Я хочу говорить, двигаться, обнять Энджела, потому что ему это нужно, но не могу ничего, кроме как погружаться все глубже в безжизненную пустоту.

Склоняя голову на его плечо, я закрываю глаза и ничего не чувствую.

Это тяжело, и, возможно, боль никогда не исчезнет, но ты можешь разделить ее со мной.

Джози.

— Мне нужно поговорить с Джози. Я должен все исправить. Она мне нужна, — я отстраняюсь, фокусируясь на том, чтобы взять себя в руки.

Он мягко тянет меня назад, взгляд настойчивый.

— Тебе нужно отдохнуть. Может, сможешь увидеть ее позже и...

— Нет, к черту. Мне нужно увидеть ее прямо сейчас. Я должен все исправить. Она должна понять, что я не имел в виду то, что сказал. Клянусь, не имел.

— Я понимаю. И знаю, что она тебе действительно небезразлична.

— Мне нужно ее увидеть, — я поднимаюсь на ноги, и Энджел направляется следом.

— Почему бы тебе не выпить воды, не принять ибупрофен, сходить в душ, и тогда я отвезу тебя к ней, хорошо?

— Тебе не обязательно идти. Я поговорю с ней. Все исправлю. Я не хочу ее терять.

На лице Энджела мелькает нечто, подсказывающее, что он не верит. Но затем кивает.

— Я еду с тобой. Не стоит садиться за руль после вчерашнего и в таком состоянии.

Нехотя я соглашаюсь.

— Как она добралась домой прошлой ночью? — я ненавижу себя.

— Ноа отвез ее. Проследил, чтобы Джози добралась в целости и сохранности. Зуб даю.

Я действительно ненавижу себя.

Я нахожу Джози на улице, сидящую на траве с полотенцем, накинутым на плечи, уставившись в пустоту. Она не поворачивается и не издает ни звука, когда я приближаюсь.

— Джози, прости. Мне так жаль.

Она поднимается, оборачивается прежде, чем я успеваю встать напротив, и делает несколько шагов назад, увеличивая между нами дистанцию.

— Джози, — я протягиваю руки, но та отступает еще на шаг. — Джози, пожалуйста. Мне так жаль. Я не хотел тебя ранить. Я не это имел в виду. Мне не следовало... если бы мог, забрал бы слова назад. Прости. Пожалуйста, прости меня. Пожалуйста, — умоляю я.

Ее глаза встречаются с моими, и сердце сжимается. Я снова тянусь к ней, но та отступает.

— Джози, детка. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста... — умоляю я и падаю на колени, в отчаянии глядя на нее снизу вверх. — Мне так жаль. Мне так жаль.

Ее нижняя губа дрожит, и Джози закусывает ее. Покачав головой, подходит ко мне и опускается на колени. Обвивает руками шею и прижимает меня к своему влажному от купальника телу.

Я зарываюсь лицом в ее шею и притягиваю к себе так сильно, как только могу. Мир наконец обретает опору, и я начинаю дышать свободнее.

— Прости, — произносит она мучительным шепотом.

— Тебе не за что извиняться. Это моя вина. Прости. Я не должен был говорить то, что сказал прошлой ночью. Я не должен был...

— Дэниел... — болезненно всхлипывает она и отодвигается ровно настолько, чтобы обхватить мое лицо ладонями и заставить посмотреть на нее. На ее лице отражается скорбь, будто это Джози извиняется, будто это у нее нет слов. — Ты заслуживаешь лучшего. Ты заслуживаешь быть счастливым.

Я хмурюсь.

— Я счастлив. Ты делаешь меня счастливым.

— Нет, нет, это не так. Тынесчастлив со мной. Ты сам сделал себя несчастным. Ты ставил свои потребности, свои чувства, себя самого на последнее место, чтобы сделать счастливой меня. Думаю, ты врал себе так долго, что поверил в это, но все не так. Я не могу сделать тебя счастливым. Не могу дать той эмоциональной стабильности, которая тебе нужна. Я хотела... — она захлебывается рыданиями, — так сильно хотела дать ее, но не могу. Я не знаю как.

Я яростно трясу головой, крепче сжимая ее в объятиях.

— Можешь. Ты давала. Ясчастливс тобой. Я хочу тебя. Ты нужна мне, Джози. Поверь же. Пожалуйста.

Она печально улыбается.

— Ты заслуживаешь лучшего.

—Пожалуйста, не отказывайся от нас.

— Я пропустила предпосылки, — она горько усмехается. — Я должна была их заметить, потому чтосамачерез это прошла, нонепридала значения. Я сделала недостаточно. Мне жаль, что тебе пришлось скрывать себя. Мне жаль, что ты...

— Это не твоя вина. Я в порядке.

— Хватит так говорить! — она опускает руки и резко отстраняется. — Ты не в порядке. Я недостаточна для тебя.

— Достаточна! Ты достаточна для меня! Настолько, что я не перестаю тонуть в тебе. Я жажду тебя. Я хочу тебя. Ты нужна мне. Я лю...

Она обнимает меня.

— Не надо. Не говори этого. Ты пожалеешь.

Я снова и снова целую ее висок.

— Не пожалею. Это так, Джози. Ты должна мне верить. Я...

— Тебе нужно ставить себя на первое место. Нужно, чтобы сначала полюбил себя. Нужно, чтобы в первую очередь научился заботиться о себе. Ты не можешь быть со мной и не делать этого. Просто не можешь.

— Я могу делать и то, и другое. Я смогу, буду, я обещаю.

— Я знаю, что сможешь, но не со мной. Нужно, чтобы ты отпустил меня.

— Нет, Джозефина, я не могу, — сердце бешено колотится, мозг лихорадочно ищет, что сделать, что сказать, но она высвобождается из моих объятий.

— Можешь. И ты сделаешь это, — она улыбается, и чертовы фейерверки все равно взрываются. — Пожалуйста, позаботься о себе, — она целует меня в лоб и поднимается, но я в тревоге хватаю ее за запястье, притягивая обратно.

— Не поступай так со мной. Ты нужна мне. Пожалуйста, не уходи, — я стискиваю зубы, желая, чтобы слезы остановились, но те не останавливаются, как не останавливаются и ее.

— Ты заслуживаешь лучшего, — она смахивает мои слезы. — Заслуживаешь быть счастливым. Жаль, что я не смогла показать, каково же быть таким, но ты найдешь свое счастье. Знаю, что найдешь.

Она отводит взгляд, высвобождает руку из моей и уходит, ни разу не обернувшись, а я лишь смотрю ей вслед.

Дэниел: 2-е апреля

— Хватит так на меня смотреть, — ворчу я.

Энджел хватает меня за руку, оттаскивает в сторону, прежде чем мы заходим в тренажерный зал, и проталкивает дальше по коридору, подальше от всех.

— Так мы не поднимем тему произошедшего? Ты просто будешь делать вид, что все в порядке? — выражение боли на его лице заставляет меня отвести взгляд.

— Не знаю, что ты хочешь от меня услышать.

Он хватает меня за плечо.

— Я рядом. Поговори со мной.

— Я в порядке, — я стряхиваю его руку и поворачиваюсь, но Энджел снова хватает меня.

— Быть в порядке этоне... — он оглядывается, проверяя, не подслушивает ли кто. — пить, чтобы забыть. В порядке, это не когда кто-то признается, чтомногократнопытался покончить с собой. Это ненормально и после вчерашнего ты имеешь право расстраиваться. Злиться. Чувствовать что угодно, кроме гребаной «нормальности».

Со вчерашнего дня внутри меня не прекращается чувство падения. Как будто тело снова и снова толкают вниз, а каждый нерв сжимается от ужаса. Я перегружен. Не знаю, чувствую ли хоть что-то или не чувствую вообще ничего.

Я не знаю, что делать. Не знаю, что чувствовать. Не знаю, как быть безнее.

Вне зависимости от обстоятельств я должен продолжать двигаться дальше. Делать хоть что-то, а не сидеть сложа руки, иначе совсем потеряю себя. В груди нарастает тяжесть, почти как часовая бомба, готовая вот-вот взорваться.

Она мне так нужна.

— Я в порядке, — я натягиваю улыбку и киваю, чтобы он шел следом. Сначала Энджел не двигается, но через мгновение направляется в сторону тренажерного зала.

Соседи ничего не говорят, но я чувствую их взгляды. Они помогли мне переехать, поскольку я даже не мог прикоснуться к вещам, не разваливаясь на части и не стучась в дверь ее спальни с мольбой дать еще один шанс.

Энджелу пришлось силой вытаскивать меня из дома, в то время как парни собирали вещи. Он предчувствовал, что так и произойдет, поэтому позвал их. Те ничего не сказали тогда и не говорят до сих пор. Я вижу, что им хочется, но надеюсь, что продолжат держать язык за зубами.

Так они и поступают. Молчат и ведут себя так же, как в любой другой день. Но это не меняет того, что я чувствую. Я не могу спрятаться или отогнать черную тучу, собравшуюся над головой. Но очень стараюсь: улыбаюсь, играю роль, смеюсь, делаю все необходимое. Это все равно не помогает, потому что, оказавшись в раздевалке после тренировки, настигает осознание, насколько же я все-таки опустошен.

Закрывая глаза, я тру виски и дышу: вдох-выдох.

— Бьюсь об заклад, ты счастлив, а? — сзади доносится снисходительный голос Брайсона.

— Не сейчас, — я хватаю вещи, чтобы пойти в душ, но он явно решил вывести меня из себя, потому что, когда поворачиваюсь, Брайсон приближается.

— Думаешь, ты лучше. Ты просто...

Я стискиваю зубы, сжимаю ладони кулаки, но не ударяю его. Я обещал тренеру, что не стану.

— Не знаю, что ты несешь, но уйди с дороги.

— Любую. Ты мог выбрать любую девчонку, но предпочел Джози? Из всех возможных вариантом именно ее? — его ноздри раздуваются, и по лицу пробегает тень мрачной злобы.

— Ради всего святого... — я сжимаю переносицу.Вдох и выдох. — Отстань.

— «Отстань», — сухо передразнивает он. — Наверное, ты счастлив, а? Крутишь ею перед мои лицом. Живешь с ней. Выставляешь на всеобщее обозрение. Можешь...

— Мы расстались! — давление в груди расползается по всему телу. Пальцы сводит, ими трудно двигать. — Мы не вместе! — я делаю короткий прерывистый вдох. — Я не живу с ней! — почему здесь так душно? — Я не знаю, что, черт возьми, тебе от меня нужно! — в ушах звенит, руки дрожат. — Я не... — почему перед глазами все плывет? Я зажмуриваюсь, открываю глаза, но способен разглядеть лишь туннель. — Я не... — почему я не могу дышать?

В груди нарастает острая боль. Боже, как больно. Реально, черт подери, больно.

Я ухожу, или кажется, что ухожу? Я иду, я двигаюсь.

Нет.

Прекрати!

Все болит.

Я не могу дышать.

Моя грудь... легкие судорожно расширяются, но не вбирают воздух. Они что, отказали? Почему они не работают?

Мое лицо. Я не чувствую его. Почему я не чувствую собственного лица? Лицо. Грудь. Почему ничего не работает? Я умираю?

Ноги подкашиваются при каждом шаге. Мне нужно сесть. Мне нужен воздух.

Я не могу дышать.

Ты делаешь меня счастливой.

Я падаю. Не хочу, но падаю. Не понимаю, что делаю.

Я принимаю ноги к груди, ладонями затыкаю уши, но звон не прекращается.

Откуда этот шум?

Почему я не могу дышать?

— Уведите... всех...

Крики. Кто кричит?

— Прочь!

Я ничего не вижу. Я потею? Хватит потеть!

Я всегда думаю о тебе.

Все кружится. Мысли мне не принадлежат. Я ничего не контролирую. Я потерян. Жарко. Я умираю?

— Я не могу... — такое чувство, будто меня душат, настолько больно. Я не знаю, вышли ли слова наружу.

Я раскачиваюсь взад-вперед, зажимая уши. Шум неумолим.

— ...больно, — выдыхаю я и делаю крошечный вдох, от которого голова лишь сильнее начинает кружиться.

— Эй, Спарки. Ты в порядке, — тренер? Когда он успел подойти? Я не вижу его. Вокруг темнота. Почему я его не вижу? — Ты в порядке, Дэнни.

— Я... я... умираю...

— Ты не умираешь, — он осторожно отнимает мои руки от ушей и сжимает их. — Ты в порядке. Просто дыши вместе со мной, хорошо? Вдох, вот так, — мягко командует он. — Затем выдох, правильно. Дыши вместе со мной.

Я пытаюсь, но становится лишь больнее. Все сильнее нарастает и внутри все будто пронзается миллионом игл.

— Дэнни, у тебя получается. Дыши.

— Я... не могу...

Я знаю, что сможешь, но не со мной. Нужно, чтобы ты отпустил меня.

— Можешь. Ты уже это делаешь.

Его лицо проступает из тумана. Размыто, но я вижу его.

— У тебя паническая атака. Ты в порядке, Спарки. Нужно, чтобы ты дышал, хорошо? Ты сможешь. Просто дыши, — снова говорит он так же мягко, как в первый раз.

— Я... не умираю? — я плачу? Чувствую, как горячие капли текут по лицу. Я насквозь мокрый от слез и от липкого пота.

— Нет, нет. Ты не умираешь. Ты в порядке. Это была паническая атака, — его лицо становится немного четче: тренер сидит передо мной на корточках, все еще сжимая руки. — Но я с тобой, ясно? Я с тобой. Продолжай дышать, хорошо? У тебя отлично получается.

Я пытаюсь кивнуть, но шея будто одеревенела.

— Извините, — хрипло выдыхаю я, сгорая от стыда.

— Никогда не извиняйся, Спарки. Всякое бывает, и иногда это «всякое» от нас не зависит, — он садится рядом, обнимает меня за плечи и притягивает к себе.

— Я не знаю, что делаю, — я задыхаюсь от рыданий, а пустота в груди жжет. Не понимаю, как может жечь то, чего нет.

Стоит нечеловеческих усилий просто существовать. Какой в этом вообще толк? Зачем я продолжаю пытаться?

— Не знать совершенно нормально. Мы во всем разберемся вместе, ладно? — в его голосе столько надежды, что я на секунду в это верю, пока та не ускользает сквозь пальцы. — Нужно, чтобы тебя осмотрел врач, а там видно будет, хорошо? Но с тобой все будет в порядке, Дэнни. Обещаю, будет.

— Дэнни? — тихо зовет Пенелопа, входя в мою комнату.

Я вцепляюсь в одеяло, зарываюсь глубже.

— Я в порядке, Пен, — я закрываю глаза, голова раскалывается. — Тебе не обязательно здесь находиться.

Она бросается ко мне. Я не открываю глаза, но знаю, что Пен сидит рядом и наверняка смотрит на меня с тревогой.

— Не говори, что все в порядке. У тебя было две панические атаки. Это не «в порядке», — она наклоняется ко мне и заключает с крепкие объятия. — Не быть в порядке совершенно нормально. Не стыдись этого.

— Грей рассказал? — вечно он не держит язык за зубами.

— Неважно, кто рассказал. Ты не в порядке. Хочешь, я позвоню маме с папой? Мы можем поехать домой и...

— Нет. Не хочу, чтобы ты им звонила. Не хочу, чтобы они об этом знали.

— Но они должны знать. Особенно сейчас, в...

— Годовщину Эдриана, я знаю! Но не хочу, чтобы они знали. Не хочу, чтобы волновались из-за ерунды.

Я сбрасываю руку Пен и сажусь, с раздражением проводя пальцами по волосам. Выражение не лица искажается от боли, когда та вглядывается в мое. Я знаю, что выгляжу ужасно. Успел словить странные взгляды товарищей по команде, когда наконец собрался с силами и поднялся.

Мы с тренером Д’Анджело сидели на полу почти полчаса. Я бы и дольше просидел, но доктор Эмерсон, командный врач, захотел провести дополнительный осмотр, да и мне нужно было помыться.

Он наговорил кучу всего. Паническая атака, обезвоживание, депрессия, стресс, тревожность, медикаменты и еще много чего, но я то возвращался, то вновь погружался в раздумья.

В какие-то моменты видел, как отделяюсь от собственного тела. Хотел вернуться обратно, втиснуться, но не мог. Просто смотрел со стороны. А в другие слышал, что он говорит, но не мог ничего осознать.

Часть меня оторвалась от тела, а другая смотрела, как эта оторвавшаяся часть балансирует на краю. Я ничего не чувствовал.

Просто был там.

Мне сказали не играть в сегодняшнем матче и в предстоящие выходные. Еще недавно я бы воспротивился. Хотя бейсбол порой заставлял меня чувствовать вину, он был одной из двух вещей, которые придавали жизни смысл.

Теперь, когда нет и этого, меня могут выгнать из команды, на что, честно говоря, все равно.

— Это не ерунда! — она хватает меня за руку. — Речь о твоем здоровье. Ты важен, Дэнни, и мне надоело, что делаешь вид, будто все нормально. Я знаю, с тех пор как Эдриан...

— Папе все равно. Он делает вид, что волнуется, но это не так. Ты же знаешь. Он винит меня в случившемся с Эдрианом. Ты была там! Слышала, как он это сказал. С чего бы ему вдруг стало небезразлично, если все это время было плевать?

Мы были в старшей школе. Он в девятом классе, я в десятом. Весенние каникулы. Один из родителей друга из бейсбольной команды пригласил нас с Эдрианом поехать на пляж. Сначала папа с мамой не разрешали. Им никогда не нравилось, когда мы ночевали вне дома, а уж уехать на целую неделю совсем недопустимо. Но в конце концов мы их уговорили, да и родители друга тоже просили. Они сомневались, но установили правила, которые мы поклялись соблюдать. Заставили меня, как старшего, пообещать заботиться о нем, следить, чтобы Эдриан не натворил глупостей и не вел себя безрассудно.

Я все выполнял до тех пор, пока они не поехали на кататься гидроциклах. Должен был ехать, но внезапно свело ногу и пришлось остаться. Я не хотел, чтобы Эдриан ехал, потому что он оказался бы в океане, но тот поклялся не снимать спасательный жилет, а наш друг и его старшие братья уверяли, что все будет в порядке.

Со спасательным жилетом что-то оказалось не так; лямки разошлись, и тот каким-то образом соскользнул. Эдриан запаниковал, парни пытались схватить его, но тот размахивал руками и бился в истерике. Волны в тот день оказались сильнее и тянули его на дно.

Все действовали быстро; спасатель добрался до него и вытащил из воды. Родители друга держали меня, продолжающего кричать спасателю, чтобы тот спас его, чтобы не останавливал непрямой массаж сердца.

Маме и папе позвонили, и в ту же секунду, как они приехали, папа сказал: «Это твоя вина», «Я должен был поехать с ним» и «Я не должен был его отпускать». Он повторял это снова и снова.

В тот день случилось много чего, но я помню все. Слова отца больше всего.

— Я знаю, — ее глаза блестят. — Но он не это имел в виду. Папа сожалеет. Я уверена. Ты должен поговорить с ним и с мамой. Должен рассказать, что чувствуешь. Ты должен...

— Дело не только в Эдриане.Онасо мной порвала.

Пен отшатывается, глаза становятся втрое больше.

— Что? Но я думала... что случилось? О, Дэнни, мне так жаль. Я понятия не имела. Энджел этого не говорил.

Так это Энджел?

— Она не виновата. Я наговорил того, о чем сейчас жалею, того, что говорить вовсе не стоило. Я идиот. Джози и так через все это проходила, а я должен был... — глаза горят. — Мне нужно побыть одному. Они мне не нужны. Никто не нужен. Оставь меня, Пенелопа, потому что я, черт подери, схожу с ума и не могу... Мне нужно побыть одному, — умоляю я и падаю обратно на кровать, натягивая одеяло на голову. — Хоть раз послушай. Я просто хочу побыть один.

Наступает громкая тишина, какой не было со времен Эдриана, и, хотя не должен, я тону в ней. Позволяю себе погрузиться глубже в пустоту и не слышу, что Пен говорит, произносит ли вообще что-нибудь.

Просто позволяю себе исчезнуть.

Дэниел: 3-е апреля

В дверь приглушенно стучат, и раздается тяжело различимый голос; кажется, это тренер Д’Анджело, но я не уверен, поскольку лежу спиной к двери, а мой затуманенный взгляд направлен в стену.

Я моргаю, но не двигаюсь. Лежу неподвижно, вцепившись в одеяло, позволяя ему укрыть меня ото всего.

— Дэнни... ты... — его голос то приближается, то удаляется. Звучит отстраненно, с эхом. — Дэнни, как ты? — спрашивает он, кажется, не в первый раз.

Зачем он здесь? Я просто хочу побыть один. Разве много прошу?

Закрывая глаза, я что-то бормочу, надеясь, что этих слов хватит, чтобы он оставил меня в покое.

— Все в порядке. Просто отдыхаю, как советовал доктор Эмерсон.

Кровать прогибается. Кажется, он садится, но я не поворачиваюсь. Тренер тяжело вздыхает, но не говорит. По крайней мере, мне так кажется. Я не уверен, разум снова уплывает в небытие. Все кажется искаженным, будто связь между мозгом и телом оборвалась.

— ...академический отпуск.

— М-м? — я моргаю.

— После разговора с доктором Эмерсоном я считаю, что тебе стоит взять академический отпуск. Но не хочу, чтобы ты беспокоился и о прессе или команде. Мы хотим, чтобы ты пообщался с доктором Ярвис; она психолог для...

— Мне не нужно ни с кем разговаривать. Я в порядке. Мне просто нужно поспать.

— Это не обсуждается, — он кладет руку мне на плечо. — Просить о помощи совершенно нормально, и...

Я перестаю слушать, понимая, что спорить бесполезно.

Слышу лишь половину того, что он говорит, и бормочу «ладно», зная, что это единственный ответ, которого тот ждет.

— Мы все рядом, Дэниел.

6-е апреля

— Привет, — тихо говорит Энджел.

Я мычу в ответ, не поворачиваясь к нему.

— Я не разбудил тебя? — я слышу приближающиеся шаги.

— Нет.

— Мы скучали по тебе, — в его голосе сквозит глухая боль, из-за чего в груди все сжимается. Хочу сказать хоть что-то, чтобы это исправить, но не могу выбраться из пустоты. Я закрываю глаза, зарываюсь глубже в одеяло. — Мы были близки, но снова проиграли. Больно это говорить, но «Кал Централ» хороши. Боже, как же я, черт подери, ненавижу их и тупую рожу Майлза.

Мой рот приоткрывается, но, как ни стараюсь, не могу выдавить из себя ни слова. Они застревают в горле, отказываясь вырваться наружу.

— Но ничего. Мы не можем выигрывать все серии, — он заполняет тишину. — Ты голоден? Ноа готовит, и пусть даже я настороже, Грей пытается помочь. Кажется, он делает один из гарниров. Не знаю, но жуй осторожно. Если что-то покажется подозрительным, лучше выплюнь. Последнее, что мне нужно, чтобы ты подхватил пищевое отравление, — я улавливаю улыбку в его голосе. — Я хочу, чтобы ты был в форме, когда вернешься.

— Не знаю, вернусь ли вообще.

— Вернешься. Не говори так. Все будет хорошо, Дэнни. Просто не дави на себя. Мы рядом, слышишь?

9-е апреля

— Мы вернулись. Игра ушла в овертайм, но мы выиграли, — Кай заходит в мою комнату. Я чувствую, как он садится на край кровати, и какое-то время молчит. — Как ты себя чувствуешь?

Я пожимаю плечами, хотя знаю, что из-за накинутого на них одеяла Кай этого не видит.

— Тренер заставляет всех проходить с ним разговор один на один. Я не фанат чего-то подобного; и пусть тоже не люблю говорить о таком, я это делаю. Хотя сравнивать глупо, потому что худшее, что я чувствую, это тоска по дому... не стоит расстраиваться из-за... прости, не надо было этого говорить. Обсуждать такое странно, но я хочу, чтобы ты знал: как бы я ни ненавидел разговоры, делиться полезно. Я знаю, трудно, и знаю, что тебе больно, Дэнни, но сделать это необходимо.

Мои мысли путаются, голова начинает пульсировать.

— Не извиняйся, — голос звучит чужим.

— Мы все рядом. Парни спрашивают о тебе. Даже Брайсон. Знаю, в это трудно поверить... — его голос обрывается. — Мы все тебя любим. Не забывай об этом. Если тебе что-то нужно, что угодно, мы поможем. Мы ждем не дождемся, когда ты вернешься. В любое время, когда будешь готов. Мы рядом.

11-е апреля

Прости, что это был не я, Эдриан, мне чертовски жаль.

— Привет, Дэнни, — Пен заходит в мою комнату и ложится рядом. — Я... — голос дрожит, но она быстро прокашливается и кладет руку на мое укрытое одеялом тело. — Я скучаю по нему.

Сегодня годовщина смерти Эдриана. Не было бы никакой годовщины, если бы я просто отправился с ними. Почему я не пошел? Почему не проверил спасательный жилет? Почему отпустил его?

— И по тебе тоже скучаю. Я не знаю, что творится у тебя в голове, но хочу это узнать. Поговори со мной. Расскажи, что не так. Я вся во внимании. Пожалуйста, не закрывайся от меня. Пожалуйста, — безрадостно умоляет она и всхлипывает. — Я люблю тебя и не хочу потерять и тебя.

Я стискиваю зубы, сдерживая слезы. Дыра в груди стала больше, но она все так же жжет, несмотря на то, что там пусто. Я не понимаю, что, черт возьми, со мной происходит.

— Со мной все будет хорошо. Мне просто нужно побыть одному.

— Ты постоянно это повторяешь. Не нужно быть одному. Тебе нужно...

— Мне нужен Эдриан, но он мертв. Нужнаона, но оставила меня. Это все, что мне, черт возьми, нужно, и я не могу иметь ни того, ни другого. Так что просто оставь меня в покое, это все, о чем я прошу. Просто, мать твою, послушай! Я хочу побыть один! Мненужнопобыть одному!

Я слышу, как она плачет за моей спиной, но не убирает руку.

— Неважно. Я никуда не уйду. Я рядом. И буду рядом, когда будешь готов говорить.

Хочется спросить оней, но я не готов узнать, что она думает обо мне и о том, насколько у меня поехала крыша.

— Я рядом.

14-е апреля

— Кажется, я совершил ошибку. Надо было поступать в МПУ, — Грей вваливается в мою комнату. — Слушай, тамошние девчонки просто огонь, все до одной. О, угадай, что, — оживленно говорит он, плюхаясь на мою кровать. — Я встретил Джулианну и, к сожалению, Лэндона. Клянусь, он похож на серийного убийцу. От него прямо исходит такая аура... к слову, она в жизни так же горяча, как на фото, а подруги? — он одобрительно гудит. — Да, я определенно ошибся с выбором. Если бы не родители, я бы там учился, но сам понимаешь... Я рад, что не поступил туда. Я счастлив, что оказался здесь. Рад, что произошла та путаница с общежитием и заселился к вам.

Я устало выдыхаю, желая, чтобы Грей замолчал, чтобы он и все остальные оставили меня в покое. Но как бы ни хотелось выкрикнуть это, я не могу. Я остаюсь скрытым под одеялом, прикрываясь мычанием, чтобы дать знать, что еще дышу, что слышу его слова, хотя физически не могу ничего воспринять.

— Знаю, ты сейчас потерялся в собственной голове. Знаю, что ощущается это как гребаный лабиринт, да еще и темный, но ты найдешь выход. Ты найдешь его. Обещаю, найдешь. Тебе просто нужно продолжать идти. Следуй за чертовым светом, Дэниел. Мы будем ждать тебя в конце пути. Люблю тебя, чувак. Мы рядом.

16-е апреля

— У меня нет слов или чего-то еще, способного тебя утешить. Просто хочу, чтобы ты знал, я рядом. Все мы, — голос Ноа и его слова продолжают монотонно звучать в голове, пока не закрываю глаза и снова не проваливаюсь в сон.

17-е апреля

— Дэниел?

Глаза распахиваются, но я замираю, услышав знакомый голос. Я хочу пошевелиться, сделать что-то, кроме как неподвижно лежать, но не могу. Я боюсь услышать разочарование в голосе, как и увидеть его на лице.

Хотелось бы, чтобы его здесь не было. Надеюсь, мама не приехала. Я не хотел, чтобы они волновались. Они писали, спрашивали, почему я не играю. Я сказал, что потянул мышцу; именно это тренер сказал и всем остальным.

—Daniel, mijo118.

Я остаюсь скрытым в темном углу сознания, надеясь, что это сон или плод моего воображения. Но это не так. Я чувствую тяжесть его тела на кровати и тепло осторожной ладони на спине, лежащей поверх одеяла.

— Прости, — голос звучит хрупко и надтреснуто. — Пенелопа позвонила и... — он испускает разбитый вздох. — Прости. Мне так жаль.

Тело болезненно сжимается от его мучительных слов.

— Это не твоя вина. Я просто хочу побыть один.

— Нет, не нужно быть одному. Прости, если ты... — он откашливается. — не мог говорить со мной или мамой. Я не знал. Не знал, как с тобой говорить, и...

—No te preocupes119. Я в порядке. Я хожу к терапевту и...

— Ты не...

Я сбрасываю все с себя и сажусь, отталкивая руку. Печаль на его лице заставляет все во мне рухнуть. Я ненавижу, что даже спустя пять лет после Эдриана все еще причиняю ему боль, чтояявляюсь тому причиной. Бремя осознания, что раню его, сжигает меня заживо. Я не знаю, как перестать это делать.

— Тебе не нужно было приезжать! Я в порядке! Я в порядке! Я... — дыхание срывается, слезы застилают зрение. — Прости. Я не хотел тебя беспокоить. Я не хотел... — я задыхаюсь и пытаюсь сдержать рыдание, вырывающееся из горла.

Он заключает меня в сокрушающие объятия, качая головой и повторяя:

— Не извиняйся. Ты не сделал ничего плохого. Прости меня. Следовало поговорить с тобой раньше. Прости, что подвел тебя.Perdóname, Daniel120.

— Это была моя вина, — я утыкаюсь лицом в его грудь, ненавидя, что слезы не перестают течь. — Я не должен был его отпускать. Прости, — я позволяю обнять себя, вместо того чтобы оттолкнуть отца, понимая, что больше нет сил бороться.

Рыдания сотрясают тело, заставляя его неконтролируемо дергаться в объятиях, но отец не отпускает. Он держит меня так же, как в детстве, когда ушибался или когда он обнимал меня просто так, и почему-то от этого я плачу еще сильнее.

Не знаю, как долго продолжаются объятия, но только когда всхлипы сходят на нет и дыхание становится рваным, я снова начинаю чувствовать крошечную частичку себя.

Он гладит меня по спине, упираясь подбородком в макушку, и шепчет слова, которые я не различаю, пока дыхание не выравнивается.

— Это никогда не было твоей виной. Мне не следовало этого говорить. Не следовало так себя вести. Я был очень зол, очень несчастен, и ты попал под руку. Мне так жаль, что потребовалось все это, чтобы наконец с тобой заговорить. Я множество раз планировал это сделать, но не знал как. Не знал, как вернуть тебя, как исправить то, что сам и сломал. Прости. Следовало слушать твою маму, Пенелопу, Джози. Следовало поговорить с тобой.Perdóname121.

Свежие слезы наполняют мои глаза.

— Д-Джози сказала поговорить со мной?

— На игре. Следовало прислушаться. Я просто боялся, был расстроен, зол – не на тебя, но в итоге выместил все на тебе, потому что был глуп. Знаю, этого недостаточно, но я правда сожалею. Я не хочу, чтобы ты ненавидел меня. Пожалуйста, прости меня; не отталкивай.

— Я никогда тебя не ненавидел. Я думал, что это ты ненавидишь меня, поэтому просто старался не попадаться на глаза, — признаюсь я, прикусывая внутреннюю сторону щеки, пока металлический привкус не заполняет рот. — Ты смотрел на меня иначе после похорон Эдриана. Вообще не смотрел. Я чувствовал, что делаю недостаточно. И хочу быть достаточным. Хочу, чтобы вы с мамой гордились мной и были счастливы.

Он отстраняется, держа руки на плечах, и смотрит на меня. Его лицо такое же опухшее и красное, как, предполагаю, и мое. На губах появляется слабая улыбка.

—Nosotros siempre hemos estado orgullosos de ti122. Знаю, я не выказывал этого так, как мама, но всегда гордился тобой. Я записывал все игры по телевизору и сделал столько фотографий, что пришлось покупать дополнительную карту памяти для телефона. Прости, что показывал недостаточно или вообще не показывал, но клянусь, я всегда гордился тобой. Ты мог бы перестать играть, и я бы все равно гордился тобой.

Мои брови поднимаются от удивления.

— Но ты всегда говорил, что я выступил «нормально» или что могу стараться лучше.

Он краснеет.

— Это не оправдание, но ты знаешь, я никогда не был силен в словах. Всякий раз, когда мы оказывались рядом друг с другом, я чувствовал, как ты отдаляешься, будто не мог дождаться, чтобы уйти. Я не знал, что сказать. Прости.

Отец снова обнимает меня, и я позволяю тишине затянуться. Эмоции и проблески света, кружащиеся в голове, переполняют меня.

— Я думал, если уйду, тебе будет легче. Иногда... я думал, что всем будет легче, если меня...не станет, — объятия становятся крепче. — Я... я пытался несколько раз за эти годы, но никогда не мог довести начатое до конца. Не знаю почему. Но всегда себя ненавидел за то, что, в отличие от Эдриана, мог наслаждаться жизнью, и это было несправедливо. Хотел, чтобы на его месте оказался я. И сожалел об этом.

Я чувствую вину. Он навсегда остался пятнадцатилетним, а мне двадцать один. Это несправедливо. Просто несправедливо.

— Не извиняйся, — его дыхание срывается, и оглушительная тишина накрывает нас после признания.

До того вечера, когда напился и выставил себя идиотом, я никогда в этом не признавался, но он должен знать правду; я не могу больше держать это в себе. Чувство вины постоянно тянет на дно. Я не знаю, как от него избавиться.

— Ты, Пенелопа и мама – смысл моей жизни. Не знаю, что бы я без вас делал. Мне жаль, что стал причиной этим чувствам. Жаль, что ты видел в смерти выход. Ты нужен нам. Нужен в нашей жизни. Мы любим тебя.

Его слова одновременно освобождают и переполняют.

— Я не в порядке. Уже давно. Ну... — я прокашливаюсь, ком в горле мешает говорить. — Я был в порядке, состоя в отношениях с... Джози, — горячие бегут по лицу. — Она заставляла меня бытьсобой, но я чувствовал вину за собственное счастье. Чувствовал вину за то, что Эдриану никогда не доведется найти свою «Джози». Я ненавидел себя, потому что она... — воспоминания о ней проигрываются в голове. — была моей, и делала меня счастливым. Заставляла чувствовать себя так хорошо, что с нетерпением ждал будущего с ней. Я не думал об Эдриане и о том будущем, которого у него не будет. Насколько это эгоистично? Он погиб из-за меня, а я был счастлив, строя с ней планы на будущее? — я закрываю глаза, сосредотачиваясь на учащенном биении его сердца. — Я не в порядке, и устал притворяться, что это не так. Я больше не хочу так себя чувствовать, но не знаю, как перестать ощущать... пустоту.

— Он погиб не из-за тебя. Хочу, чтобы ты это понял. Это не было твоей виной. Никогда не было. Ты имеешь право строить счастье с Джози, так позволь себе это. Я видел, как ты смотрел на нее, как она смотрела на тебя. Мама тоже видела. И Пенелопа только об этом и говорит.

— Мы больше не вместе, — говорю я сквозь стиснутые зубы. — Так что, может, не будем сейчас о ней. Потому что, если честно, от этого поднимается тревога, — я сжимаю дрожащие ладони в кулаки. — Просто хотел, чтобы ты знал, я не в порядке, но хочу все исправить.

Он кивает.

— Мы пройдем через это вместе, ладно? Все наладится. Обещаю, — отец немного отстраняется, чтобы взглянуть на меня. — Спасибо, что поговорил со мной. Жаль, что потребовалось пройти через все это, но обещаю, я никуда не уйду. Я всегда с тобой, Дэниел. Я люблю тебя.

Я не выдавливаю улыбку, как обычно сделал бы ради вида. Он не выглядит разочарованным, и от этого дышать становится легче.

— Я тоже тебя люблю, — говорю я, осознавая, что больше не погружаюсь в небытие. Я не чувствую себя счастливым, но и пустоты тоже нет.

Джозефина: 3-е апреля

За что ты извиняешься?

Я думал, что смогу скрыть свои чувства, чтобы сделать тебя счастливой.

Скользя взглядом по пустой гостиной, я задерживаюсь на местах, где раньше лежали его вещи. Дышать становится трудно, когда замечаю еще кое-что. Голова идет кругом, легкие сжимаются от боли, и чем дольше я смотрю, тем глубже впитываю реальность того, какой снова стала моя жизнь.

Темной. Пустой. Одинокой.

Нижняя губа предательски дрожит, но я сжимаю губы, пытаясь остановить это. От усилия она только сильнее опускаются вниз и трепещет.

Его друзья пришли и забрали вещи. Я не хотела, чтобы они это делали. Не хотела прятаться в ванной, пока таскали выносила оставшееся. Я хотела, чтобы он остался. Хотела сказать, что могу любить его. Что смогу помочь. Но не смогла, поскольку знала, я не настолько сильна, чтобы дать ему все необходимое. Хотя кого я обманываю? Я вообще никогда не могла быть той, кого он искал.

Я делаю вдох, но тот застревает где-то в горле, когда взгляд цепляется за подарочный пакет, тот самый, где лежат фоторамки, которыемысобирались заполнить. Подаренные им цветы до сих пор стоят в вазе посреди кухонного стола. Слова, которыми мы обменивались прямо здесь, где я стою сейчас, будто заперты в воздухе, они душат меня, нашептывая воспоминания о нас.

Напоминая, что все это теперь в прошлом.

И не более.

Подавляя чувства, я возвращаюсь в спальню и провожу остаток недели в постели.

7-е апреля

Я сижу в туалете, уставившись в плитку, и не могу заставить себя пойти на занятие, где мы должны оказаться вместе. Прошлую неделю я пропустила, поскольку попросту не могла его видеть, но сегодня обязана пойти.

Хотелось бы сказать, что причина в том, что семестр почти окончен, но это ложь. Я просто хочу его увидеть. Со мной явно что-то не так, потому что я знаю, встреча принесет боль, и все же мне нужно это сделать. Хотя бы один раз. Это все, чего я хочу.

Я не знаю, что буду делать, когда это случится. Хочу верить, что удержу самообладание и не дам волю тому, что прячу глубоко внутри. Мозг без конца твердит: выпусти все это наружу, но я не могу. В прошлый раз, когда позволила этому случиться, я едва с собой не покончила.

Я не хочу умирать, но и жить в грусти больше не хочу. Я не могу позволить себе снова рухнуть в тот водоворот. Просто не могу.

Отгоняя все мысли прочь, я направляюсь в аудиторию. Стоит войти, как грудь сжимает, а взгляд сам падает на стол, за которым мы всегда сидели. Его еще нет, но воспоминания уже настигли.

— Джозефина, — профессор Карлсон подзывает меня к подиуму, где стоит.

— Здравствуйте.

— Привет. Я просто хотел предупредить, что Дэниел больше не будет с нами заниматься, поскольку бейсбол отнимает все его время, — что-то во мне обрывается. — Но не волнуйся. Ты можешь присоединиться к Мэдди и Энни.

Он указывает на девушек во втором ряду, и те смотрят на меня с дружелюбными улыбками на лице. Я, кажется, тоже выдавливаю подобие улыбки. Не уверена. Мне все равно, что отражается на лице, когда внутри я вдребезги разбита.

9-е апреля

Бесконечная петля вернулась. Я не знаю, как из нее выбраться, и это сводит с ума. Я застряла между криком, слезами и полным бездействием. Не знаю, как вырваться. Не знаю, как быть без него.

Я даже не могу больше находиться в собственном доме, потому что все здесь пропахло им – моя комната, гостиная, кухня. Крошечные напоминания о нем повсюду, черт возьми. В подарочном пакете, до сих пор стоящем в гостиной, уже умерших цветах, медвежонке, подаренном Дэниелом, мяче, на котором он оставил надпись, в дурацких джерси, очках и доске, портативном плеер с диском. Я так и не дослушала песни до конца и знаю, что уже никогда не дослушаю. В стикерах... Их огромное количество, и я знаю, что в доме еще есть, но не стану искать.

Нужно продать дом. Чтобы кто-то другой перевез все за меня. Я не могу больше там находиться.

Поэтому я здесь, в кампусе. Есть призрачный шанс, что наткнусь на Дэниела. Я держусь подальше от всех корпусов, где у него проходят занятия, подальше от мест, где тусуется команда. Его друзья, наверное, ненавидят меня так же, как ненавидел друг Брайсона после нашего разрыва.

Но в отличие от друга Брайсона, который был мне безразличен, друзья Дэниела были другими, и осознание, что это тоже потеряно, черт, да почему мне вообще не все равно? Я привыкла быть одна.

В одиночестве мне лучше.

Я повторяю это снова и снова, но, ступив в библиотеку, мысль обрывается, когда замечаю Пенелопу. Я не слышала о ней с той ночи, когда Дэниел напился.

Не придется гадать, как теперь сложатся наши отношения, потому что она поворачивается, смотрит прямо на меня, закатывает глаза и возвращается к друзьям.

Отлично. Этого я и ожидала. В конце концов, они брат и сестра. Я знаю, как сильно она о нем заботится.

Я думал, что смогу скрыть свои чувства, чтобы сделать тебя счастливой.

В... В одиночестве мне... лучше.

10-е апреля

Иногда... я хочу умереть.

Его усталые слова звонят в ушах, пугающе повторяясь снова и снова, пока не просачиваются в каждую щелочку мозга, вжигаются так глубоко, что я чувствую, как они прожигают вены.

Как я пропустила все предпосылки?

Я плыву быстрее, выжимая из себя все силы. Тело умоляет остановиться, но я продолжаю. Игнорирую легкие, то, как те судорожно работают, пытаясь угнаться за ритмом.

Я несчастен, Джозефина.

Почему я не задала больше вопросов? Почему не заметила предпосылок? Почему не могла их разглядеть? Дэниел спас меня, но кто спасал его самого?

Мы оба хотим умереть.

Тело сдается, жадно хватая воздух, в котором отчаянно нуждается, хотя я все еще нахожусь под водой. В процессе заглатываю ее, да так много, что горло и нос горят, когда я откашливаюсь. Я поднимаюсь и выбираюсь из бассейна, хрипло выплевывая воду, но дрожащие руки подкашиваются, и я падаю.

— Черт, — я стону, подавляя каждую копящуюся эмоцию, что рвется наружу.

Я пропустила предпосылки, потому что я – бесчувственный кусок дерьма.

И заслуживаю одиночества.

15-е апреля

Телефон на прикроватной тумбочке начинает вибрировать. Наверное, это Виенна; я не отвечала на ее сообщения. Понятия не имею, чего она хочет или что ей известно, но знаю одно: я не хочу разговаривать. Не хочу на ней срываться.

Разозлюсь, если та попытается меня разговорить, чего сейчас очень не хочу. Я в принципе не хочу ничего делать. Не могу заставить себя встать с кровати и ненавижу это, поскольку нахожусь сейчас даже не в собственной комнате; в одной из гостевых. Я не смогла заснуть там, где остались его вещи.

Я чувствую, как все внутри медленно отключается, выходит из-под контроля. Не хочу этого, но не знаю, как остановить.

Поставь себя на первое место, говорила я Дэниелу, но это полная чепуха, потому что убедила себя в том же, и теперь одна. Я, в отличие от Дэниела, позволила себе быть счастливой. Он притворялся, а я и не замечала.

Я закрываю глаза, но успеваю что-то заметить. Что-то желтое.

Стикер, один из тех, что Дэниел оставлял где попало, из тех, на которые я надеялась никогда не наткнуться.

Я хочу сделать вид, что его нет, но тело двигается механически, слово не принадлежа мне, и тянется к стикеру. Когда подхватываю бумажку, тонкая нить, удерживавшая меня в здравом уме, обрывается.

Я рад, что ты осталась жива, Джозефина!

С любовью, Гарсия.

Слезы начинают бежать лицу прежде, чем я успеваю их остановить. Не знаю, когда они успели накопиться, но теперь льются нескончаемым потоком. Я сминаю бумажку, бросаю ее на пол и иду на кухню. Хватаю вазу с до сих пор стоящими в ней цветами и швыряю через всю гостиную.

Стекло разбивается о стену, вода разливается, а сухие увядшие лепестки и листья неторопливо разлетаются в разные стороны.

В полузабытьи я хватаю что-то еще, швыряю об стену, не заботясь, разобьется оно или куда упадет. Но этого недостаточно. Я все еще неистовствую, и в гостиной недостаточно вещей, способных попасть под руку.

Я направляюсь в единственное место, которого никогда не касалась, ее чертов кабинет. То самое место, которого всегда избегала. Я распахиваю дверь, хватаю ее медали, трофеи, фоторамки, бумаги – все, что для нее что-то значило – и швыряю из последних сил в стену.

Все рвется, разбивается, падает на пол. Когда я заканчиваю, когда сползаю вниз по стене и смотрю на последствия, я понимаю, насколько пуста, потому что ничего не меняется.

Онане вернется.Онне вернется.

Чувстване сделали ничего, кроме как показали, насколько я одинока.

Я резко выдыхаю, подтягиваю колени к груди и замираю, увидев бегающую полоску красного на предплечье. Я каким-то образом порезала ребро ладони и даже не почувствовала. Крови много, не настолько, чтобы умереть, но достаточно, чтобы та капала на пол и на одежду.

Я оставляю все как есть и сползаю на пол, свернувшись калачиком. Слишком устала, чтобы переживать или двигаться.

Я правда хотела сделать его счастливым,проносится в голове мысль, прежде чем я закрываю глаза и проваливаюсь в сон.

— Джози!

Я с трудом открываю глаза, но сразу закрываю их, увидев перед собой хаос. Сейчас я не готова с этим столкнуться.

— Джози!

Брови сходятся от далекого голоса. Женского, знакомого.

— Звони в скорую!

— Нет, не надо, — слова едва различимы, но, кажется, они расслышали.

— Ты истекаешь кровью, и дом...

Взволнованный, визгливый голос Виенны заставляет меня приподняться.

— Погоди, что ты здесь делаешь? — но замечаю Энджела, стоящего рядом с ней с телефоном в руке, и глаза едва не вылезают из орбит. — Почему вы в моем доме?

— Не знаю, что он здесь делает, но ты не отвечала на телефон! Какого черта, Джози? Я едва с ума не сошла от волнения, а теперь нахожу тебя в таком состоянии? Кто это сделал? Я вызову полицию и...

Она волновалась?

— Нет, не надо. Я в порядке. Это я сделала, но все нормально. Не так уж плохо, как может показаться. Погоди, как вы вообще сюда попали?

— Я разбил окно. Это был единственный способ попасть внутрь, — отвечает Энджел.

— Ты разбил мое окно? — я чувствую себя такой дезориентированной и тревожной. — Что ты здесь делаешь? —Дэниел тоже здесь?хочу спросить, но не решаюсь. И все же Энджел, должно быть, слышит немой вопрос в моей голове.

— Здесь только я. Я, э-э, зашел проведать тебя.

— Зачем? — одновременно спрашиваем мы с Виенной.

Энджел косится на нее, но после переводит взгляд на меня.

— Мне известно, что произошло в Рождество. Просто хотел убедиться, что с тобой все в порядке.

— Разве не Дэнни должен этим заниматься? — она смотрит на него недоуменно и с недоверием.

— Мы расстались, — бормочу я. Произнесла это вслух, и все внутри снова разбивается вдребезги.

Виенна аж подскакивает, уставившись на меня с неверием.

— Что? Как? Прости, кажется, я ослышалась. Вы расстались? Но, Джози, он же смотрит на тебя, будто...

Я качаю головой, потирая начинающие жечь глаза.

— Я правда не хочу это обсуждать. Прости, что заставила волноваться, и все еще не до конца понимаю, что ты здесь делаешь, но я в порядке. Я просто немного... — сжираю себя изнутри от стыда. Меня не должны были застать в таком состоянии. — вошла в кураж.

— Он тоже говорит, что в порядке, но это не так. Так что не ври.

— Что случилось в Рождество? — она не давит, но выглядит и звучит обеспокоенной.

Я опускаю взгляд, пряча лицо в ладонях. Я бы солгала, но, может, Виенна отстанет, услышав, насколько я больная на голову.

— Я собиралась покончить с собой, но Дэниел остановил. Это он рассказал?

— Дэнни возвращался сюда каждый день после того случая, пока я не решил навязаться в канун Нового года, — признается он.

— Джози... — Виенна опускается на пол передо мной, ее лицо искажено горем. — Я... — она прокашливается и часто моргает, пытаясь сдержать слезы. Затем пододвигается и обнимает меня.

Это застает врасплох. Я не знаю, что делать, поэтому просто сижу, не двигаясь.

— Я в порядке, — шепчу я, но голос предательски срывается. — Я в порядке.

— Не говори так. Ты не в порядке. Не нужно притворяться. Мы рядом.

Я чувствую себя неловко и, сама того не желая, встречаюсь взглядом с Энджелом, и тот кивает. Он ведь почти не знает меня, так почему вообще беспокоится?

— Вам не обязательно здесь находиться, — в голосе больше мольбы, чем утверждения. Я говорила то же самое Дэниелу, и тот остался, а теперь его нет. Я не могу позволить себе снова к кому-то привязаться.

— Я никуда не уйду. Я рядом и буду с тобой столько, сколько понадобится.

Я снова плачу. Не хотела, но слезы все льются, а Энджел просто стоит и смотрит на меня.

— И я рядом, — говорит он, но затем выходит из комнаты.

— Ты не одна. До тех пор, пока дышу, я буду прикрывать твою спину, Джози. Ты не избавишься от меня, пока мы живы.

— Хватит, не говори так, — теперь я рыдаю у нее на плече, но Виенна не отпускает. В этот момент Энджел возвращается с мокрыми и сухими бумажными полотенцами.

— Я просто обработаю, — он опускается на колени, берет мою руку и осторожно стирает кровь.

Что вообще происходит?

Виенна садится рядом, обвивая рукой мои плечи, пока Энджел продолжает обрабатывать рану.

— Все будет хорошо. Мы рядом, слышишь?

Мне удается перестать плакать, остаются лишь редкие всхлипы. Это единственное, что заглушает тишину.

Закончив, Энджел снова уходит.

— Ты не одна, — тихо говорит она и смотрит на меня с дрожащей улыбкой на лице.

— Но...

— Никаких «но». От этой дружбы тебе не отвертеться. Мы во всем разберемся, и ты позволишь помочь. Хорошо?

Меня это пугает, но я все равно киваю.

— Где у тебя хранятся чистящие средства? — спрашивает Энджел.

Джозефина: 15-е апреля

Я нервно кручу кольцо на пальце, уставившись на безупречно чистую гостиную.

— Если серьезно, почему ты здесь?

Ви вышла ответить на звонок, оставив нас с Энджелом наедине. Мы стоим в гостиной, которую он прибрал совершенно один. И я до сих пор не могу понять, как и зачем это сделал.

Он смотрит на меня оценивающим взглядом, тем самым, что использует перед тем, как сделать подачу. Нервирует, а я терпеть это не могу.

Кажется, Энджел чувствует мое состояние, поскольку взгляд заметно смягчается, будто только сейчас он понял, как на меня смотрит.

— Чтобы тебя проведать.

— Для чего? — в моем голосе звучит оборонительная нота, но кроме тех случаев, когда рядом находился Дэниел, и редких встреч в кампусе, мы почти не общались. — Если ты здесь, чтобы назвать меня стервой или еще как, дерзай. Выскажись и уходи.

Он улыбается.

— С какой стати мне убирать гостиную, а потом оскорблять тебя?

Я пожимаю плечами. Вопрос звучит нелепо даже для меня, но кто знает, на что способны люди. В конце концов, он лучший друг человека, с которым я порвала. Когда рассталась с Брайсоном, его друзья, даже зная, что он сделал, все равно меня оскорбляли.

— Я его бросила. Выгнала. Он наверняка меня ненавидит. Я думала, вы все меня ненавидите, — слова срываются с губ, оставляя во рту привкус желчи.

Он качает головой, глядя на меня с искренним недоумением.

— Дэнни не такой. Он слишком добр к собственному же сожалению. Не думаю, что способен кого-то ненавидеть, даже если бы захотел, и уж тем более тебя. Ты для него важна, больше, чем, пожалуй, кто бы то ни был. Что, честно говоря, чертовски обидно, ведь я его лучший друг.

Уголки моих губ едва дергаются, но остальные его слова впиваются в грудь, как раскаленное железо.

— Ты все слышал. Давай не будем делать вид, что этого не было. Пьяный или нет, ты знаешь, что в его словах есть доля правды, — я замолкаю, пытаясь собрать рассыпающиеся мысли. При воспоминании о его словах снова подбираюсь к краю пропасти.

— Да, Дэнни был пьян, но, несмотря на сказанное, я знаю, что не стоит принимать его слова близко к сердцу. Ты просто попалась под руку, — он морщится. — Это время года тяжело ему дается, как и всей семье, к тому же Брайсон столкнул его в бассейн, и именно это стало последней каплей, — Энджел ненадолго замолкает. — И я знаю, ты злишься не на сказанное. Ты злишься, что, как и я, пропустила предпосылки. Можешь представить, сколько лет своей жизни я провел с ним? Мы практически выросли вместе. Я знаю — ну, думал, что знаю о нем все, но оказалось, это не так. Я не знал, что ему тяжело. Дэниел всегда улыбался, всегда смеялся, всегда пытался подбодрить кого-то. Даже Брайсона, который этого не заслуживал — Дэнни поддерживал его, когда того настигали неудачи, — он закатывает глаза. — Я должен был заметить предпосылки, и всегда буду ненавидеть себя за то, что пропустил их.

Я морщусь, ненавидя то, как начинает пощипывать нос.Я не собираюсь при нем плакать, твержу себе это снова и снова, но упрямая слеза все равно скатывается по щеке, потому что он не ошибается.

Я яростно смахиваю ее.

— Я не хотела расставаться, но была обязана. Не знаю, поддержать его. Я просто...

— Ты ведь шутишь?

— Что?

— Возможно, я и пропустил тревожные звоночки, но с тобой он был другим. Называй это любовью или как хочешь, но с тобой он казался светлее.

Я скептически фыркаю.

— Светлее?

— Ага, ты заставляла его хихикать в раздевалке. Хотя, будем честны, не производишь впечатление человека с чувством юмора.

— Эй, — я ошарашена.

— Разве я соврал?

— Ну, нет, но я могу быть смешной.

— Конечно, — протягивает он с издевкой.

— Это твой способ меня подбодрить? Потому что выходит чертовски плохо.

— Виноват. Тогда скажу так: Дэнни был...является... дикарем. Одержимым. Немного спятившим, когда дело касается тебя. Никогда не видел его таким, — он бросает мне вызывающую ухмылку.

В животе странно екает.

— И к чему ты ведешь?

— Просто хочу, чтобы ты знала, я понимаю. У тебя, может, проблемы с эмоциями или что-то в этом роде, но если разобраться, мы все в какой-то степени больные.

— Это твой способ меня подбодрить? — переспрашиваю я.

— Да, нет. Вот знал же, что надо было взять с собой Кая. Он мастер в таких вещах, — на долю секунды Энджел призадумывается, почесывая затылок. — Я просто пытаюсь быть воодушевляющим.

— Воодушевляющим?

— Наверное, не совсем подходящее слово, — он снова чешет затылок, потом выдыхает. — Ох, к черту. Слушай, я не силен во всем этом. И, говоря начистоту, не совсем опытен. Ни черта не понимаю в отношениях, но знаю своего лучшего друга. Я знаю Дэниела достаточно, чтобы понимать: все, что он к тебе чувствует, не является фальшивым или чем-то, что, как он считал, должен чувствовать, чтобы сделать тебя счастливой или помочь почувствовать себя лучше. Я понимаю, что сказанное им – полное дерьмо, но Дэнни был пьян, а ты попала под руку. Я не могу это объяснить, и не буду, сам запутаюсь. Но я знаю одно: Дэниел на все готов ради тебя. Ты могла бы кого-нибудь убить, и он даже бровью не повел бы; просто схватился бы за лопату. Вот на какую хрень он готов ради тебя пойти.

Уголки губ сами собой тянутся вверх, я вспоминаю ту ночь, когда он решил присоединиться к порче шин Брайсона.

Энджел отталкивается от стены и опирается на подлокотник дивана.

— Я понимаю, почему ты ко мне не расположена. Ну, я, считай, вломился в дом, выбил окно, которое, кстати, собираюсь починить, и вообще появился из ниоткуда. Мы почти не общались. Следовало бы проявить инициативу раньше, но я никогда не знал, как. О чем бы мы вообще говорили? А потом подумал о Дэнни. О том, какой он экстраверт и как умудряется найти тему для разговора буквально с кем угодно. Бьюсь об заклад, он бы и стену разговорил. Не знаю как, но нашел бы способ.

Смешок щекочет горло, но я сглатываю его.

— Да, нашел бы.

— В общем, пытаюсь сказать, что я тебя понимаю. Ты пережила много неприятного, но разве не как каждый из нас? Я знаю, ты чувствуешь вину и думаешь, что могла сделать больше, но ты делала все, что могла и, клянусь, для него этого было достаточно, — он смотрит на меня с тем тихим, усталым сочувствием, которое почему-то бьет сильнее любых слов. — Не вини ни себя, ни его. Вам обоим это ни к чему. Вздремни, подумай о произошедшем, не знаю. Делай, что должна, но не ставь на нем крест.

Отчаяние в его голосе сжимает мне горло, отчего продолжать разговор становится труднее.

— И еще, я тоже рядом. Как видишь, я не мастер мотивационных речей и задушевных разговоров, но если тебе нужно поговорить, я рядом. Я хороший слушатель. Или если тебе больше по душе крушить все подряд, неподалеку есть комната гнева. Могу свозить, если захочешь. Плавать я умею, но, если решишь оторваться, вряд ли догоню. Не против покрасить ногти, если тебе такое нравится. Или сделать пирсинг, не стану возражать. Но восковую депиляцию даже не предлагай. И романтические комедии для меня та еще пытка. Пробовал, не понравилось.

Я пытаюсь сдержать смешок, но все-таки тот вырывается. Энджел улыбается.

— Почему ты ко мне добр?

Он смотрит на меня несколько секунд.

— Кто-то же должен. Сама-то не можешь; ты слишком строга к себе.

— Ты говоришь, как он, — выдыхаю я.

— Я многому у него научился.

— Как он? — гулки стук сердца отдает в уши, ладони потеют.

Во взгляде Энджела появляется отстраненность.

— Э-э, не очень, но не хочу, чтобы ты подумала, будто я пришел уговаривать навестить его. Не приходи из чувства долга. Не поступай так с ним. Приходи только если действительно захочешь. Если будешь уверена, что не уйдешь.

— А если приду, и ты ошибаешься? Если Дэниел поймет, что я не та, кто ему нужен? — страхи пожирают меня изнутри, и, произнося это вслух, будто обнажаю все свои слабости.

— Полагаю, единственный способ узнать – это прийти.

17-е апреля

Мышцы скованы. Я с трудом поднимаю руку, чтобы постучать в дверь. И едва это делаю, тело покрывается мурашками, бросает в жар и холод одновременно.

Два дня ушло, чтобы набраться смелости и приехать к дому Дэниела. Казалось бы, ничего сложного, но внутри меня кишел целый рой тревог.

Негативные мысли заполонили мысли, заглушая любые разумные доводы. Так происходило до тех пор, пока Виенна не вытолкала меня из дома и не запихнула в свою машину, не оставив выбора, кроме как увидеться с ним.

С тех пор, как нашла меня в мамином кабинете, она не уходила. Я возражала, но Виенна и вправду не предоставила иного выбора. Она не навязывалась; просто была рядом, и я ценю это больше, чем смогу когда-нибудь сказать.

Я оглядываюсь через плечо, в окно машины. Виенна показывает большой палец и подбадривающе улыбается.

Команда уезжает на выездные матчи в эти выходные. Энджел сказал, что если хочу увидеть Дэниела, сейчас самое время, поскольку через пару часов они уедут и не вернутся вплоть до понедельника.

Я одновременно и боюсь, и жажду его увидеть. В голове роятся мысли: что сказать, чего не говорить, но каждая мысль в голове дополняется к спутанному, тревожному кому похожих.

И вдруг все резко обрывается, когда дверь распахивается. Сердцебиение начинает отдаваться в ушах, а в животе все сжимается.

— Джози, привет? — Кай поднимает брови, но потом хмурится. — Ты же не к Дэнни?

Я выпрямляюсь, борясь с желанием развернуться и уйти.

— Да, к нему.

Он морщится.

— Его нет. Он только что уехал.

— О... где он? Мне нужно с ним поговорить.

Рядом появляется Энджел, виновато улыбаясь.

— Привет, ты не видела мое сообщение?

— Нет, телефон разрядился. Не успела зарядить, — я не планировала приезжать именно сейчас. Виенна буквально вытолкала меня из дома. Я едва успела надеть обувь.

— Это Ви? — Кай заглядывает через мое плечо.

— Да.

— Я оставлю вас, — он обходит меня, бросая на прощание легкую улыбку: — Рад тебя видеть, Джози.

Искренность в его голосе застает врасплох, хотя не должна; Кай всегда был неплохим парнем.

— Я, э-э, знаю, что должна была прийти раньше, но... вот я здесь, и мне нужно с ним поговорить. Обещаю, я больше не уйду.

Энджел тяжело вздыхает.

— Он уехал домой.

— Домой?

— Родители приехали пару часов назад. Ему было нехорошо...

— Что значит «нехорошо»?

— Заходи, — он открывает дверь шире, впуская меня внутрь.

Я вхожу в гостиную, замечая на диване несколько спортивных сумок. Энджел собирается их убрать, но я останавливаю его.

— Не надо. Просто ответь, что ты имел в виду, сказав, что ему было «нехорошо»?

— Я не говорил, потому что не хотел, чтобы ты чувствовала себя обязанной и не планировал давить на чувство вины. Но у него было две панические атаки, и Дэнни почти не вставал с постели. А с начала месяца находится в академическом отпуске.

Легкие словно сжимаются, и я смотрю на него, не моргая.

— Что? — я качаю головой, вспоминая слова профессора Карлсона: «Бейсбольные отнимает все время». — Но он не ходил на занятия из-за бейсбола.

— Университет не разглашает детали, чтобы сохранить конфиденциальность. Он переживает тяжелый период, а пресса только подливает масла в огонь. Люди наверняка воспользуются его состоянием, чтобы поиздеваться. Уверен, тебе, как спортсменке, известно, насколько люди бывают жестоки.

— Он почти не вставал с постели? — глаза наполняются слезами, дыхание сбивается.

Я должна была сделать больше. Должна была находиться рядом, как он находился рядом со мной.

— Нет, но сейчас он в порядке. Обещаю, сейчас он там, где хочет быть. Что бы ни происходило, не вини себя. Дело не только в вас двоих. Все гораздо глубже. Когда будет готов, Дэнни вернется.

Я хочу кивнуть, но не могу пошевелиться.

— Дашь знать, когда он вернется?

Уголки его глаз напрягаются, а губы сжимаются в тонкую линию.

— Собственно, именно поэтому я тебе и написал.

— В чем дело? — я вонзаюсь ногтями в ладони.

Энджел отводит полный скорби взгляд, будто не в силах произнести это, глядя мне в глаза.

— Перед отъездом он сказал... что вам лучше не видеться, — он делает паузу, снова устремляя на меня полный жалости взгляд. — Не знаю, почему он так сказал, но просто дай Дэнни немного времени и пространства, чтобы во всем разобраться, хорошо? Сейчас он не в самом лучше состоянии. Уверен, дело не в тебе.

Я чувствую себя опустошенной, и последняя искра надежды, за которую я так яростно цеплялась, угасает. Впрочем, чего еще я ожидала?

— Точно. Увидимся, — безжизненно отвечаю я.

Джозефина: 18-е апреля

— Готово, — Ви плюхается на модульный диван рядом со мной.

— Я бы и сама справилась, но спасибо, — я не поднимаю на нее глаз, потому что боюсь расплакаться. Прошло всего четыре месяца с начала года, а я уже плакала больше, чем за все прошедшие годы жизни.

— Не благодари. На твоем месте мне бы тоже хотелось, чтобы кто-то помог.

Я не могла прикасаться к подаркам Дэниела, не почувствовав при этом, как внутри все сжимается. Каждый раз словно хожу по лезвию ножа. Поэтому Виенна все собрала и отнесла в комнату, где он жил, пока я сидела в стороне, стараясь не смотреть.

— Тебе правда не обязательно здесь находиться. Клянусь, я в порядке. Если остаешься из страха, что я наложу на себя руки, то не стоит, — кольцо болтается на влажном пальце, пока я его верчу.

— В моей жизни тоже были моменты, когда об этом думала, — голос тихий и неуверенный, будто Ви боится признаться в этом даже самой себе.

Мы одновременно поднимаем друг на друга глаза. Я открываю рот, но боюсь сказать что-то не то, боюсь оттолкнуть ее, как оттолкнула Дэниела. Поэтому просто молчу и нервно тереблю кольцо.

Ее губы трогает печальная улыбка, взгляд становится далеким.

— Это произошло после смерти мамы. Я не могла смириться с ее уходом, потому что она была не просто мамой, а моей лучшей подругой. Все, что я когда-либо делала, все, кем стала, это...всеблагодаря ей, — она тяжело вздыхает, и я, долго не раздумывая, хватаю ее за руку и сжимаю. Ви смотрит на наши переплетенные пальцы, и выражение ее лица смягчается. — Я не могла быть счастливой. Пыталась, но чувствовала себя запертой в ловушке и опустошенной. И чем сильнее пыталась заполнить эту пустоту, тем глубже она становилась. Я даже не осознавала, что делаю это. Пока однажды просто не подумала: а в чем смысл? Я хотела со всем покончить, но вечно что-то мешало. Сестра просила заплести ей косички, потому что у папы руки росли не из того места, или брат просил приготовить ужин, поскольку получается на вкус, как у мамы. Они все время что-то от меня хотели, и в конце концов я поняла, что нужна им. Грусть никуда не делась – вряд ли когда-нибудь уйдет совсем, – но я научилась жить с ней.

Я плачу и не замечаю этого, пока слеза не скатывается к губам, и не чувствую соленый вкус на языке.

— Я здесь не потому, что боюсь, что ты что-то сделаешь. Я здесь, потому что понимаю тебя. Потому что, хочешь того или нет, ты не должна оставаться одна, просто не умеешь выражать чувства.

— Эй! — возражаю я с притворной обидой, но фыркаю, когда ее лицо светлеет, и Ви бросает на меня выразительный взгляд. Я убираю руку и вытираю щеки, и она делает то же самое.

— Ты же знаешь, что я права. Общение и чувства не твоя сильная сторона, но игнорировать их вечно не выйдет. Они назойливые мелкие сучки; будут всюду преследовать, пока не настигнут.

— Я и не пыталась их игнорировать. Просто не понимала, что чувствую. Так было до Дэниела. Сначала все казалось запутанным, а потом стало проясняться, — я смотрю на то место, где когда-то он подарил мне цветы. — Пустота, страх, бесконечная петля – все исчезло, будто его появление растворило тьму. Он заставлял меня чувствовать себя видимой. Заставлял чувствовать себя в безопасности. Но теперь, когда его нет... — в груди поселяется черная дыра, высасывающая из меня жизнь. — Я будто возвращаюсь с похорон, которых не помню. Снова чувствую себя в ловушке, скорбя по тому, кем мы могли бы стать. Как будто снова оплакиваю маму. Но разница в том, что он жив. Я только начала понимать, что чувствовала к ней, а теперь должна разобраться, что чувствую к нему. Я не хочу застрять в пустоте, но не знаю, как из всего этого выбраться.

Она заключает меня в объятия.

— Расскажи, что ты чувствуешь.

— Ничего, — глухо говорю я.

— Нет, ты что-то чувствуешь. Скажи, что именно. Не бойся. Худшее, что я сделаю, это крепче тебя обниму.

Мои дрожащие губы на миг трогает подобие улыбки, прежде чем они снова опадают.

— Я... я чувствую...

— Скажи это, — мягко подталкивает она.

— Я чувствую грусть. Я чувствую злость.

— Почему?

— Злость, потому что мама умерла. Злость, потому что ни разу не сказала, что любит меня, не обняла, не сделала ничего, кроме того, что считала нужным. Злость, потому что, несмотря ни на что, я ненавижу то, как сильно по ней скучаю. Грусть, потому что я все время думаю о том, какими мы могли бы быть. Грусть, потому что ее больше нет, а я чувствую себя неудачницей. Грусть, потому что Дэниел вошел в мою жизнь, показал, какой она может быть, насколько, черт возьми, прекрасной, а теперь его нет. Грусть, потому что ему больно. Грусть, потому что нуждался в ком-то, а я сделала недостаточно. Грусть, потому что я скучаю по нему. Я... — мой голос надламывается. — Прости.

— Не извиняйся. Я здесь, чтобы помочь тебе. Помни, мы обе в клубе «дочерей с погибшими мамами». А значит, связаны. Мы скорбим вместе. Помогаем друг другу. Мы со всем справимся, — Ви прочищает горло, но я-то знаю, что она плачет.

— Ты слишком добра ко мне, — я морщусь, осознавая, что ее блузка вся в моих слезах и, скорее всего, соплях.

— Поверь, я умею быть стервой, но хожу к терапевту, Ярвис. Настоящая заноза в заднице, зато чертовски хороша в своем деле. Тебе стоит с ней поговорить. Она работает со спортсменами.

Я припоминаю, как кто-то уже советовал обратиться к ней, когда умерла мама.

— Да, я подумаю об этом.

20-е апреля

Я могла бы сжечь дом дотла, и все равно смогла бы указать точное место, где мы с Дэниелом стояли, когда он подарил мне цветы. С того дня прошел почти месяц, но я помню все так ясно, будто это случилось секунду назад.

Единственное, чего не могу вспомнить, это самого ощущения счастья. Я знаю, что была счастлива; знаю, что тогда едва сдерживала слезы от его жеста. Но сейчас не помню, каково чувствовать счастье на вкус. Я все пытаюсь поймать его, надеясь, что сумею двигаться достаточно быстро, чтобы схватить, но это похоже на попытку поймать ветер.

Я снова смотрю на экран, уставившись на переписку с Дэниелом. Кусаю внутреннюю сторону щеки, ненавидя, как сжимается горло при виде этого дурацкого имени. Не уверена, когда он успел взять мой телефон, но теперь в контактах записан как: МОЙ ОЧЕНЬ СЕКСУАЛЬНЫЙ ПАРЕНЬ.

В последний раз он написал, что выходит, как раз перед тем, как появился Брайсон.

Я на секунду закрываю глаза, потом открываю и начинаю печатать ответ. Но через мгновение стираю его и пишу другой. И снова стираю, повторяя это еще раз десять, прежде чем передумываю отправлять вообще что-либо и швыряю телефон на журнальный столик.

Сгибаясь пополам, я зарываюсь лицом в ладони и издаю громкий стон, но замираю, когда раздается звонок в дверь. Я игнорирую его, но тот звонит снова.

Я даже нормально возненавидеть себя не могу.

Подойдя к двери, я рывком распахиваю ее, полная раздражения, и тут оно исчезает, потому что на пороге стоит Пенелопа.

Я жду, что она на меня наорет или даст пощечину, но не извинится.

— Прости.

Я вздрагиваю, ошеломленная.

— За что ты извиняешься?

— За то, что была стервой. Что игнорировала тебя. Что злилась. Не должна была, но он мой брат, и я... — она выдыхает, и по щеке катится слеза.

Голос в голове приказывает оставаться на месте, но руки сами тянутся к ней, обнимают, пока наши тела не оказываются прижаты друг к другу.

— Я думала, ты ненавидишь объятия? — шепчет она дрожащим голосом.

— Пробую кое-что новенькое. Не привыкай, — отвечаю я, а через секунду между нами повисает неловкое молчание. — Ты не стерва. Ты просто делала то, что считала правильным. Как-никак он твой брат.

— Я знаю, но не понимала, что на самом деле произошло. Надумала лишнего, хотя не стоило. Прости, Джози. Я замечаю, как он к тебе относится, и видеть Дэнни в таком состоянии было тяжело... это не твоя вина. Прости.

Я глажу ее по спине, пока Пен рыдает у меня на плече.

— Пожалуйста, перестань. Еще немного, и я, клянусь, испарюсь, ведь организм не рассчитан на столько слез.

Она хрипло смеется.

— Тебе, наверное, дико неловко, да?

— Еще бы, но ничего.

Пен отстраняется, вытирая слезы.

— И все же прости, что не была рядом.

— Ты не обязана. Мы не семья, да и знаешь меня не так давно. Все в порядке. Я не из тех, кто держит обиду, — я улыбаюсь, стараясь, чтобы улыбка выглядела искренней.

Она отвечает тем же, и на щеках появляются ямочки.

— Мы, может, и не семья, но ты мой друг – один из самых близких. И я правда сожалею.

Сердце начинает колотиться так сильно, что я машинально скрещиваю руки на груди, будто это поможет.

— Перестань. Извиняться должна я.

— За что?

— За то, что сделала недостаточно. Он на многое ради меня пошел, а я не была рядом.

— Ты сделала достаточно. Правда.

— Настолько «достаточно», что он решил, будто нам лучше не видеться? В конце концов, я сама это заслужила. Сказала отпустить меня. Он просто сделал то, о чем я просила.

Она тяжело вздыхает.

— Дело не в тебе. Он вернется. Просто нужно немного время, чтобы во всем разобраться.

Я киваю лишь потому, что не хочу снова расплакаться.

— Я скучала по тебе.

— По мне? Прошло всего пару недель.

Она смеется.

— Да, по тебе. И эти пару недель были слишком длинными.

Сжатие в груди немного отпускает.

— Я тоже скучала.

Ее лицо сияет, а глаза искрятся.

— Между нами все нормально?

— И не переставало, — я заглядываю ей за плечо. — Хочешь зайти? Виенна скоро будет.

— Могла даже не спрашивать, — он проскальзывает мимо меня. — Погоди, значит, теперь я могу тебя обнять?

— Давай без резких движений.

Она смеется, и пока снимает туфли у двери, в голову приходит мысль.

— Так кто тот парень, которого ты опубликовала в «Инстаграме» без подписи? — я бы ничего об этом не узнала, если бы не Ви. Я держалась подальше от соцсетей, поскольку стоит только зайти, сразу начну искать Дэниела. — Я думала, Энджел помогает тебе найти...

Пен поджимает губы, заправляя волосы за ухо.

— Не помогает и это, э-э, не всерьез. Я просто использую его, чтобы двигаться дальше, и Энджел согласился, так что да. Кстати, ты ела? — она быстро переводит тему, избегая моего взгляда.

Это только подогревает любопытство, но я не успеваю ничего спросить, поскольку Пен снова спрашивает, ела ли я.

Хм... интересно.

Вскоре Виенна вальяжно входит в дом с едой, и как только заканчиваем ужин, они усаживаются по обе стороны от меня на диване, глядя так, будто собираются обсудить нечто серьезное.

— Что? — я делаю глоток воды.

— Мы знаем, — начинает Ви, и на лицах обеих расцветает теплая улыбка. — Мы не говорим, что любим тебя и не обнимаем, потому что знаем: тебе неприятно, а это последнее, чего бы нам хотелось.

— Но, — подхватывает Пен, — мы любим тебя и хотим, чтобы ты знала: что бы ни случилось, мы всегда будем рядом. Останемся в твоей жизни, и ты не избавишься от нас, поэтому даже не пытайся.

Это застает меня врасплох. Неожиданность заставляет кожу покалывать, а тревогу вихрем закручиваться в животе. Не потому, что я не верю, и не потому, что не знаю, как много для них значу, а как раз потому, что знаю.

— О... — переносица горит. — Я-я не знаю, что сказать.

— Не нужно ничего говорить, — тихо подсказывает Ви, сжимая мою руку. — Мы просто хотим, чтобы ты знала: мы любим тебя.

— Правда любим, — добавляет Пен. — Что бы ни случилось, мы против всего мира. Ты с нами на всю жизнь.

Краем глаза я замечаю, как Пен пододвигается ближе, и вскоре Виенна делает то же самое. Я понимаю, что они делают. Часть меня хочет отпрянуть, оттолкнуть их, не верить, что девушки, которых знаю всего ничего, и правда обо мне заботятся. Но солгала бы себе. Они бы просто не были здесь.

— Черт, — голос дрожит, и слезы, подступившие к глазам, перетекают через край, как только они обнимают меня. — Черт. Почему вы такие?

— Потому что мы любим тебя, Джозефина, — шепчет Ви со слезами на глазах.

Пен шмыгает носом, и мне даже не нужно смотреть, чтобы понять: она тоже плачет. Все равно ничего не вижу, поскольку зрение заволакивает пелена слез, которые никак не перестают течь.

— Мы хотели, чтобы ты услышала это от нас. Чтобы знала, как сильно о тебе заботимся.

— Я... я вас тоже люблю, — произносить это странно, но в то же время... приятно. — А теперь, если вы не против... — дыхание перехватывает. — Отстаньте от меня. Мне и правда неловко.

Обе смеются и еще раз крепко обнимают меня, прежде чем отпустить.

— Спасибо, что вы рядом. Это многое для меня значит, — я улыбаюсь им, смахивая слезы.

Виенна видела меня в худшем состоянии, а Пенелопа, несмотря на все произошедшее между мной и ее братом, остается рядом. Она знает о моем срыве, и даже несмотря на это, обе все еще здесь. Будто неважно, насколько я эмоционально нестабильна, насколько чувствую себя неловко, насколько не хватает их жизнерадостности – они все равно остаются.

Я все еще им нужна.

Для них я достаточна.

Они останутся.

21-е апреля

— Джозефина, — Моника приветливо улыбается, жестом приглашая пройти в кабинет.

Она отправила утром электронное письмо, спросив, сможем ли мы встретиться. Наверное, из-за того, что я до сих пор не дала четкий ответ и, возможно, она просто хочет сообщить, что вакансию уже предложили кому-то другому.

— Спасибо, что согласилась встретиться в такой короткий срок, — она садится, расслабленно откинувшись на спинку стула.

— Да, без проблем, — я опускаюсь напротив и вытираю ладони о бедра.

Моника улыбается.

— Буду краткой. Уверена, ты занята и вряд ли располагаешь кучей свободного времени.

Я пожимаю плечами, но не киваю. Кроме редких походов в горы и пары заданий, в моей жизни сейчас ничего не происходит. Еще есть медитация. Пен говорит, она полезна для душевного состояния. Или вроде того. Так что я стараюсь.

— Не хочу показаться навязчивой, но ты думала о предложении?

Я не успеваю скрыть удивления.

— О.

— Ты кажешься шокированной.

— Да, я думала, вы уже нашли кого-то другого.

— Нет. Я по-прежнему хочу, чтобы эту должность заняла ты.

— Почему я? Есть же куча квалифицированных кандидатов, которые, уверена, готовы убить за такую возможность.

Она чуть наклоняется вперед, закидывая ногу на ногу.

— Буду с тобой откровенна. Ты блестяще талантлива, и я не хочу, чтобы этот талант пропал даром. У тебя есть чутье, и ты самый квалифицированный, если не сверхквалифицированный, кандидат на эту позицию, но я знаю, пока ты не уверена в своей карьере и, возможно, это поможет определиться. Я знаю, ты преподаешь уроки плавания, а значит, вода все еще часть твоей жизни.

Я смотрю на нее ошеломленно.

— Откуда вы это знаете?

— Ты упомянула Росс.

Точно. Она помощница главного тренера женской команды по плаванию. Когда я решила бросить спорт, то говорила с ней, поскольку с Кристианом разговаривать отказалась. Росс пыталась меня переубедить, но после смерти мамы я была разбита и не хотела иметь ничего общего с бассейном. Похоже, тогда проговорилась о своих сомнениях.

— Ох, — я опускаю взгляд на глянцевый пол.

— Если ты действительно этого не хочешь, просто скажи «нет». Обещаю, я не буду держать обиду, — и я верю ей. Голос у нее мягкий, понимающий.

В животе неприятно скручивает, пока я мечусь мысленно туда-сюда, не зная, стоит ли сказать, как трудно решиться.

Но слова вырываются прежде, чем я успеваю их остановить.

— Может, я и хочу этого, но одна лишь мысль о возвращении в тот бассейный комплекс вызывает тревогу. С тех пор как умерла мама, мне тяжело, и я боюсь сорваться или сделать что-нибудь по-настоящему глупое. Поэтому не думаю, что подхожу на эту должность. Я ценю вашу настойчивость, что верите в меня, хотите, чтобы помогла, но морально я пока не готова.

Я дрожаще выдыхаю, ноги подкашиваются, а взгляд ускользает от ее глаз.

— Джози... — голос ее дрожит. — Мне жаль. Я не знала.

— Все в порядке. Я просто стараюсь быть честной в том, что чувствую, — хотя в действительности мне хочется спрятаться. Кожа покрывается мурашками, поскольку теперь еще один человек знает, насколько я на самом деле сломлена. Что моя жизнь разорвана в клочья, и я не справляюсь.

Моника поднимается, обходит стол и садится рядом. Я смотрю на нее в растерянности.

— Мне жаль, что тебе приходится через это проходить. И если доставила тебе боль или неудобства, настаивая на этом, прости. Это последнее, чего бы я хотела.

— Правда, все хорошо. Я просто подумала, что вы должны знать.

На ее лице появляется тень грусти.

— Спасибо, что рассказала. Но, Джози, нельзя думать, что это норма. Не бойся открываться, даже если страшно, как люди отреагируют. Твое ментальное здоровье в приоритете; не позволяй никому убеждать тебя в обратном. Чем я могу помочь?

Я молчу, не зная, что ответить. У меня еще никогда не было столько людей, которые искренне хотят помочь. Это и пугает, и приносит странное облегчение. Даже немного мутит.

— В кампусе есть психолог, Ярвис, — говорит она. — Знаю, терапия может казаться пугающей или давящей, но уверяю тебя, она замечательная. Я понимаю, как сложно бывает выражать свои чувства, особенно когда не знаешь, с чего начать, но если с кем и стоит поговорить, то именно с ней.

— Я проверяла. У нее плотный график, — признаюсь я.

— Хочешь, я с ней поговорю? — в ее глазах загорается решимость.

Сердцебиение учащается.

— Не стоит.

— Ни о чем не переживай. Я все устрою.

— Нет, правда, не нужно, — торопливо говорю я.

— Я сама этого хочу, — мягко отвечает она и кладет руку на мою. — Это вовсе не проблема.

Принимать помощь – совершенно нормально. Довольно упрямиться.

— Хорошо, спасибо.

28-е апреля

— Мне не нравится Ярвис. Не нравится терапия. Я больше не хочу этим заниматься.

Губы Пен дрогают.

— Не будь такой. Терапия пойдет тебе на пользу

— Знаю. Просто...

— Я понимаю, — говорит она, заполняя пустоту тишины, пока мы стоим перед аквариумом с медузами. — Это выматывает.

Прошла неделя с разговора с Моникой. Она не стала терять ни секунды и сразу связалась с терапевтом, поскольку уже в тот же день я говорила с Ярвис. Та сказала, что хочет видеть меня дважды в неделю. Сегодня у нас была третья встреча, и, как и раньше, я ушла с ощущением опустошения, но и вместе с чувством, будто крошечный камень – один из миллионов – убрали с груди.

Мне не нравится Ярвис не потому, что она плохая, а потому, что задает вопросы, которые заставляют слишком многое обдумывать. Она ищет первопричины, и чтобы их найти, приходится копать до самого корня. А значит, приходится копать так чертовски глубоко, что иногда хочется рвать на себе волосы. Мало того, что мы говорим о маме и наших отношениях, так приходится говорить и о Дэниеле, а одна лишь мысль о нем уже заставляет меня плакать.

А потом она указала на то, чего я раньше не понимала или не хотела понимать. У меня депрессия, борьба с дереализацией, попытки разобраться в природе горя, склонность к самосаботажу и нет понимания того, что значит любовь и как она вообще должна проявляться.

Нечего и говорить, терапия продвигается... нормально. Просто мне не нравятся ее последствия. После сеанса я остаюсь наедине со своими мыслями, чувствами, вопросами, и тогда меня немного мутит. Поэтому и оказалась в океанариуме.

Я не хотела идти. Все, что я планировала сделать, это упасть лицом в подушку и выспаться, переварить усталость, но точно не находиться рядом с Пен. Я ценю ее, но находясь рядом думаю о Дэниеле. Пен не виновата, что они родственники, но в груди все равно колет.

Уверена, она знает, что я чувствую, но никогда не давит, за что ей благодарна.

Несмотря на противоречивые чувства, мне нужно было выговориться, и она это поняла. Поэтому вытащила меня из дома и привезла в океанариум, чтобы поужинать с Виенной. Та работает здесь, не русалкой, а кем-то другим. У нее перерыв только через час, но мы приехали раньше, потому что мне это было действительно нужно.

— Эй, я забыла бальзам для губ в машине. Сейчас вернусь. Я недолго.

— Ладно. Я буду здесь.

Я смотрю, как медузы ритмично и плавно покачиваются взад-вперед. Гляжу так долго, что перед глазами все плывет, а цвета в аквариуме сливаются в единое целое. Но в голове не тот хаос, что перед глазами, поскольку мысли о Дэниеле вновь возвращаются.

— Я скучаю по тебе, — шепчу я.

— Я тоже по тебе скучал.

Я замираю, но сердце начинает колотиться в бешеном ритме от знакомого голоса.

— Привет, Джоз.

Дэниел: 28-е апреля

— Я готов вернуться.

— Ты готов рассказать мне то, что боялся сказать?

Я киваю, уверенный больше, чем месяц назад.

Я хожу к Ярвис, университетскому психологу, дважды в неделю. Она милая женщина лет пятидесяти, которой хочется выложить все самые потаенные, мрачные секреты, но не терпящая лжи. Терпеливая, мягкая, и при этом видит за версту мою ложь, которую также называет маской.

С самого начала наших сессий она спрашивала, чего я боюсь. Сначала я отвечал: «Ничего», но после просто замолкал, не решаясь произнести это вслух. Она не давила, но сказала, что пока я не найду ответ, играть не смогу. Так называемый ультиматум от нее и тренера Д’Анджело.

— Я боюсь того, что произойдет, если двинусь дальше. Боюсь позволить себе быть счастливым.

Я хочу этого, но чувствую вину.

Ярвис снова и снова возвращалась к этому чувству, повторяла, моей вины в случившемся нет. Помогала искать способы справляться с паническими атаками, депрессией и тревогой. Но также научила контролировать то, что со мной происходит, и этого оказалось мало. В итоге она выписала лекарства, поскольку я страдаю от посттравматического стрессого расстройства после того, как увидел гибель Эдриана. Во мне слишком много эмоций, что годами гноились внутри, и одной медитацией с дыхательными практиками это не вычистить.

Сначала я сопротивлялся, но не потому что считал неправильным, а потому что таблетки означали признать все то, что я так долго пытался отрицать. В какой-то момент я понял, дальше так нельзя и действительно хочу выздороветь.

Прошел всего месяц, и чудес не случилось. Но тяжесть больше не кажется столь давящей, как раньше.

Мы говорили об отце и о том, как можно выстроить между нами хоть какую-то здоровую связь.

Это сработало, поскольку уже больше недели я живу у родителей, и пусть мы с отцом не стали лучшими друзьями, но неловкость исчезла.

Ярвис тепло улыбается мне с экрана.

— Это понятно, но, Дэнни, я хочу, чтобы ты запомнил одно. Ты можешь идти дальше, и это не значит, что забудешь Эдриана или перестанешь заслуживать все, чего добился. Ты заслуживаешь счастья, так позволь себе быть счастливым. Открой наконец дверь шкафа, ты имеешь на это право. Имеешь право отпустить.

Я не понимал, что загнал себя в шкаф, пока не начал говорить с Ярвис. Бессознательно сам себя туда запер, и позволил двери закрываться на все большее количество замков. Пока не появилась Джози. Я открылся ей, делился и делал то, что заставляло меня чувствовать себя живым. И, сам того не замечая, стал выходить за рамки, потому что мне нужно было не просто место для себя, а пространство для нас. Но всякий раз, когда пытался выбраться из шкафа, невыносимое чувство вины снова загоняло меня обратно.

Из-за этого все рухнуло, из-за этого терял контроль каждый раз, когда впоследствии избивал Брайсона.

Уголки моих губ чуть поднимаются.

— О, ты улыбаешься? Хочешь поделиться?

От этого улыбка становится шире.

— Помните, я рассказывал о Джози?

— О девушке, которую постоянно упоминаешь? Конечно.

Ярвис, оказывается, еще и с чувством юмора.

— Она мне тоже это говорила, — я сжимаю губы, чтобы те не дрожали. — Она делала меня счастливым. Я не чувствую, что заслуживаю ее, но она хороший человек. Вообще, даже больше, чем просто хороший. Она потрясающая. Немного язвительная, чуть колкая, но... — я смеюсь, и благодаря Ярвис даже мой смех стал громче. — Мне это нравится. Я... — я замолкаю. — Я не помнил, каково чувствовать себя живым, пока не появилась она.

— Никогда не поздно.

— Не знаю, смогу ли все исправить. Я причинил ей боль, Ярвис. Не знаю, захочет ли она снова быть со мной.

— Почему ты сразу настраиваешь себя на поражение?

— Я... я не настраиваю. Просто...

— Если не умеешь предсказывать будущее, нет причин не поговорить с ней и не сказать, что чувствуешь. Ты уже не тот человек, что месяц назад.

— Думаете?

— Уверена. Я верю в тебя, Дэнни. Самое время поверить и в себя.

—Cómo te fue123?— спрашивает мама, когда я после сеанса захожу на кухню.

Я поднимаю руки и потягиваюсь, пока в плечах не хрустнет. Никогда бы не подумал, что разговоры о чувствах могут так выматывать.

— Хорошо. Я сказал Ярвис, что готов вернуться.

Маме с папой уже были известны мои планы о возвращении. Мы говорили об этом вчера после долгого разговора об Эдриане, бейсболе и просто о жизни. Я даже не представлял, как сильно нуждался в этом – в них – пока не вернулся домой. Но они не единственное, что мне нужно.

Мама перестает помешивать в кастрюле то, что пахнет какcaldo de pollo124.

— Я буду скучать. Ты же знаешь, мы всегда на твоей стороне. Что бы ни понадобилось, просто позвони, и мы приедем.

На кухню заходит папа и улыбается. Я все еще не привык к этому, но неловкость исчезла.

— Знаешь, можешь оставаться столько, сколько захочешь. Это всегда будет твоим домом.

— Знаю, но я готов вернуться. Скучаю по парням, по игре. Да и заявку в МБЛ я подал, теперь предстоят встречи, куча дел, — я отправил ее уже давно, но после случившегося не открывал почту до недавнего времени. — Ну и домашнюю работу надо наверстать.

—Estamos bien orgullosos de ti125, — губы папы растягиваются в улыбке.

— Спасибо за все, что вы для меня сделали. Без вас меня бы здесь не было, — я говорю коротко, поскольку у мамы уже блестят глаза, и я точно знаю, если она заплачет, потом заплачет папа, и уехать уже не смогу.

— Мы твои родители. Не нужно нас благодарить. Просто продолжай делать все от тебя зависящее, — мама подходит ближе. — Ох, и как только сможешь, привези Джози посмотреть нашу пекарню.

— Мы не... вместе.

— Пока что, Дэниел,пока что. Я не растила тебя таким пессимистом, — она шлепает меня по плечу, потом обнимает. — Хочешь поесть перед отъездом?

Я бросаю взгляд на папу, и тот качает головой, мол, не спорь. Он живет с ней, поэтому деваться некуда, а я свободен.

— На улице двадцать градусов, мам. Слишком жарко для этого.

Она закатывает глаза.

— Придет день, и ты будешь мечтать о моей еде, но окажешься за сотни километров отсюда.

Я смеюсь, крепче ее обнимая.

— Да, но только не поcaldo.

В доме повисает мертвая тишина, едва я переступаю порог. На меня смотрят ошеломленно, но уже через мгновение во взглядах вспыхивает чистая радость. Кай и Грей вскакивают с дивана, бросаются ко мне, но Энджел встает между нами, заслоняя меня спиной, и поднимает руку, останавливая их.

— Он только вернулся. Дайте немного пространства, — говорит он, но тут же оборачивается и обнимает меня. — Ты приехал один? Почему не сказал, что возвращаешься? Мы могли бы за тобой заехать...

— Не ты ли говорил дать немного пространства? Ты его буквально душишь. Свали, — Грей стаскивает его с меня и тут же затягивает в объятия, и через секунду то же самое делает Кай.

— Дайте ему, черт подери, хоть чуть воздуха, — Ноа отталкивает их. Сам он не обнимает, не трогает меня, а просто кивает. — Мы скучали.

— И ты тоже? — я ухмыляюсь.

Он кривится.

— Нет.

— О, еще как. Просто, ну, ведет себя как типичный Ноа, — фыркает Кай.

Ноа закатывает глаза.

— Ты вернулся насовсем или все еще в академическом?

— Да, насовсем. Э-э... — я провожу пальцами по волосам, чувствуя, как в животе скручивается нервный ком. — Простите, парни, что пришлось через это пройти. Простите, что втянул вас. Я не...

— Извинишься еще раз, и я тебя, Дэниел, правда прибью. Тогда уж точно вылетишь до конца сезона, — Грей хлопает меня по плечу, потом снова затягивает в объятия. — Не извиняйся. Мы все через это проходим, ясно? Я скучал по тебе, детка.

— Я тоже по тебе скучал, — успеваю сказать я, прежде чем он отпускает.

— Извиняться не нужно, но как ты себя чувствуешь? — спрашивает Энджел. Его теплые карие глаза полны спокойствия и понимания.

— Нормально, не идеально, а просто нормально, — я переминаюсь с ноги на ногу. Никогда раньше не говорил о своих чувствах. Они видели меня в худшем состоянии, но я так и не объяснил, как себя чувствовал. — Работаю над этим.

— Если тебе что-то понадобится, что угодно, мы рядом, — говорит Кай и мягко сжимает мое плечо. — Мы правда рады, что ты вернулся. О! Ты знаешь, кто будет рад...

Энджел обрывает его резким движением головы.

— Заткнись.

— Что? — спрашиваю я, переводя взгляд с одного на другого. — Если скажешь «Аманда», клянусь, я съеду.

Я ее заблокировал, и с того момента от нее ни слуху, ни духу, и пусть так и останется.

— Нет, это Джо...

— Заткнись, — снова говорит Энджел.

Сердцебиение учащается, и я нервно барабаню пальцами по бедру.

— Дай ему договорить. Кто?

Кай смотрит на Энджела; тот пожимает плечами и наконец кивает.

— Джози. Она приходила в день твоего отъезда. Хотела увидеться.

— Правда? — мысли проносятся с бешеной скоростью.

— Ага, но ты сказал, что вам лучше не общаться. Я так и передал, о, черт... ты же это имел в виду, правда?

Я не соображал. Был разбит и думал, что если произнесу это вслух, станет легче, но вышло с точностью до наоборот.

— Ничего. Ты не виноват, — я вздыхаю. — Мне нужно подняться, разобрать вещи, — парни расступаются, пропуская меня к лестнице. Следом шагает Энджел.

— Честно, все в порядке. Я не злюсь на тебя, — говорю я, когда мы оказываемся в моей комнате. Коробки с вещами все еще разбросаны по полу. Я не обращаю на них внимания, бросаю спортивную сумку на пол и сажусь на кровать. — Я злюсь на себя. Я не подумал. Я был...

— Все нормально. Она понимает, — он прислоняется к краю стола. — Я говорил с ней.

— Правда?

— Ага. Не скажу, что у нее все идеально. Она слегка выгорела, и мне пришлось вломиться к ней в дом.

— Что?

Он рассказывает о случившемся в деталях и почему так поступил.

— Я просто хотел, чтобы она знала: ты вернешься, и все наладится. Хотя в этом я не так хорош, как ты. Сказал, что мы тут все немного поехавшие. Не уверен, обиделась ли она, но не ударила, что уже плюс, и, кажется, даже улыбнулась. Ее сложно понять, но, думаю, все хорошо.

Не знаю, смеяться мне, обнять его или просто немного всплакнуть.

— Ты сделал это для меня?

— Для тебя. И для нее. Одиночество та еще дрянь. Я вспомнил про ту скалу и... не уверен, помогло ли это, но хотел, чтобы она знала, что проходит через это не одна.

Я вскакиваю.

— Спасибо за...

— Не благодари. Я на твоей стороне... и на ее, если позволит. Хотя она же мисс Попробуешь Помочь, Прибью.

Я усмехаюсь.

— Не знаешь, зачем она приходила?

— Нет, но я сказал приходить только если не собирается снова исчезнуть, — он отталкивается от стола и замирает в дверях. — Она в аквариуме с Пен.

— Откуда ты знаешь?

— Прекращай задавать вопросы и иди к ней.

Я ловлю свое отражение в стекле, проверяя, хорошо ли лежат волосы и достойно ли в целом выгляжу. Я уже смотрел в зеркало, но нервы на пределе, и мне нужно чем-то занять руки.

Сердцебиение отдает в уши, а в животе все клокочет.

— Дэнни... — в голосе сестры слышится облегчение. Повернувшись, я чувствую, как она сжимает меня в объятиях, выдавливая весь воздух. — Я рада, что ты вернулся. Как самочувствие?

Перед тем как приехать в аквариум, я написал ей, чтобы убедиться, что они здесь. Пен спросила, не хочу ли подождать, пока они уйдут и Джози вернется домой, но я больше не мог ждать. Мне нужно ее увидеть.

Я отвечаю на объятие, стараясь не помять тюльпаны, купленные для Джози.

— Нормально. Прости, что был с тобой резок. Я не хотел...

— Все в порядке. Я не злюсь. Ты, конечно, сводил меня с ума, но, пожалуй, на этот раз прощу.

— Значит, могу и дальше давать тебев долг? — поддеваю я.

— Именно. Ты меня слишком хорошо знаешь, — в ее голосе слышна улыбка.

Я отпускаю Пен и с тревогой смотрю на большое здание впереди.

— Не нервничай. Худшее, что может случиться — она скажет, что ты ей не нравишься.

— Господи Иисусе, Пен, ты совсем не помогаешь, — я бросаю на нее сердитый взгляд.

Пен смеется.

— Расслабься. Все будет хорошо, обещаю. Она около медуз.

Я киваю, не отвечая, поскольку язык будто стал ватным. Молча машу ей на прощание и захожу внутрь. Найти зал с медузами не занимает много времени. И когда я вижу ее, то выдыхаю весь воздух, о котором, кажется, успел забыть.

Я не колеблюсь и не топчусь на месте, поскольку мне нужно быть рядом с ней. В костях, в клетках, в каждой молекуле тела живет глухая, ноющая тоска, что пульсирует, молит и жаждет оказаться рядом.

Зрение сужается, мозг отсекает все вокруг, кроме одного человека, действительно имеющего значение.

Она не замечает меня и не чувствует приближения; стоит, словно в забытьи, неподвижная, хрупкая, как отражение света в воде.

— Я скучаю по тебе, — шепчет она, будто самой себе.

Я сдерживаю порыв притянуть ее к себе и просто встаю рядом.

— Я тоже по тебе скучал.

Джози замирает, неестественно неподвижная, не поворачивается.

— Привет, Джоз.

Когда наконец поднимает голову и наши взгляды встречаются, по телу мгновенно пробегает горячая волна адреналина. Все внутри мчится галопом, но разум стоит прочно. Я не отстраняюсь, не цепляюсь, а стою твердо на ногах, так ее и не касаясь.

Губы Джози чуть приоткрываются, брови сдвигаются, и между ними образуется глубокая складка. Она делает два шага назад, и мое сердце мгновенно замирает.

Я...

Джози бросается ко мне, обвивая плечи руками. Вжимается в меня, будто боясь, что я отпущу, но жестоко ошибается, если думает, что когда-нибудь позволю этому случиться.

59Джозефина

— Прости, — синхронно произносим мы.

— Не надо... — говорим в унисон. — Я... — и снова замолкаем, лишь продолжая держаться друг за друга.

— Клянусь, если это сон... — мой голос дрожит.

— Это не сон. Я здесь. Я рядом, Джози, — шепчет он в мои волосы. — Я никуда не уйду. Обещаю.

Я вдыхаю его запах, впиваюсь пальцами в волосы на затылке и тону в звуке его сердца, что бьется беспорядочно в такт моему.

Мы молчим и не двигаемся какое-то время, пока оба не понимаем, что пора отстраниться и поговорить.

Я нерешительно убираю руки, но только когда слышу шелест бумаги и краем глаза улавливаю нечто желтое, отпрягаю совсем. Я была слишком потрясена тем, что Дэниел здесь, и не замечала ничего, кроме его лица.

— Прости, что не пришел раньше. Надеюсь, тебе понравятся, — он протягивает букет желтых тюльпанов, и его щеки розовеют. — И это тоже тебе, — Дэниел запускает руку в задний карман и достает мини-блокнот.

— Я в восторге. Спасибо, — я принимаю и то, и другое, глаза наполняются слезами, но я не моргаю, боясь перед ним расплакаться. — Какой-то особый повод?

Он озаряется небольшой мальчишеской ухмылкой, от которой замирает сердце.

— Ты и есть особый повод. Прозвучало не слишком банально же, правда?

Я улыбаюсь, поднимаю большой и указательный палец, оставляя между ними крошечный промежуток.

— Совсем чуть-чуть, — он усмехается, и мои губы растягиваются шире. — А блокнот зачем?

— Для всего, что хотел сказать, но не мог, пока был в отъезде, — его взгляд затуманивается. — Я... — Дэниел прочищает горло и оглядывается по сторонам. Мы здесь одни; сомневаюсь, что кто-то еще появится. Сегодня вечер понедельника. В это время редко бывает людно. — Мне жаль.

— Не нужно извиняться.

— Нужно, потому что я причинил тебе боль, а этого хотел меньше всего на свете. Я хочу – мненужно, чтобы ты поверила. То, что сказал тогда, было не со зла. Я был расстроен, раздражен и растерян, — он зажмуривается, словно отгоняя нахлынувшие воспоминания.

Я хватаю Дэниела за руку, проводя большим пальцем по костяшкам. Его глаза открываются и опускаются на наши сплетенные пальцы.

— Все в порядке.

— Нет, не в порядке, потому что я заставил тебя думать, будто ты не делаешь меня счастливым, но это неправда. Быть с тобой – самое большое счастье в моей жизни, и именно поэтому чувствовал себя виноватым, — он выдыхает. — Я хочу быть с тобой честным. Не хочу лгать или притворяться.

Я вдыхаю, не позволяя себе утонуть в его словах, как бы громко ни кричал голос в голове, что верит.

— Хорошо, говори, — я снова и снова провожу большим пальцем по костяшкам, будто сглаживая напряжение, застывшее у него на лице.

— Вот это... — он сжимает английскую булавку, висящую на цепочке. — Было моим обещанием не убивать себя. Я хотел этого множество раз, постоянно обдумывал, пытался, но не смог довести начатое до конца. Я знал, что это убьет маму, Пен, Энджела, возможно, даже отца, хотя теперь уверен, что да, убило бы. Булавка – напоминание, что если бы я это сделал, моя боль стала бы чьей-то еще. Я не сделал этого, но мысли не уходили. Они преследовали меня... просто ждали своего часа. Пока не появилась ты.

Я дышу, хочу что-то сказать, но молчу, чувствуя, что он еще не закончил.

— Мысли были темными, но находясь рядом с тобой, разговаривая, все стало иначе. Я жил и мечтал о будущем. И это переполняло меня, заставляло чувствовать вину, потому что означало, что мне не было грустно, что больше не думал о том, чтобы с собой покончить. Быть счастливым с тобой значило, что яи правдав порядке. Быть счастливым с тобой значило, что готов отпустить Эдриана. А я не думал, что имею на это право; мне казалось несправедливым, что, в отличие от него, могу быть счастлив. Было стыдно, что не чувствую ничего, кроме счастья, потому что у меня была ты, — говорит он с тихой тоской. — С тобой я стал самым цельным и живым человеком за всю свою жизнь. Быть с тобой как начать жить заново. С тобой я снова стал собой.

Глаза наполняются слезами, а в горле поднимается ком.

— Собой? Я не испытывала твое терпение? Не доводила? Не была той, из-за кого ты терял пару лет жизни? У тебя, наверное, давление подскакивало каждый раз, когда находился рядом со мной.

Его губы трогает улыбка, а в потухших глазах вспыхивает свет.

— Нет. Ты заряжала мою душу. Это самое ясное ощущение, какое я когда-либо испытывал.

— Ох, — тихо выдыхаю я, и слезы начинают катиться по щекам прежде, чем успеваю их остановить.

Дэниел берет мое лицо в ладони и смахивает их с кожи.

Я всхлипываю.

— Прости. Мне так жаль.

— Не надо. Я в порядке, не идеально, но в порядке, — он делает паузу и добавляет: — Я хожу к терапевту. Работаю над собой, Джози. Хочу, чтобы ты знала: я стараюсь стать лучше. Лучше ради тебя, ради себя. Никакой лжи или игр. Вот он я, вот что чувствую. Я в порядке, не идеально, но в порядке.

— Прости, — говорю я, когда слезы наконец иссякают.

— Пожалуйста, не извиняйся.

— Просто мне жаль, что была слишком зациклена на себе, когда в помощи на самом деле нуждался ты.

— Чинить то, о чем и в помине не знала, не твоя работа. Даже если бы знала, все равно это не стало бы твоей ответственностью, — тихо отвечает он.

— Я все равно хотела помочь тебе, и сейчас хочу. Просто не знала как, и это сводило меня с ума, потому чтоты– самое важное, что у меня есть, и осознание, что не могу помочь, выбивало почву из-под ног.

— Можно я обниму тебя?

— Пожалуйста, — шепчу я. Он без колебаний заключает меня в объятия.

— Я хочу, чтобы ты вернулась, Джози, — говорит он с отчаянием. — Скажи, что мне нужно сделать, в чем нуждаешься, и это станет твоим. Просто подумай о нас. Столько, сколько потребуется, сколько захочешь. Я подожду, только подумай о нас. Пожалуйста.

— Здесь не о чем думать, — я вцепляюсь в Дэниела, и в голосе звучит то же отчаяние, что и в его. — Я хочу нас, этого, все без остатка. Ты мне нужен. Я не идеальна и имею много проблем, целую кучу – над которыми работаю, – но я хочу быть рядом с тобой, Дэниел. Хочу, чтобы ты открылся мне и делился своей болью. Тем, что чувствуешь в хорошие дни, в плохие, и во все те, что между. Я говорила это однажды и повторю снова: не прячься, пожалуйста. Откройся мне.

— Даже в самые темные дни? — его дрожащий голос становится на октаву ниже.

Я отстраняюсь, чтобы встретиться взглядом с янтарными глазами, зажигающими огонь в моей душе.

— Я буду любить тебя даже в самые темные дни.

Дэниел смотрит на меня с недоверием, но сжимает крепче в объятиях.

— Мне нужно это еще раз услышать.

Сердцебиение отдается в висках, а губы дрожат, изгибаясь в застенчивой улыбке.

— Я буду любить тебя даже в самые темные дни. Я... я знаю, в это трудно поверить. Знаю, что никогда не была особенно, э-э, сентиментальной, слащавой или даже любящей. Знаю, я не показывала, насколько ты мне важен. Знаю, ужасно выражаю чувства, и, возможно, тебе сложно поверить, что я так глубоко привязана... — я осекаюсь, пытаясь собраться с мыслями, но слова вырываются будто из прорвавшейся плотины. — Что чувствую яростный, всепоглощающий жар внутри. Я понимаю, звучит нелепо, может, вообще бессмысленно, черт, я так нервничаю... — когда губы расплываются в широкой улыбке, уголки доходят до глаз. — Хватит так на меня смотреть.

— Ладно, — он пытается сдержать улыбку, но безуспешно.

— Я звучу как идиотка, да?

— Нет, Боже, нет, — он убирает прядь моих волос за ухо. — Ты звучишь как девушка, которую я люблю.

Сердце замирает. Я едва не услышала этого раньше, но тогда решила, что Дэниел осекся от отчаяния, просто чтобы загладить вину за сказанное по-пьяни. По крайней мере, в этом себя убеждала. Мой мозг был настроен саботировать его слова и каждое мгновение, проведенное вместе.

Но сейчас я не могу найти ни единой причины сомневаться, что Дэниел говорит правду.

— Ты веришь мне? — он проводит ладонью по моей щеке.

— Верю, — веки дрожат. — А ты мне веришь?

— Верю, детка.

Я опускаю голову на его грудь.

— Я скучала по этим словам.

— Я скучал по тебе, — он гладит меня по спине и целует в макушку. — И просто для справки, ты любящая. Никогда не думай иначе. Мне не нужно, чтобы ты громко кричала о любви или устраивала грандиозные жесты, чтобы доказать это. Я знаю, что ты любишь по тому, как обнимаешь меня, как смотришь, как впускаешь в свою жизнь, как принимаешь меня со всеми недостатками. Тыумеешьлюбить, Джозефина. И для меня честь быть тем, кого ты выбрала.

— Ох, — я дрожаще выдыхаю и опускаю взгляд, не желая снова расплакаться. Как же вышло, что мне настолько повезло?

Дэниел берет мое лицо в ладони, приподнимая, чтобы взглянуть в глаза.

— Я люблю тебя, Джозефина.

Я таю в объятиях, но он держит меня крепко, надежно.

— Я тоже тебя люблю, Дэниел.

— Могу я наконец тебя поцеловать? — с легкой хрипотцой спрашивает он.

— Еще спрашиваешь? Просто сделай это.

— Слава богу, черт возьми. Иди сюда, — его губы накрывают мои, и весь мир становится ясным и чертовски прекрасным.

60Джозефина

— Ты сохранила их, — Дэниел перебирает коробку, доверху наполненную всеми без исключения стикерами, которые он мне дарил, вместе с открытками.

Поначалу меня немного смущали его намерения, но так и не смогла выбросить ту самую первую записку с его номером телефона, как и все остальные после.

Сначала я думала, что это просто бумажки с надписями, но со временем они стали чем-то большим. Это были не просто слова, не дежурные фразы и не попытка меня успокоить. Они превратились в маленькие напоминания каждый день о том, что Дэниел был –и сейчас –счастлив иметь меня рядом. Хотя, назвать ихмаленькимиогромное преуменьшение, поскольку эти слова спасли мне жизнь.

— Иногда я думала их выбросить, но рука так и не поднималась, — признаюсь я, чувствуя, как ком подступает к горлу, не поднимая взгляда. — Было трудно поверить, что ты действительно обо мне заботишься и что говоришь искренне. Ты ведь тогда почти не знал меня, а я думала...

— Эй, — Дэниел поворачивается и берет мое лицо в ладони, заставляя посмотреть на него. На губах играет теплая улыбка, а в глазах отражается тихое сияние любви. — Не нужно оправдываться. Я понимаю. Ты не знала меня, а я был слишком настойчив.

— Да, но твоя настойчивость... — я выдыхаю, и дыхание сбивается, — спасла меня.

После разговора в аквариуме мы вернулись ко мне домой. Несмотря на то, что решили снова быть вместе, признались, как сильно любим друг друга, впереди еще многое следовало обсудить.

Сейчас мы в той комнате, что когда-то принадлежала ему, разглядываем вещи, которые Виенна для меня сохранила. Все то, что подарил Дэниел, но на что я не могла смотреть в его отсутствие.

Он опускает руки с моего лица и приобнимает за плечи, прижимая к себе.

В голове вспыхивают воспоминания о той ночи. Меня все еще пугает мысль о том, что я почти поставила тогда точку, и все же становится светло от осознания, что он был рядом.

— Хочешь поговорить о той ночи? — осторожно спрашивает он.

— Не знаю, с чего начать, — тихо говорю я.

— Не обязательно говорить именно сейчас, но если захочешь, я рядом.

— Нет, я хочу поговорить сейчас, — отвечаю я чуть увереннее.

Я отстраняюсь и тяну его за собой, вынуждая сесть рядом на кровать. Он переплетает пальцы с моими, а другой рукой, кончиком указательного пальца, выводит узоры на кисти. Я расправляю плечи, закрываю глаза, и та ночь возвращается, будто снова ее проживаю. Я кладу голову ему на плечо и тревожно выдыхаю.

Дэниел молча прижимает меня к себе.

— Не торопись. Я никуда не уйду.

Я киваю, глядя на наши сцепленные руки, и волна воспоминаний накрывает с головой.

— После смерти мамы я пыталась жить нормально или хотя бы найти новую норму. Казалось, ну что тут сложного? — я замолкаю, зная, как ужасно это звучит, но все равно продолжаю: — Ты, наверное, подумаешь, что я ужасный человек, но я считала, мы не были близки, жили под одной крышей, но почти не пересекались, разве что из-за плавания, и даже тогда по-настоящему не знали друг друга. Так почему я должна была горевать, что ее не стало? Она умерла, и что с того? Не то чтобы она когда-то действительно обо мне заботилась, будь то физически или эмоционально.

— Я не думаю, что ты ужасный человек, — тихо говорит он, целуя меня в макушку.

Я улыбаюсь, потому что конечно, он так скажет. Дэниел всегда каким-то образом находит во мне то хорошее, что сама с трудом различаю.

— А я чувствовала себя отвратительным человеком, потому что днями напролет думала именно так. Думала, что есть, то есть, она мертва, и ее отсутствие ничем не отличается от того, когда была жива. Но когда мне сказали взять отпуск в связи с утратой... — в груди тяжелеет, и я прикусываю нижнюю губу, чтобы та не дрожала. — Тогда я впервые по-настоящему ощутила ее отсутствие, не в тот день, когда узнала о смерти, а именно потом. И все то, что раньше казалось незначительным, вдруг навалилось разом. Оно казалось незначительным, потому что я отмахивалась от мыслей, гнала от себя воспоминания, пока не достигла конечной точки. Например, когда узнала о составленном на мое имя завещании. Она оставила все мне, и я не понимала, зачем, если ни разу не сказала, что любит меня или гордится, — колено начинает нервно подрагивать. — Все это свалилось как снег на голову. Я не знала, как справляться с чувствами, как хотя бы начать разбираться, что к ней чувствую. Это было невыносимо. А потом я начала тонуть, задыхаться от осознания, что смысл моей жизни просто выполнять то, чего она хотела.

— Я пыталась двигаться дальше, держалась за то, что тогда было: учебу, плавание, Брайсона. Но потом вдруг подумала: «что дальше»? Эти два слова крутились в голове. Я не могла их заглушить, как ни старалась. А люди вокруг только все усложняли. Никто не понимал меня. Ни один. Они видели во мне маму и все, чего та добилась. Видели ее во мне. От этого было так одиноко.

— А потом он мне изменил, но даже тогда, несмотря на боль, мне было все равно. После стало плевать на учебу, на плавание, на все. Я пыталась выбраться из этого равнодушия, из пустоты, но те два слова звучали все громче. А потом настал канун Рождества, годовщина ее смерти. День, когда все стихло, слова «что дальше», и вместе с ними шум. Ощущалось странно, но так мирно, потому что впервые... в голове стало тихо. Абсолютная тишина, и тогда я просто...поняла, что с меня хватит пытаться что-то осмыслить, будь то слова, чувства к маме или одиночество.

Дэниел мягко приподнимает меня, и я усаживаюсь верхом на его бедра. Прячу лицо в изгибе шеи, а он обнимает крепко, надежно, так, будто может уберечь от всего.

— Тишина была прекрасной, — выдыхаю я. — Самым прекрасным, что когда-либо испытывала, и я не хотела, чтобы она заканчивалась. Так что не думала. Просто шла и шла, пока не оказалась на скале, готовая умереть. Я была готова встретить вечную тишину, но потом появился ты, оттащил меня и умолял не уходить. Боже, я была так зла за это...

— Я знаю, — тихо говорит он, проводя ладонью по моей спине. — Но я бы сделал то же самое снова.

Я улыбаюсь, уткнувшись носом в его шею.

— Не придется. Обещаю. До той ночь я и не думала о самоубийстве, но после уже не смогла бы снова на это решиться. Мне было страшно, потому что твои слова «пожалуйста, не уходи» все время крутились в голове. Сначала они бесили, поскольку я думала, что стала жалким проектом из сострадания. Что просто не все равно по привычке, по долгу, и я сама себя в этом убеждала. Ярвис говорит, что это был саботаж, поскольку где-то в глубине души я знала, ты действительно неравнодушен, но не позволяла себе поверить, что кому-то правда есть до меня дело. Да и не хотела, чтобы кто-то обо мне заботился. Потому что кто вообще настолько глуп, чтобы хотеть меня? Я того не стоила, но ты заставил поверить в обратное.

— Потому что ты стоишь того, — говорит он, немного отстраняясь и поднимая мой подбородок пальцем.— Стоишь, Джозефина.

— Сейчас я это понимаю, но тогда, в тот момент, нет. Я потом, той ночью, когда ты напился и сказал все это... — я не хочу, чтобы он чувствовал вину, не хочу, чтобы корил себя, но Дэниел смотрит на меня внимательно, кивает, словно говоря: я должен это услышать. — Тогда я начала верить, что, может, действительно недостойна. Потому что думала, что ты делаешь себя несчастным ради моего счастья. А мысль о том, что ты несчастен из-за меня, заставляла себя ненавидеть.

Он тяжело выдыхает, во взгляде сквозит сожаление.

— Мне жаль. Ненавижу, что заставил тебя это чувствовать. Хотел бы вернуться вспять.

— Все в порядке.

— На самом деле нет, особенно если учесть то, что я собираюсь сказать.

Я киваю, давая понять, что готова слушать.

— Прозвучит ужасно, но иначе не скажешь. Ярвис говорит, я использовал тебя как эмоциональный костыль. После того разговора я понял, что, открывшись тебе, чувствовал себя в большей безопасности, чем когда-либо. И потому искал опору. С тобой я был свободен от осуждения, и в тот вечер подумал, что, раз ты тоже через многое прошла, смогу рассказать все, что в себе держу. Я вывернул душу не потому, что хотел причинить тебе боль, а потому что не знал, как иначе. Не хотел использовать тебя; не планировал этого говорить ни тогда, ни когда-либо еще, если быть совсем уж честным. Не хотел использовать тебя в качестве костыля, но рядом с тобой не мог притворяться, потому что ты, сама того не осознавая, видела меня настоящего, и мне было хорошо, за что себя и ненавидел. Я не хотел, чтобы кто-то еще страдал из-за меня, но, несмотря на это, под удар попала ты. Прости, Джози. Я правда сожалею.

— Не надо, — говорю я, беря его лицо в ладони и мягко проводя большим пальцем по скуле. — Я не злюсь. Тебе было больно – нам обоим – и это заставляет нас говорить и делать то, о чем потом жалеем.

— Больно, да, но я... я работаю над этим, Джози. Правда работаю. Как и сказал тогда, я пытаюсь стать лучше; это займет время, потому что в моей голове слишком темно.

— Хочешь поговорить об этом? — Дэниел избегает моего взгляда, будто стесняясь самого факта, что произнес это вслух. Но это не важно, поскольку я никуда не уйду.

Он сглатывает.

— Там творится настоящий ад, Джози. До того темно, что временами меня тянет пожелать той же тишины, что и ты когда-то желала. Уже давно не было таких мыслей, но... это самое темное, что во мне есть. Туман, густой и черный, накатывает, когда я думаю о будущем. А иногда просто так, потому что я не чувствую, что заслуживаю хорошего. Что не заслуживаю тебя.

Я не перестаю поглаживать его по щеке.

— Если откроешься мне, посвечу фонариком, и мы вместе найдем выход.

В его глазах вспыхивают тусклый свет надежды.

— Ты сделаешь это ради меня?

— Как и всю оставшуюся жизнь, — улыбаюсь я, и Дэниел делает то же самое, слабо, но искренне. — Буду напоминать, что ты заслуживаешь всего самого хорошего.

Он плотно смыкает веки; те блестят, и Дэниел качает головой, сдерживая слезы.

— Позволь себе чувствовать, — шепчу я, касаясь его губ и целуя мягко, осторожно.

Дэниел улыбается прямо в поцелуй, отвечая с такой нежностью, что перехватывает дыхание. Через мгновение я сползаю с него, и мы ложимся. Я кладу голову ему на грудь, прислушиваясь к сердцебиению, клокочущему чуть быстрее обычного.

— Чувство вины всегда было со мной, но становилось тяжелее, когда я делал что-то, связанное с Эдрианом. В те дни, когда становилось невыносимо, думал о самой мучительной смерти, потому что был уверен, что заслуживаю именно ее. Но всегда находился кто-то, кому я почему-то был нужен, и тогда не мог, — он замолкает, барабаня пальцами по бедру. — А после начинал ненавидеть себя за то, что не решился, и злиться, потому что семья и друзья нуждались во мне, а я все равно думал о смерти. Замкнутый круг, из которого не умел выбраться. Поэтому я улыбался, ведь это было единственным, что мог делать, единственным, в чем, как мне казалось, был хорош, единственным, что не мог испортить. Не может быть больно, если улыбаешься, — он выдыхает, почти сдавленно. — А потом появилась ты...

Пальцы на бедре замирают, и его сердце, еще мгновение назад бившееся неровно, вдруг замедляется.

— Чувство вины никуда не исчезало, но становилось слабее. Казалось бы, секунду назад я проживал воспоминание с Эдрианом, а в следующее мгновение уже думал о тебе. Темная туча нависала надо мной, стоило о нем вспомнить – желание просто задохнуться было таким, черт возьми, невероятным... — голос хриплый, но Дэниел откашливается, и я переплетаю пальцы с его, сжимая ладонь. — А потом все рассеивалось, стоило вспомнить твою улыбку и карие глаза. В какие-то дни мне просто хотелось... — он резко вдыхает. — ...застрелиться, потому что чувствовал слишком сильное давление и не знал, как это остановить. Не понимал, как не чувствовать дыру в груди. Не знал, как продолжать существовать, когда его больше нет, но потом... — он сглатывает. — Я вспоминал все, что было между нами.

Мы ведь почти ничего не делали, хочется сказать, потому что это правда. Да, были моменты, особенные для меня, даже невероятные, но не уверена, что их можно назватьтеми самыми, что наполняют жизнь смыслом.

Я злюсь на себя. Почему не сделала больше?

— Ты сделала более чем достаточно, — говорит он, будто слыша мою внутреннюю борьбу. — Потому что те мгновения, что мы разделили, и есть суть моего существования, — он поворачивается на бок, беря мое лицо в ладонь и смотрит сверху вниз. — Они заставили снова почувствовать себя собой и были причиной, почему я ждал каждый новый день, если он означал, что смогу прожить еще один такой с тобой.

Сердце будто расправляет крылья, а глаза наполняются слезами.

— Я тоже жду каждый день с тобой.

На его лице появляется тень печали.

— Не плачь, пожалуйста. Я не выношу, когда ты грустишь.

— Все в порядке. Обещаю, мне не грустно; просто чувствую слишком много всего. Не думаю, что смогу выразить это словами, как ты. Но буду стараться показывать тебе свои эмоции, бытьрядом. Мне нужна каждая твоя версия, и ничто, буквально ничто не изменит моих чувств. Я никуда не уйду. Обещаю.

— Я очень сильно тебя люблю, — он склоняется и целует меня в лоб.

— Я люблю тебя, — я улыбаюсь.

— Думаешь, стоит сделать небольшую паузу? Все это слишком, и мне нужен небольшой перерыв.

Я киваю, потому что чувствую то же самое.

— Даже не стоило спрашивать. Мы можем делать все, что ты захочешь, — я встаю, достаю из коробки портативный плеер и маленькую коробочку, потом ложусь рядом, прижимаясь к изгибу его руки.

— Не может быть! — он недоверчиво смеется, глядя на совершенно новые наушники. Я хотела подарить их ему, но так и не успела.

— Я так и не дослушала тот диск, что ты дал, а прошлые наушники просто отвратительные. Без обид.

— Очень даже обидно, — он щиплет меня за бок.

Уголок моих губ дергается.

— Не переживай, старые наушники я бережно спрятала.

Я протягиваю ему один наушник, второй вставляю себе. Включаю плеер. Ритм доносится из маленьких динамиков, и стоит услышать первые аккордыHot StuffДонны Саммер, я не могу удержаться.

— Обожаю эту песню, а ты? — Дэниел сохраняет невозмутимое выражение лица, но я-то вижу, как он сдерживает смех. — Слова такие... вдохновляющие, правда?

Я смеюсь.

— Вдохновляющие?

— И... — он сжимает губы. — Возбуждающие.

Мы оба смеемся, и пока Дэниел напевает, я просто мурлычу мелодию, не зная слов.

61Дэниел

— Если еще раз выкинете нечто подобное, я кому-нибудь вмажу. И точно не Джози, — грозится Ноа, входя на кухню.

— Вмажь кому хочешь. Главное не трогай Дэниела, и мы поладим, — голос Джози столь же ровный, сколь и ледяной.

Ноа ни капли не боится Джози, но я вижу, как сильно он ею восхищается и уважает. Это отражается в его взгляде точно так же, как когда разговаривает с тренером Д’Анджело.

Они смотрят друг на друга. Никогда бы не подумал, что доживу до дня, когда кто-то сможет сравниться с его бесстрастным, пугающе холодным выражением лица, но Джози буквально точное его отражение,. Видеть Ноа таким привычно, но Джози чертовски завораживает и возбуждает одновременно.

Не пообещай мы ужин, я бы выставил их за дверь к чертовой матери. Парни, конечно, не обязаны были помогать, но все же перевезли вещи обратно в ее дом. Возможно, это решение опрометчивое, учитывая, что мы только вчера снова сошлись, но оба этого хотим –нуждаемсяв этом.

Мы так и не договорили. Вчера ночью обсудили страхи, неуверенности, то, как иногда хочется спрятаться, и все, что так отчаянно пытались похоронить. Глупо, конечно, пытаться прикрыть незажившие раны крошечным пластырем. От этого ведь толку никакого, рана просто воспаляется, и остается одно: сорвать пластырь и признать то, от чего бежал.

Мы остановились только потому, что знали, сил уже не осталось и эмоционально были выжаты как лимон. День выдался долгим, и, когда начали готовиться ко сну, просто слушали диск, который я записал, а Джози обнимала плюшевого мишку, подаренного мной.

— И нас тоже? — вставляет Грей.

— А тебя разве Дэниелом зовут? — парирует она, даже не моргнув.

Я ухмыляюсь, скользящим движением обнимаю ее, и та без сопротивления позволяет притянуть себя к груди. Сначала чуть напрягается, но стоит нашим телам соприкоснуться, расслабляется.

— Какого черта, Джози? — фыркает Ноа, обиженный.

— Да, какого черта? — подхватывает Кай, заступаясь.

— Не принимайте близко к сердцу. Вы мне нравитесь, правда, но я люблю его. Так что соображайте... — она указывает большим пальцем через плечо, потом кладет ладони поверх моих, обвивающих ее живот.

Парни сверлят меня взглядами, но я без тени раскаяния пожимаю плечами, подмигиваю и ухмыляюсь, как законченный идиот.

— М-м, забудь. Не хочу с тобой красить ногти, — цокает Энджел, глядя на нее с нарочитым презрением.

— Он не всерьез, — шепчу я ей на ухо.

— Вы меня оба бесите, — бросает Ноа, и по лицам парней видно, он говорит за всех.

— Тогда лучше закройте глаза. Сейчас вас точно стошнит, — она поворачивается, обвивает мои плечи руками, встает на цыпочки и касается губ своими.

Кто-то хмыкает, кряхтит или что-то бормочет, но я и слова не разбираю, даже не переживая об этом. Поражен тем, насколько мягкими и теплыми оказываются ее губы, когда к ним прикасаюсь.

— Еда приехала! — Пен и Виенна вопят около входной двери, не давая по-настоящему начать поцелуй.

— Черт, полагаю...

— Ты ведь уже должен знать, что мне плевать, кто и что подумает, — страстно шепчет Джози, приникая к моим губам. — Поцелуй меня. Мы должны наверстать...

Я преодолеваю крошечное расстояние между нами и целую ее, заглушая свисты и выкрики.

— Я рад, что ты вернулся, — говорит Кай, обнимая меня, а потом отступает. — Мы постоянно тебя подкалывали, но, надеюсь, знаешь, что мы всегда рядом. Даже Ноа. Прикидывается равнодушным, но на самом деле сильно за тебя волновался.

Я улыбаюсь.

— Спасибо, дружище. Это многое для меня значит. И если захочешь поговорить о доме или о чем-то другом, я тоже всегда рядом.

В тот день, когда он признался, что скучает по дому, я был не в том состоянии, чтобы сказать это, но все помню. И мне правда жаль, что понадобилось столько времени, чтобы дать ему понять: я тоже рядом.

— Спасибо, — говорит он, засовывая руки в карманы. На лице появляется фирменная кривая ухмылка. — Пойду, пока Ноа с Греем не начали ныть.

— Увидимся завтра.

— Рад, что ты вернулся, — повторяет он и направляется к машине Ноа.

— Погоди, а где Энджел?

Он поворачивается, пятясь.

— Уехал с твоей сестрой и Ви. Что-то там... да, не помню уже, но девушки его подбросят.

Я киваю, хоть и не до конца понимаю, о чем речь, да и неважно.

— Спокойной ночи, Кай.

Он подмигивает мне и запрыгивает в машину Ноа.

Я закрываю за собой дверь и поднимаюсь по лестнице, зная, что Джози ждет наверху.

— Джози, — зову я, входя в ее комнату, и замираю. Джози сидит на краю кровати, держа в руках тот самый блокнот, что вчера ей подарил. — Ярвис подала идею. Я не поэт, так что, возможно, прозвучит чересчур сентиментально. Может, даже печально и отчаянно, поэтому осторожней.

Она тихо смеется и похлопывает по месту рядом с собой. Я сажусь, обнимаю ее и кладу подбородок на плечо.

Привет, Джози. Сегодня девятнадцатое апреля.

Она начинает читать, а я закрываю глаза, готовясь сгореть со стыда.

Еще один день без тебя, и он правда ужасен. Надеюсь, ты знаешь, если решишь дать мне шанс (а я буду пахать, чтобы это случилось), я никогда тебя больше не отпущу. Не должен был терять с самого начала. Ненавижу себя за это и ненавижу за сказанное. Не так я хотел выразиться. Клянусь, не так. Но я не жалею, что умолял тебя, стоял на коленях. Сделал бы это снова (ты же знаешь, я не против молить). Я скучаю по твоему лицу. По тому, как держу тебя в объятиях. Скучаю по твоему голосу. По улыбке. Я этого не говорил, но когда ты улыбаешься, в груди словно взрываются маленькие фейерверки. Я слышу свист, вижу вспышки и понимаю, как мне повезло. А когда взгляд останавливается на твоих губах, снова происходит взрыв. Вот что делает твоя улыбка. О том, что творят твои карие глаза, расскажу в другой день.

Я всегда рядом!

С огромной любовью, Гарсия

Ладно, в тот день я, пожалуй, не был в таком уж плохом состоянии. Находился дома у родителей, да и внутри стало чуть легче.

Она кладет блокнот на прикроватную тумбочку.

— Надеюсь, ты понимаешь, что именно с этой запиской я и попрошу себя похоронить. Фейерверки? Так я на на тебя действую?

Я киваю, и Джози оглядывается через плечо, глаза полны какой-то странной смеси нежности, тепла и чего-то, от чего сжимается грудь.

— Так. Постоянно. Ты в порядке?

— О да, я... осмысливаю и стараюсь сохранять спокойствие. Иногда – точнее,постоянно– эмоции меня переполняют, но в хорошем смысле, обещаю, — быстро добавляет она, и я невольно улыбаюсь. — Раньше я этого не понимала, но Ярвис объяснила, что у меня избегающий тип привязанности, и что реакция «бей или беги» срабатывает моментально. Все это – ты – запускаешь во мне либо желание бороться, потому что мозг пытается саботировать реальность, убеждая, что все не по-ненастоящему, либо бежать и прятаться, чтобы избежать реальности.

— Твои эмоции важны для меня, но хочу, чтобы ты знала: все по-настоящему, — я наклоняюсь и целую ее в плечо. — А когда будет казаться иначе, я рядом, чтобы напомнить об этом. Обещаю.

Она растворяется в моих объятиях и вдруг резко подскакивает.

— Боже, чуть не забыла.

Я смеюсь, наблюдая, как Джози подбегает к столу, открывает ящик и достает что-то вроде стикера.

— Что это?

Она встает между моими расставленными бедрами и протягивает его.

— Я ведь так и не ответила насчет имен.

Брови сдвигаются, пока я читаю написанное.

Сейдж (М)

Тэрин (Ж)

Профессиональный бейсболист

Тренер по плаванию

Я разражаюсь смехом.

— Ты запомнила?

Я слышу улыбку даже в ее голосе.

— Ты сказал, что нам нужны имена и секретные личности. Окончательный вариант еще не выбран, но мне уже нравится.

Я обвиваю ее руками и притягиваю к себе. Падаю на спину, и Джози оказывается сверху, оседлав меня.

— Погоди, тренер по плаванию?

— Думаю, приму предложение Моники. Пока буду помощником преподавателя, но кто знает, может, со временем стану и тренером. Я понимаю, что, быть может, придется столкнуться с расстоянием. Мы об этом еще не говорили, но, если ты не против, я готова на это пойти.

— Джоз, я готов на все, чего хочешь ты. Главное, чтобы оставался твоим. Мы справимся, обещаю, — и это обещаниея я намерен сдержать. — Я очень тобой горжусь.

Ее лицо смягчается, глаза начинают блестеть.

— Правда?

— Да, всегда тобой гордился.

— Я тоже очень тобой горжусь.

Мы смотрим друг на друга, не произнося ни слова. Не потому, что нечего сказать, просто в этот момент обоим нужна тишина.

Она наклоняется и обнимает меня.

— Стоит поблагодарить твоих родителей.

— За что? — я утыкаюсь лицом в изгиб ее шеи, вдыхая знакомый аромат.

— За то, что создали тебя. Они проделали отличную работу.

Я кривлюсь.

— Фу, нет, Джози, только этой картины мне и не хватало... — я обрываюсь, когда из ее горла вырывается смех.

— Я могла бы сказать: «За то, что не размазали тебя по...»

Я заставляю ее замолчать, прижимаясь к губам, целую глубоко, пока та не замирает, задыхаясь от смеха и нехватки воздуха.

— Можешь поблагодарить их, просто зайдя в пекарню. Они все время спрашивают, когда ты придешь, и знаю, что не успокоятся, пока вы не увидитесь.

— Точно. Твой папа ведь приглашал меня.

Это ошеломляет, поскольку он, конечно, ею восхищается, но никогда раньше не приглашал никого из моих друзей или девушек.

— Теперь все официально.

— В каком смысле?

— Ты часть семьи. И от меня уже не избавишься. Если папа лично тебя позвал, считай, мы женаты. Прости, не я устанавливал эти правила.

Джози смеется, касаясь меня грудью.

— В этом нет ни капли логики.

— Просто подыграй мне, детка, — шепчу я, касаясь губами ее щеки, прежде чем поцеловать.

— Что-то не заметила, чтобы ты вставал на одно колено или дарил кольцо. Так что нет.

Я поднимаю нас обоих, встаю и направляюсь к ванной.

— Кольца с собой нет, но могу встать на колени.

— Пожалуй, не откажусь, — безмятежно отвечает она, но в голосе прячется улыбка.

— И вести себя при этом будешь как хорошая девочка.

Я слышу, как у Джози перехватывает дыхание, когда опускаю ее на пол.

62Дэниел

— Доброе утро, — говорит Джози, входя на кухню. На ней только моя футболка и ничего больше.

Я прислоняюсь бедром к столешнице, впитывая каждый ее сантиметр. От растрепанных кудрей до помятой ткани и каждой полоски кожи, что виднеется между ними.

— Перестань так на меня смотреть, — бормочет она, смущаясь, но при этом умудряясь насупиться.

— Ты же знаешь, что не могу, — я ухмыляюсь, протягиваю к ней руки и раздвигаю ноги, приглашая встать между ними. Джози быстро оказывается рядом и прижимается ко мне. Я обнимаю ее, целуя в макушку. — На тебе моя футболка, значит, ты моя. Я буду на тебя смотреть. К тому же прошлой ночью, кажется, совсем не возражала против моего взгляда. Так что не начинай.

Она фыркает.

— Почти уверена, что в восьмидесяти процентах случаев ты пялился на мою грудь.

Я делаю возмущенный вид.

— Неправда. Процентов пятьдесят, не больше. Остальное время любовался твоей задницей, киской и лицом. Видела бы ты себя в экстазе. Клянусь, это зрелище не забуду до конца своих дней.

Джози давится со смеху, прижимаясь к моей груди.

— Может, стоит записать видео, а потом вместе посмотреть. Очень надеюсь, выгляжу я действительно так хорошо, как ты описываешь, — в ее голосе слышится откровенное озорство.

Может, Джози просто шутит, но мысли меняют направление, пока представляю это. Я замираю, пульс подскакивает.

— Ты серьезно?

— Угу. У нас ведь есть камеры, разве нет? — я поспешно киваю. — Так почему бы и нет? Давай сделаем это. Ты уедешь, а мне понадобится кое-что для вдохновения.

Член наливается кровью.

— Тогда придется записать несколько видео. Хочу быть уверен, что тебе будет на что смотреть в мое отсутствие.

Она сжимает мой полувозбужденный член через шорты.

— Тогда начнем со... спальни, душа...

— Бассейна... кухни... гостиной... — я стону и закрываю глаза, но тут же распахиваю их, вспомнив про овсянку в кастрюле. Бросаю взгляд на плиту и благодарю судьбу, что хотя бы убавил огонь, но все же отстраняюсь от Джози, чтобы выключить конфорку. — Позвоню тренеру, скажу, что сегодня не приду на тренировку.

Я поворачиваюсь, притягиваю Джози ближе, прижимаю к себе и к столешнице, а потом поднимаю и сажаю на нее. Она обвивает ногами мою талию, руками плечи, и качает головой.

— Ты не можешь себе этого позволить. Сегодня первый день после твоего возвращения и игра.

— Но я-то не играю, — шепчу ей в губы.

После почти месяца без тренировок тренер и Ярвис решили, что лучше дать мне пересидеть игру на скамейке. Пока они не готовы выпускать меня на поле после случившегося.

Джози отстраняется, а на лице появляется легкая улыбка.

— Как себя чувствуешь?

Я перебираю пальцами край ее футболки, подбирая слова. Дело не в том, что не хочу рассказывать. Ведь доверяю Джози больше, чем кому бы то ни было еще, но первый порыв — натянуть на лицо беззаботную улыбку и соврать. Проще сказать, что все в порядке, чем признаться, что это не так, и заставить кого-то волноваться. Но я знаю, что не так стоит поступить. Мне нужно выговориться, пока не задохнулся. Паническая атака – последнее, чего бы мне сейчас хотелось.

— Я готов вернуться и заниматься любимым делом. Но немного тревожусь при мысли о том, что действительно там окажусь. Парни видели, как в раздевалке у меня случилась паническая атака, тренер Д’Анджело тогда помог с ней справиться, а после я уехал. Они не знают, через что мне пришлось пройти, но догадываются, насколько плохо себя чувствовал. И мне ненавистна мысль о том, что бросил их и что так долго отсутствовал. Понимаю, что это было необходимо, но не могу отделаться от ощущения, будто подвел команду.

Она мягко и успокаивающе гладит меня по волосам у виска.

— Ты их не бросал. Просто нуждался в заботе о себе, в том, чтобы поставить себя на первое место, потому что никогда этого не делаешь. Уверена, они это понимают и никто не злится за отъезд. Скорее наоборот, они счастливы, что ты вернулся и сейчас все в порядке. Уж я-то точно счастлива.

Я встречаюсь с ней взглядом, потом притягиваю к себе и обнимаю.

— Прости за все.

— Перестань извиняться, правда. Я все понимаю. Раньше не понимала из-за собственных проблем, но посмотри на нас. Ты не прячешься. Я не убегаю. Мы рядом друг с другом, вместе, и я больше не тревожусь из-за объятий, а ты не натягиваешь фальшивую улыбку, чтобы казаться счастливым. Мы далеки от идеала и никогда таковыми не будем, и это нормально. Мы просто будем говорить, разбираться, что работает, а что нет. И делать это вместе.

— Боже... — я прочищаю горло. — Ты потрясающая.

— Поблагодари за это Ярвис. Она сторонница того, чтобы «принимать свои эмоции». До сих пор передергивает, но с тобой это дается легко.

Я усмехаюсь, целуя ее в щеку.

— Как и мне с тобой.

Ее щеки розовеют.

— Даже плавание? — она замолкает, вглядываясь в мое лицо. — Я не давлю. Если не хочешь, ничего страшного, но мне стало бы очень приятно, если бы ты научился. Даже если не со мной. Я нашла одного человека, кото...

— Я буду учиться с тобой. Может, получится выкроить по тридцать минут, час в день, мы справимся, — я улыбаюсь, и когда ее взгляд падает на мои губы, глаза вспыхивают.

— Правда?

— Ага, мы ведь так и не сыграли в «Марко Поло», а ты знаешь, как я люблю игры, — говорю я игриво, но тут же становлюсь серьезен. — И ты права; это важно и мне правда стоит научиться. Я правда этого хочу.

Джози накручивает на палец прядь моих волос.

— Будем двигаться медленно, но обещаю, ты начнешь плавать на глубине, прежде чем сам это осознаешь. У тебя все получится, и я буду рядом на каждом шагу, договорились?

— Спасибо тебе, — я склоняюсь, прижимаясь к ее лбу.

— Нет, это тебе спасибо за то, что помог заполнить пустоту и за то, что был так терпелив.

— Ты заслуживаешь счастья. Заслуживаешь всего самого лучшего, Джоз, — повторяю я ее же слова.

Мы долго стоим, обнявшись, тонем в наступившей тишине, пока не приходится отпустить друг друга и собраться по делам.

Меня окружает толпа товарищей по команде, едва переступаю порог раздевалки. Объятия и вопросы сыпятся со всех сторон. К счастью, никто не спрашивает про паническую атаку и не выглядит разочарованным из-за моего отсутствия. Они просто рады, что я вернулся. Все так, как говорила Джози.

— Дайте Спарки немного воздуха! — орет Кай. — Он только вернулся. Не придушите его.

— Хватит делать из него пуп земли, — Ноа закатывает глаза, глядя в мою сторону. — Он просто парень. Тот самый, из-за которого мы перестали проигрывать. Надеюсь теперь, когда он снова в форме, возьмете себя в руки.

— Люблю тебя, Ноа, — ухмыляюсь я, радуясь, что он остается собой, ворчливым и язвительным, и тем самым перетягивает внимание на себя.

Все наперебой выкрикивают взволнованные слова, хлопают меня по плечу и по спине, а потом расходятся к своим шкафчикам, готовиться к предыгровой разминке и к тому, что тренер решил внедрить.

Я подхожу к своему шкафчику, достаю телефон и вижу сообщение от Джози.

Моя Джози : Проверь наружный карман сумки.

Я ощупываю один карман, потом другой, пока не нахожу тонкий клочок бумаги. Когда вытаскиваю его и читаю записку, торнадо тревоги, выворачивающее мне живот, стихает.

Ты делаешь мир ярче и лучше!

Я рада, что ты рядом!

С любовью, Джоз <3

Я складываю бумажку пополам и засовываю ее в отделение кошелька рядом со стразиком.

Я: Я знаю, что судьба реальна. Знаю, потому что существуешь ты.

Моя Джози : Знаешь, я никогда не была верующей, но с тобой во многое легко поверить. Люблю тебя и твое сексуальное личико.

Я: Люблю тебя!! Только личико?

Моя Джози : И все твое сексуальное тело. Иди разминайся или что вы там должны делать! Увидимся на игре.

Щеки от улыбки сводит, но она меркнет, когда сзади кто-то произносит мое имя.

Брайсон, засунув руки в карманы, смотрит на меня как провинившийся ребенок.

— Привет, Дэнни.

— Я не хочу...

— Прости, — тихо перебивает он.

— Что-что?

Брайсон оглядывается по сторонам и беспомощно вздыхает, поскольку все смотрят – украдкой, но все же смотрят.

— Я прошу прощения за ту хрень, что наговорил, и за то, что столкнул тебя в бассейн. Я не думал... не знал о твоем страхе, и если бы знал, не стал бы так поступать. И еще я... прости за все остальное. Я... рад, что ты вернулся.

Я прищуриваюсь, глядя на него с недоверием.

— Сколько тебе заплатили, чтобы это сказал?

Он криво ухмыляется.

— Не платили. Я... серьезно. Я пытаюсь поступать правильно. Прости, что был мудаком.

— Говнюком, но пусть будет «мудаком», — на губах расплывается самая что ни на есть дружелюбная улыбка, пока он смотрит на меня со злостью.

— Между нами все в норме? — он приподнимает бровь и протягивает руку, ожидая, что я ее пожму.

Хочется сказать «да ни хрена подобного», но через несколько недель турнир, а вскоре и региональные соревнования. Нам всем нужно ладить и работать как единое целое, а мне, как капитану, быть примером.

Я пожимаю протянутую руку.

— В норме. Только держись подальше от Джози.

Его брови взлетают от удивления, несмотря на напряжение в лице.

— Я думал, вы расстались?

— У нас все хорошо.Оченьхорошо. И с тобой тоже будет, если продолжишь держаться подальше от нее.

Он отдергивает руку.

— Неважно.

— Я серьезно. Держись подальше от Джози, мать твою.

Его взгляд становится жестким, скулы снова напрягаются.

— Она вообще-то была моей девушкой. У нас есть общая история.

Я не улыбаюсь, как сделал бы обычно, чтобы сгладить углы, но и не изображаю злость. Просто смотрю на него спокойно и, что забавно, Брайсон чуть заметно ерзает. Он что, нервничает?

— Ну, а теперь бывшая и однажды станет моей женой. Она двинулась дальше; и тебе пора поступить так же.

Его глаза расширяются, и, клянусь, на долю секунды Брайсон выглядит выбитым из колеи, но тут же закатывает глаза с показным презрением.

— Неважно. Все равно она опустилась на уровень ниже.

Брайсон разворачивается и уходит, лицо пылает темным румянцем.

Грей подходит ко мне, но молчит, слишком занятый чем-то в телефоне. Нет, он выглядит раздраженным. Редкое явление.

— Ты чего такой? — спрашиваю я.

— Ненавижу групповые проекты. Надеюсь, тот, кто их придумал, сгорит в аду, — он яростно стучит по экрану. — Черт возьми, я спортсмен, и все равно делаю свою часть. Какое у остальных оправдание? Теперь у меня будет дерьмовая оценка, потому что она... клянусь, весь семестр как кость в горле. Слава Богу, это скоро кончится.

Мы с Каем переглядываемся, не понимая, о ком он. Грейсон кто угодно, но не вспыльчивый. Самодовольный, но злым его я еще не видел, и уж точно не из-за оценки. Хотя понимаю, на его месте я бы тоже злился.

Мой взгляд резко падает на дверь, из-за которой входит Энджел. Выглядит чуть растрепанным и отстраненным.

— Ты в порядке? — спрашиваю я.

На его лице расползается кривая ухмылка.

— Да, в порядке. Я, черт подери, просто отлично.

Теперь ясно: он не потерянный, а довольный собой. Конечно, суеверный черт.

— Только, пожалуйста, не говори, кто она. Я не хочу знать и уж точно не нуждаюсь в подробностях.

— И не собирался, — он подмигивает. — Рад видеть тебя снова,papi.

Рад вернуться.

Быть на поле все еще странно, но ком в горле больше не тянет вниз. Даже тяжесть в груди стала легче. Ярвис говорила, что это нормально, и что лучший способ не дать всему снова обрушиться, проговаривать вслух свои чувства.

Тогда это казалось глупым, но теперь, когда начал разговаривать, и правда стало легче. Вина все еще тлеет, но с каждым днем ее все меньше. А теперь, когда Джози снова рядом, я счастлив. В порядке, не идеально, но в порядке.

Я подписываю пару джерси и двигаюсь дальше вдоль линии.

— Привет, — говорит девушка в оверсайз-джерси с моим номером. — Я твоя большая поклонница, — она накручивает на палец прядь волос. — Подпишешь мою джерси? — она поворачивается ко мне спиной.

— Привет, да, без проблем, — я ставлю автограф поверх номера.

Она проводит языком по блестящим губам, в глазах вспыхивает хитрая искорка.

— Может, заодно и свой номер оставишь?

— Я, между прочим, занят.

— Жаль, — цокает она языком, наклоняясь через мягкое ограждение и нарочито демонстрируя декольте. — Может, запишешь мой номер на случай, если у вас не сложится?

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки.

— Я очень сильно ее люблю.

— А я очень сильно люблю свой вибратор. Но это ведь не значит, что не могу попробовать другой, — шепчет она, наклоняясь чуть ближе. — И еще у меня есть бейсбольный мяч. Если хочешь, можешь написать свой номер на нем.

Я облизываю губы и шумно выдыхаю.

— Ладно, — забираю у нее мяч и делаю на нем пару пометок. — Но это останется между нами.

— Обещаю, — она поднимает правую руку, принимая мяч обратно. Читает написанное и хрипло смеется.

— Эй! — кричит Пен, поднимая телефон. — Дай сделать фото, пока ты не ушел.

— Что скажешь, шестой номер? — зовет Джози, сидя на мягком ограждении. — Можем вставить снимок в одну из тех рамок, что ты купил.

Я обнимаю ее за талию и выпрямляюсь во весь рост. Пен делает несколько кадров, потом машет нам рукой и уходит к месту рядом с Виенной.

— Я рад, что ты пришла, даже несмотря на то, что не играю, — я беру ее за руку.

Я все еще разминаюсь с командой, осваивая новую фишку, которую придумал тренер. Он заставляет нас ложиться на землю, смотреть на облака и говорить, что видим. Мы делали это полчаса и, как ни странно, каждому из парней понравилось.

— Я приду туда, где будешь ты. И не важно, играешь или нет, — она улыбается.

— Ты одержима мной.

Джози смущенно пожимает плечами, вертя кольцо на пальце.

— Правда что ли? И что?

— Хорошо, потому что я тоже тобой одержим, — я снимаю кольцо с ее пальца, отстегиваю цепочку и нанизываю тонкий золотой ободок на нее. — Теперь у меня будет маленькая частичка тебя, куда бы ни пошел.

Она проводит пальцем по цепочке, потом отпускает ее, позволяя металлу мягко скользнуть на грудь.

— Пойду присяду, а то ты меня сейчас окончательно заведешь. Стоишь тут в форме, смотришь на меня, говоришь такое.

— Джози? — я ловлю ее за запястье, прежде чем та успевает уйти.

— Да?

— Тебе очень идет моя фамилия. Ненавистно осознавать, что не могу видеть ее на тебе постоянно.

На лице Джози распускается ослепительная улыбка.

— Как там говорится? Сделай снимок, и он останется с тобой надолго? Что-то в этом духе, да?

У меня расширяются глаза, пересыхает в горле, поскольку я понимаю, на что она намекает.

— Удачи, Кэп.

63Джозефина

Три месяца спустя

— Марко, — зовет Дэниел, не открывая глаз, раскинув руки и лениво покачиваясь на воде.

— Поло, — тихо откликаюсь я, бесшумно скользя по поверхности, чтобы обойти его с другой стороны.

Он двигается осторожно, но с той уверенностью, которой еще не было пару месяцев назад. Дэниел здорово продвинулся и теперь умеет почти все, кроме как держаться на глубине в одиночку. Но надеюсь, сегодня это изменится.

Я сжимаю губы, чтобы не расхохотаться, когда он бросается прямо в пустоту. Уверена, Дэниел знает, что меня там нет, просто дурачится, пытаясь рассмешить. И это срабатывает: он повторяет трюк, и я не выдерживаю. Из горла вырывается короткий смешок.

— Джози, детка, я тебя слышу. Ты же знаешь, я тебя поймаю, так что сдавайся.

Я закатываю глаза в ответ на самодовольный тон. Мы играли до двух побед из трех, и, к несчастью, он уже поймал меня дважды за короткое время. Моя гордость слишком велика, чтобы сдаться, я настояла на реванше, а Дэниел, конечно, согласился, желая побить рекорд.

Пресса несет полную чушь, не зная, какой Дэниел на самом деле нескромный.

— Марко, — он крадется сквозь воду, как хищник, и в этом есть что-то до смешного двусмысленное. И безумно раздражает, и чертовски заводит.

Жаркое июльское солнце только добавляет проблем, подсвечивая очертания его тела и доводя до невозможности отвести взгляд. Темные влажные волосы, зачесанные назад, четкий изгиб подбородка, загорелая кожа, мускулистое тело, по которому медленно скатываются капли.

Я отвожу взгляд, пока либидо не решило сдать меня с потрохами.

— Поло, — шепчу я и, опираясь на край бассейна, бесшумно перемещаюсь, пока не оказываюсь на глубине. Отталкиваюсь и выныриваю ближе к центру.

— Я тебя поймаю; можешь не тянуть.

— Ты правда уже начинаешь раздражать.

— Прибереги злость на потом. Она тебе еще пригодится, — на лице расцветает моя любимая улыбка. — Марко.

— На этот раз тебе меня не достать, — улыбаюсь я, все еще перебирая ногами на глубине. — Поло.

— Всему свое время, — Дэниел сдвигается, но вдруг замирает, и я смеюсь, потому что понимаю: он совсем не рядом. — Погоди... — он соображает. — Ты на глубине?

— Даю тебе пять секунд форы.

Дэниел приоткрывает правый глаз, быстро оглядывает бассейн, затем резко поворачивается и находит меня. Закрывает глаза и глубоко выдыхает.

— Я верю в тебя. Правда верю, — подбадриваю я.

Он осторожно движется вперед, и когда достигает того места, где начинается спуск, делает шаг. Я наблюдаю за ним настороженно, готовая броситься, если что-то пойдет не так, но знаю, что не придется. Он доплывет до меня.

— Ты сможешь, — тихо говорю я. — Плыви ко мне.

— Марко, — Он дышит глубже, продвигаясь вперед ровно, как я учила раньше. Голова над водой, руки расслабленно двигаются вдоль тела, ноги отбивают размеренный, уверенный ритм.

— Поло, — я пытаюсь сохранить самообладание, хотя чем ближе он подплывает, тем увереннее становится движение. Но когда Дэниел оказывается прямо передо мной, я не удерживаюсь и со смехом выдыхаю. — Ты сделал это. Открой глаза. У тебя получается!

Он приоткрывает их и на секунду замирает, но не перестает двигаться.

— Я с тобой, — говорю я, придерживая его за руку, но не держу на плаву; он справляется сам. Убедившись, что все в порядке, убираю руку.

— О! У меня получается, черт возьми! Я держусь на воде, — он смеется с недоверчивым восторгом, глядя вниз, на свое тело под поверхностью. — Джози, ты это сделала. Ты...

— Я ничего не делала. Ты доплыл сам. Ты это сделал, — отвечаю я с гордостью, но чувствую, как спокойствие уходит вместе с теплом, вспыхнувшим в его взгляде.

— У меня прекрасный учитель, — говорит он, откашливаясь и часто моргая.

— Я горжусь тобой.

Он кивает и затихает, осмысливая произошедшее. И я тоже.

Эти последние семь месяцев стали для меня настоящим пробуждением – насыщенным, болезненным и до боли прекрасным. Я научилась жить заново, научилась любить и позволила себе быть любимой.

Также научилась принимать, что у меня не будет всех ответов, и что не всем можно управлять. Особенно когда речь о маме. Я много разговаривала с Ярвис и продолжаю это делать. Она помогает мне понимать, и я действительно начинаю это делать. Знаю, в том, как ко мне относилась мама, не было моей вины. Я не могла бы поступить иначе.

И все же знаю, что маленькая дыра в душе никогда не затянется, поскольку, как бы ни было сложно, она все равно остается моей матерью. Она умерла, и эта боль никогда не исчезнет.

Понять и принять – самое трудное, потому что это то завершение, которого я, как бы ни старалась, никогда не получу. Но я учусь жить дальше, учусь не позволять вине за то, что к ней чувствую, съедать меня изнутри.

Наверное, именно поэтому наконец зашла в университетский водный центр и сказала Монике, что хочу эту должность. Я не знаю, что будет, когда начнется сезон – станет ли тренерство моей карьерой, но надеюсь, все сложится хорошо.

— О чем думаешь? — спрашиваю я, нарушая тишину. Наклоняю голову и киваю в сторону мелководья, приглашая его плыть за мной.

— Об Эдриане. О судьбе. О скале, — он плывет рядом, и когда мы достигаем мелководья, обнимает меня. Дыхание вырывается коротко, прежде чем Дэниел отстраняется и обхватывает мое лицо ладонями. — Может, прозвучит глупо, но думаю, это он послал меня к тебе в ту ночь. Мне ненавистна мысль о том, что все случилось именно так, но безумно счастлив, что нашел тебя, Джози.

— Мне не было страшно, но перед прыжком думала об этом. Как будто... ждала, что что-то произойдет, — признаюсь я. — И тогда это случилось. Появился ты.

Он целует меня в лоб.

— Я никогда не перестану появляться. Даже когда буду седым и в морщинах, все равно буду рядом. Обещаю. Так что привыкай к красивому лицу и ко всему прилагающемуся, потому что от меня тебе не избавиться.

Я запрокидываю голову и смеюсь, но смех тонет в его поцелуе.

— Какой же ты ненасытный.

— А ты ведь любишь меня таким, — он прижимается лбом к моему.

Я перебираю пальцами его волосы, широко улыбаясь.

— Люблю. Правда люблю.

Дэниел

Семь лет спустя

— Ты завтра приедешь?

— Чуть позже полудня, но мы обязательно будем, обещаю.

Мой друг бросает взгляд через плечо.

— Они приедут. Он пообещал.

На экране появляется его дочь, улыбающаяся от уха до уха.

— Завтра же Рождество!

Я улыбаюсь в ответ. Она как маленькая версия отца – та же копна волос, те же черты лица.

— Знаю. А письмо Санте ты уже отправила?

Она восторженно кивает.

— Угу, отправила.

Друг дергает головой в мою сторону, мол, не начинай, она разговорится. Но я вижу ее так редко, что не могу отказать себе в удовольствии. Следующие десять минут она с восторгом перечисляет весь список, пока мама не зовет ее ложиться спать.

— Я же предупреждал, — усмехается он, отпивая из кружки.

— Знаю, но я не против, — пожимаю плечами.

Он задерживает на мне взгляд.

— А ты с Джози говорил освоемрождественском списке?

Я бросаю взгляд на дверь ванной. Не знаю, куда мы едем и зачем. Единственное, что она сказала, – что нужно приехать в Кармел-бай-зе-Си и что номер в отеле уже забронирован. Сейчас Джози прихорашивается, хотя понятия не имею зачем, ведь на дворе почти полночь, но расспрашивать не стал. Привел себя в порядок и теперь просто жду.

Я сажусь на кровать, откидывая голову на изголовье.

— Намекал, но не хочу, чтобы она чувствовала... — я снова смотрю на дверь, — ...себя обязанной. У нее и без того забот хватает.

Мы с Джози всегда были на одной волне, когда речь заходила о детях. Оба их хотим, но все время уходило на работу, не до того было.

Семь лет назад меня выбрали во втором раунде драфта ГБЛ – клуб «Сиэтл Тандер». Моя жизнь резко изменилась, как и жизнь Джози. Почти три года мы жили на расстоянии. Ей нужно было закончить учебу, она работала с женской сборной по плаванию в МПУ и пыталась продать дом. Нелегко было отпустить прошлое, но она знала, что иначе нельзя. Когда дом продали, я видел, как с ее плеч будто спала последняя нить, связывавшая с матерью.

Потом все встало на свои места. Теперь Джози ассистент тренера в Университете штата Сиэтл. Возможно, скоро ее повысят до ассоциированного главного тренера, но не уверен: в последнее время она словно остыла к этой идее. Раньше глаза горели, а теперь сквозит равнодушие. Не понимаю почему, и всякий раз, когда спрашиваю, она отмахивается.

Я знаю: она поступит так, как сочтет нужным, а я поддержу любое ее решение, но еще недавно Джози была уверена, что знает, чего хочет. Не понимаю, что изменилось, но стараюсь на этом не зацикливаться. Мы всегда умели говорить друг с другом, так что, уверен, рано или поздно она сама все расскажет.

— Знаешь, ты можешь посидеть с нашими детьми тогда, когда захочешь. Черт, можешь забрать хоть на год, с моей стороны не последует ни единой жалобы. Думаю, их мама тоже не возразит, — он снова делает глоток. — Может, после этого ты передумаешь насчет детей. Поверь, они вечно ссорятся, вечно все раскидывают, – забудь, что такое чистый дом. Его просто не существует. И я уж молчу о личных границах: для них этого не существует. Они ходят за мной по пятам, куда бы, черт подери, ни пошел. Я не могу ни поесть спокойно, ни побыть в тишине, — он закатывает глаза, стонет, будто это сплошная мука, но я-то знаю: он обожает быть отцом.

Есть люди, которые просто становятся родителями, а есть те, кто для этогосоздан. Мой друг из последних.

— Но они чертовски милые, — я вспоминаю все фото и видео, что он присылал со своими детьми.

— Ага, есть такое, — он буквально светится от гордости.

Дверь ванной распахивается, и выходит Джози.

— Готов, Гарсия?

При виде жены по телу прокатывается волна адреналина.

Как только Джози переехала в Сиэтл, я сделал ей предложение, и год спустя мы поженились. Я бы сделал это раньше, но понимал, что спешить нельзя. Она, как и я, все еще искала себя, но уже тогда знал: Джози – та самая. Но чтобы не давить, не напугать, сдерживался, и, честно говоря, ожидание того стоило.

— Готов, Джоз, — я поворачиваю экран, давая им поздороваться, обещаю перезвонить по дороге и заканчиваю звонок. — Так куда мы едем?

— Очень скоро узнаешь, — он улыбается коротко, чуть неуверенно, переплетает пальцы с моими и тянет из номера к машине.

Джози не дает мне сесть за руль, и всю дорогу, куда бы мы ни направлялись, подозрительно молчит.

— Все в порядке? — я кручу кольцо на ее чуть влажном пальце.

— Да, все хорошо, — она барабанит по рулю, нервно, что для нее совсем нехарактерно.

Что-то явно не так, но я не допытываюсь. Знаю: это время года дается ей так же тяжело, как и мне. Смерть матери и то, что Рождество было любимым праздником Эдриана, всегда возвращают ту самую тихую грусть. С годами стало легче находить в нем радость, и это уже лучше, чем прежнее: бояться, чувствовать пустоту и мечтать исчезнуть в темноте.

Помогает и другое: я женат на своем лучшем друге; быть с ней делает сегодняшний день и все, что будут после, стоящими того.

Ну и, конечно, годы терапии. Она помогла мне наладить отношения с отцом. Первые месяцы были странными, местами неловкими, но потом все постепенно стало на свои места. Он извинился, и я простил.

— Я рядом, — напоминаю я, поднимая ее руку и целуя каждый сустав.

Джози улыбается, и внутри будто вспыхивает фейерверк.

— Знаю. Я тоже рядом.

Всю дорогу в основном говорю я, а она отвечает односложно или тихо мычит в ответ. Но замолкаю, когда Джози сворачивает на знакомую парковку.

— Пошли, — говорит она и выходит из машины, и я направляюсь следом.

— Ты ведь не привезла меня сюда, чтобы убить? — я оглядываю пустынную, темную стоянку. — Так и знал, что эти сериалы тебе идей подкинули. Черт, надо было брачный договор подписывать. Вот оно что, да? Решила забрать все мое состояние?

В последнее время она буквально помешалась на криминальных хрониках. Смотрит, слушает и читает только их.

Джози снова переплетает пальцы с моими.

— Наши отношения исчерпали себя. Пора мне наконец...

— Нет, — перебиваю я. — Возражаю. Можешь убить меня, но с сойтись другим или выйти замуж запрещаю. Мое единственное условие, — добавляю я, пока мы поднимаемся по тропе.

Она смеется, сжимая мою руку.

— То есть ты согласен, чтобы я тебя убила, но не согласен, чтобы была с кем-то другим?

— Детка, где-то же нужно провести черту, — заявляю я самым серьезным тоном.

Джози смеется громче.

— И ты хочешь провести ее здесь?

— Да, — не сбиваясь с шага, отвечаю я.

Джози сворачивает с тропы. Я иду за ней с закрытыми глазами не только потому, что знаю, куда мы направляемся, но и потому, что пойду следом куда угодно.

— К счастью для тебя, я не планировала убийство. И уж точно не горю желанием быть с кем-то, кроме тебя.

Я целую ее в макушку.

— Да, мне действительно повезло.

Она замолкает, когда мы выходим к той самой скале, месту, с которого все началось. Не подходим к самому краю, но стоим достаточно близко, чтобы ощутить прохладный бриз, поднимающийся от волн, что с грохотом бьются о скалы. Рев воды оглушителен, но даже он не способен заглушить тишину между нами.

Я наслаждаюсь этой тишиной, прежде пугающей. Но рядом с ней та становится успокоением.

— Раньше я говорила себе, что это единственная скала, куда не хочу возвращаться, — начинает Джози. — Воспоминания все еще здесь витали, и я ненавидела это. Но после разговоров с Ярвис сказала себе, что однажды вернусь. Она пояснила, будет полезно заменить плохое воспоминание хорошим. Я просто не знала, каким именно. Но теперь поняла, чем могу его заменить... — ее голос срывается, дыхание сбивается.

Джози сует руку в карман и что-то достает. Я не успеваю разглядеть, пока она не включает фонарик на телефоне. Луч света падает на сверток, завернутый в красную папиросную бумагу. Небольшой, но ощутимый. Когда она кивает, я осторожно разворачиваю бумагу.

В горле встает ком. Глаза расширяются. Я не моргаю, не дышу, не двигаюсь, уставившись на тест на беременность у себя в руке.

— Ты беременна?

— Да. Я узнала...

Я обнимаю ее, не дожидаясь конца фразы. Джози хихикает, взвизгивает, и, когда поднимаю ее, обвивает ногами мою талию. Но тут осознаю, что делаю, и опускаю ее на землю.

— Прости. Я не сделал тебе больно? — осторожно спрашиваю я, кладя ладонь на ее плоский живот. — Не слишком груб...

Ее лицо светится нежностью, но глаза блестят от слез, как и мои.

— Нет, все хорошо, я в порядке. Обещаю, — она кладет свою руку поверх моей.

— Я стану отцом, — выдыхаю я. — А ты матерью. Мы станем родителями. Я люблю тебя, — я обхватываю ее лицо ладонями, целую, потом отстраняюсь, чтобы повторить снова: — Я люблю тебя. Когда ты узнала? Я думал, у тебя спираль?

— Я тоже тебя люблю, — сквозь стекающие слезы ее губы расплываются в улыбке. — Узнала несколько дней назад, а спираль убрала месяц назад.

Я раскрываю рот.

— Месяц назад?

— Да, когда была готова. И знала, что ты тоже готов. Не особо-то это скрывал.

— Я не давил на тебя?

— Нет, ни капли. Я просто боялась, что, быть может, не справлюсь. Что не стану хорошей матерью.

Я осторожно прижимаю ее к себе.

— Ты станешь отличной матерью. Наш малыш тот еще счастливчик. Прямо как я.

Она всхлипывает.

— Думаешь?

— Уверен.

— Можешь обнять меня крепче. Я беременна, а не хрустальная. С малышом все будет в порядке.

Я усмехаюсь, но слова пробивают до глубины души. Я прижимаю ее к себе чуть сильнее не из страха, а чтобы защитить.

— Так вот почему ты не хочешь принимать ту должность?

— Да, я думала об этом, но хочу ребенка намного больше и, если помнишь, ты обещал мне четверых.

— Помню. Я заделаю столько детей, сколько захочешь. Черт, обеспечу всем, что только попросишь.

— Ты уже это делаешь, — счастливо парирует она.

Я беру ее за шею, глядя сверху вниз.

— Мы станем родителями.

— Да, станем, — выдыхает она, улыбка становится шире. — Дэниел?

— Да?

— Я рада, чтомыостались живы, — она сокращает расстояние между нашими губами.

1 Ежегодный отбор молодых игроков в Бейсбольную Лигу. Это что-то вроде «ярмарки талантов», но только для бейсбола и с жесткими правилами лиги.

2 Игровая позиция в бейсболе между второй и третьей базами.

3 Онлайн-платформа с платной подпиской, где авторы выкладывают эксклюзивный контент для своих подписчиков.

4 Люксовая марка автомобилей, принадлежащая японской компании Honda.

5 Прозвище, которое дают человеку с очень живым, энергичным, задорным и веселым характером. Происходит от слова spark – искра.

6 Автоматическое устройство, которое с заданной скоростью и траекторией подает мячи к отбивающему. Это главный элемент клетки – он заменяет живого питчера (подающего).

7 Означает «редактировать, править». Их популярность в русском языке резко возросла с развитием цифровых технологий, особенно среди геймеров, блогеров и создателей контента в соцсетях (TikTok, YouTube), где процессы монтажа и обработки стали повседневными.

8 Ежегодное мероприятие, похожее на аукцион или распределение, где команды по очереди выбирают права на игроков.

9 Национальная Женская Бейсбольная Лига.

10 Обжаренные во фритюре (или запеченные) небольшие цилиндрические оладьи из тертого картофеля.

11 Популярная американская сеть ресторанов быстрого питания, которая специализируется на создании индивидуальных салатов.

12 Речь идет о сериале, который стал мировой сенсацией. Уэнсдей Аддамс – это главная героиня, мрачная, саркастичная, интеллектуально одаренная и абсолютно бесстрашная.

13 Это системный ретиноид (производное витамина А), который используется для лечения тяжелых форм акне.

14 Это его главная роль. Он помогает игрокам совершенствовать их атаку (удар по мячу). С помощью видеозаписей и данных аналитики он помогает отбивающим исправить ошибки в стойке, хватке биты, замахе и переносе веса.

15 Это игроки, которые располагаются внутри ромбовидной части поля (инфилд). Их главная задача – ловить отбитые мячи, которые катятся по земле или летят невысоко, и выводить в аут отбивающих и бегущих.

16 Это самый загруженный игрок защиты и мозговой центр команды на поле. Он должен поймать каждый мяч, брошенный питчером, чтобы тот не улетел в аутфилд (тогда бегуны смогут перебегать на базы).

17 Это место, где встречаются питчер (атакующий) и отбивающий (защищающийся). Вся игра начинается именно здесь с подачи питчера.

18 Тренировочное сооружение (клетка), где питчеры разминаются и отрабатывают подачи до игры или во время разминки.

19 Это первая из четырех баз, которые бегущий должен коснуться по порядку, чтобы заработать очко.

20 Если говорить просто, это тренировочная клетка для отбивания.

21 Контрольный матч или спарринг для отработки игровой практики, проверки формы игроков и тестирования стратегий.

22 Игрок в бейсболе, который подает мяч отбивающему. Бросает мяч с такой скоростью, хитростью и точностью, чтобы отбивающий либо промахнулся, либо отбил мяч в поле, где его поймают.

23 Последний рубеж обороны, который ловит длинные удары и не дает бегущим продвигаться по базам.

24 Человек, отвечающих за развоз участников вечеринки (по большей части собственных друзей).

25 Игра, популярная в основном в американских комедиях и на студенческих вечеринках. Человека переворачивают вниз головой, он держится за стойки (или его держат друзья), и из кега (пивной бочки) через длинную трубку пьет пиво как можно дольше.

26 Вид цепочки, звенья которой по форме и способу соединения напоминают английскую булавку.

27Я пойду с тобой, хочешь этого или нет. И не спорь со мной, потому что разговор окончен. На этот раз дошло?

28Ты уверен?

29С тобой, всегда

30Мама

31Привет, сынок, как ты? Знаю, ты очень занят, но просто хотела узнать, как твои дела? Я очень скучаю и надеюсь, что у тебя все хорошо.

32Боже, не хватит слов, чтобы объяснить, насколько же она прекрасна.

33 Одна из самых популярных в мире серий видеоигр в жанре экшен от первого лица (шутер от первого лица, FPS).

34 Традиционное мексиканское блюдо из мяса (чаще всего курицы или говядины), тушеного в пикантном томатном соусе с чипотле (копчеными перчиками халапеньо).

35 Возрастной рейтинг, присваиваемый фильмам, телепередачам или другим медиапродуктам, который означает, что материал подходит для зрителей всех возрастов, включая детей.

36 Возрастной рейтинг, который означает, что некоторый материал может быть неподходящим для детей до 13 лет. Создателям разрешено показать чуть больше, чем в рейтинге PG, но в умеренных количествах и без излишней графичности.

37 Популярная игра в бассейне или на воде, похожая на жмурки. Один игрок («водящий») закрывает глаза и кричит «Марко!», а остальные игроки, плавающие вокруг, должны ответить «Поло!». Задача водящего – по звуку найти и поймать кого-нибудь.

38Вы должны взяться за ум, потому что если я умру, что будете делать?

39Сейчас я делаю все возможное, чтобы не наброситься на тебя с поцелуем.

40 Угол, куда питчеру сложнее всего бросить мяч, чтобы бэттер мог его отбить с комфортом.

41 Это ситуация, которая выгодна питчеру (подающему) и невыгодна бэттеру (отбивающему).

42Прости, папочка!

43 Приподнятая площадка в центре внутреннего поля (инфилд), с которой питчер выполняет свои броски (подачи) в сторону базы.

44 Официальный сайт, имеющий обширную базу данных по всем ключевым перспективными игроками с их статистикой, рейтингами, видео и биографиями.

45 Это ежегодное событие, в ходе которого клубы Бейсбольной Лиги выбирают права на игроков из колледжей, старших школ и других лиг со всего мира. Это основной способ пополнения молодыми талантами.

46Не лезь не в свое дело.

47 Игра слов. Короткая застольная речь, доброе пожелание в чью-то честь.

48 Подразумевается звонок, единственная цель которого – договориться о встрече для секса, без каких-либо романтических или серьезных отношений.

49 Официальный первый день регулярного чемпионата Бейсбольной Лиги, который знаменует собой окончание предсезонных тренировок и начало "настоящей" борьбы за попадание в плей-офф.

50Идите нахер

51 Игра слов. Слово needy (навязчивость) можно также перевести и как «ненасытный».

52 Ироничное и неформальное название ситуации, когда питчер (подающий) позволяет набрать много пробегов за один иннинг.

53Так, хватит. Ты едешь со мной. Иди собирай вещи, и побыстрее.

54 Момент, когда во время спаривания половой орган самца-оборотня «завязывается» внутри партнерши, временно физически соединяя их.

55 Популярное блюдо гавайской кухни, представляющее собой рисовый колобок (онигири) с ломтиком спама, обернутый полоской нори.

56 Мексиканские сэндвичи, которые готовятся на специальном булке.

57Слишком занят, чтобы отвечать на звонки?

58Ты звонил? Единственная, кто звонил, это мама.

59 Общее название для различных видов сладкой выпечки, популярной в испаноязычных странах, особенно в Мексике. Дословно переводится с испанского как «сладкий хлеб».

60Что ты сделал?

61Что случилось?

62Ничего, просто я идиот.

63Она тебе нравится?

64Нравится?

65Мам, бога ради, она моя...

66 Игра слов. Stroke it (тешить чье-то самолюбие) также переводится как «мастурбировать себе/кому-то».

67Пожалуйста, скажи. Хотя бы раз. Я исполню любую твою просьбу.

68Идиот

69 Музыкальная тема, которая звучит, когда спортсмен выходит на поле, корт, ринг.

70 Ситуация, при которой отбивающий совершает действие с битой против питчера.

71 Одна из четырех точек на внутренней площадке бейсбольного поля.

72 Четвертый бэттер в списке бэттеров. Обычно самый сильный и быстрый.

73 Четвертое место в очереди отбивающих, традиционно занимаемое самым сильным игроком, чья задача – отбивать мяч так, чтобы ранить бегущих по базам и «зачистить» их, то есть помочь им добраться до домашней базы, принеся очки команде.

74 Удар, после которого бэттер пробегает через все базы и возвращается в дом. В современном бейсболе обычно достигается при ударе, когда мяч (флайбол) выбивается за пределы поля между штрафными мачтами (или касается одной из них).

75 Национальная Ассоциация Студенческого Спорта

76 Статистический показатель, используемый в атаке.

77 Это игрок, который не играет в поле, но может выйти вместо питчера, если тот не сможет продолжать игру. Так называемый запасной бейсболист, готовый заменить основного. Иногда питчер не может выйти на игру или нуждается в замене по ходу матча. В таком случае в игру вступает хиттер. Оставшееся время в матче именно он выполняет роль питчера.

78Хорошая попытка.

79Могло быть и лучше.

80 Действие беттера при неудачной ловле мяча кэтчером после двух страйков.

81 Прямая подача, при которой упор делается на скорость полета мяча, является наиболее распространенной подачей.

82 Штрафные очки, получаемые питчером за выполнение броска мимо зоны страйка.

83 Подача на средней скорости, отклоняющаяся в сторону и вниз.

84 Скамья ниже уровня поля, место для игроков, запасных игроков и других членов команды.

85 Игра слов, "knead" – замешивать тесто, звучит как «need» – нуждаться

86Право

87Лево

88Шестьдесят

89Семьдесят

90 Запатентованная технология ткани от компании Nike, основная задача которой – отводить влагу (пот) от тела к внешней поверхности ткани, где она быстро испаряется.

91 Это сцена массовой гибели выживших после аварии на шоссе, где гигантское бревно, выпавшее из грузовика, проносится через дорогу, сметая и уничтожая несколько машин, которые только что избежали крупной аварии благодаря видению главного героя.

92 Приподнятая площадка в центре инфилда, на которой стоит питчер, чтобы бросать мяч в сторону домашней базы.

93 Ситуация, когда отбивающий получает три страйка за свою очередь к бите, что приводит к тому, что он выбывает из игры (становится аутом).

94 Игровая ситуация, в которой защищающаяся команда выводит в аут двух игроков нападения в течение одного непрерывного розыгрыша мяча. Это ключевой момент в обороне, позволяющий быстро закончить атакующую комбинацию соперника.

95 Хрустящие колечки или палочки, сделанные из кукурузной муки.

96 Богатство, которое было накоплено не самим человеком, а его предками (дедушками, прадедушками). Оно передается по наследству много лет или даже столетий.

97 Девушки, которых привлекает статус, внешний вид в форме и связанная с этим сексуализированная эстетика, а не спортивные достижения или мастерство.

98Пожалуйста

99 Позиция игрока, находящегося между первой и второй базами. Ключевые обязанности включают быстрое реагирование, ловлю мячей и участие в «дабл-плей» (удалении двух соперников за одну игровую ситуацию).

100 Количество очков (ранов), которые заработала команда после удара бэттера.

101Спасибо, мама

102Папа тоже очень тобой гордится.

103Ага, конечно

104Пожалуйста, не...

105Мама

106Я очень горжусь тобой. Продолжай в том же духе. Люблю тебя.

107Открой рот

108Приятного аппетита, мадмуазель

109 Психологическое состояние, при котором жертва, находясь под воздействием агрессора (захватчика, насильника, тирана), начинает неосознанно симпатизировать ему, оправдывать его действия и даже отождествлять себя с ним.

110 Место на поле, где находится домашняя команда, когда они не на поле, включая игроков, тренеров и другой персонал.

111Привет

112Сдобная, мягкая и воздушная булочка, сверху которой лежит хрустящий слой сладкого теста, по форме напоминающий ракушку.

113Небольшие порционные кексы, обычно прямоугольной формы.

114Слоеное печенье или пирожное из очень тонко раскатанного теста с большим количеством масла.

115Папа

116 Период игры.

117 Мяч, отбитый бэттером по высокой дуге, который летит в воздухе, а не по земле.

118Дэниел, милый.

119Не волнуйся.

120Прости меня, Дэниел.

121Прости меня.

122Мы всегда тобой гордились.

123Как все прошло?

124Сытный суп, который готовится из целых кусков курицы (голеней, бедер, крыльев или всей тушки), большого количества овощей и специй. Он ценится за свои согревающие и целебные свойства, часто его готовят при простуде или просто как комфортную еду для всей семьи.

125Мы тобой гордимся

Спасибо за чтение

Вернуться к книге