Пойду ль я, выйду ль я

Глава 1

Дача оказалась именно такой, как мы с Танюшкой мечтали - советский домик-скворечник с резными наличниками на окнах. Крашеный весëленькой медово-жëлтой краской, конечно, беспощадно облупившейся от времени. Веранда. Скрипучее крылечко на три ступеньки под навесом и рукомойник возле него. Шиферная крыша. Мансарда с игрушечно-крохотным балкончиком. Пяток яблонь, две вишни, оплывшие горбики грядок, одноногий деревянный стол, вкопанный под разлапистым кустом сирени. Ржавые рëбра каркаса бывшей теплицы. В изросшихся кустах смородины застенчиво прячется будочка с сердечком в двери. Упоительный запах старого дерева и раскалëнной солнцем близкой железной дороги. В общем, островок восьмидесятых, чудом устоявший под градом ударов глянцевой современности. Очень похожий домик, только зелёный и в Радофинниково, был таинственным островом моего детства. Потом родители от него избавились, больно уж ездить неудобно и далеко. Очень похожий домик, только красный и в Ириновке, был страной сказок таниного детства. Потом тëтка, у которой его снимали, умерла, и наследники продали участок какому-то "новому русскому".

Мы, собственно, с Таней и поженились, благодаря этим летним дачным воспоминаниям. Они оказались у нас настолько похожими, настолько общими - с трудом верилось, что так вообще бывает на свете. Обменявшись историями из детства на втором не то третьем свидании, мы решили, что мы - родственные души, и нам непременно следует пожениться. Всё дальнейшее показало, что правильно решили, хотя скорый крах нашему торопливому студенческому браку не пророчили разве только голуби во дворе.

И мечта овеществить нашу общую память тоже жила с того самого щенячьего возраста. Только сбылась далеко не сразу, всё мешало ни одно, так другое. А теперь уже наша собственная дочка с сентября студенткой станет и того и гляди подарит первого внука. И будет этот жëлтенький дом уже его зачарованным королевством. Его будущей счастливой памятью.

Бывший хозяин, конечно, подписывая документы, только что от радости не прыгал и пальцем у виска не крутил. Честно предупреждал, что ремонт здесь в такую сумму встанет, что котедж в Лахте - и тот дешевле обошëлся бы. Мы с Таней наперебой убеждали его, что всё хорошо, коттеджи нам даром не упали, а всерьёз ремонтивать мы собираемся разве что проводку, ну, и теплицу. Риэлторша мялась, хлопала нарощенными ресничками и по сту раз напоминала, что претензий наших потом ни один суд всё равно не примет.

И вот теперь я, толстый лысеющий мужик, дышу этим неповторимым воздухом, густо настоенным запахом старой дачи - трава, краска, самая капелька затхлости и неубиваемая острая нотка укропа и резиновых сапог. Солнце щедро льëтся в маленькое окно, и с улицы долетает детский визг, жужжание чьей-то пилы и стук колëс электрички. У меня отпуск начался раньше, чем у жены, и я приехал вчера разбирать здешнее барахло. Что-то на выброс, что-то оставить, о чём-то позвонить прежнему владельцу, мало ли - памятное.

Начать я решил с мансарды, в детстве это всегда было моё любимое место в доме. Там у меня располагался мой мальчишечий штаб, он же сокровищница, и если можно так выразиться, "мечтальня". Сколько книжек там было нетерпеливо проглочено, сколько тайн поверено друзьям и дневниковым страницам, сколько передумано о самом волнующем, самом задушевном и вечном! Здесь тоже будет моё личное логово, с женой и дочерью я уже давно договорился.

Мозг бережно перебирал воспоминание за воспоминанием, а руки делали самую простую работу - сортировали мелкие вещи. Большинство сразу летело в большой чëрный мешок на выброс, кое-что аккуратно откладывалось на колченогий диванчик, выцветший и выгоревший до неопределимости изначального цвета. Прежний хозяин, если и жил летом здесь, мансардой, похоже, не пользовался. Только затаскивал сюда всякую ерунду, которую я сейчас выгребал из углов и ящиков. Безнадёжно сломанный советский будильник. Бухточка толстой ржавой проволоки. Автомобильный огнетушитель лохматых годов. Магнитофон "Романтик", убитый в хлам, но неожиданно работающий, я вставил куда надо обнаруженные тут же батарейки, и шпенëчки для кассет послушно закрутились. А вот и кассета удачно нашлась - одна-единственная, без футляра, засунутая между стопками пыльных пожелтевших журналов. Я осторожно вытянул её из макулатурного плена, поднёс к глазам, и...

И в первую секунду этим самым глазам не поверил. Хотя ладони мгновенно вспотели, и сердце пропустило удар. Конечно же, таких совпадений не бывает, их просто не может быть! Плëнки просто очень похожи! Я торопливо встал, подошёл к окну и принялся разглядывать потрясающую находку как можно внимательнее, так и этак вертя в подрагивающих пальцах. Этого не может быть! Никак не может быть! Это уже чертовщина, дешёвая аномальщина в стиле РенТВ, мистика какая-то, эта вещица никаким чудом не могла оказаться здесь!

И тем не менее, это - было. Моя рука держала ту самую кассету, которую подарил мне друг Вовка, когда заканчивался наш последний дачный год. Немецкая "BASF" в щëгольском прозрачном корпусе, одна из нашлëпок для названия записи наклеена чуть криво, на боковушке две царапины. А на той нашлëпке, которая не криво, синей ручкой нарисована маленькая ракета, Вовка тогда обожал всё про космос и ракетку использовал как личный знак. Вместо подписи.

Мне стало холодно. Через миг жарко. Снова холодно. Неверными шагами я отошёл обратно к дивану, плюхнулся на него, не обратив внимания, что под задом оказалось что-то угловатое и пластмассовое, схватил магнитофон, хлопнул крышечкой. Эх, Вовка, Вовка, единственный в нашей тогдашней компании, кто не собирался откосить от армии, мечтал попасть служить в РКО. Не послужил. Попал вместо этого под "мерина" с бухим в лоскуты водилой. А я по кнопке "плэй" только с третьего раза пальцем попал. "Белый снег, серый лёд на растрескавшейся земле" - пробился сквозь треск помех бессмертный глуховатый голос. Я спихнул "Романтик" с колен, согнулся, сжав голову руками. Солнечный летний мир отодвинулся куда-то в сторону, время перемоталось назад, снова сделав меня пятнадцатилетним, почти беззвучно, неумело рыдающим. На похороны вовкины я приехать не смог, мне Тëмыч сообщил Набатов, он, оправдывая фамилию, первым был всегда всего в курсе. И кассета пропала. Где-то завалилась. Потом...

На строфе про "кто живёт по законам другим и кому умирать молодым" плëнку зажевало. Я дëрнулся нажать "Стоп", но подлая кнопка не поддалась, и кассета продолжала крутиться. С мерзким тем самым звуком, одновременно протяжным и квакающим. А через минуту к этому утробному звуку присоединились другие, почему-то те, которых никак не могло быть на кассете, поедаемой старым магнитофоном. Визг тормозов, лязг запирающейся железной двери. Какие-то невидимые солдаты тяжело пропечатали шаг, послышался плеск воды и противное шлëпанье голого потного тела, визгливый гудок поезда... После этого последовало несколько секунд тишины, а потом пьяный женский голос затянул с залихватским деревенским подвизгиванием:

- Па-а-айду ль я, выйду ль я,

В аду я, выйду ль я, ййиииих?

Овладевший мной ступор разжал ледяные когти, я вскочил с дивана, схватил воющий "Романтик", и неся его на отлëте, будто опасную гадину, побежал к выходу из мансарды. Этот самый выход - неплотно прикрытая белая дверь, за которой начиналась скрипучая лестничка, маячил всего в паре-тройке метров от меня. В два шага можно преодолеть, даже мне одышливому и неспортивному. Но стоило мне сделать первый из этих шагов, дверь будто махом отскочила, вытянув за собой след в виде длинного пыльного, по виду школьного коридора, залитого зелëноватым лунным сиянием. И теперь едва виднелась в самом его конце.

Я попытался с силой ахнуть магнитофон об пол, но он... не отлип от руки. Прирос к сжавшимся на ручке пальцам. Из него продолжали нестись леденящие душу звуки - какие-то выстрелы, лай собак, истошный женский вопль, скрип чего-то большого и деревянного, вой ветра. Ледяной пот тëк у меня по спине, кровь в висках грохотала молотами, из груди сам собой рвался истошный крик. Я побежал вперëд по гулкому, невозможно жуткому коридору, изо всех сил колотя "Романтиком" по стене. Не помогало. Наоборот, в один из взмахов я успел заметить, что магнитофон не только не пострадал, он стал новым, блестящим. А коридор всё не кончался и не кончался, хотя мне казалось, что я бегу уже очень долго - часы? дни? вечность? Пойду я, выйду ль я, - стучало в мозгу, - В аду я... Силы оставляли меня, бежать становилось всё труднее, под рёбрами горело огнём. Дыхание вырывалось из груди сиплое и какое-то механическое, звук был такой, будто паровоз разводил пары. Но хоть магнитофон замолчал, ну или почти замолчал. Сейчас из него доносился только размеренный тихий стук метронома.

И от этого было ещё страшнее.

Дверь удалялась от меня с той же скоростью, с какой я стремился к ней, а бежать я уже физически больше не мог. Задыхался и ноги с каждым новым шагом становилось всё труднее переставлять. Будто я, не заметив того, вбежал в какую-то вязкую массу всё более загустевающую.

Я сдался, сел на пол, прямо в один из аккуратных лунных квадратов. Отдышался. Осознал, что "Романтик" наконец совсем заткнулся, а ещё способен теперь отлипнуть от моей руки. Отшвырнул его в сторону, Почему-то он упал совершенно бесшумно, медленно и плавно, как осенний лист. Надо встать, собраться с мыслями и попробовать найти выход. Любой, какой угодно выход отсюда! На улице будет легче, - убеждал себя я, - Будет гораздо легче. На улице вообще выяснится, что всё это только галлюцинация, вызванная жарой и тем что я долго дышал пылью. А может, где-то пролился инсектицид, или ещё какая-нибудь токсичная бытовая гадость, и я нанюхался её паров. И теперь сплю, видя дрянной сон. Конечно же, это сон, это не может быть ничем другим, как не может быть в чужом доме потерянной вовкиной кассеты! Я сплю. Да, всё именно так - я сплю. И брежу. И мне надо любой, ценой преодолеть одурь и выбраться на свежий воздух, иначе можно и до больницы допрыгаться!

Как подтверждение моим спасительным мыслям, до меня долетели обычные дачные звуки, милые и уютные. Птичьи голоса. Треск газонокосилки. Обрывки разговоров проходящей за забором компании: молодëжь громко обсуждала сделанные на шашлыках фотки и какую-то Ирку, которая так смешно едва не свалилась в воду. Пролетел самолёт. Прошла, цокая подковами и фыркая, лошадь. Синхронно рявкнули двигателями два мотоцикла. Вот это - реальность, а не лунный коридор и свихнувшийся "Романтик". Надо только выйти наружу.

Я подошёл к окну уже в полной уверенности, что увижу за ним наш лохматый сад, кусочек залитой солнцем улицы и ярко-красную соседскую крышу. Но за окном был город. Невероятно жуткий город, без единого огня, без малейшего человеческого движения, освещаемый только неестественно яркой громадной зелёный луной. Ни деревца, ни машины, ни дуновения ветерка. Чëрные на зелëном разновысокие коробки домов до самого горизонта. И тишина. Звенящая. Оглушающая.

Я отвернулся от окна и опять услышал разноголосицу дачных звуков. Снова посмотрел в окно - тишина. Странно и,честно говоря, до судорог страшно, но чëрт-то с ним! В бреду ещё не такое, наверное, может быть. Главное - что я нормальные звуки с улицы вообще слышу! Надо изо всех сил сосредоточиться и идти на них. Выбраться за калитку. Попросить вызвать себе скорую. Всё будет хорошо, я справлюсь, надо только взять себя в руки! Не поддаваться ужасу, экономить силы, сосредоточиться и идти на звук нормальной человеческой жизни. Безмятежной дачной жизни, которая на самом деле от меня всего в нескольких метрах.

Я отошёл как можно дальше от окон. Вслушался. Воздух, улица, люди, спасение явно были прямо впереди. За беленькой дверью, которая сейчас как раз перестала убегать от меня. Похоже, дурман развеивается. Я спокойно дойду до неё, спущусь, выберусь в сад, а потом за калитку. Может, даже окончательно очухаюсь сам и не понадобится никаких врачей.

Шаг. Ещё шаг. Дверь мансарды не удаляется, а приближается, вот что значит сила воли и умение рассуждать логически! Ещё пара шагов, пара минут - и я буду свободен! Пойду ль я, выйду ль я? Выйду! Ещё как выйду! Уже почти вышел.

Металлическая ручка почему-то очень горячая под пальцами, хотя в помещении так быть не должно, но это неважно. Важно, что дверь, скрипнув, открывается. Я делаю ещё один шаг вперёд и...

Падаю.

Плашмя, на живот, глупо разбросав руки и ноги. Будто что-то невидимое ударило меня под колени. И пол здесь не пол, а почему-то лента транспортëра. Очень гладкая, коричневая, тихо шуршащая. Проклятая галлюцинация продолжается, надеюсь, я, хоть и бредя, на самом деле я всё-таки двигаюсь в правильном направлении, к выходу из дома, а не наоборот!

Я поднял голову и попытался посмотреть вперёд. В десятке метров от меня шуршащая лента начинала плавно подниматься и, о Господи, наматываться на катушку. Отче наш, иже еси на Небеси... Я попытался встать и с ужасом понял, что прилип...

***

- Ничего криминального! - старший оперуполномоченный Терехов повернулся к участковому и до сих бледной, как бумага, хозяйке соседнего дома, собственно, и вызвавшей всех на труп, - Надышался каким-нибудь просроченным гербицидом, бедолага. Хламьë разбирал, вот и...

- Гербицидом? - недоверчиво хмыкнул участковый, - А почему тогда у него выражение такого лютого ужаса на лице?

- Понятия не имею! Может, успел дотумкать, что умирает? Лежит лицом к двери, кстати, явно на воздух пытался выползти. Вскрытие покажет, короче!

- А вдруг самоубийство? - робко предположила хозяйка, - Смотрите, тут рядом с ним плëнка какая-то валяется! Может, на ней послание?

- Тоже мне профессор Легасов! - недовольно скривился старший уполномоченный, - Ладно уж, прослушаем.

И вопреки всему правилам изъятия улик и вещественных доказательств небрежно засунул кассету в карман.