Повести и рассказы

Кубок

1

— На, держи!

Томас Амбольт, студиозус третьего курса колледжа Святого Амброзия, ректором в котором был досточтимый брат Пелусий, чей дом стоит прямо у Кембриджского моста, поймал брошенный ему башмак и придирчиво осмотрел его. Хм… а этот варвар оказался неплохим сапожником. Томас вздохнул. Ко всему прочему… За те три месяца своего бегства, за которые они с этим великовозрастным варваром, неизвестно как угодившим в студенты, преодолели почти два десятка стран и уже почти тридцать городов, варвар показал себя хорошим конюхом, всадником, охотником, следопытом, кашеваром, неплохим торговцем, неожиданно сильным мечником и… вот теперь еще весьма недурственным сапожником. Да, еще он забыл упомянуть обжору и выпивоху. Но это как бы компенсировалось. Когда они шли напрямик, а вернее, уж напролом через страшную Геммельгонскую чащу, в мрачной сердцевине которой на много дней пути не встречается ничего живого, и только злобные торки, хлопая своими кожистыми крыльями, перелетают с одного засохшего дерева на другое, ожидая, пока глупые путники, рискнувшие пойти через самое сердце чащи, окончательно обессилят и превратятся в легкую добычу, сам Томас свалился от истощения уже к исходу первой недели, а еще через два дня потерял сознание от жажды. Фляги-то они успели наполнить из ручья на опушке, поэтому первые три дня пить было что, но дорожные мешки так и пришлось бросить в том трактире… А этот варвар не только сам выбрался из чащи, но и выволок еще и его, Томаса. Очнулся он на кровати убого трактира, что ютился у края Геммельгонской чащи, но уже с другой ее стороны. И обнаружил перед своим лицом чашку наваристого бульона и кружку с вином, сильно разбавленным водой (а что еще можно дать человеку после пары недель голода и сухой жажды?), кои с трудом, но вылакал. Так вот, лишь после этого варвар спустился в зал и обожрался, и упился вусмерть.

Все началось тихим мартовским вечером. Томас сидел в библиотеке, поскольку отец Исидор, их преподаватель по риторике, наказал его за продемонстрированные при ответе весьма слабые знания, назначив в переписчики избранных изречений Иосифа Аримафейского. И вот сейчас Томас грустно сидел за переписческой кафедрой и, щуря глаза, поскольку света толстого свечного огарка не хватало, чтобы разогнать темноту раннего вечера, опустившегося на их провинциальный городок, известный остальному миру разве что несколькими колледжами довольно известного в ученых кругах университета, вглядывался в ветхий свиток. Сегодня весь день было сумрачно, вечер наступил рано. Потому Томас не успел справиться с уроком засветло и вынужден был зажечь свечной огарок. Возможно, именно это стечение вроде бы совершенно случайных обстоятельств привело к тому, что ему, не слишком усердному студиозусу третьего курса колледжа Святого Амброзия, пришлось покинуть свою уютную комнатку в университетском кампусе и удариться в бега. В чем был, не успев ни собрать вещей, ни предупредить своего куратора и приятелей-студентов и уповая лишь на Господа и этого дюжего варвара из далеких восточных чащоб…

Странное поскребывание где-то на уровне пола он услышал, когда уже закончил работу и пересыпал свежеисписанный пергамент тонким песком, дабы тот впитал лишние чернила. Томас замер, прислушиваясь. Но поскребывание не повторилось. Тогда он аккуратно ссыпал песок обратно в песочницу и уже совсем собрался скатать пергамент, как вдруг его внимание привлек новый звук. Но на этот раз он был более явственный и точно слышался со стороны двери. Томас отложил пергамент и подошел к двери. Несколько мгновений он прислушивался, а затем осторожно отворил ее и… тут же отшатнулся. Ибо сразу за дверью, плашмя и вытянув руки, лежал человек. Человек был одет в сутану, а его голова была покрыта капюшоном. Пола сутаны задралась, обнажив кривоватую ногу, покрытую густыми темными волосами и обутую в веревочную сандалию.

— Хк-хы-ы… — послышалось из-под капюшона. Томас вздрогнул и торопливо перекрестился. По лежащему телу внезапно пробежала легкая судорога, и из-под капюшона вновь послышался звук — на это раз более осмысленный.

— Ты… добрый христианин? — с натугой выдавило тело.

Томас удивленно сглотнул. Такого вопроса он не ожидал.

— Ну… да.

— Не… отдавай им…, - прохрипело тело и дернуло рукой.

Тут Томас увидел, что вокруг запястья левой руки лежащего человека обмотан какой-то шнурок.

— Что? — испуганно спросил он, не решаясь дотронуться до шнурка, потому что это означало дотронуться и до человека.

А он Томаса очень пугал.

— Не… отдавай… — еще раз прохрипело тело, вновь дернулось — и затихло.

Томас несколько секунд недоуменно пялился на лежащего, а затем сообразил, что человек умер. От этого открытия у студиозуса перехватило дыхание…

Под широким рукавом мертвеца скрывался большой кожаный кошель с каким-то предметом внутри, напоминающим то ли подсвечник, то ли кубок. Томас рискнул извлечь кошель из-под трупа лишь спустя пять минут. Но открыть и посмотреть, что в нем, так и не успел. Потому что где-то внизу громыхнула открывающаяся дверь, и визгливый голос брата Джонатана, личного секретаря ректора, возбужденно прокричал:

— Он точно побежал сюда, ваше преподобие, здесь на ступеньках везде следы крови…

— Ну как, впору?

Томас отвлекся от воспоминаний и пошевелил пальцами ноги.

— Да, Святослав, это… как его, спаси боуг!

— Научился, — добродушно усмехнулся варвар, сидевший с противоположной стороны костра. — Славно. В наших местах люди простые — к путнику завсегда с радостью и участием. Но без благодарности нельзя — обидеться могут. А тогда уж держись…

— Убьют? — испуганно вскинулся Томас.

— Да зачем? — удивился Святослав. — Ты что, тать какой? Или ворог? Зачем тебя убивать? А вот побить могут…

Томас поежился. Он до сих пор опасался, что согласие отправиться с этим варваром в его глухие и необжитые родные места было самой большой ошибкой, которую он совершил в своей такой еще недолгой, но уже переполненной бурными событиями жизни. Впрочем, куда было деваться…

Почему он сразу не отдал кошель преподобному Пелусию, Томас и сам не мог потом объяснить. Может быть, потому что умирающий монах столь страстно, тратя на это последние мгновения своей жизни, убеждал его «не отдавать им», не уточнив, правда, кому. А ректор с секретарем оказались первыми кандидатами на тех, кому нельзя было отдавать кошель — оттого, что явно преследовали этого монаха… Во всяком случае, несмотря на настойчивые убеждения ректора и вкрадчивые сладкие речи его секретаря, Томас, которого они застали в писцовой с пергаментом в руках, перетряхивающим песок, продолжал упорно твердить: никого не видел, что происходило за дверями писцовой — не знает и вот только закончил переписывать урок, назначенный ему отцом Исидором. Помучив его с полчаса, ректор с секретарем учинили в писцовой форменный обыск и, не найдя ничего, велели Томасу немедленно следовать в свою комнату и, никуда не отлучаясь, ожидать там дальнейших указаний. Как Томас и поступил, напоследок бросив взгляд на плотно прикрытое окошко писцовой, между рамой и косяком которой и были зажаты шнурки кошеля. А сам кошель между тем висел снаружи.

В комнате он стянул штаны, рубаху и забрался под одеяло. Это помогло мало. Одеяло было тонким, лоскутным, а Томаса сейчас бил крупный озноб. Ему казалось, что он сделал страшную глупость — встряв в дела, совершенно его не касающиеся, да еще такие, за которые убивают… Не надо было слушать никаких умирающих монахов, а со спокойной совестью отдать тот кошель ректору и, выкинув происшествие из головы, спокойно окончить третий курс колледжа и перейти на четвертый. Ну в самом деле, неужели ректор и его секретарь могли быть именно теми людьми, дабы избежать попадания кошеля в руки которых, тот безвестный монах пожертвовал даже самой своей жизнью? Это ж совершенно невозможно! Но что-то — Томас даже и не осмыслил, что — какой-то червячок, сидящий внутри, зудел, что в данном случае выражение «со спокойной совестью» не имело бы к нему никакого отношения… С другой стороны — ну и что? Ну даже если и не имело бы? Живут же люди и с грехом на душе, и как живут! На золоте едят! На пуховых перинах спят! И ничего такого им спать не мешает… Короче, живут так, как Томас, сын вполне обеспеченного, но бережливого до скупости торговца сукном из Остершира (ибо голодное крестьянское детство было еще свежо в его памяти), жить только мечтал бы. Но благодетель Томаса, отец Юлиус, священник их прихода, заронил в душу юноше слишком многое, чтобы он согласился убить свою бессмертную душу за столь малую плату, как еда на золоте и сладкий сон… тем более что перед сыном торговца сукном никто пока и не выложил непременного и твердого обязательства после отдачи кошеля обеспечить ему райскую жизнь до самой старости. А следовательно, сделка пока вырисовывалась крайне рискованной и совершенно не гарантированной…

Где-то через час Томас понял, что душевные терзания в отсутствие предмета лишь обостряют ситуацию, и решил, вопреки приказу ректора, выйти из комнаты и добраться до кошеля. Вновь появляться в писцовой было рискованно, но кошель-то висел снаружи. Так что нужно было лишь придумать, как добраться до окна второго этажа, где оставалось всего-навсего перерезать шнурки. Томас быстро оделся и выскользнул за дверь. На улице уже окончательно стемнело, так что до крыла, где была расположенная писцовая, вплотную примыкавшая к колокольне церкви колледжа, он добрался незамеченным. В окне писцовой по-прежнему горел свет. Томас заколебался. Но зуд увидеть наконец содержимое кошеля достиг столь высокого градуса, что уже почти ничто не сумело бы отвратить студиозуса от задуманного. Только бы сообразить, как это сделать…

Решение появилось довольно скоро. Причем на своих ногах и довольно шумно.

— Эх, как на вольной воле, да во степи раздольной…

Томас, сидевший на корточках у стены, вздрогнул и вскочил на ноги.

— Эх, да добрый мо-олодец гу-улял!

Дюжая фигура, слегка покачиваясь, вывернула из-за угла, и Томаса сразу же обдало таким перегаром, что он невольно сморщился. Сколько же выпил этот варвар? Впрочем, это уже второй вопрос.

— Эй, Свиятослиав, привет… — бросился Томас навстречу так удачно подвернувшемуся сокурснику.

Парень появился в их университете всего полгода назад. И первые три месяца мучительно обучался говорить на цивилизованном языке… а затем внезапно показал такие знания, что его сразу же перевели на третий курс. Как выяснилось, он был сыном какого-то мелкого князька с востока, который поднапрягся и на последние гроши нанял чаду в репетиторы какого-то беглого грека. Этот беглый грек, к удивлению всех профессоров, оказался неплохим учителем… То есть насчет последних грошей и беглости грека это были только догадки, но, разумеется, намного более достоверные, чем любые другие предположения. Не считать же, в самом деле, что у этого варвара могли бы быть настоящие греческие учителя?..

— А-а, Томас? — расплылся в улыбке варвар и от полноты чувств сгреб своего однокурсника, едва не задушив того своими объятиями и жутким перегаром, ударившим прямо в нос.

Вообще-то они с этим варваром были не очень близки. Томас лишь однажды, месяца два назад, участвовал в дружеской попойке, организованной варваром. Как и любой варвар, Святослав не знал, что такое умеренность и бережливость, и потому выставлял угощение весьма щедро. А поскольку Томасу скаредный папаша отпускал слишком мало денег, только-только на жилье и прокорм, он решил на халяву устроить себе веселый вечер. Ну и устроил… С утра голова болела так, будто два гнома, умостившись у Томаса на закорках, лупили по ней огромными молотками. Во рту точно Марта, кошка привратника, устроила себе туалет. А желудок буквально выворачивало от одной мысли не только о выпивке, но и о еде. Впрочем, в таком же состоянии наутро пребывала едва ли не половина курса, как и Томас, позарившаяся на халяву. А вот сам варвар — словно и не пил. С утра был весел, смешлив и добродушен. И все предлагал поправить здоровье, изверг…

— Свиятослиав, мне нужна твоя помощь, — шумно дыша, пробормотал Томас, освободившись наконец от могучих объятий.

— Морду, что ль, кому набить? — вскинулся варвар, обрадовано стискивая кулачищи.

— Нет. Мне надо добраться до окна, — ткнул Томас рукой вверх. — Можно я встану тебе на плечи?

Варвар задрал голову и несколько мгновений пристально разглядывал стену темнеющей громады здания колледжа.

— А-а, — понятливо кивнул он, — ясно.

В следующее мгновение могучие руки подхватили Томаса под мышки и легко взметнули вверх. От испуга тот даже зажмурил глаза, но… ничего не случилось. За исключением того, что он стоял теперь на плечах варвара.

— Достаешь? — заботливо прогудело снизу.

Но Томас не ответил, потому что у него прямо перед носом висел вожделенный приз — кожаный кошель.

— …вы уверены, что он врет?

Окно оказалось прикрытым не так плотно, как выглядело из писцовой. Сквозь маленькую щелку до Томаса, старательно резавшего кожаные шнурки, донесся незнакомый скрипучий голос.

— Да, ваше преосвященство, — это был уже голос ректора.

— Что ж, в таком случае… его надо допросить с пристрастием. В моей свите есть мастер Гримальдини. Он знает толк в таких вещах. Ваше преподобие, мы можем воспользоваться вашим подвалом?

— Да, ваше преосвященство, — послышался новый голос, в котором Томас с удивлением узнал голос епископа Гринбийского…

А в следующую секунду до него дошло, что это говорят о нем…

— Ну ладно, давай спать укладываться, — сказал варвар, расстилая свой плащ с другой стороны костра. — До. Двины недолго осталось — дней за шесть дойдем. А там уже, считай, наша земля. Там нас никакие вороги не настигнут.

Томас с сомнением покачал головой. Власть Папы велика и простирается от края до края земли. И неважно, что, как выяснилось, на этот раз престол Святого Петра занял человек недостойный — ибо лишь человек, погрязший в грехах и пороках, будет стремиться к цели с такой неразборчивостью в средствах и столь беззастенчиво нарушая все мыслимые Божьи заповеди… Для любого доброго католика, не знающего столько, сколько пришлось узнать им двоим, — папа по-прежнему наместник Господа на земле и безгрешен по определению. Поэтому Томас не разделял уверенности варвара в том, что какой-то мелкий варварский князек сможет защитить их от длинной руки святого престола…

Кампус они покинули, даже не заскочив в комнату Томаса. Варвар, выслушав сбивчивый рассказ сокурсника, бесцеремонно отобрал у него кошель и, развязав его, извлек содержимое. Это действительно оказался кубок или чаша, причем, к разочарованию сына торговца сукном, отнюдь не золотая или на худой конец серебряная — из простой грубой меди, вдобавок не слишком хорошо очищенная… этакая столовая утварь небогатого человека. Варвар несколько мгновений рассматривал кубок, а затем усмехнулся, засунул его в мешок и протянул Томасу.

— Ну что думаешь делать? — спросил Святослав совершенно трезвым голосом.

О том, что он много выпил, сейчас напоминал только ужасный перегар, так никуда не исчезнувший.

— Я… мне кажется, я должен бежать, — взволнованно произнес Томас.

— И куда?

Томас удивленно воззрился на него:

— Домой, в Остершир.

— То есть ты думаешь, что эти, обнаружив, что тебя нет ни в комнате, ни в кампусе, ни вообще в городке, никогда не догадаются поискать тебя дома?

Томас задумался.

— Нет, но… я расскажу отцу, и он… — Томас запнулся, представляя реакцию отца и с обреченностью понимая, что если против него выступят такие люди, как ректор, епископ и… еще некто, упомянутый ректором как ваше преосвященство, отец, как богобоязненный прихожанин, а также опытный торговец и отец шестерых детей, предпочтет поверить им, а не своему сыну-шалопаю.

Варвар продолжал смотреть на него, причем скорее сочувственно, чем насмешливо.

— Я… не знаю.

Варвар вздохнул, наморщил лоб, потер его и сообщил:

— Есть вариант.

— Какой? — с надеждой, впрочем не очень сильной, повернулся к нему Томас.

— Двинем к нам.

— Куда?

— На Русь. Там они до тебя не дотянутся. Слово даю…

2

В Виложе они наконец обзавелись лошадьми. Те, которых Святослав купил в Кале, остались в том самом трактире на окраине Геммельгонской чащи, откуда им пришлось так поспешно бежать. Хотя изначально ничего не предвещало подобного исхода…

Добравшись до Дувра, они купили два места на когге, принадлежащем купцу из вольного города Данцига, на котором и переправились во Францию. Варвар, правда, предлагал плыть на когге до самого Данцига, объясняя, что так будет удобнее добраться до этой самой земли Рус. Но Томас, несмотря на уже данное было согласие, все еще лелеял тайную надежду, что ему не придется-таки покидать цивилизованные земли и отправляться далеко на восток и что он сможет найти помощь и поддержку где-нибудь поблизости. Например, в Париже. Скажем, в Сорбонне. Ведь он же так и не разобрался, что это за кубок и в чем его ценность? А для этого явно нужны немалые знания, способность мыслить аналитически и острый ум ученого… Правда, это было бы не совсем порядочно по отношению к варвару — ведь они вроде как договорились. Но варвар — не цивилизованный человек, и слово, данное ему, не такое же, как слово, данное цивилизованному человеку. Первое требует непременного соблюдения, если ты не хочешь обременить свою душу грехом обмана, а второе — в зависимости от обстоятельств. Так, во всяком случае, учил преподобный Пелусий…

Но надеждам Томаса не суждено было сбыться. По дороге к Парижу на них напали.

Нападавших было четверо, и трое из них сразу бросились на Томаса. Незадачливый студиозус свалился с лошади и, прижимая к животу кошель с кубком, попытался укрыться в придорожных кустах, но налетчики оказались довольно опытными, умело оттеснив его от зарослей кустарника.

— Кошель! — заорал один из них, видимо, главарь. — Кошель, или расстанешься с жизнью!

В этот момент послышалось натужное хеканье варвара, а затем его довольный рев. Налетчики закрутили головами, и Томас, воспользовавшись моментом, сумел-таки порскнуть в заросли дрока…

— Вот дерьмо, — послышался голос главаря. — Жак, Пьер, займитесь-ка этим громилой. А я пока поищу того парня, за которого его преосвященство обещал нам такую уйму золота…

Как варвару, безоружному, удалось справиться со всеми своими противниками, Томас так и не понял. Но когда он, тяжело дышащий и загнанный, будто лошадь после дерби, затравленно смотрел на приближающегося к нему с пренебрежительной улыбкой главаря, Святослав возник у того за спиной, уже вооруженный мечом, и недолго думая успокоил налетчика ударом рукояти по темечку…

Из короткого допроса выяснилось, что в Париже их ждут. Да и все основные дороги на юг, север и запад тоже перекрыты. Так что оставался один путь — обойти Париж и с максимальной скоростью двигаться на восток…

До Йозенсхаффена, маленького городка или, скорее, большой деревни на окраине Геммелъгонской чащи, они добрались к началу лета, испытав немало приключений. Томас успел пройти боевое крещение, впервые в жизни заколов человека кинжалом. А варвар орудовал мечом с такой легкостью, что, казалось, будто он с ним родился. Когда Томас сказал ему об этом, Святослав добродушно улыбнулся.

— А считай, что и так… Первый меч отец вручил, когда мне еще и четырех лет не было. У нас земля обильная и богатая… И с севера на нее зарятся, и с юга, и с востока, и с запада. То печенеги жизни не дают, то урманы налетят, то хазары озоруют, то тевтоны накатят… так, почитай, всю жизнь то на кремлевой стене, то в седле, то на палубе лодьи. Да не то, что у вас: две сотни собрал — уже и войско! Коль орда в набег идет — так земля прогибается…

Так что в Йозенсхаффен въехали уже не два нищих беглых студента (хотя про варвара этого, пожалуй, нельзя было сказать и прежде), а прилично вооруженные, закаленные жизнью и тяготами долгого пути путешественники. В дороге варвар пытался учить Томаса своему крайне запутанному и неудобному языку. И если бы не вбитые в голову еще в детстве поучения отца о том, что умный человек не упускает возможности пополнить свои знания языков (мало ли где и с кем случится заключить выгодную сделку), то Томас давно бы уже плюнул на все эти уроки. А так — продолжал мучиться. И даже сносно понимал уже, хотя говорил пока еще не очень…

Трактир Томасу не понравился сразу.

Они сняли комнату, отвели лошадей на конюшню и сели обедать в большой зале, как вдруг с улицы послышался топот копыт и лихой свист возницы. Хозяин, услышав эти звуки, выбежал на улицу, но почти тут же заскочил обратно и, суматошно размахивая руками, ринулся на кухню. Откуда он появился уже через пару мгновений, на ходу застегивая богатый камзол.

Не успел хозяин добежать до входной двери, как она распахнулась и на пороге появился человек в богатой дорожной накидке, из-под которой виднелась красная кардинальская мантия. Хозяин тут же распластался в низком поклоне. Варвар выглянул в окошко.

— Ты гляди, а карета-то с папским гербом, — удивленно произнес он.

А у Томаса забрезжило в голове. Неужели судьба послала ему шанс? Похоже, этот кардинал — личный посланник папы. А кому еще можно рискнуть довериться, как не доверенному лицу самого папы, единственного абсолютно безгрешного человека в мире, наместника Господа на этой грешной земле…

Он дождался, пока в трактире все затихнет, а затем осторожно вышел в коридор и, поднявшись по лестнице, крадучись приблизился к дверям комнаты, в которой, как он заранее разузнал у хозяина, остановился кардинал Нивелио, действительно являющийся личным посланником Папы. Остановившись у двери, Томас нерешительно замер, не осмеливаясь вот так прямо ввалиться в комнату, занимаемую столь важным лицом. И это его спасло…

— …действительно он? — послышался сквозь тонкую дверь знакомый скрипучий голос.

— Да, ваше преосвященство, нет никаких сомнений, — раздался в ответ визгливый голос брата Джонатана, секретаря ректора. — А… теперь я могу рассчитывать на награду?

— Не беспокойтесь, брат Джонатан, — проскрипели в ответ, — Папа непременно вознаградит того, кто служит ему столь ревностно, как вы…

— Ну вот, — довольно усмехнулся Святослав, когда они выехали из Виложа, сопровождаемые косыми взглядами местных жителей и опасливым шепотком «русс, русс». — Еще один-два дня — и переправимся через Двину. А там уж, почитай, наша земля. Рукой подать…

Томас вздохнул. Как он уже устал слушать эти «рукой подать»! Для варвара «рукой подать» могла оказаться и пара конных переходов, и неделя отчаянной скачки… Впрочем, куда деваться… Слава богу, что после Геммельгонской чащи преследователи, похоже, потеряли их след. Во всяком случае, за прошедшую неделю беглецы еще ни разу не подверглись нападению.

Так Томас и сказал этому варвару-руссу… Вот только лучше бы он оставил свои мысли при себе. Потому что не прошло и часа, как позади них на дороге появилось облако пыли. Сначала видимое лишь на редких участках, когда дорога выныривала из леса и милю-другую тянулась по полям, облако вскоре приблизилось настолько, что не пропадало даже на лесных прямиках. Похоже, их догонял крупный отряд. Святослав и Томас переглянулись и пришпорили коней, пока не пуская их, однако, в галоп. А еще спустя полчаса сквозь клубы пыли мелькнул бок кареты с уже знакомым папским гербом.

Святослав хищно ощерился и отрывисто приказал:

— Ходу.

Но было уже поздно. Кавалькада рассыпалась на несколько десятков всадников, которые поспешно отстегивали поводки от ошейников собак, несколько свор которых, как выяснилось, следовали за всадниками. В оконном проеме кареты, мчащейся по дороге, мелькнул алый рукав кардинальской сутаны, и всадники завыли и заулюлюкали, посылая вперед псов…

— Сворачиваем, — завопил варвар, поворачивая коня и ныряя в чащу.

Томас бросился за ним, не слишком соображая, что и как делать…

— Держись за мной, — рявкнул русс, пуская коня в галоп, — и береги голову.

Дальнейший путь слился для Томаса в одну сплошную пелену, в которой мимо мелькали ветки, сучья, склонившиеся или лежащие на земле стволы. А сзади все ближе и ближе слышался нарастающий собачий лай…

— Стой! — грохнул над ухом голос варвара. — Слазь.

— Что? — непонимающе переспросил Томас, но могучая рука уже сдернула его с седла, а вторая хлестнула его измученного коня по крупу.

Конь заржал и прянул вперед.

— Сюда, — прошипел Святослав, увлекая Томаса за собой, и в следующее мгновение они свалились в воду.

— Не падай, бегом!.. Куда? Вот дурень… — Варвар стащил Томаса, который, заслышав эту команду, попытался выбраться из воды, обратно в ручей. — По ручью! Попробуем сбить их со следа…

Они пробежали по ручью около трех сотен шагов, как вдруг за спиной послышалось многоголосое рычание и сразу вслед за этим ржание, наполненное животным ужасом… и оборвавшееся на высокой ноте.

— Лошадей догнали, — пояснил очевидное варвар, — скоро начнут искать след. Давай быстрее.

Некоторое время беглецам казалось, что они оторвались, но затем заливистый лай, рассыпавшийся было по всему лесу, вновь стянулся за их спиной и стал каждую секунду прибавлять в громкости. Варвар еще некоторое время волок Томаса за собой, мрачнея с каждой минутой, а затем остановился и зло сплюнул.

— Догнали-таки…

Он вздохнул и повернулся к Томасу:

— Ты вот что, беги давай. Тебя человек попросил, помиравший… так что тебе его подводить никак нельзя. А я туточка задержу их… малость… — и отвернулся, вытаскивая из ножен меч.

Томас почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. Этот варвар-русс не только показал себя верным другом и надежным товарищем, но и готов был пожертвовать своей жизнью…

— Ну чего встал — ходу! — рявкнул Святослав, поухватистей перехватывая меч.

И Томас бросился бежать…

Далеко он не ушел. Спустя некоторое время позади послышалось злобное рычание, почти сразу же перешедшее в визг и жалобный скулеж, а затем там началась настоящая свара. Однако часть псов, как видно, не бросилась на помощь своим собратьям, пытавшимся порвать на куски здоровую и, как выяснилось, весьма опасную добычу, а бросилась дальше. Так что спустя некоторое время Томас не столько услышал, сколько почувствовал, как к нему скачками приближается нечто огромное, злобное и утробно рычащее. Но, как нарочно, в этот момент ему под ноги попался выступающий из земли корень огромной сосны, и Томас кувыркнулся вперед, больно ударившись лбом и на секунду потеряв сознание…

Когда он очнулся, тварь была уже рядом. Псина злорадно оскалилась и, присев на задние лапы, изготовилась к прыжку. Томас замер, упершись спиной в ствол дерева и не в силах отвести взгляд от разинутой зловонной пасти, из которой свешивался ярко-алый слюнявый язык. А в следующее мгновение тварь прыгнула… и покатилась по земле, отчаянно визжа и пытаясь ухватить пастью древко длинной стрелы, пронзившей ее насквозь. Томас вздрогнул и, выйдя из оцепенения, ошалело завертел головой. Со всех сторон доносился свист стрел и визгливый вой поражаемых тварей. Кто-то пришел им на помощь… Но кто? Их спасители оставались совершенно невидимыми, что, впрочем, совершенно не сказывалось на их прямо-таки убийственной меткости…

Все выяснилось через десять минут, когда на поляну, шатаясь и прижимая руку к разорванному и окровавленному боку, появился Святослав. Выйдя на поляну, он остановился, оперся на меч, медленно обвел взглядом поляну и… поднял руку, приветствуя кого-то. В следующее мгновение ветви кустарника, расположенного на расстоянии буквально двух локтей от Томаса, зашевелились, и на поляну ступил… эльф. Совершенно такой, как описано в легендах, — невысокий, довольно стройный, даже щуплый, с длинными светлыми волосами, фиолетовыми глазами и остренькими ушами, торчащими сквозь золотые пряди. На нем была куртка с откинутым на спину капюшоном, брюки и короткие мягкие сапожки — все пестрой бежево-серо-песочно-зеленой расцветки. А еще на куртке и брюках были нашиты ветви кустарников и пучки травы, так что когда эльф замирал, то практически сливался с лесом. В руке он, естественно, держал знаменитый эльфийский лук.

Томас ошарашенно моргнул раз, другой, потом остервенело потер глаза. Но эльф не исчез. Наоборот, он окончательно отделился от кустарника и с улыбкой раскрыл объятия Святославу.

— Привет, братка, — радостно пророкотал тот, заключая эльфа в кольцо своих медвежьих рук. — Вовремя ты, ой, вовремя. А то нам бы совсем туго пришлось…

— Эль мэллор аэлоиэр ивлар! — торжественно произнес эльф, и в свою очередь радостно обнял Святослава.

У Томаса отвалилась челюсть — это было уже слишком! Потому что эльф только что произнес на языке, который им в колледже преподавали как истинно эльфийский: «Друг всегда знает, когда требуется помощь!».

— Знакомься, Томас, — повернулся к нему Святослав, — это Илувар. Не обращай внимания на его уши. Он из народа чудь, они там все такие. Илувар — сакмагон моего отца.

Томас едва начал подтягивать свою нижнюю челюсть к верхней, как она вновь грохнулась вниз. Оказывается, эльфы не только давно знакомы с варварским народом его спутника, но еще и служат его отцу\ Что творится в этой жизни?..

Томас сглотнул и облизал пересохшие губы.

— Очень приятно, — пробормотал он, пожимая узкую, но сильную руку эльфа, и, собравшись с духом, произнес: — Алоиэр эль роинд. Он лоиэр илур глимель эль оло. (Что означало: «Очень рад знакомству. У нас на западе ваш народ считается древней легендой».)

Эльф потешно сморщил нос, одновременно улыбаясь. И ответил:

— Извини мою улыбку, чужеземец, ты очень смешно шепелявишь… А что касается запада, то да, мы покинули его очень давно. И рады, что нашли добрых друзей здесь, на северо-востоке.

Томас почувствовал, как его сердце восторженно забилось. Он говорил на языке эльфов! С настоящим эльфом!! И его поняли!!!

К сожалению, никого из всадников, сопровождавших псов, захватить не удалось. Видимо, заслышав скулеж погибающих собак, они сделали правильный вывод и тут же развернули коней…

Уже позже, едучи на лошадях, которых им, взамен загрызенных псами кардинала, предоставили эльфы, Томас склонился к своему спутнику и тихо спросил его:

— Святослав, а кто такие эти… как их… сиакомогоны?

— Сакмогоны-то? Ну по-вашему, это будут скауты, разведчики то бишь… — ответил тот и пояснил: — В лесу чуди равных нет. Будто тени либо духи лесные. Сами все видят, а их — никто.

Томас понимающе усмехнулся. Ну еще бы…

К реке они подъехали, когда солнце уже наполовину скрылось за горизонтом. Лесом до нее оказалось гораздо ближе, чем по дороге. К удивлению Томаса, Святослав держался в седле, будто у него на боку и не было никакой раны. Впрочем, про эльфийскую лечебную магию издавна ходили легенды. Так что вполне возможно, что повязки с лечебными взварами и тайными травами, да наговора, произнесенного на звонком и мелодичном эльфийском языке, оказалось вполне достаточно, чтобы рана уже затянулась…

У реки, оказавшейся неожиданно широкой, почти как Рейн, отряд, состоявший из Томаса с варваром, Илувара и еще десятка его… сакмагонов, даже не стал искать брод. Илувар, ехавший первым, просто направил коня в воду, а когда тот вошел в реку настолько, что вода поднялась до седла, соскользнул с него и поплыл рядом с конем, держась за луку. Томас растерянно оглянулся — плавать он не умел…

— Ничего, — подбодрил Святослав, поняв затруднение товарища, — не бойся, просто крепче держись за луку седла. Наши кони привычные — сами выплывут и тебя переправят.

И Томас, сглотнув, решительным жестом направил коня в темную воду. Конь всхрапнул и с легким плеском вошел в реку. Спустя пару мгновений Томас послушно соскользнул с седла и судорожно вцепился в луку обеими руками, уперев слегка испуганный взгляд в противоположный берег, темной полосой приближавшийся к нему. Там начиналась та самая страшная и дикая земля Рус. Ну почти, рукой подать…

3

— Не боись, Томас, сегодня ночевать будем у очага. И скоро, — весело потрепал его по плечу Святослав.

Томас сердито фыркнул. Да уж, с него, лося, станется. После такого перегона — усталости ни в одном глазу! А тут руки-ноги отваливаются. И кто это придумал, что мчаться на лошадях по полям и лесам, пригибаясь и уворачиваясь от нависающих веток, перескакивая через лесные ручьи и овраги, — развлечение? Худшего наказания не придумаешь. Да еще эти их представления о расстоянии…

По земле Рус отряд ехал уже почти две недели. В цивилизованных землях за это время они проехали бы пару стран и не менее двух дюжин городов и деревень. А тут… И дорог как таковых тоже не было. Когда он спросил об этом у Святослава, тот усмехнулся:

— У нас дороги — реки. У нас купцы на лодьях ходят. По всей нашей земле и из варяг в греки… А так же в китайску землю и по морю студеному в города ганзейские. А сюда только коробейники добираются. Да мужи княжьи со дружиною. А им дороги без надобности. Здесь — нашей земли самая украина…

Оптимистическое заявление спутника не слишком успокоило Томаса… Однако слова варвара подтвердились буквально через несколько минут. Всадники выехали наконец на лесную опушку, и впереди, буквально в сотне шагов, весело засверкали огоньками в окнах две дюжины изб.

— Ну вот и добрались, — довольно хмыкнул Святослав и, повернувшись к эльфу, спросил: — Как думаешь, Илувар, Ждан уже наварил свежего медку?

Эльф добродушно усмехнулся и кивнул.

Избы оказались необычайно просторными. Томас лишь удивленно качал головой. Они были едва ли не больше, чем дом его отца в Остершире, а ведь тот дом считался в городке одним из самых больших и богатых. Отец ведь был не из последних горожан… А тут простой крестьянин. Правда, дом его отца был каменным, а этот был сложен из огромных, в два обхвата, дубовых бревен. Но дуб всегда считался дорогим деревом, коим позволительно пользоваться только очень обеспеченным людям. Да и по внутреннему обустройству подворье было куда как богаче тех, что видел Томас, пару раз оказавшись в крестьянских дворах у себя на родине. Под домом располагалась обширная подклеть, а в жилую часть вела крепкая дубовая же лестница. Пол, соответственно, также был из толстых дубовых плах, а не земляной. Посреди широкой горницы, в которой сейчас хлопотало не меньше полудюжины женщин и девиц, под радостный рев хозяина накрывая стол дорогим гостям, возвышалась украшенная изразцами каменка. А к задней стене дома примыкала обширная, лошадей на десяток, конюшня. Томас, спустившийся на двор подышать и оглядеться, прикоснулся к стене и уважительно покачал головой. Конюшня также была выстроена из дуба. Да уж, живут же эти руссы!.. А в следующее мгновение он задохнулся от изумления. На стене конюшни висела упряжь — тоже вполне добротная, из искусно выделанной кожи. Но не она привлекла внимание Томаса, а то, на чем она висела! Это был… рог единорога!

Томас несколько мгновений пялился на это немыслимое чудо, виденное им допрежь лишь на рисунках старинных трактатов, а затем судорожно сглотнул и воровато оглянулся. Перед ним на стене висело целое состояние! Он слышал, что королевский аптекарь сэр Сибелиус заплатил за наперсток порошка, сделанного из рога единорога, четыре фунта золота! А тут целый нетронутый рог… ну, почти нетронутый. Томас дрожащими пальцами приподнял упряжь — точно, на верхней стороне этой немыслимой драгоценности она вытерла полосу, — а затем закрыл глаза и несколько раз глубоко вздохнул. Этого не могло быть. Это просто что-то похожее… ну коровы у них с похожими рогами, например…

— Томас, иди в избу, хозяин за стол зовет, — послышался от крыльца довольный бас варвара.

Увидев стол, Томас судорожно сглотнул. Да не могло быть такого стола у простого крестьянина, к которому нежданно-негаданно нагрянули многочисленные гости! Крестьяне живут скудно, впроголодь, и перед самым новым урожаем вообще зачастую едят прошлогоднюю солому с крыши. Он знал это совершенно точно… Но глаза между тем видели совершенно иное. Стол буквально ломился от яств. Тут были грибы — соленые и маринованные, капуста в разных видах, холодная копченая оленина (это же королевское мясо — неужели здесь сервам разрешают охотиться на оленей?), кабанятина, жареные тетерева, мед, туеса с брусникой, миски с репой, вареной и пареной, и еще много все разного, от которого разбегались глаза. И здоровенные братины с хмельными медами…

Чуть позже, после пары добрых глотков хмельных медов, сразу же прогнавших усталость из мышц и тревогу из души, Томас наклонился к товарищу и прошептал:

— Святослав, а можно спросить у хозяина, на чем висит упряжь там, на конюшне?

Варвар окинул его недоуменным взглядом, причину которого Томас прекрасно понимал: уж очень неуместным был такой вопрос здесь, за обильным и дружеским столом. Но затем добродушно ухмыльнулся и зычно прорычал:

— Ждан, тут вот мой заморский друг интересуется — на чем это у тебя на конюшне упряжь висит?

— Энто-то? Дык ить единорог тут сдуру в медвежью яму угодил. У меня тут медведя повадились колоды пчелиные зорить. Вот и пришлось им засаду приготовить… А он и угоди. И преставился, прости господи. Такая жалость…. Ну и пришлось его разделать. Шкуру кожевнику в город продали, а рог я в столб вбил. Упряжь вешать. — Тут хозяин окинул Томаса добродушным взглядом. — А никак он ему понравился? Так пусть берет. Дарю!

Томас прямо задохнулся от нахлынувших на него чувств. А крестьянин между тем продолжил:

— А чего? Вещица, конечно, не шибко часто встречающаяся, но и, сам знаешь, редкостью ее тож не назовешь. Единороги, они ведь твари глупые — то медведь задерет, то волк, а то сами в бурелом забредут, где и сгинут. У нас почитай в каждом дворе этого добра навалом.

— То есть, — чувствуя себя слегка пришибленным, осторожно произнес Томас, — у вас в лесах водятся единороги?

— Да чего у нас тут только не водится, — махнул рукой хозяин. — Единороги — это еще одни из самых безобидных. Да и польза от них имеется. Там, где они живут, в лесу все в рост прет — только держись. И малинники богатые, и бруснику хоть косой коси, а уж деревья!.. В прошлом годе еще веточка была, меж травы еле видная, а ныне глянь — уже деревце в руку толщиной… Но иногда такие твари встречаются, что только держись!

— И?

— А ничего, — пожал плечами хозяин, — перекрестишься, упрешь тыльник рогатины в землю, подопрешь его сапогом и… От доброй рогатины и божьей молитвы ни одной твари спасения нет. Проверено…

— А разве… — вкрадчиво начал Томас, у которого перед глазами замелькали золотые горы и алмазные россыпи, обрушивающиеся на главу торгового дома, занимающегося эксклюзивной торговлей рогами единорогов, — вы на единорогов не охотитесь?

— Да что ж ты такое говоришь-то? — осерчал хозяин. — Разве ж можно на такую животину руку подымать? От нее ж земле польза великая! И от ее вида глаз радуется и сердце трепыхается, будто птичка. Да ежели бы’ и нашлась в округе такая тварь — мы бы ее сами укоротили. Даже князю жалится бы не пошли, что его строгий указ нарушается!

Томас вежливо кивнул, чувствуя, как золотые горы и алмазные россыпи меркнут и уплывают легким туманом. Ну… не получилось, бывает. Однако утром, перед отъездом, успел забежать в еще несколько дворов и выпросил еще два рога единорога, кои заботливо завернул в полотно и упрятал на самое дно дорожного мешка, рядом с кошелем, в котором хранился непонятный кубок…

Следующие полторы недели они ехали уже более обжитыми местами. Томас придирчиво рассматривал деревни, небольшие городки, окруженные деревянными крепостными стенами, и удивлялся тому, насколько богато жил здешний люд. Основным строительным материалом было дерево. Но какого же искусства достигли местные мастера в его использовании! Не встречалось дома, который не был бы украшен искусной резьбой, крыша которого не завершалась бы затейливым коньком. Улицы во всех городках, даже самых маленьких, тоже были сплошь замощены деревом — где бревнами, а где стругаными деревянными плахами. Томас вспоминал родной Остершир, где мощеной была только центральная площадь, а остальные улицы из-за частых английских дождей напоминали болото. И чтобы дойти до дома, скажем, тетушки Селин, надо было все время одеваться так, будто собираешься в соседний Йоркшир, да и то, приходя, частенько приходилось стягивать башмаки и ставить их на каминную полку, чтобы перед дорогой домой они успели хоть немного подсохнуть…

Да и сами городки… Здесь у некоторых жителей были свои огороды и личные бани. Не то что в цивилизованных землях, где даже самые богатые горожане не всегда имели конюшни. Уж слишком дорогой была земля внутри узкого кольца каменных стен. И дома там стояли вплотную друг к другу, узкие, но длинные. Как гробы. Так что в комнатах нередко можно было, вытянув руки, положить ладони на обе стены одновременно. Кухни, из-за опасности пожара, располагались на самом верхнем этаже, а отходы, как и остальные нечистоты, было принято выливать из окон. Даже в сухой день прохожий запросто мог попасть под выплеснутое в окно содержимое ночного горшка или помойного ведра Ну и, соответственно, запахи, как без этого… Здешние же городки пахли вкусно — звонким деревом, свежим хлебом и чистым, здоровым телом. Ибо местные жители мылись часто и с удовольствием. В отличие от жителей стран, кои считались цивилизованными, — там человек омывал все тело трижды за всю свою жизнь: при рождении, крещении и после смерти…

К исходу июля отряд вышел к реке. Да-а… такой реки Томас еще не видывал! Она была настолько широка, что противоположный берег терялся в утренней дымке, отчего река казалась морем.

Некоторое время Томас молча сидел на коне, зачарованный открывшимся видом, а затем ему в голову пришла дикая мысль, заставившая всполошено повернуться к варвару.

— Святослав, а эту реку мы тоже будем переплывать за лошадьми?

— Днепр-то? — усмехнулся русс — Нет, Днепр мы переплывать не будем. Будем караван ждать. Разведем костер и выставим знак.

— Какой знак? — уточнил Томас.

— Княжий.

— И что?

Святослав покачал головой, удивляясь его непонятливости.

— Купец мимо поплывет — знак увидит и к берегу пристанет.

— Зачем?

— Так знак же…

— Какой?

— Княжий.

Томас озадаченно потерся щекой о плечо.

— И что?

Святослав тяжело вздохнул. Ох уж эти немцы и всякие франки с англичанами — вроде ученые, а очевидных вещей не понимают…

— Ну разве купец может княжий знак пропустить? Ему ж в этой земле потом никакой торговли не будет.

Томас непонятливо моргнул.

— То есть, увидя знак, каждый купец обязательно должен пристать?

— Ну да…

— И поинтересоваться, что хочет князь?

— Княжий муж, — поправил его Святослав. — То есть тот, кто княжеским доверием облечен.

— И что?

— И исполнить его повеление.

Томас вновь озадаченно потерся щекой о плечо.

— А если тот, скажем, повелит отдать ему весь товар?

Святослав задумался.

— Ну… такого не припомню, а вот как-то воевода Чигирин повелел одному бухарину весь товар на берег выгрузить, а на лодьи его дружину загрузить и полным ходом двигать обратно вниз. Так тот и слова не сказал. Все исполнил.

Томас содрогнулся, представив, какие убытки понес тот купец. Да уж… земля беспредела! Не то, что в цивилизованных…

— А князь ему потом за весь брошенный товар все убытки возместил, да еще дозволение дал торговать три года беспошлинно, — закончил Святослав, оборвав размышления Томаса. — Князь на то и поставлен, чтоб в этой земле никому обид и разору не было… а воевода Чигирин как раз Дедерю-Кощея тогда гнал, что с низовьев поднялся и принялся купеческие караваны зорить. И с помощью бухарина того нагнал-таки татя. И ватагу его побил, а самого Кощея в Киев в цепях привез.

Томас растерянно пожевал губами. Как это русс говорил: со своим уставом в чужой монастырь…

Купеческий караван они дождались этим же вечером. Он состоял из шести лодей, на которых было достаточно вооруженных людей. К княжьему знаку они приближались с некоторой опаской, но, поняв, что под знаком действительно княжьи мужи, купец споро приказал скинуть сходни и безропотно позволил не только подняться на лодьи дюжине вооруженных путников, но и завести лошадей. Он как будто был даже несколько раздосадован, что места хватило и ничего из товара не пришлось бросить на берегу…

На лодьях плыли почти неделю. За это время им навстречу прошло на парусах или веслах не менее двух с половиной десятков караванов. Действительно, реки в этой земле были настоящими торговыми дорогами. Да еще такими оживленными…

— И скоро этот твой Киев-городок? — осведомился Томас утром шестого дня.

Его уже окончательно утомили эти бесконечные расстояния. То, что в цивилизованной стране считалось бы другим краем света, в этих диких варварских землях называлось «рукой подать».

— Да сейчас, только за мыс завернем, — отозвался Святослав.

Томас недовольно вздохнул. Вот всегда так у них — за мыс завернем, увал перевалим, лесок обогнем. Короче, «две версты с гаком, а в том гаке еще десять верст…». Додумать дальше Томас не успел. Вытаращив глаза, он изумленно уставился на огромный город, который раскинулся у реки, медленно несущей свои воды. Да уж, ничего себе городок! В речном порту небо застилал лес мачт. Кораблей здесь было едва ли не более, чем в Портсмуте или Ливерпуле. А сам город окружало три стены. Подумать только — три стены! Пусть и из дерева — в цивилизованном мире лишь Рим и Константинополь имели три стены. Даже императорские столицы довольствовались лишь одной, или, если считать стены замков, каковые имелись не во всех городах, — двумя. А тут три! И где — в обычном заштатном городишке! Что же тогда он увидит в их столице?.. Томас ошарашенно повел головой. Вот тебе и земля сюрпризов и открытий…

На холме, что был ближе всех к излучине реки, у которой раскинулся город, высились стены и башни герцогского или, скорее, княжеского замка. Его стены и башни также были изготовлены из дерева, но, как позже выяснилось, оказались едва ли не более прочными, чем каменные, поскольку представляли собой четыре ряда дубовых стен, промежутки между которыми был плотно забиты камнями и землей. Причем сверху обычно укладывали самые большие камни, и если таран разбивал первый ряд бревен, на него, ломая всю конструкцию, обрушивались верхние камни первого промежутка. Нападающим это приносило не слишком много выгод, ибо впереди было еще три ряда бревен и два ряда камней и земли. А подход к уже сделанному пролому оказывался засыпан обвалившимся наполнением первого ряда и перекрыт сломанным тараном… Толщина таких стен доходила до сорока саженей — величина по всем меркам просто чудовищная — и уж нигде не была менее двадцати. А еще если учесть, что воевали здесь, как правило, в зимнее время, в каковое на стены и валы намораживали ледяной панцирь до двух-трех саженей толщиной, то становилось вполне понятно, почему, несмотря на обилие дерева, тараны здесь так и не прижились. Толку от них было мало.

Все это Томасу поведал, довольно улыбаясь, Святослав. А бывший студиозус только зачарованно кивал, пялясь на огромный город, на сверкающие золотом маковки десятков церквей, на нарядные крыши палат и домов, затейливо украшенных искусной резьбой и буквально одетых в кружево террас, лесенок, мостков и крылечек… И не понимал, как можно считать Святослава и его народ отсталым и варварским…

На пристань Томас спрыгнул вслед за товарищем, когда еще не успели подать на лодью трап. И тут же толпа обступила, закрутила, затормошила его, ударив в уши шумным гомоном, а в глаза — пестротой лиц, среди которых встречались и смуглые, и белые, и даже черные как уголь, и широконосые, и с носами прямыми и с горбинкой, и рыжие, и русые, и чернявые…

— Шелк, а-атличнейший шелк, уважаемый! Недорого…

— Ковры, персидские ковры!..

— Рыба, рыба!..

— Сбитень, холодный сбитень!..

— А вот кожа, отличной выделки!..

— Оружие, дарагой! Кинжалы, сабли… Настаящая дамасская сталь!..

— Полотно, белоснежное полотно из отличного льна!..

— Пенька, пенька…

— Агх! — послышалось сбоку, и Томас кубарем полетел на деревянную мостовую порта-торжища.

Больно приложившись плечом, он сердито развернулся и… в ужасе замер. О господи! Они-таки настигли его. И нет никакой надежды спастись…

Прямо перед ним, злобно скаля клыки, выступающие из-под нижней губы, стоял орк. А за его спиной маячил еще целый десяток. Томас судорожно сглотнул и, затравленно поведя глазами, прижал мешок с кошелем к свой груди. Сейчас настанет его последний час…

— Хыг, — булькнул орк и кубарем покатился по бревенчатой мостовой.

А Святослав, только что засветивший ему в левую скулу, поднял кулак и грозно потряс им вослед:

— Не озоруй! Не у себя дома…

Томас охнул и зажмурился, не в силах смотреть, как орки сейчас исполосуют храброго русса своими огромными топорами… Однако, к его изумлению, ничего такого не произошло. Орки, конечно, недовольно заворчали, но ни один из них не ухватился за топор. И даже тот, кого Святослав сбил с ног, сел, подвигал челюстью, сплюнул на мостовую, а потом хмыкнул и, кивнув своим, двинулся куда-то в глубь торжища.

— Вставай, Томас, чего разлегся? — протянул ему руку товарищ. — И смотри по сторонам на торжище. А то не только по шее накостыляют, но и обобрать могут запросто.

Томас перехватил дорожный мешок одной рукой и, ухватившись другой за русса, поднялся на ноги.

— Святослав, а… это же были орки?

— Это? Урмане.

Вот черт У них здесь на все свои названия. Но Томас был твердо уверен, что это были именно орки, чье страшное нашествие остановил великий сэр Эдмунд, герцог Кентский. Это была страшная битва, в которой на стороне людей билось почти три тысячи рыцарей — несметная сила! А орков вообще было без счета! Враги оказались отброшены от стен Камелота и более не рискнули претендовать на владычество над Англией…

— А… почему они здесь?

— Эти-то? Да кто ж их знает, может, и по торговым делам… Да вроде и нет… — нахмурился Святослав. — Эти оружные. Значит, посольство какое.

Торговым? Посольство?! Томас удивленно покачал головой. Эти люди торгуют с орками, вечным бичом и страшной угрозой всего христианского мира?.. И не только торгуют, но еще и обмениваются посольствами? Как это совместить с тем, что во всех трактатах, описывающих орков, те предстают высокомерными завоевателями, рассматривающими людей лишь как рабов или добычу…

— А-а-а, вона как, — расплылся в улыбке Святослав, отворачиваясь от Илувара, что-то говорившего ему на ухо, — не… это не посольство. Они свои ворота выкупать приехали.

— Ворота? — изумленно переспросил Томас.

— Ну да, — кивнул Святослав. — Наши ушкуйники прошлой осенью в набег ходили. И их урманскую столицу, Сигхольм, изрядно пограбили. Даже ворота с дворца сняли и с собой уволокли. Для их ирла — страшное поношение. Вот он и прислал делегацию, чтоб ворота свои обратно выкупить…

Томас поперхнулся. Эти люди ходили в поход на страшный Черный Сигхольм, ужасную столицу орков?! И… нет, это уму непостижимо… пограбили ее?! Да что же такое происходит в этом мире?..

— Только шиш они ворота получат, — продолжил между тем Святослав, — епископ их уже в храме Святой Софии велел установить. А из-за этих нехристей никто храм разорять не подумает…

— И… часто вы грабите ор… урманскую столицу? — взволнованно спросил Томас, почти уверенный в том, какой получит ответ.

— Да не… столицу не шибко, — мотнул головой русс, — ну раза три было… а вообще лучше в мире жить. Это просто урмане прошлой весной новгородские земли пограбили. Их вождь объяснял, что то свободные ирлы… волки морей, которые ему как бы и не подчиняются. Но кому нужно это его объяснение, — презрительно скривив губы, фыркнул Святослав, — коль ты вождь, так за порядком в своей земле следить должен. И всяким там свободным ирлам крепко в голову вбить: в какую сторону озорничать можно, а в какую — ни-ни! Вот молодежь да иные охотники по осени на ушкуях и пошли урман уму-разуму поучить, удаль свою молодецкую показать. А так разве великий князь разрешил бы…

Томас пораженно покачал головой. Выходит, орочью столицу взяли не закаленные в боях полки здешнего владыки, великого князя, а молодежь да охотники?

— Святослав, — вновь взволнованно обратился он к руссу. — Но если так, тогда вы, наверное, можете совсем уничтожить это гнездо Тьмы, развеять в прах владычество Мрака и обезопасить весь христианский мир, истребив ор… урман?

— А это зачем? — удивился русс — Ну что темные они — это понятно. Веры христовой не знают. Но за просто так столько душ губить, причем и своих, и чужих? Урмане — воины знатные, дерутся отчаянно…

— Но они же изначально преданы злу, — с жаром начал Томас, — и являются исконными врагами всего христианского…

— Ты глупостей-то не мели, — посуровел Святослав. — Как это — изначально преданы? У моего отца двое самых близких воевод — урмане. И они вполне даже добрые христиане. Умгольд даже церкву на свои деньги в Китеже возвел, каменную. Очень благолепную. Из ваших западных краев мастера выписал… А что рожи у них страхолюдные, так к этому только привычка нужна. Вон у чуди уши торчат, у китайска народца глазки махонькие, а у арапов кожа черна, как деготь, и не смывается ничем, я пробовал… Так что, теперь их тоже за людей не считать?

Томас растерянно почесал скулу, еще побаливающую от удара орка. Эта земля удивляла его все больше и больше. Она очень слабо соответствовала установкам, вбитым ему в голову учителями и наставниками. Мерки и правила, которые в цивилизованных землях считались самыми разумными и непреложными, здесь нарушались сплошь и рядом. Но люди при этом жили и богаче, и здоровее, и… свободнее, чем в тех краях, что они проехали. Да и счастливее, чего уж там… Причем не только люди, а все — от эльфов до орков… А ведь у Томаса до сих пор не очень укладывалось в голове, что эльфы и орки могут вместе служить одному и тому же властителю, да еще из рода людей… Все это требовало длительного обдумывания, а пока он решил, что отныне перестанет именовать Святослава и его народ варварами. Даже мысленно.

До ставки великого князя, отправившегося, по словам Святослава, поучить степняков уму-разуму, они добрались к исходу лета. Илувар со своими сакмагонами покинул их в Киеве, который, как выяснилось, все-таки был не заштатным городком. Но не был он и столицей. Стольным городом был Владимир… А Томасу и Святославу в сопровождение выделили два десятка тяжеловооруженных воинов. У них в Англии не каждый рыцарь имел столь полный доспех, а тут так вооружены оказались обычные дружинники. Ну не совсем обычные, а княжеские. Но все равно… Аналогом рыцарей здесь являлись как раз те самые «княжьи мужи», которые состояли из кого-то вроде графов и баронов, носящие здесь имя воевод, и обычных знатных рыцарей и бояр — владельцев доменов. Но в отличие от своевольных графов и шателенов запада эти служили великому князю с преданностью и истовостью паладинов Карла Великого.

Еще на подходе к биваку впереди нарисовались всадники на легконогих конях, одетые в халаты и вооруженные саблями и луками. Томас опасливо заерзал в седле, но Святослав его успокоил:

— Это печенеги — данники княжьи. Сторожу несут.

— Великому князю служат степняки? — удивился Томас — Ты говорил, он с ними воюет.

— С этими раньше тоже воевал. А как усмирил — под свою руку взял. Теперь вот иных усмиряет…

И действительно, всадники остановились на расстоянии десятка шагов, обменялись со старшим стражи приветственными взмахами рук и с гиканьем унеслись вперед, сообщать… Воевода Чигирин, что встретил их в Киеве, уже отослал с гонцом сообщение об их прибытии и доклад Святослава, бывшего здесь, как выяснилось, в некотором авторитете. Причем своем собственном, а не отцовом. Видно, до того как оказаться в Англии, в университете, Святослав успел проявить себя на родине. А вот по поводу его отца Томас все еще оставался в неведении. Похоже, тот был здесь кем-то вроде воеводы и, судя по всему, не слишком знатным. Во всяком случае к Святославу здесь уважительно относились явно из-за его собственных заслуг, а не из-за положения его отца. Впрочем, кто может разобраться в обычаях этих руссов?..

Всадники въехали на холм, и Томас невольно затаил дыхание, впечатленный биваком, раскинувшимся перед ним: костры, сотни шатров. Он с легкой иронией вспомнил, с каким благоговением относился к численности войска сэра Эдмунда Кентского — три тысячи рыцарей. Да на этом биваке расположилось на отдых не менее десяти тысяч рыцарей и тяжело вооруженных дружинников, не говоря уж о легких степных всадниках! А еще пехота…

Великий князь ждал их в своем шатре. Когда Томас со Святославом вошли в шатер, князь, сидевший на небольшом раскладном стульчике, встал, сделал шаг навстречу, обнял Святослава и с чувством произнес:

— Здравствуй, сын!

После столь долгого путешествия Томас считал, что теперь его уже невозможно ничем удивить, но… сейчас он снова не сумел справиться с собственной челюстью. Святослав, тащивший его через Геммельгонскую чащу, спасавший его задницу от всяческих дрязг и опасностей, чинивший ему драные башмаки… этот Святослав — сын великого князя, чьи владения больше нескольких влиятельных европейских стран вместе взятых, а с войском может сравниться лишь легендарная армия Карла Великого?! Этого не могло быть!.. Но было…

— Ну вот, — заговорил Святослав, отрываясь от отца и поворачиваясь к Томасу, — мы и дошли. Как видишь, я тебя не обманул. Здесь до тебя уже не смогут дотянуться никакие враги.

Томас сглотнул.

— Да я… — начал он, но так и не смог продолжить, выдохнув только простое «спасибо».

— И что ты думаешь делать теперь?

Томас замер. А действительно… они ехали, сражались с врагами, убегали, но вот все позади. И что теперь? Он об этом еще не думал. Томас обвел взглядом шатер, полный людей. Судя по лицам и одеждам, здесь были греки, армяне, мадьяры, болгары, мозельцы и датчане, а где-то на заднем плане мелькнула уже знакомая морда орка…

— Я… — нерешительно начал он, но затем поджал губы и продолжил уже совсем уверенно, — хотел бы просить у великого князя позволения остаться в земле Рус и, если будет на то его воля, служить ему со всем старанием, тщанием и верностью. А в поруку этому я преподношу ему в дар кубок, который принес в эту землю, исполняя волю невинно убиенного святого человека, преодолевая козни врагов и не давая им завладеть этим кубком.

Святослав и великий князь переглянулись, затем князь негромко произнес:

— Щедрый дар… Что ж, Томас Амбольт, родом англичанин, я принимаю и твой дар, и твою службу. И благодарю тебя…

Уже выйдя из шатра Томас вздохнул и несколько грустно сказал Святославу:

— А все-таки жаль…

— Чего?

— Я ведь так и не узнал, что это был за кубок.

Святослав резко остановился.

— Так ты до сих пор не понял?

— Нет, — удивленно произнес Томас, — а ты что, понял?

Святослав помрачнел.

— Пойдем, — сказал он, разворачиваясь к шатру…

— Отец, — громко произнес он, входя внутрь, — Томас не знает, что за дар он нам принес.

— Вот как? — удивился князь и, повернувшись к кому-то, приказал: — Аристарх, пусть принесут чашу, — после чего повернулся к Томасу и открыл рот, собираясь что-то сказать… Но Томас не дал ему этого сделать, совершенно невежливо замахав руками:

— Что вы, в этом нет необходимости!

— Но, узнав, ты можешь передумать.

— Нет-нет, я не собираюсь этого делать, ваше… ваша светлость! Я уже принял решение и не изменю его!

Великий князь недоверчиво покачал головой.

— Но мы не можем принять дар, ежели дарящий не до конца понимает, что он дарит. Это нечестно, — произнес он таким тоном, что Томасу стало ясно: этот человек не поступится своей честью ни за какие выгоды и богатства мира.

Томас отвесил князю глубокий поклон.

— Этими словами, ваша светлость, вы лишь сильнее укрепили меня в моем решении. Служить столь благородному человеку — огромная честь. И она стоит любых даров.

Да… отец Исидор сейчас мог бы гордиться своим учеником. Великий князь улыбнулся.

— Что ж, раз таково твое окончательное решение… — он повернулся к рослому греку, который уже пробивался к нему сквозь толпу приближенных: — Аристарх, не надо, — а затем вновь обернулся к Томасу: — Можешь не сомневаться — чаша попала в хорошие руки. Я отправлю ее в Китеж, святой град. Тамошние старцы сумеют защитить ее от любых напастей.

Томас вновь поклонился, показывая, что полностью одобряет действия великого князя.

— Ну а тебя, Томас Амбольт, я еще раз благодарю за бесценный дар. Многие искали ее — и святые паломники, и знаменитейшие рыцари, и могущественнейшие короли. Но нашел ее ты. И твое имя навеки войдет в летописи как имя человека, вернувшего миру эту драгоценность — Чашу Грааля…

Коронация.

Спортбар был полон. Ну не то чтобы до отказа, как при финале Лиги чемпионов или, там, Чемпионата мира по хоккею, но где-то близко. Так что если бы Олег не заказал столик заранее, им с Диком и Трейси ничего бы не светило. Но он заказал.

- Оу, уже началось,- обрадовалась Трейси, ловко проскользнув на самое удобное место, откуда огромный экран монитора, закрепленного прямо над барной стойкой, был виден лучше всего.

- Началось еще утром,- пояснил Олег,- вхождение в Кремль, парад и показательные выступления личного императорского конвоя, ну который бывший президентский, молебен, причастие…

- Но сама коронация ведь только началась?- не сдалась Трейси.- Значит успели!

Олег пожал плечами. Ну-у… раз ей хочется считать так – пусть будет так. Тем более, что Дику, похоже, этот вопрос был совершенно по барабану. Впрочем, Дику все на свете было совершенно по барабану. Ну, кроме выпивки и его ударной установки. Даже их с Трейси регулярный секс, судя по некоторым внешним признакам, которые Олег, как основной «виновник» их появления в России, поскольку гастроли организовала именно его компания, имел возможность наблюдать за прошедшие четыре дня, был, скорее, заслугой его подруги, чем самого Дика. Причем, понаблюдав за их отношениями, Олег пришел к выводу, что со стороны Дика участие в этом процессе было скорее результатом того, что он прикинул… м-м-м… одно к другому и решил, что в случае с Трейси ему легче согласиться, чем долго объяснять, почему ему лень.

- Что будем пить?- уточнил Олег, присаживаясь на диванчик и разворачивая к себе закрепленный в центре стола мониторчик.

- Водку,- тут же отозвался Дик, после чего пояснил:- В России надо пить водку. Потому что то виски, которое у вас стоит нормально – полное дерьмо. А то, которое не дерьмо - слишком дорого.

Вообще-то Дик был мультимиллионером, так что это его «дорого» на фоне его доходов составляло жалкие копейки. Однако он по прежнему соотносил цены на выпивку с тем уровнем дохода, который могли обеспечить своему отпрыску его родители – медсестра и мелкий муниципальный служащий из Глазго.

- А я – эту, как ее, «Рьябину наа коньяке»! Я правильно назвала?

- Правильно,- кивнул Олег, набирая заказ на пристольном мониторе.

- А кто сегодня играет?- соизволил уточнить Дик, недоуменно уставившись на экран, на котором сейчас шла прямая трансляция из Успенского собора Московского Кремля.

- Ди-ик!- возмущенно вскинулась Трейси.- Я уже третий день вбиваю в твою тупую башку то, что сегодня в России День коронации нового императора – а ты до сих пор ничего не понял!

Дик недоуменно уставился на Трейси, а потом перевел взгляд на своего русского приятеля.

- Это же спорт-бар?

- Точно!- улыбаясь кивнул Олег.

- Ну вот,- с удовлетворением констатировал фронт-мен и ударник легендарной британской группы «Angry cats», кумир миллионов Ричард Грэймэ, по прозвищу «Knock».- Я и спросил – кто сегодня играет?

- Дик!!!- взвилась Трейси.- Твоя инфантильность просто несносна!

Олег протянул руку и успокаивающе сжал руку девушки, одновременно повернувшись к Дику.

- Сегодня – никто. Во всяком случае, у нас в стране. Сегодня в России День коронации.

Дик нахмурился, пытаясь соотнести слова Олега со своей собственной картиной мира. Ну день коронации – и что? Его-то это каким боком касается? Ведь не его же коронуют. Да даже если бы и предложили – он бы точно отказался. Лень… Трейси же сердито пихнула своего бой-френда в бок и обиженно отвернулась.

Вообще-то инициатором их выхода «в люди» была именно она. Не затей это всеТрейси, Дик, скорее всего, весь день провалялся бы в их номере, пялясь в телевизор, настроенный на какой-нибудь спортивный канал, и поглощая в огромных количествах свой любимый «Budweiser». Ну, тот, который американский, а не чешский. Достать его в России, как выяснилось, было на-амного труднее, чем чешский, но в райдере Ричарда Грэйсмена этот момент был выделен отдельным пунктом… Да и сам Олег, с удовольствием провел бы этот день дома. Ну, или, на природе. Но Трейси жутко захотелось «посмотреть как русские будут реагировать на юридический факт их окончательного закрепощения и возвращения к средневековым порядкам». Она вообще относилась к монархии крайне отрицательно. Что, впрочем, для американки было вполне естественно… И еще сразу после приезда громогласно объявила, что отказывается понимать, зачем «свободному и развитому народу вешать себе на шею это средневековое убожество». С явственно уловимым подтекстом, что решив восстановить в стране императорскую власть русские очередной раз доказали всему миру, что не являются «свободным и развитым» народом. И вообще, она была глубоко убеждена, что людей обманули, задурили голову «пропагандой» и как только до них дойдет, что на самом деле сейчас происходит, они поднимутся в едином порыве и немедленно прекратят это глупое и беспардонное глумление над свободой и демократией… Вот этот самый единый порыв она как раз и не хотела упустить.

В этот момент к их столику резво подскочила официантка и принялась шустро сгружать их заказ с подноса, при этом все время выворачивая голову в сторону монитора.

- Девушка,- тут же оживилась Трейси,- а вы говорите по-английски?

- Да, конечно, - мгновенно перейдя на английский, отозвалась официантка, одарив их дежурной улыбкой.- Вам что-нибудь подсказать?

- Да,- Трейси обрадовано вытащила из сумочки свой iPhone и торопливо включила на нем режим диктофона.- Вы не могли бы ответить мне на пару вопросов.

- Конечно,- с некоторым сомнением протянула девчушка.

- Скажите, пожалуйста, а вы на референдуме голосовали «за» или «против» восстановления монархии?

- Вообще-то, у нас в стране по закону тайное голосование,- тон официантки стал холоднее не менее чем на десяток градусов.- Так что ваш вопрос некорректен. Но я отвечу – я голосовала «за».

- Но почему?- изумилась Трейси, после чего горячо начала:- Разве вы не понимаете, что этим решением вешаете себе на шею свору абсолютно бесполезных нахлебников…

Но девушка резко прервала ее:

- Извините, мне надо работать,- после чего вымученно улыбнулась и поспешно отошла от столика.

Трейси сердито фыркнула, но решила сразу не сдаваться и переключилась на объект, у которого не было шанса удрать от нее. То есть на Олега.

- Скажи, а ты как голосовал?

- Трейси, тебе уже сказали, что подобный вопрос у нас в стране некорректен. Но я тоже тебе отвечу – я голосовал «за».

- Но почему?

- О-о-о… ответ на это вопрос очень прост,- совершенно серьезно начал Олег.- Понимаешь, в этом, как и во многом другом, что происходит с нашей страной виноваты…- тут он сделал о-очень многозначительную паузу, а затем припечатал:- Американцы!

Глаза Трейси изумленно расширились.

- Амер… Но как?!

- Ну, понимаешь,- задумчиво начал Олег, прихлебывая свое пиво.- Я с детства увлекался фантастикой. Причем, очень любил американскую классику – Азимова, Мартина, Буджолд… И вот они-то, как раз, и убедили меня, что будущее человечества – это империя! Ведь фантасты – это провидцы, не так ли? Очень многое из того, что они описали, потом воплотилось в жизнь. И если уж даже американские писатели-фантасты пришли к выводу, что за империей будущее…- тут Олег сделал еще один глоток и продолжил несколько невпопад:- А как стильно выглядели имперцы в «Звездных войнах», м-м-м…- и он восхищенно зажмурил глаза.

- Ты надо мной издеваешься?- растеряно пробормотала Трейси. И Олег, не выдержав, расхохотался.

- Ты надо мной издеваешься!!!- взвилась Трейси и с размаху саданула его сумочкой по хребтине. На них тут же начали оглядываться. Причем, не слишком одобрительно. Впрочем, в баре хватало и других шумных компаний, некоторые из которых, как обычно, возникали вполне спонтанно…

- И, все-таки, не того выбрали!- зло прорычал дюжий мужик весьма брутального вида, досадливо грохнув о стойку почти пустой пивной кружкой.- Не того! Русского надо было выбирать, русского…

- И кого из них интересно? Того поросеночка из бывших-с…- ехидно поинтересовался сидевший слева от него худой и резкий в движениях тип.- Или этого, как его там бишь, Председателя партии монархистов-коммунистов?

- А то, что опять нерусь во власть лезет, это что, по-твоему, лучше что ли?- вскинулся брутальный.

- А ты себя-то в зеркале когда последний раз видел, чистокровный ты наш?- ехидно поинтересовался худой. И все, кто исподтишка прислушивался к их разговору, поспешно отвернулись, пряча улыбки. Потому что брутальный, внешне, действительно, больше был похож на какого-нибудь киргиза или казаха, чем на классического русского или, хотя бы славянина. Причем, брутальный, похоже, зачем-то еще и специально усиливал это впечатление. Потому что объяснить зачем он придал усам и бородке такую форму, которая делала его более похожим на тюрка, нежели на славянина, было сложно… На слова худого он отреагировал вполне предсказуемо:

- А вот это сейчас обидно сказал. Круг?

- Круг,- довольно ухмыльнувшись, кивнул худой, соскакивая с барного табурета.- Бармен, мы в круг!

Тот, довольно флегматично, кивнул и, нагнувшись, выудил из-под стойки две пары перчаток, после чего развернулся и легонько хлопнул по кнопке механического медного звонка, прикрученного к стене прямо под большим экраном, на котором в данный момент шёл репортаж с коронации нового русского императора. Над баром разнесся громкий звон, услышав которой вышибала, флегматично подпиравший стену у входной двери, встрепенулся и, покрутив головой, двинулся в сторону боковой дверцы.

- Олег, они пошли драться?- спросил Дик, проводив взглядом решительно настроенную парочку.

- Ну да. По «масляничным» правилам.

- По «масля…»,- с трудом повторил Дик.- А как это?

- Понимаешь, Дик, на Руси издавна, на Масленицу устраивали кулачные бои. Масленица – это такой праздник. Что-то типа празднования прихода Весны. Народ блины печет, веселиться. Он тянется целую неделю перед началом Великого поста…

- Великого чего?- не понял Дик.

- Проехали!- махнул рукой Олег, поняв, что излишне углубился в детали.- Короче, в определенный день народ сходится толпой, как у нас говорят «стенка на стенку» и отрывается. По определенным правилам. Ну а в другие дни так тоже можно. То есть если просто драка – то это уже административное правонарушение. А вот по правилам – нет.

- Дикий обычай!- фыркнула Трейси.

- Да у нас тут все дикое,- флегматично отозвался Олег.- Медведи, вон, по улицам ходят. Что, не видели еще? Так выходить надо чаще.

- А что это за правила?- озвучил новый вопрос Дик.

- Ну-у-у… схватка только в кругу, это что-то типа ринга, но круглый, босиком, в перчатках и с капой и защитой паха. Ногами разрешаются только подсечки. Три раунда по минуте, либо до трех падений. И должен быть сертифицированный судья.

- А где они его здесь возьмут?

- Так у нас многие сейчас сертификат имеют,- улыбнулся Дик.- Даже я.

Трейси, все еще обиженная на шутку Олег, презрительно фыркнула и выдала:

- Только люди, исповедующие атавистически-средневековые ценности способны относиться к присутствию насилия как в собственной, так и в общественной жизни с ненулевой толерантностью.

От подобной фразы, вылетевшей из уст подруги, Дик вывалился из процесса размышлений и изумленно уставился на Трейси.

- Я, между прочим, закончила университет штата Аризона и имею степень бакалавра политологии,- и девушка с вызовом уставилась на Олега. Но парень только уважительно отсалютовал пивной кружкой.

В этот момент дверь, за которой скрылись худой и брутальный, распахнулась, и оба они ввалились обратно в зал, обняв друг друга за плечи. Лица обоих сияли улыбками. Слегка кривоватыми. Потому что у брутального на лице красовался наливающийся синевой фингал под левым глазом, а у худого подобный же украшал правую скулу. Все так же обнявшись они подошли к стойке и взгромоздились на свои табуреты. После чего брутальный громогласно произнес:

- Бармен – водки. Две!

- А почему они обнимаются?- удивленно спросил Дик.- Они же пошли друг друга бить!

- Менталитет такой,- пожал плечами Олег.- Пар выпустили, теперь выпьют вместе и весь вечер будут – не разлей вода. А может и дальше… Мы считаем, что это лучше, чем долго копить в себе, а потом взять пистолет и расстрелять толпу школьников. Ну, или, взять винтовку и положить сотню ничего тебе не сделавшего народа, собравшегося попеть и потанцевать в свое удовольствие на фестивале кантри-музыки.

Дик нахмурил брови и крепко задумался, а Трейси полоснула Олега злым взглядом. Некоторое время над их столиком висела напряженная тишина, а затем американка не выдержала и снова вернулась к прежней теме.

- И все-таки я не понимаю, как можно в двадцать первом веке хоть как-то положительно относиться к монархии?!

Олег улыбнулся и кивнул в сторону Дика.

- А вот давай спросим у британца как такое возможно?

Трейси фыркнула.

- Это – совсем другое дело! Юридически, Британия – полная демократия.

Олег усмехнулся. Ага, как же… Когда в стране шла дискуссия по восстановлению монархии все эти аргументы были выложены, препарированы и обсосаны до мельчайшей косточки. Так что в этом споре Трейси ничего не светило.

- Как раз юридически, Британия – чистая монархия. Причем, даже не конституционная. По факту отсутствия Конституции. И все права и обязанности парламента основой своей имеют королевский акт, который, опять же юридически, монарх же может и отменить. А еще, британский монарх – верховный главнокомандующий, и все приказы войскам и кораблям британского флота начинаются как-то так: «Мы, божьей милостью, король Британии, повелеваем моему капитану, которому мы поручили под начало боевой корабль моего флота «Prince of Wales»…

Трейси слегка поплыла, но решила не сдаваться:

- Да, но фактически, король ничего не может предпринять против парламента…

- А фактически этого никто не проверял,- парировал Олег. И улыбнувшись, примирительно произнес:

- Трейси, давай не будем спорить. Поверь, прежде чем мы приняли такое решение, у нас в стране очень долго шла дискуссия. Там столько на наши головы было вывалено – социологические, политологические исследования, экономика, соционика, даже метафизика. Поверь, дело совсем не в том, что Россия, в отличие от твоей Америки, большую часть своей истории была монархией. И ничего – развилась, огромные территории освоила, землями приросла, множество народов в себя вобрала и сохранила. Не смотря на то, что нам ярлык когда-то приклеивали: «тюрьма народов» – ни один из них не исчез. В отличие от того, что произошло в куда более «свободных и демократических» государствах,- не удержался он от легкой подковырки.- Во всяком случае, пока некоторые не вырвались из «российской тюрьмы» и не «выбрали свободу»… Хотя подобный аргумент тоже высказывался. Но, поверь, основной нашего решения было не это… Вот скажи мне, почему наши соседи по Европе те же Швеция, Дания, Норвегия не собираются отказываться от, как ты говоришь, «своры бесполезных нахлебников»?

- Все, названные тобой страны – это, в первую очередь, демократии. И конституции у них имеются. Об этом я знаю точно!- с вызовом произнесла Трейси.- А не отказываются, потому что… ну-у… вероятно, им нравиться эта их милая средневековая традиция. Ведь люди частенько тратят деньги на нечто непрактичное, но красивое или милое. Дома, там, к Рождеству лампочками украшают… Вот и здесь нечто подобное.

- Лампочки, которыми украшают дома на Рождество, не могут аннулировать принятый парламентом закон, просто не подписав его, не оказывают никакого влияния на формирование правительства, не обладают правом роспуска парламента…- усмехнулся Олег.- Трейси, милая, не лезть ты в эти дебри. Оставь их нам, сиволапым… Ты же ничего не знаешь об исследованиях роли монарха в социуме как третейского судьи, о его значении, как фокусе социальной сборки, о его функции в формировании элиты и предотвращении коррупции. Вот скажи мне, сколько денег нужно предложить императору, владеющему страной, чтобы он за взятку даровал кому-то дворянство? А ведь это теперь станет одним из мощных инструментов формирования новой элиты… Извини, но ты напоминаешь мне человека, который в детстве прочитал «Детскую библию для безбожников», после чего стал ярым и последовательным атеистом, подкрепляющим и подпитывающим свои убеждения выискиванием в газетах жареных фактов о вороватых батюшках, но категорически не желающим хотя бы немного вникнуть в во все то, что теологическая мысль накапливала в течение почти двух тысячелетий. Да большинство из них Библии не читали!

- Подумаешь,- фыркнула Трейси, еще при встрече заявившая, что она – убежденная троцкистка. Хотя, скорее всего, это был просто эпатаж. Поскольку, судя по тому, что Олег успел услышать за эти четыре дня, ее прелестная головка была заполнена не столько троцкистскими идеями, сколько обычными и вполне современными левацко-глобалистскими штампами.- Там все равно все либо ложь, либо средневековые заблуждения неграмотных людей.

- Вот и я о том же…- усмехнулся Олег и снова отхлебнул пиво. В принципе, ему за те годы, которые он занимался организацией концертов «забугорных артистов», приходилось выслушивать и куда более бредовые вещи. Так что он особенно не напрягался.

- А из-за чего они дрались?- внезапно отмер Дик. Олег пожал плечами.

- Понимаешь, после того, как на референдуме было принято решение, что все – монархия нам подходит, возник вопрос – кто. И чья-то умная голова… некоторые, кстати, в этом отношении кивают на нашего Темнейшего, но точно ничего не известно… так вот, чья-то умная голова предложила – а чего гадать и ругаться? Пусть кандидаты, ну, которые подойдут по выработанным специальной комиссией и снова обсужденным народом критериям, сами докажут, что они для нас – лучший выбор. Типа, хотите предложить себя русскому народу в качестве императора – докажите ему, что подходите на эту роль,- тут Олег, сделал паузу и снова отхлебнул пива.

- И что?- нетерпеливо спросил Дик.- Дрались-то они из-за чего?

- Он,- Олег кивнул в сторону экрана,- датчанин. Из династии Глюксбургов. И большинство из нас выбрало его. Я, кстати, тоже. А вон тот,- на этот раз он указал подбородком на брутального.- Считает, что надо было брать только русского.

- Хм…- задумался Дик. Но почти сразу же спросил:- А почему не выбрали русского? Вот у нас в Англии ни за что бы не проголосовали за не англичанина.

- Ваши Виндзоры, вообще-то, по крови – немцы. И до первой мировой войны были известны как Саксен-Корбург-Готы Ганноверские. А шведские Бернадоты, например – французы,- усмехнулся Олег.- Так что чужой по крови для монархических династий скорее правило, чем исключение… Что же касается того, почему, не проголосовали за русского – так не осилил из них никто. Те, кто рвался в императоры из числа считающихся русскими, показали себя балаболами, поскольку ничего, кроме как языком болтать да на молебнах с постными лицами стоять не умели. А он,-Алекс кивнул в сторону экрана,- Большим умницей оказался. Очень много для страны сделал – несколько медцентров построил, парочки о-очень высокотехнологичных производств, которых в стране до того не было, деньги на авианосец собрал среди своей европейской родни… первый в серии, кстати. Сейчас уже третий строиться… Опять же о слиянии «Ройял датч шелл» с «Новатек» слышали? Тоже во многом его заслуга. Так что он даже вашего принца Кентского обошел. Который тоже хотел и рвался…

- Ну-у-у… может это и к лучшему,- этак нехотя-задумчиво протянула Трейси,- если вами станет руководить человек, воспитанный в цивилизованной стране, возможно, вы, наконец, тоже цивилизуетесь.

Олег же только улыбнулся. Ну зачем ей рассказывать, что первым, что сделал тогда еще никому особенно неизвестный принц из маленькой европейской династии Глюксбургов, когда принял решение ввязаться во, вроде бы, совершенно безнадежное для него дело борьбы за русский трон – это построил себе баню. Что первым местом, которое он посетил, когда приехал в Россию, было Бородинское поле. Что этой зимой новоокрещенный Николай впервые вышел на лед Москвы-реки, чтобы поучаствовать в извечной русской масляничной забаве… Все то время, что он шел к своей цели, будущий император вовсе не пытался поучать русских людей, что и как они делают не правильно, исполняя, как это представляют на «свободном и демократическом Западе» священный долг «цивилизованного человека», а изо всех сил старался стать русским. Иначе кто бы его выбрал?

Не только деньги

Габриэль обратил внимание на этого типа, потому что тот сражался с луковым супом. Именно так. Сражался. Причем героически. Сыр не только висел на ложке и стекал с краев горшочка, но и тянулся за ножом, которым мужчина пытался себе помочь. Барро самодовольно усмехнулся. Конечно, есть французский луковый суп — та еще задача. Ничуть не легче, чем, скажем, омара. Но если с омаром Барро сошелся накоротке только в последние года три — до того как-то не складывалось, — то уж по французскому луковому супу он был специалистом старым и опытным.

— Бесполезно, мистер, — добродушно заметил он со своего кресла.

— Што, шроштите? — отозвался посетитель, а затем, сделав отчаянное усилие, протолкнул внутрь изрядный кусок расплавленного сыра, который ему наконец удалось откусить, и повторил вопрос: — Что, простите?

— Я говорю, нож вам не поможет. Только ложка и зубы.

— Да? — мужчина озадаченно покосился на горшочек.

— Точно, — авторитетно заявил Барро и привычным жестом пригладил свою все еще роскошную шевелюру. — Тут главное — решительность. Отложите в сторону все побочные предметы, наклонитесь пониже — и вперед. Работать зубами.

— Вы думаете? — с сомнением произнес посетитель, заглядывая в горшочек. Барро поощрительно улыбнулся. Все, что требовалось, он уже сказал. Теперь все зависело от самого едока.

«Ле Гран Кафе» больше славилось рыбными блюдами. Но и луковый суп тут готовили вполне себе ничего. Не хуже, чем в «Максиме». Но идти в «Максим» днем… ну он же не этот чертов американский турист. Кхм, то есть… с формальной точки зрения как раз да — и турист, и американский. Но это ведь только с формальной. А на самом деле все обстоит с точностью до наоборот. Он никогда в жизни не был туристом, и не собирался им становиться даже сейчас, на старости лет. Чего бы там кому бы там ни казалось. Так что днем он с удовольствием заходил в эти милые кафе на парижских бульварах, которых, к сожалению, осталось не слишком много. Все занял этот чертов фастфуд. Всякий — китайский, японский, мексиканский, американский… Но здесь, в окрестностях Опера-Гарнье, которую в Штатах совершенно непонятно почему называли Гранд-опера, они еще встречались. «Ле Гран Кафе», «Ле Кардиналь»…

— Уф, — сытно выдохнул мужчина, отодвигая от себя горшочек. — Знаете, всегда мечтал поесть лукового супа в небольшом кафе на бульваре Капуци… Капуцинок, конечно. Знаете, у нас почему-то все уверены, что этот бульвар называется бульваром Капуцинов. И только приехав сюда, я узнал, что это ошибка.

— У вас?

— Ну да, у нас, в России.

— Вот как? — удивился Барро. — А я, честно говоря, по вашему акценту отчего-то посчитал вас австралийцем.

— Забавно. Австралийцы были уверены, что я — американец.

— Вы были в Австралии?

— Ну, где я только не был… теперь вот и во Франции тоже побывал.

— Туристом?

— Да нет, по работе. А вы?

— Слава богу, теперь нет, — улыбнулся Барро и, свернув газету, поднялся из-за стола. — Ну, благодарю за компанию.

— Взаимно, — улыбнулся в ответ посетитель.

И Барро понравилась его улыбка. Она ничем не напоминала те, которыми люди привыкли обмениваться в этом мире. Улыбки-витрины, улыбки-штампы, улыбки-привычки. Эта же была… доброй. Такой, какую Барро уже и забыл когда встречал.

Барро прожил довольно интересную жизнь, но обратной стороной этой интересности было то, что вокруг него постоянно крутились люди, которые пытались его убить. Поэтому он приобрел привычку, ставшую уже почти рефлексом, всегда проверять людей, в силу каких бы то ни было причин оказавшихся слишком уж близко от него. И потому, уже выходя через стеклянные двери, он послал легкий ментальный импульс в сторону неожиданного соседа по кафе. Он сделал шаг, другой, третий, а затем, когда зеркальная витрина кафе закончилась, остановился и вытер внезапно выступивший пот. Все это время он мило общался с уродом…

* * *

— Мистер! Какая неожиданная встреча! — Барро подошел к столику, за которым расположился его давешний сосед по «Ле Гран Кафе». Встреча на первый взгляд действительно выглядела неожиданно. Ибо на этот раз она произошла не в кафе на Больших бульварах, а в небольшом уютном ресторанчике, расположенном прямо на Эйфелевой башне. Ну скажите на милость, как могут два человека, случайно пересекшись в одном конце Парижа и даже не познакомившись толком, на следующий день оказаться в одно и то же время в одном и том же месте? Только случайно!

— Да, вы правы, — произнес русский, поднимаясь из-за столика и делая шаг навстречу. — Неожиданная, но для меня очень приятная.

— Ну, если так, давайте уж познакомимся. Габриэль Барро. Свободный художник.

Русский представился. Барро вслушался в звуки незнакомого имени. Западная часть Европы была в зоне ответственности Второй международной миротворческой бригады. И вчера он со своего компа проник в ее базу данных. Такого имени в списках не было. Значит, этот урод либо сделал себе новые документы, либо неучтенный. И в том и в другом случае это было хорошо. Потому что и за выявление неучтенных, и за поимку скрывающихся платили больше. Барро уже несколько лет назад, как только родилась внучка, отошел от дел. Однако если судьба подбрасывает шанс немного подзаработать, Габриэль никогда не отказывается от того, чтобы пополнить свой счет. Это было непреложным правилом.

— Работа уже закончилась?

— Да, сегодня на конференции свободный день. И я с утра сходил в Лувр, а пообедать решил у старика Мопассана.

— Мопассана?

— Вы не знаете? — улыбнулся русский и, вот дьябло, опять очень мило и добро. — Это же очень известная байка. Когда Эйфель возводил эту башню, против нее восстала буквально вся парижская интеллигенция. И Ги де Мопассан был одним из самых яростных ее противников. А затем, по окончании строительства, он стал завсегдатаем этого ресторана. И когда репортеры спросили его, почему он, столь яростный противник башни, каждый день обедает в ее ресторане, Мопассан ответил, что ненавидит панораму Парижа, над которым возвышается эта уродливая конструкция. А здешний ресторан — единственное место, откуда она не видна.

Барро запрокинул голову и рассмеялся. Байка действительно была славная. Ее стоило добавить в свое собрание. Но этот жест был призван еще и замаскировать его отношение к тому, что в ресторане немного сгустился воздух и стало несколько темнее. Он не собирался рисковать и для начала решил прощупать окрестности. Мутанты обычно не склонны искать общества друг друга, ну если, конечно, их ничто не держит рядом (например, служба в какой-нибудь международной миротворческой бригаде), однако кто его знает, какие порядки у них в России. Говорят, они все там поголовно приверженцы коллективизма. Отрыжка коммунистического прошлого, так сказать…

— Присаживайтесь, — предложил русский. Похоже, он ничего не заметил.

— С удовольствием. — Барро опустился на стул напротив. — Что вы заказали?

— О, я не оригинален. И в любой стране стараюсь пробовать те блюда, которые считаются гордостью национальной кухни. Этого правила мне не удалось придерживаться только в Лондоне. Признаюсь честно, там я однажды даже обедал в «Макдональдсе».

— Да вы что! — изумился Барро. — Соболезную. Впрочем, говорят, что такого понятия, как британская кухня, просто не существует. Ну а что вы заказали сейчас?

— Прошу прощения, — смущенно развел руками русский, — устрицы.

— За что же прощения?

— Ну… я слышал, что по правилам их следует есть в те месяцы, в названии которых есть буква «р». Май, увы, к ним не относится.

Барро покровительственно кивнул.

— Ничего, дерзайте. Такое правило действительно есть, но проистекает из тех времен, когда всех моллюсков собирали на отмелях, и ни о каких устричных фермах никто и слыхом не слыхивал. Соответственно, их очень быстро подчистую съедали. Поэтому и придумали это правило. Чтобы дать устрицам в летние, наиболее, так сказать, благоприятные месяцы хоть немного подрасти. А сегодня можно этим пренебречь. Тем более, если вы не собираетесь вернуться в Париж в этом сентябре.

— Да нет, вряд ли. То есть я бы, наверное, был очень не против, но дела, знаете ли…

— А чем вы занимаетесь, если не секрет?

— Да нет, не секрет. Я учитель.

— Учитель?

— Да, школьный учитель.

— В обыкновенной школе?

— Ну… не совсем. В валаамской.

— Простите?

— У нас на севере есть такое озеро. На нем еще стоит знаменитый православный монастырь. И при нем школа. Для особо одаренных детей. То есть сейчас уже такие школы есть не только на Валааме. Сейчас у нас целая сеть — больше сорока школ. Они все так и называются — валаамские школы. Но я работаю в той, с которой эта сеть начиналась.

— Для особо одаренных, говорите, — задумчиво повторил Барро. Пожалуй, с этим неучтенным не стоило торопиться. Похоже, все гораздо интереснее, чем он предполагал. Школа для особо одаренных… Лучшего прикрытия для целой организации нелегальных мутантов не придумаешь. Причем отбирать их можно уже с детского возраста. И формировать так, как тебе нужно. Да-а-а… этим жадным дядям из ООН и Комитета по контролю придется изрядно раскошелиться. Барро довольно улыбнулся и повернулся к своему собеседнику. — Как интересно! Расскажите мне о вашей школе…

* * *

— Давно ждете? — поинтересовался Барро, присаживаясь за столик. Несмотря на обеденный час, в этом кафе было малолюдно.

— Да нет. — Русский уже сворачивал газету. — Минут пять, не более. А кафе действительно уютное. Спасибо.

— Ну а после того, как вы попробуете здешние виноградные улитки, вы будете благодарны мне до конца своих дней, — пообещал Барро.

— Ни минуты не сомневаюсь, — с самым серьезным видом произнес русский. После чего они оба рассмеялись.

Затем Барро полез в карман и достал небольшой голоснимок.

— Вот, как и обещал. Моя внучка — Роза-Эмилия де Леон Барро.

Русский взял фотографию, скачанную вчера Барро из Интернета, с которой глядела симпатичная девочка лет четырех с небольшим («Буду я еще уроду показывать свою настоящую внучку»), и принялся ее рассматривать.

— Славная девчушка. Мы начинаем работать с детьми как раз именно с такого возраста. — Русский снова вгляделся в фото и задумчиво произнес: — Странно, она очень мало на вас похожа.

— Да, вся в невестку, — вздохнул Барро. — Ну ничего, надеюсь, внук за меня отомстит. А, вот и улитки…

Когда официант расставил на столике вазочку с маслом, маленькие булочки, два бокала вина и две сковородки, в маленьких выемках которых доходили до кондиции виноградные улитки, Барро наклонился, втянул носом воздух и блаженно улыбнулся.

— А знаете, — заявил он, вооружаясь щипчиками и маленькой двузубой вилочкой, — у меня есть одна гастрономическая теория.

— Гастрономическая теория? Интересно.

— Я считаю, что все самые знаменитые блюда национальных кухонь были созданы… от безысходности. Возьмем, например, пиццу. В семье некоего неаполитанского рыбака в один прекрасный день кончились продукты. Ну практически. То есть из того, что у него в доме осталось, ничего привычного приготовить было уже нельзя. Ну что можно сделать из горсти муки, давленого помидора, крошечного кусочка сыра и ломтика ветчины? Но его жена творчески подошла к задаче накормить мужа. И вот теперь мы имеем возможность наслаждаться пиццей. — Барро захватил раковину щипчиками и, зацепив вилочкой тело улитки, ловко извлек ее наружу и отправил в рот, а затем продолжил: — Или, скажем, фондю. Несколько швейцарских пастухов, пасших свои стада на альпийских лугах, так же остались с бутылкой вина, засохшим сыром и зачерствевшим до каменного состояния куском хлеба. Ну кому могут понравиться такие продукты? Но пастухи нагрели вино, растопили в нем сыр и, наколов кусочки старого хлеба на веточки, принялись макать их в получившуюся смесь. — Барро проглотил следующую улитку. И окинул взглядом небольшой зальчик. Пожалуй, уже можно…

Он выбрал это кафе, затерявшееся в улочках Монмартра как раз потому, что в обеденное время здесь отчего-то было не слишком людно. Впрочем, нынешний Монмартр — это некоторым образом гетто, в котором проживают всякие арабы, эстонцы, марокканцы и таджики. А им во французском кафе делать нечего. Ну а базилика Санкре-Кёр, вокруг которой обычно и нарезают круги многочисленные туристы, была расположена в четырех кварталах отсюда. Так что и любопытные сюда не добирались. Ну почти. Поэтому спланированная операция должна была пройти без лишних глаз. Но сначала надо было закончить с деликатесами.

— Так и виноградные улитки, — произнес Барро, расправляясь со следующей, — скорее всего результат того, что семья какого-то бедного виноградаря дошла до ручки. И у него в доме осталась всего лишь пара ложек масла. Так что пришлось срочно искать что-нибудь, чем можно было набить желудок. И вот извольте — у нас на столе знаменитое блюдо национальной кухни. — Он доел последнюю улитку. На сковородке у русского оставалось еще три.

— Действительно интересная теория, — отозвался тот, — и вполне имеющая право на существование. Хотя и не всеобъемлющая. Как, например, быть с чешским блюдом «печено вепрево колено» или тем же французским фуа-гра?

— Ну я же и не претендовал на всеобъемлющее объяснение. — Барро, взяв салфетку, прижал ее к губам.

В кафе тут же потемнело, воздух сгустился и потяжелел. Для того, что он собирался предпринять, не нужны были свидетели, поэтому шестеро посетителей за соседними столиками, двое скучающих официантов и одна официантка, а также бармен впали в легкий транс, не мешающий им заниматься своими делами, но полностью выключающий их из происходящего. Так, бармен с окаменевшим лицом продолжал протирать пивной стакан, который он взял в руки за мгновение до этого. Да, Габриэль Барро мог собой гордиться. В его возрасте большинство уже были ни на что не годны, а он сумел взять под контроль десять человек. Причем не шибко-то и запыхался. Барро с самодовольной улыбкой привстал с кресла, а затем… ему засветили в лоб с такой силой, что он мгновенно опрокинулся на спину…

* * *

Очнулся Барро от того, что кто-то настойчиво стучался ему в барабанную перепонку. Некоторое время он лежал неподвижно, только морщась, а затем открыл глаза. Перед его взором был потолок. Белый. Подвесной. В клеточку. С матовыми прямоугольниками ламп дневного света. Они не горели, а в том месте, где Барро лежал, было светло. Даже слишком светло для того, чтобы оставалась призрачная надежда на то, что он все еще находится в кафе. Значит, это либо тюрьма, либо больница.

— Добрый день, Габриэль.

Значит, тюрьма. Барро медленно повернул голову. Рядом с его постелью сидел русский в накинутом на плечи белом халате. Хм… Барро скосил глаза. На груди были закреплены несколько датчиков, в носу торчали две трубки, а на левую руку надета манжета, от которой отходило два толстых провода. Один синий, а другой красный. Как в мине. Ну а тот звук, что так напрягал его барабанную перепонку, издавала капельница, висевшая на стойке с левой стороны. Больница?

— Я пришел попросить у вас прощения. — В голосе русского слышалось искреннее раскаяние.

— За что?

— Дело в том, что это я вас… — вздохнул русский.

— А что со мной?

— Инфаркт. Обширный. То есть в наше время все это лечится, но…

— Понятно. — Барро замолчал, размышляя над услышанным. Что-то не вязалось. Если он в больнице, то почему этот урод не улепетывает так, что пятки сверкают, а если в некой специальной больнице-тюрьме подпольной организации мутантов, какого дьявола вообще с ним разговаривают? Хотят перевербовать? Смешно. Откуда и куда? Из одиночного отставного охотника за головами в…

— Как вы себя чувствуете?

Барро прислушался к себе.

— Да вроде и ничего.

— Ну слава богу!

— Что?

— Извините, традиционное русское присловье.

— А… как это вы меня?

На лице русского вновь нарисовалось виноватое выражение.

— Чисто рефлекторно. Извините. Вы попытались ударить в тот момент, когда я был к этому совершенно не готов. Вот и сработал на автомате. На ментальном уровне все происходит намного быстрее, чем при физическом контакте.

Барро грустно усмехнулся. Ну да, все верно. Именно в тот момент, когда он был не готов. Все по плану. Он покосился на русского, смотрящего на него глазами побитой собаки. Надо же, виноватым себя чувствует! Да что такое творится-то?

— То есть вы ударили меня ментально? Мне показалось, что кулаком. В лоб.

— Да нет, ну что вы. Если бы так, я бы успел притормозить.

Барро мгновение раздумывал, но затем решительно упер в русского обвиняющий взгляд и медленно, с расстановкой произнес:

— То есть вы признаете, что вы мутант?

— Мутант? — С лица русского ушло виноватое выражение, и он посмотрел на Барро уже с интересом. — Так вот оно что?…

Барро молча смотрел на него, всем своим видом демонстрируя ожидание ответа.

Русский улыбнулся.

— Что вы знаете о мутантах, Габриэль?

— Да уж не меньше вашего, — огрызнулся Барро. — Сам такой. Шестая международная миротворческая бригада. Слышали?

— Да. По России работала Третья. У некоторых моих учеников там служили родители. Примерно у трети. Остальных мы отобрали среди обычных детей.

Барро усмехнулся. Он оказался прав. Все точно. Организа… и тут до него дошла вторая половина фразы. Барро вытаращил глаза.

— Обычных? То есть вы имеете в виду…

— Да, в обычных семьях, — утвердительно кивнул русский.

Барро скривил губы в презрительной усмешке.

— Бросьте. Меня этими сказочками о том, что мутанты появились сами по себе, не обманешь. Я ЗНАЮ, как возникли мутанты.

Русский покачал головой.

— Да-а… надо же… Габриэль, вам знакомо понятие «рекомбинация генов»?

— А это здесь причем?

— В человеческом геноме около ста сорока тысяч генов. Представьте, сколько комбинаций можно составить из такого количества операционных единиц. Конечно, существуют ограничения, снижающие число вариантов на пару-тройку порядков, но все равно их чертова туча. Мы знаем, за что отвечают около тридцати процентов из них. Но этого недостаточно. Потому что часто на какую-нибудь функцию влияют сразу две или три группы генов, каждая из которых воздействует на свой собственный орган или группу органов. И если мы тщательно не отследим их все, то будет как с тем страдающим склерозом джентльменом, который очень удачно и свет в туалете включил, и погасил, и бумагой воспользовался, и руки вымыл со всем тщанием, а вот штаны снять позабыл.

— Ну и к чему вы рассказали мне это?

— А к тому, что единственное, чем генетики занимались и занимаются до сих пор, это… отслеживание, чтение, изучение того, что уже создано природой и Творцом. Понимаете? И, как максимум, робкие попытки это повторить. Иногда на совершенно другом геноме, но всего лишь повторить. Да, на публике это выглядит чрезвычайно эффектно: дельфины с жабрами вместо легких, зубры с коровьим выменем, кошки, светящиеся в темноте. Но все это всего лишь зубрежка, повтор, взять нечто уже существующее в одном месте и старательно скопировать в другое. Понимаете?

Барро закрыл глаза и некоторое время лежал неподвижно. А затем открыл их, облизал губы и хрипло спросил:

— То есть вы хотите сказать: то, что нам в Шестой международной миротворческой бригаде преподносили как байки для простаков, и есть правда?

Русский согласно наклонил голову.

— Да, Габриэль. Мутанты — не модифицированные учеными простые люди… То есть в вашем конкретном случае это, конечно, так. Но все модификации, которые были внесены в ваши гены, скопированы с уже существующих генов других людей. Причем только та их часть, по поводу которой ученые уже были уверены, что точно «сняли все штаны». — Он сделал паузу, а затем продолжил: — И на самом деле нельзя сказать, что мутанты — модифицированные обычные люди, это обычные люди — недоразвившиеся мутанты. Хотя какое «мутанты»… просто следующее поколение людей.

Барро хмыкнул и поскреб щеку.

— То есть ваша школа…

— Предназначена для того, чтобы следующее поколение людей полностью развило заложенные в них способности. Вы знаете, в Средние века и во времена раннего Возрождения таблица умножения была составной частью выпускного экзамена за университетский курс, а сейчас она часть школьной программы, предназначенной для усвоения детьми в возрасте до семи лет. И это никого не удивляет. Так что мы просто помогаем детям осваивать вполне доступную им таблицу умножения.

— А как же способности ко внушению?

— Новая форма коммуникации. Когда-то человек уже создал и развил вторую сигнальную систему — речь. Значит, теперь пришло время третьей. Причем, заметьте, принципиально для человечества ничего особенно не изменилось. И раньше, пользуясь обычной речью, вроде как совершенно обычные люди были способны повелевать не только отдельными индивидуумами, но и целыми народами. История ХХ века изобилует такими примерами, да и в наше время их так же можно отыскать немало.

На некоторое время в палате повисла тяжелая тишина, а затем Барро досадливо поморщился и спросил:

— Значит, вы работаете под эгидой ООН?

— Ну… — Русский уклончиво повел плечами. — ООН, конечно, в курсе. Но это скорее национальный проект.

И Барро внезапно вспомнил старый разговор с ныне покойным Кнехтом: «А что у них, в Москве, так фонило?» — «Русские…»

В палату заглянула медсестра.

— Мсье Дивов, доктор велел передать, что достаточно.

— Да-да, уже иду. — Русский поднялся на ноги и поправил халат.

— Ну ладно, выздоравливайте. Не поминайте лихом, — и, улыбнувшись своей обычной очень доброй улыбкой, добавил: — Еще одно традиционное русское присловье.

Барро молча смотрел на него, пытаясь выудить из глубины сознания какую-то мысль. Она была важной, очень важной, но никак не давалась. Занятый этим он проводил русского равнодушным взглядом. И таким же встретил зашедшую в палату медсестру.

— Ну как наши дела, мсье? — с дежурной улыбкой, так контрастировавшей с той, которой попрощался русский, поинтересовалась она. А в следующее мгновение испуганно ойкнула. Потому что Барро резко сел на кровати. Он поймал-таки эту негодницу и вытащил ее на свет божий. И испугался.

— Мсье! — испуганно вскрикнула сестра. Но Барро ее не слушал. Он железной рукой сорвал с себя все эти трубочки, датчики и манжеты и свесил ноги с кровати. Похоже, тапки были с другой стороны. Но вряд ли такая мелочь могла остановить Габриэля Барро, свободного художника. Он вскочил на ноги и помчался к двери. Этот русский, как его там, ах да, мистер Олег Дивов говорил, что они набирают в школу детей в возрасте его внучки. И надо было немедленно уточнить, где и когда будет работать ближайшая приемная комиссия…

Одинокий рыцарь

1

ОГОНЬ! Жар, проникающий не просто в плоть, а в самую сердцевину костей и глубже, туда, где уже, кажется, нет никакой плоти. И нечему гореть. Но и это ничто тоже горит и корчится в этом всепроникающем и очищающем пламени. Очищающем от всего – от горечи поражения, от грехов, от бренных мыслей и забот, еще так недавно казавшихся важными и нужными, от самой жизни… но только не от боли. Боль была, как и при любом аутодафе, непременной спутницей огня. Боль корчила и выворачивала еще сильнее, чем огонь. Потому что тот нес в себе хотя бы очищающее начало, а боль просто тупо грызла и грызла каждую клеточку измученного тела… И ее еще только предстояло сделать очищающей и возрождающей. Если найти в себе для этого силы…

Когда Всеслав вынырнул из омута небытия, он еще некоторое время лежал, не шевелясь и не открывая глаз. Он проиграл… И не имело никакого значения, что он и не мог выиграть. Ибо Враг был слишком силен. И даже лучший из них не смог бы победить его. Он – проиграл! И горечь этого поражения останется теперь с ним навсегда. И только от него, от Всеслава, зависело теперь, чем она станет для него – всего лишь болью, выгрызающей его изнутри, лишающей сил, застилающей мутной пеленой взгляд, или… той же болью, но заставляющей с еще большей яростью истязать свое тело, свой разум и свою душу в попытке стать еще сильнее, еще крепче, еще выносливее, чтобы следующая схватка обошлась бы Врагу гораздо дороже. Если Господь пошлет ему новую встречу с ним. Вернее, когда Господь пошлет ему новую встречу…

Всеслав медленно приподнял веки. Прямо в глаза ему рухнула синь небес. Яркая и, как это было сказано у поэта, сосущая… Он чуть повернул голову. Похоже, он врезался в этот мир как яркий болид. Всеслав лежал на дне воронки глубиной метров в сорок и диаметром не менее шестидесяти. Лес за пределами земляного вала, был повален еще метров на сто. И сильно обгорел. Ощущения огня и жара были вызваны не столько завершающим ударом Врага, сколько этим… А впрочем, какая разница. Он давно уже собирался испросить у Собора права на очищение огнем, а получается, получил его без испрашивания. Прямо здесь. Конечно, совершаемое по установленным канонам и с поддержкой молящихся братьев аутодафе дает больше шансов возродиться к жизни, но с тем, что он претерпел, разница не слишком большая… Огонь – он и есть огонь. Огонь фальши не терпит. И если твоя пожранная им плоть возродилась на твоих костях, значит, Господь еще не готов принять твою очищенную душу. Ибо уготовил тебе в этом мире новые испытания…

Всеслав медленно сел и поднес к глазам свою обугленную руку. Да уж, если он весь выглядит так… Кажется, это называется ожогом первой степени. Причем ста процентов поверхности тела. А что творится внутри… Он судорожно вздохнул, и легкие буквально взорвались дикой, острой болью. Нет, лучше пока не дышать… да и вообще не покидать эту воронку. Всеслав попытался улыбнуться, но сгоревшие губы не выдержали и лопнули. По подбородку потекла липкая сукровица…

Из воронки он выбрался только на следующий день. Когда тело немного поджило и посреди одного сплошного ожога, уже слегка подсохшего и кое-где даже покрывшегося струпьями, начали появляться пока лишь только намеки на новую, еще очень тонкую и нежную кожицу.

Первые метров двадцать дались ему достаточно легко (конечно, насколько слово «легко» могло быть применимо в его состоянии). Ибо он прошел их по спекшейся, стекловидной поверхности, в которую превратилась почва после удара. Да уж, удар был неслабым. Страшно было представить, что было бы с этим лесом, если бы энергия удара не саккумулировалась бы своей большей частью внутри тела Всеслава, а оказалась бы вся выброшена в этот мир. Сорокаметровой воронкой дело бы не ограничилось, а лес бы оказался повален на десятки километров в окружности. Да еще скорее всего начался бы жуткий лесной пожар, а не этот легкий пал…

Выбравшись из воронки, Всеслав присел на гребень земляного вала, слегка морщась оттого, что мелкие крупинки почвы больно впиваются в его ожоги, от которых при движении отвалились все засохшие струпья. На самом деле это была не боль, а так, легкое неудобство. Хотя обычный человек, испытывая ее, наверное, орал бы и матерился, а спустя пару минут вообще потерял бы сознание. Но он не был обычным человеком…

Отчего-то всплыло в памяти, что боевые киберы Республики Эхиат, Содружества и Соединенных миров, когда-то создаваемые с отчаянной и страстной надеждой сотворить нечто способное противостоять хотя бы Воинам, были в состоянии отключать излишне сильные болевые ощущения. Скажем, от оторванной руки или ноги… Всеслав улыбнулся. Глупцы. Разве можно, впихивая в человеческое тело сонмы технологических устройств и этим лишь коверкая его, создать кого-то, способного противостоять тем, чья сила в воле, духе и вере. Человеческое тело само по себе уникальный инструмент, позволяющий сотворять с собой и миром все, что доступно разуму человека и воле Его. Нужно только уметь его соответствующим образом настроить, привести в верное соотношение с духом и волей. И тогда не требуется ничего иного… Но те цивилизации, что пошли технологическим путем, наоборот, делали все, чтобы затруднить своим гражданам даже саму возможность подобной настройки. Избавляя их от холода, жары, жажды, страха, боли, то есть от всего того, что можно было бы использовать как камертоны, как… опоры, как рычаги, как раз и помогающие осуществить эту настройку. И превращая такой уникальный инструмент, как человеческое тело, всего лишь в жалкую машинку по поддержанию более-менее бесперебойного функционирования крайне ограниченного и тупого сознания, замусоренного оборванными кусочками кусочков, оставшихся от обрывков, оторванных от обломков Великого целого. Ибо технологическая цивилизация способна не только развиваться, совершенствовать свои технологии, но и просто существовать, лишь дробя это самое целое, разделяя его на кусочки, частички, атомы. И, раздуваясь от гордости, все глубже, как это говорится, проникать в тайны органа, клетки, молекулы. Но не замечая при этом, что все более безвозвратно теряет возможность когда-нибудь суметь объять целое… И потому умеет поддерживать лишь такой, дробный тип сознания.

Причем эта машинка оказывается крайне убогой, способной без поддержки технологий существовать не во всей огромной Вселенной, созданной волей Отца всего сущего, а лишь в крайне узком диапазоне высот, давлений и температур, каковые требовалось воссоздавать везде, где бы ни появлялось это примитивное ограниченное существо, воспроизводимое все новыми и новыми технологическими цивилизациями. Впрочем, и они когда-то шли этим путем…

И тут Всеслав услышал соловья. Вообще-то он уже давно слышал этот мир. Но не ушами. И вот теперь тонкие барабанные перепонки наконец обрели необходимую целостность и упругость, добавив восприятию этого мира еще толику восхитительного разнообразия. И полноты… Всеслав улыбнулся. Этот мир ему нравился. А присутствие соловья доказывало, что в нем живут люди. Соловьи существуют только там, где живут люди. Это незыблемый закон мироздания…

2

– Чумной… чумной!

Дети, игравшие на околице деревни, завидя его, бросились по грязной улице, оглушительно вопя. Всеслав остановился. Негоже было входить в деревню, сопровождаемым такой нелестной характеристикой. В этом случае взрослые обитатели сего населенного пункта вполне могли попытаться его прикончить, прежде чем им пришло бы в голову разобраться, насколько верным является это утверждение…

Взрослые появились на околице спустя минут десять. Полностью подтверждая его предположения. Поскольку все они были мужчинами, и каждый был вооружен вилами, оглоблей или дубьем.

Всеслав мог бы попытаться улыбнуться, но его губы все еще не восстановились в достаточной степени, чтобы исключить риск, что они могут опять лопнуть. А созерцание существа, обнажающего в улыбке зубы сквозь распавшуюся на кусочки верхнюю губу, никак не способствует установлению взаимопонимания…

– Ну ты, чумной… – недобро начал дюжий чернявый мужик, нервно сжимающий в своих лопатообразных лапищах черенок огромных, как раз по нему, вил. – Шел бы ты отсюда… Пока не прибили.

Всеслав вслушался в незнакомый язык. Тот был звонким, почти без шипящих, зато с явно различимыми отличиями по тону. С пониманием у него проблем не было. Все, кто шел Путем воли, духа и веры, на определенном этапе обучались слышать не звуки, а смыслы сказанного. И тогда мир наполнялся сонмом речей, извлекаемых не только языком и гортанью, но и… треском погремушки на хвосте, жужжанием крылышек, фигурами танца над цветком, свистом вздыбленных перьев, испускаемыми флюидами, либо зашифрованных в частоте радио– и рентгеновских лучей, а также во многом, многом другом… Но вот так сразу воспроизвести звуки незнакомой речи, да еще в его нынешнем состоянии, было еще той задачей.

– Тебя что, подогнать? – вновь подал голос дюжий и угрожающе взмахнул вилами.

Всеслав вздохнул. Да, самое время вступать в диалог, но как же тяжело, что он, в нынешнем состоянии, не обладает и тысячной долей своих обычных возможностей… Впрочем, Господь ВСЕГДА посылает нам испытания по нашим силам. И только ты сам виноват, если не сумел их преодолеть. Значит, где-то поленился, недостарался, недопонял, чего-то недоучил, кого-то недооценил…

– Я… не чумной.

Слова дались ему нелегко. Что, впрочем, при его нынешнем внешнем виде должно было быть вполне объяснимым.

– Поговори еще! – прорычал дюжий и вновь угрожающе махнул вилами.

– Не чумной… Огонь. Пожар.

Последние два слова были новыми, еще им не слышанными, но он сумел сконструировать их возможное звучание, исходя из нащупанных им правил соотношения уже слышанных слов и уловленных смыслов.

– А ведь и правда, Убол… Помнишь, той неделей, когда тушили Баглодов овин, Игай сильно руки пожег. Так у него, ежели тряпицы размотать, так все так же…

– Поговори еще! – вновь рыкнул дюжий, но уже на встрявшего и гораздо менее грозно. А затем всмотрелся в лицо Всеслава. После чего опустил вилы остриями вниз, воткнул их в землю и оперся локтем на черенок. – Огонь, говоришь? И где ты такой огонь нашел-то?

Всеслав махнул рукой назад.

– Там. Шел. Лес. Потом – бах! И все гореть. Больно, – закончил он, чуть добавив в голос жалостливых ноток. Обычный человек боится боли. Он бежит от нее, даже не подозревая, что боль – это важнейший ресурс, немыслимая драгоценность, урановая руда истинного человека. Лишь боль дает возможность воспитать, выковать в себе две благодати, позволяющие сформировать и отшлифовать множество важнейших граней духа человеческого, а именно: смирение и терпение. И закалить волю. А без них истинный человек вообще невозможен…

Крестьяне переглянулись. В деревне все слышали, как третьего дня где-то на востоке сильно грохнуло. А затем оттуда сильно тянуло гарью. Так сильно, что староста даже велел наполнить водой все свободные бадьи и бочки и выставить пожарную стражу.

– Зовут-то тебя как? – уже почти добродушно спросил дюжий.

– Всеслав.

– Всеслав? – удивленно повторил мужик, удивляясь даже не столько звукам незнакомого имени, сколько тому, что сам сумел произнести его верно и точно с первого раза. Он даже не подозревал, что Всеслав одновременно со звуками собственного имени послал ему и его смысл. Поэтому у дюжего не было ни малейшего шанса произнести его неверно. Он ведь действительно узнал, кто такой Всеслав на самом деле. Ну, в той мере, в которой был способен узнать и понять.

– Чужак! – несколько настороженно произнес кто-то за спиной дюжего. Но тот не обратил на этот возглас никакого внимания.

– Меня зовут Убол, Всеслав, – негромко произнес он и решительным жестом протянул ему руку. – Буду рад видеть тебя своим гостем.

Народ замер. Вот так, с бухты-барахты, зазывать в гости чужака было в этой деревне отнюдь не в обычае. Максимум, на что мог рассчитывать усталый путник, это дозволение провести ночь в заброшенном покосившимся овине, что стоял сразу за околицей. А что – трактиров у них нет и отродясь не бывало, а в избах и самим тесновато. Ну, может, если кто из путников слишком стар либо, наоборот, ребенок, вынесет какая сердобольная селянка краюху хлеба и кружку молока. И все… Но спорить с Уболом никто не решился. Как-никак самый сильный мужик в деревне.

Так что когда Всеслав протянул руку и слегка сжал в своей, еще сочащейся сукровицей ладони протянутую ему ладонь Убола, этот символический жест состоявшегося контакта людей двух миров был встречен полным молчанием. Крайне неодобрительным молчанием, кстати…

3

– А потом они сказали, что никакого Господа нашего Светозарного нет. И это все обман и это… как его… суетверие. Во! Суетверие, значить. А потому церкву закроють. А заместо нее будет этот… как его… Храм наук и искусства… А батюшку увели в Грыран. Чтобы, значить, судить его там по всей строгости… А за что судить? Батюшка у нас был добрый. И грехи отпускал. И требы служил. И ежели исповедать кого, так он завсегда и в дождь, и в снег…

Всеслав лежал в сене и лишь самым краешком сознания впитывал все, что говорил ему старик, сидящий на доске в передней части телеги. Остальная часть его сознания была занята другим…

Он прожил в этой деревне почти две недели. В семье Убола, занимавшего большую хату у околицы деревни, противоположной той, где Всеслав появился, было шестнадцать человек. Сам Убол. Его жена Играя, все еще статная и крепкая, несмотря на двенадцать рожденных детей, десять из которых выжили. Эти самые десять детей: от старшей, восемнадцатилетней Ирги, пошедшей в мать статью и красотой и сейчас являющейся предметом воздыхания всех деревенских парней, и до младшего Гая, весело пускающего слюни в своей деревянной колыбели. А также его отец, мать, дед, все еще крепкий восьмидесятилетний старик, тянущий нелегкую крестьянскую долю наравне со своим сыном и внуком, и мать Играи. В отличие от своего ровесника деда Убола (Убол был в семье старшим, первенцем, в отличие от Играи, бывшей в своей семье последкой) мать Играи была уже совсем дряхлой, способной только сидеть на завалинке, греясь на ласковом весеннем солнышке и ворчать на внучат, возящихся во дворе.

И несмотря на то, что с деньгами у Убола всегда было неважно, Всеслав знал, что это богатая семья. Богатая дружбой, любовью и возможностями взрослых умножать эти богатства, собственным примером и всем укладом семейной жизни воспитывая в младших любовь и уважение к старшим. И потому имеющих право рассчитывать на подобное отношение детей и внуков уже к себе самим.

В мирах, уже далеко ушедших путем развития технологий, практически нигде не встречаются такие богатые семьи. Там семьи бедны и скудны. Впрочем, чего еще можно ждать от людей, вообще не способных жить в мире и потому отгораживающихся от него толстыми стенами домов, асфальтом дорог, герметичными капсулами самолетов, автомобилей и даже искусственным климатом кондиционеров… Те миры были наполнены испуганными, издерганными и по большей части несчастными людьми. Эти люди пытались спрятаться от своего одиночества в толпе, забивающей грохочущие чрева ночных клубов и дискотек, площадок рок-концертов и светских тусовок, элитных пати и ревущих чаш стадионов. И многим из них казалось, что им это удается, что именно там, в клубах, на тусовках и стадионах, и проходит их настоящая жизнь. А все остальное – постылая работа, убогий быт, склоки с приятелями, родителями или детьми – лишь промежутки между настоящей жизнью. И если бы у них было чуть больше чего-нибудь – денег, возможностей, связей, свободного времени, либо они жили бы не в этом, а в другом городе, стране, на другом континенте, – все непременно было бы иначе. По-настоящему… Они даже не понимали, что у человека уже есть все, чтобы быть счастливым. Как этого не понимают дети, у которых тоже есть все, чтобы быть счастливыми, но они страшно, до слез, огорчаются, что мама не купила им именно вот эту куклу или машинку… Впрочем, чего можно было ожидать от тех, кто до самой гробовой доски так и не сумел вырваться из собственной инфантильности. Ведь можно быть модно одетым, разбирающимся в винах, архитектуре, тенденциях современной музыки или литературы либо просто напивающимся до чертиков по пятницам и официальным праздникам, но… всего лишь ребенком. Ибо женщина, например, даже физиологически завершается только после того, как родит ребенка. А в тех мирах многие женщины так и проживали всю свою долгую жизнь, ни разу не рожав. Ну а психологически человек получает шанс сформироваться не тогда, когда станет богатым или знаменитым. Ведь могут же люди зарабатывать большие деньги и быть знаменитыми, всего лишь используя свой слишком малый для взрослого человека рост или, скажем, возникшую в результате какого-то генетического сбоя третью руку либо вторую голову… То есть то, что большинство других людей считает уродством. Вот так же можно разбогатеть или попасть на первые полосы газет и журналов, используя иное уродство, не видимое глазом. Но стать человеком это никак не помогает. Как видимое отличие, считаемое иными уродством, не может помешать это сделать. Шанс стать обычный человек получает гораздо ближе, чем возможность обрести такой призрачный, но такой манящий и застилающий глаза блескучей мишурой сиюминутный вариант успеха. (В разные времена имеющий разные формы воплощения: гражданство богатого города, дворянство, владение землей, фабрикой или банком, известность…) В семье. Взрастив, взлелеяв ее. Перенеся ради нее и бессонные ночи, и период временной материальной скудости, но… создав, построив ее. Свое лучшее возможное творение! А не убогий суррогат, которым в технологических мирах все время придумывают разные название: гражданский брак, гостевой брак, пробный брак… Ну а семья получает шанс на завершение, только когда в ней появляются дети. Причем не один и даже не два.

Всеслав как-то читал работу одного, способного к озарению (что вообще-то большая редкость среди обычных людей) человека из технологического мира. Он там считался психологом. Так вот он писал, что человек способен завершиться психологически только в семье, причем имеющей не менее троих детей. Что означает не только присутствие в семье бурно формирующихся и развивающихся особей обоих полов, но и сдваивание, дублирование одного из них. Ибо лишь практические навыки и умения по построению подобных разновозрастных и разнополовых взаимоотношений, в пределе выстраивающиеся уже в самофункционирующую и самоподдерживающуюся, взаимно развивающую коммуникационную машину, способны доформировать человека до его зрелости.

Забавный язык… Но в главном он, пожалуй, прав. Настолько, насколько вообще способен быть прав человек технологического мира…

– …и вот даже и не знаю, как быть, – уныло закончил старик.

– И что, в округе никакого священника не осталось? – вступил в разговор Всеслав.

– Так ить откуда им быть-то? Ежели сам епископ ныне в етом самом Комитете. Он же всех своих наперечет знал. Вот всех и подгребли. Сказывают, в Мугоне-то шибко хотели своего сохранить. Делегацию в Грыран посылали с просьбой оставить батюшку. Просили поспособствовать. Чтоб остался. Пусть и не при церкви. Но там не позволили. Да еще и церкву спалили. Ох, времена…

Всеслав молча кивнул, соглашаясь. Этот мир вступал… а скорее уж сваливался на путь развития промышленных технологий. И эти люди вот-вот должны были уйти из мира лесов, полей, поющих птиц и оленей, продирающихся сквозь чащу, в темные, дымные, наполненные гарью, окалиной или взвесями чеса корпуса мануфактур. Удержать людей в которых могли только солдаты. Во многом именно поэтому армии мануфактурных и начально-индустриальных эпох из сословных становились обезличено-массовыми. Нужно было слишком много таких солдат, которые бы не ставили честь выше повиновения…

– Значит, говорите, никак нельзя ребенку без первого причастия?

Старик вздохнул.

– Новая власть говорит, что так оно вполне… только как же это можно-то? – недоуменно закончил он.

– Ну что ж, – задумчиво ответил Всеслав, – в этом я постараюсь вам поспособствовать…

4

С телеги старика он слез еще перед городскими воротами. По его просьбе. Ибо с каждого ехавшего на телеге или ином транспорте за вход в городские ворота стража брала по медяку. А пешие могли следовать бесплатно. И если прежняя власть спрашивала за это не слишком шибко, позволяя слезать с телеги прямо перед воротами, то нынешние стражники следили за этим куда как бдительнее. И требовали плату даже с тех, кого заметили слезающими с телеги еще за милю от ворот. Деньги любят счет! А деньги становились для новых властей новым божеством. Как и в любом мире, поворачивающем на технологический путь…

Пройдя ворота, Всеслав вышел на привратную площадь и остановился, оглядываясь. В двух шагах от вратной башни находилась небольшая часовенка. Сейчас превращенная в конюшню стражи. Да… здешние революционеры начали гораздо раньше, чем в его мире. И сразу радикально. На его родине сначала усовершенствовали веру. Так, чтобы она не мешала поклоняться новому идолу – золотому тельцу. Хотя, впрочем, все новое – хорошо забытое старое. Ибо еще Христос предостерегал от поклонения ему. Но те, кого потом начнут именовать протестантами, сделали вид, что ничего такого не было. Наоборот, Господь отмечает избранных Им именно богатством… Так что все началось как раз с усовершенствования веры. А уж потом разучили человека верить вообще. Солгав, что вера запрещает и ограничивает что-то знать и что-то уметь. А вера всего лишь требует от человека сначала стать достойным следующего шага познания. Чтобы у того, кто получит в руки, скажем, разрушительную силу атома или всепожирающее пламя аннигиляции, не могло возникнуть и мысли обрушить их на мирные города. Причем всего лишь потому, что это «очень удобные для данной технологии цели». Куцый осколочек веры по имени протестантизм уже не смог бы исполнить эту задачу. И он не смог…

Но здесь новые власти пошли по еще более радикальному пути. Сразу отринув всякий намек на пусть и куцее, но все же допустимое существование Господа. И отдав трон «человеческому разуму». Именно поэтому священники здесь объявлялись тунеядцами, жирующими на человеческих суевериях, а церкви подлежали преобразованию в хлевы, склады, цеха и… Храмы наук и искусства. Так, пожалуй, вскоре дойдет и до некоего варианта социализма. Национал или интернационал… А там уже придумают ГУЛАГ, высшую форму мануфактур, или Освенцим, с максимальной утилизацией «биологического материала». Золотые зубы пойдут на переплавку и затем – в госрезерв, волосы – на ткацкие фабрики, кожа – на портмоне и абажуры, а кости – на муку.

Всеслав помрачнел и двинулся вперед.

Выйдя на центральную площадь, он ничуть не удивился той картине, которую обнаружил. Революции везде и всегда одинаковы. Начиная с лозунгов добра и справедливости, они быстро устанавливают виселицы и гильотины. В этом мире столь сложное техническое устройство, как гильотина, изобрести еще не успели…

Всеслав вздохнул, покачал головой и, сопровождаемый настороженными взглядами трех дюжих охранников, облаченных в кожаные куртки, стальные шлемы и держащих щиты, на которых красовался девиз новой власти: «Наносить пользу и причинять добро», проследовал в кабачок, как обычно притаившийся на углу.

– Чего изволите?

– Арчаты… – негромко бросил он. Служанка тут же поскучнела. Посетитель, начинающий с безалкогольного напитка, не слишком перспективен… Но серебряный, подброшенный и тут же пойманный ловкой рукой, заметно поднял ее настроение. Это были все деньги Всеслава, да и те вручил ему Убол. От общества. За помощь в заготовке леса. Раны Всеслава затянулись еще к исходу первой недели, породив подозрительность селян. Всех, кроме Убола. Тот и сам не мог понять, почему этот чужеземец вызывает у него такое доверие. А дело было лишь в том, что только он один действительно знал Всеслава. Всем остальным не удалось даже научиться правильно произносить его имя. Они его звали Эслау. Косые взгляды селян он отвел, объяснив, что еще в утробе матери получил благословение святой девы-непорочницы Идары, к которой его мать совершила паломничество будучи беременной. Это объяснение хоть и не развеяло недоверие, но градус настороженности снизило сильно. Ибо было привычно. Новая власть существовала еще слишком недолго. И пока не успела пропустить массы молодежи через идеологические машины типа всеобщего среднего образования, университетов Лиги плюща, молодежных или партийных организаций либо призывной армии… А после того как он славно поработал на лесоповале, в одиночку таская бревна, которые из всех деревенских были под силу разве что Уболу, недовольство так и вообще сошло на нет. Наоборот, некоторые «справные хозяева» начали исподтишка заводить с ним разговор о своим дочерях, явно лелея мысль заполучить в хозяйство столь могучего работника…

– А скажи-ка, милая девушка, – заговорил он, когда служанка поставила перед ним запотевший, только что с ледника, стакан, – кто это вон там, на площади?

– Это-то… – лицо служанки брезгливо скривилось, – Гуг-насильник да двое его дружков – Грам и Агорб. Раньше по подворотням кошельки отбирали да девок насильничали, а теперь гляньте – власть.

Всеслав понимающе кивнул. Все верно. Революции нужны слуги, отринувшие всю прежнюю мораль. Либо… никогда ее не принимавшие. Эти не станут думать и рассуждать, а будут лишь повиноваться и действовать. Особенно если им прикажут творить то, что и раньше они проделывали с удовольствием. Правда, тогда это считалось преступлением…

– Понятно. Но я спрашивал не об этих… А о том, кто висит на виселице.

– Да кто ж его знает, госп… то есть соратник, – едва не оговорилась она. И тут же бросила на Всеслава испуганный взгляд. Но он ничем не выдал, что заметил ее прокол. – Их, почитай, тут кажную неделю вешают, – слегка успокоившись, поведала она. – Вообще удивительно, что ноне один висит. А то – сразу по пятерке.

– А в чем была его вина-то? Неужто не огласили?

– Так это… знамо дело – рыцарь, – равнодушно бросила она и, окинув его вопрошающим взглядом, не нужно ли еще чего, повернулась и двинулась к другому столику.

Всеслав сделал глоток арчаты и задумчиво уставился на виселицу. Пожалуй… этому миру надо было немного помочь. Тем более что до того, как Всеслав окончательно восстановится и сможет его покинуть, у него еще было некоторое время. Ну и… он обещал старику разобраться с его проблемой. А ни в этом, ни в каком ином мире не было человека, который мог бы сказать, что Всеслав не сдержал своего слова. Ибо истинный человек не способен ни на какую ложь…

5

– Эй, ты чего это делаешь?

Рев, раздавшийся за его спиной, прозвучал на пару мгновений позже, чем он рассчитывал. Однако такое отступление от расчетов не имело для его планов никакого значения. Поэтому Всеслав не обернулся, продолжая упорно резать веревку, на которой висело уже начавшее вонять мертвое тело. А чего еще ожидать? Трупный запах – запах любой революции…

– Эй, тебе говорят!

В этот момент труп с жутким грохотом рухнул на помост.

– Это вы мне, уважаемый? – произнес Всеслав, опуская руки с тупым обломком кухонного ножа, который получасом ранее потребовал и получил в кабачке. Причем демонстративно. Показав всем, кто в тот момент там находился, что собирается есть свиную отбивную ножом и вилкой.

В технологических мирах многие, кто считает себя историками, любят описывать, как пировала в своих замках знать – обжираясь жареной дичью, разрываемой сальными пальцами, и бросая под стол обглоданные кости. Забывая при этом, что именно знать и создала то, что впоследствии назвали хорошими манерами. Каковые лишь заметно позже переняли и все остальные… Как, впрочем, и то, что пиры знати были делом не слишком частым. Ибо в те времена считалось недопустимым кормить гостей дичью, не добытой лично. И царские, королевские, княжеские охоты были не только развлечением, но и заготовкой продуктов для пира. А также проверкой и тренировкой воинского мастерства и умения управляться с лошадью. Самыми главными занятиями той знати, чьим долгом, зафиксированным и в обете, даваемом как при посвящении в рыцари, так и при вступлении в права владетеля домена или престола, было защищать и оберегать. И она вполне справлялась с этим. Не требуя для сего миллионных армий…

Но здесь пока еще не забыли об этом. И потому уставились на Всеслава со смешанными чувствами. Кто с ужасом. Кто с интересом. А кто и со злорадством. Ибо в то, что среди обслуги и посетителей кабачка не найдется ни одного, кто не бросится к новым хозяевам с доносом, что в таком-то месте появился очередной благородный, который к тому же ведет себя крайне вызывающе, не верил никто.

Но до того момента, как в кабачке должна была появиться стража, все еще оставалось некоторое время. И Всеслав употребил его со всей возможной пользой. Во-первых, съел отличную отбивную, а во-вторых, из непринужденного разговора выяснил кое-что об устройстве нынешней власти…

После революции городом заправлял так называемый Комитет общественного благоденствия. Во главе с бывшим епископом. Что, впрочем, было вполне объяснимо. Никогда революции не совершаются там, где церковь и знать достойно исполняют свое предназначение. А вот там, где люди, властвующие по праву или по духу, мельчают и превращаются в обывателей, просто обладающих большими возможностями потакать своим страстям и мелким желаниям, там жди бури… Вот только ее плодами, как правило, пользуются самые хищные, злобные и беспринципные представители рода человеческого, как раз и выплывающие наверх вот в такие мутные времена.

И этот бывший епископ тоже оказался из таких – обывателей с возможностями. Немало сделавший для того, чтобы при виде клира люди с отвращением отворачивались и плевались втихомолку. Такие в достаточном количестве встречались и в мире Всеслава. Как, например, Папа Климент VI, решивший поправить истощенную неуемным сласто– и властолюбием Пап казну престола святого Петра торговлей индульгенциями. В прейскуранте, в соответствии с которым и началась торговля, были пункты, просто приведшие в ужас тех, кто верно и честно нес людям слово Божие.

Изнасилование священником девушки – 2 ливра 8 су.

Прелюбодеяние священника с родственницами – 67 ливров 12 су.

Грех монахини с несколькими мужчинами – 131 ливр 15 су.

Разрешение священнику жить с родственницами – 76 ливров 1 су.

Грабеж, кража и поджог всем желающим – 131 ливр 7 су.

Простое убийство – 15 ливров 4 су (если в один день совершено несколько убийств, то оплата взимается лишь за одно)…

Епископ был уже заключен в церковную тюрьму и находился на грани отлучения, но тут удачно подвернулся государственный переворот… и пострадавший от прежнего режима злобных церковников и живодеров-аристократов вновь выплыл на поверхность, вернув себе власть и возможности…

Но сейчас его не было в городе. Что вполне соответствовало планам Всеслава. Впрочем, если бы он и был, то Всеславу требовалось бы просто придумать другой план…

Так что он спокойно доел свою отбивную. И, спокойно подхватив обломок ножа, вышел на площадь с виселицей…

– Тебе, урод! Ты что это такое сделал?

– Я? – Всеслав соскользнул с виселичного столба, на который взобрался, чтобы добраться до веревки. – Я снял это тело, потому что собираюсь похоронить его по-божески, а не оставить гнить здесь, распространяя трупную вонь и служа пищей падальщикам.

– Ах ты, – заорал громила по имени Гуг-насильник (а может, это был Грам или Агорб), вскарабкиваясь на помост, – да кто ты такой, чтобы не повиноваться приказу Комитета общественного благоденствия?

– Я? – вновь переспросил Всеслав и бросил взгляд на толпу, уже собравшуюся на площади для того, чтобы поглазеть на явно намечавшуюся здесь развлекуху. И на стражу, уже нарисовавшуюся у входа в кабачок.

Среди обслуги и посетителей отыскались-таки люди, на наличие которых он так рассчитывал. И по пути в околоток (или как у них тут это называлось) они не преминули сообщить всем повстречавшимся, что тут появился новый кандидат на виселицу…

– Я – рыцарь. И сейчас поступаю согласно своему обету, – спокойно и гордо заявил Всеслав. И это не было неправдой… После чего склонился над лежащим телом, совершенно точно зная, что сейчас произойдет.

– А-а, рыцарь? – глумливо прорычал за его спиной Гуг (или Грам, или Агорб), и в следующее мгновение затылок Всеслава взорвался острой болью…

6

Очнулся он в камере. Она представляла собой каземат крепости бывшего герцогского замка, перегороженный прочной деревянной решеткой. Всеслав приподнял голову и осмотрелся. Во-первых, он был гол. Вернее, на нем были только кальсоны… В деревне он появился, покрытый лишь ожогами и струпьями. Но потом Убол, с которым они оказались почти одного роста и ширины плеч, отдал ему свои старые башмаки, штаны и куртку. И кальсоны. И вот теперь ни башмаков, ни штанов с курткой на Всеславе не было. Зато они обнаружились на типах, которые вольготно расположились у самой бойницы, собрав туда всю солому, как видно до того застилавшую пол камеры. Типов было пятеро. И выглядели они весьма живописно. Главарь был одет в добротные кожаные сапоги, кожаную же жилетку на голое тело и бархатные штаны. Еще двое были обряжены в дорогие камзолы с вышивкой, правда, ужасно грязные и засаленные, а из двоих оставшихся один надел куртку и башмаки Всеслава, а второй – его штаны, болтавшиеся на них, как отцовская рубаха на ребенке.

– Не стоит сожалеть о своих вещах, добрый человек, – послышался сбоку печальный и тихий голос. – Эти люди готовы прирезать человека просто так, для развлечения, не говоря уж о вещах. Так что я бы не советовал тебе пытаться вернуть свое имущество.

Всеслав повернул голову. Рядом с ним сидели два благообразных старичка, являвших собой прямо-таки зримый образец добропорядочности и благочестия. Старичок был одет в простую рубаху, панталоны и полосатые чулки, а старушка – в плюшевый капор. Сразу видно, что старенький, но чистый и аккуратно заштопанный.

– Тем более, – улыбнулся старичок, – что ты вряд ли успеешь сносить свое имущество.

– Кто они? – спросил Всеслав, садясь.

– Это – шайка Громилы Глуба. Он известен по всему Западному пределу своей жадностью и жестокостью. Рассказывают, что однажды, добиваясь от одного из мельников ответа, где тот спрятал свой кошель, он разрезал живот его беременной жене и, выбросив из него еще нерожденное дитя, хохоча, засунул туда свои ноги в сапогах. А у мельника и не было никакого кошеля. Он только что заплатил за обучение своего старшего сына у благочестивых монахов монастыря Святого Гыгада…

– Странно, – усмехнулся Всеслав, – я считал, что все подобные типы служат новой власти.

– Глуб – извечный конкурент и личный враг Гуга, правой руки бывшего преподобного Игроманга, – пояснил старичок, – нынешнего главы этого непотребного Комитета общественного благоденствия. А то бы он, скорее всего, и действительно… – махнул он рукой.

Всеслав понимающе кивнул. Да уж, скорпионы в одной банке не уживаются.

– А остальные?

– Вон там – отец Заграмиг, священник соседнего с нашим сельского прихода. Почему он здесь, тебе, я думаю, объяснять не надо. Вон тот добрый человек – конюх. Он чем-то не угодил Агробу, подручному уже упомянутого Гуга. А там, – он указал на еще одну семейную пару: худого болезненного мужика среднего возраста и столь же худую женщину с лошадиным лицом землистого цвета, испуганно забившихся в самый темный и дальний угол, – ткач и его жена. А уж они чем провинились перед соратником Игромангом – я не знаю…

– Ну а вы, достойный господин? – спросил Всеслав.

– Я министерий церкви в Мугоне. И пытался защитить мой храм от уничтожения этими нечестивцами.

– А ваша жена?

Старичок повернул голову и окинул свою половину ласковым взглядом, а она в ответ погладила его по руке.

– Она, когда мне стали вязать руки, подхватила ухват и разбила голову одному из стражников.

Всеслав неверяще покачал головой.

– И вас никто не попытался защитить? Даже дети?

Старичок нахмурился.

– Наши дети тут ни при чем. Мы заранее знали, что произойдет, и запретили им вмешиваться.

– И они послушались?

Старичок сердито мотнул головой.

– Наши дети ни в чем не виноваты! – После паузы он попытался пояснить: – Нам уже недолго осталось, и я бы не хотел уходить в могилу, зная, что мог бы воспрепятствовать Злу, но даже не попытался ничего сделать. А им еще жить да жить…

Всеслав промолчал. Бедный старик… Где-то внутри он осознавал, что поступает, может, и правильно (в соответствии с теми правилами, которые были когда-то вбиты в его тогда еще молодую голову), но совершенно неверно. И мучился от этого… Он, считающий невыносимой СМЕРТЬ с грехом на душе, обрек детей на ЖИЗНЬ с еще большим грехом. Ей-богу, одиночная камера на двадцать пять лет была бы для любого, кто хотя бы способен стать человеком, гораздо меньшим наказанием…

– Эй, ты, чухшка, а ну подь сюды! – прервал его размышления зычный голос Громилы Глуба. Всеслав повернулся. Все пятеро бандитов выжидающе смотрели на него. А что? Подойдет – сделаем «шестеркой», нет – изобьем и поглумимся. Опять же развлечение…

Всеслав тихонько вздохнул. Да уж, послал Господь испытание… Но он собирался преподать этому миру урок. А любой урок всегда включает в себя демонстрацию смирения и терпения. Даже если являть их становиться необходимо перед теми, кого хочется раздавить как таракана. Особенно перед такими…

– Ты чего, оглох?

– Иду, господин… – отозвался Всеслав, поднимаясь на ноги. – Что вам будет угодно?

– Понимает, – одобрительно отозвался Глуб. И захохотал. И тут же к его хохоту присоединилось еще четыре голоса. А их новоявленный «шестерка» вновь исподтишка окинул взглядом камеру. Одиннадцать… Не хватало еще одного. Или, если учесть, что кем-то из бандитов в одном из примеров, которые им нужно будет преподать, во время этого урока придется пожертвовать, – двоих. Двенадцать и учитель – классическое соотношение. Конечно, можно обойтись и меньшим количеством, но, учитывая, что он не собирался так уж сильно задерживаться в этом мире, лучше было бы его соблюсти. Ну что ж, подождем. Эти двое обязательно появятся…

7

– Эх, сейчас бы бабу… – тоскливо протянул Гыгам и почесал мошонку.

– Да вон – бери, – со смехом отозвался Игуб и швырнул обглоданной костью в сторону жены ткача.

– Сам бери, – огрызнулся Гыгам. – От этой зеленой рожи меня только блевать тянет… Эй, как там тебя, Эслау, вот ведь наградил бог имечком… А ну прибери все здесь.

– Да, господин, – отозвался Всеслав.

– О! – вскинулся Игуб, считавшийся среди бандитов самым изощренным шутником. – Мне в обед стражник наплел, что ты вроде как того, – он сделал замысловатый жест рукой, – рыцарь?

– Ры-ыцарь, – оживился главарь. – Вон оно как… – Он окинул взглядом являвшую собой яркий пример смирения фигуру Всеслава и расхохотался. – Да ты хоть меч-то в руках держал, рыцарь?

– Да, господин, – мягко отозвался Всеслав.

– И где ж ты его потерял?

– Нигде, господин. Мой меч всегда со мной.

– Это где, в штанах, что ли? – тут же встрял Игуб. И бандиты дружно расхохотались. Как и предполагал Всеслав, они оказались самыми сложными из его учеников. Они были глупы, развращены насилием и похотью и жутко ленивы. Причем и душой, и телом, и разумом. Они даже еще не догадывались о том, что были его учениками. Между тем как все остальные уже знали или хотя бы предполагали это.

Тюрьма – почти идеальное место для школы. Конечно, не для той, в которой преподают счет, чистописание или интегральное исчисление. А для настоящей… Всеслав провел в этой камере уже неделю. Убираясь за бандитами. Вылечив старику растянутую руку. Излечив ткачу уже давно мучавшие его боли в желудке. Исцелив и успокоив душу Гурада, конюха, который попал сюда за то, что посмел отказать Агробу, пришедшему к нему в дом не просто взять, а просить руки его дочери. И уговорив бандитов позволить священнику вновь служить ежедневную мессу в дальнем закутке их общей камеры…

– Меч – это не сталь. Это – орудие веры и справедливости. И он обнажается лишь тогда, когда наступает для этого время, время укрепить веру и вернуть на трон справедливость…

Бандиты переглянулись и снова расхохотались. Уж больно забавно было слышать столь гордые слова в устах человека, безропотно согласившегося на роль «шестерки». И старательно величающего их «господами». Они не знали, что есть господин и Господин. Тот, кто властвует над тобой сейчас и неправедно, и Тот, кому ты сам, своей волей, вручаешь собственные веру и верность. И между этими двумя нет ничего общего…

– А бабу бы сейчас было бы неплохо, – мечтательно протянул Громила Глуб. И в этот момент загремели ключи. Все повернули голову в сторону открывающейся части решетки. Там в окружении стражи стояли двое – юноша и девушка. На взгляд им было лет по шестнадцать-семнадцать. Юноша, похоже, был сильно избит и еле держался на ногах, и девушка заботливо поддерживала его под руку…

– Баба… – обрадованно прошептал Гыгам, а Глуб восторженно цокнул языком…

– Приляг, Играмник, – со страданием в голосе произнесла девушка, когда их грубо впихнули внутрь.

– Не бойся… за меня… Даграйя… – в ответ просипел юноша. – Со мной… все… будет хорошо…

Всеслав покачал головой. Да уж, парню сильно досталось…

Девушка помогла юноше прилечь у стены и, повернувшись, подошла к бандитам.

– Господа, вы не могли бы дать мне немного соломы. Моему брату… ай! – вскрикнула она, когда Гыгам, пуская слюни, ухватил ее за ягодицу.

– Соломы, – вкрадчиво начал главарь, обнимая ее за талию и притягивая к себе, – дадим, красавица. Обязательно… И с братиком твоим все будет хорошо. Ежели только ты будешь с нами ласковой. А иначе он у нас быстро… – И Глуб мотнул головой. Девушка бросила на него взгляд затравленного зверька. А главарь показательно стиснул свою лапищу перед ее испуганным личиком, как будто обхватывал шею ее брата, и приказал: – Гыгам, Игуб, а ну пощекочите дворянчика…

Девушка тут же вспыхнула.

– Нет! Не надо! Пожалуйста! Я… согласна, согласна!!!

Всеслав смотрел на нее и видел, какой… Великой утешительницей она могла бы стать. Каким образцом милосердия! Пройдя через боль, унижение, насилие и человеческую подлость, она не поддалась бы им, не превратилась бы в замаранную и загаженную ими, а, сделав их топливом для огня своей души, стала бы в этом мире великой Учительницей сострадания и милосердия. Он видел возможность этой судьбы в ее глазах. В ее душе…

– Даграйя… нет… не смей.

Всеслав повернул голову. Юноша, шатаясь, поднимался, опираясь на стену. А его глаза горели ненавистью. Всеслав вздохнул. Что ж, этот мир в этот раз не получит Великой утешительницы. Ибо парень явно не собирался, пока дышал, отдавать сестру на поругание. А она не перенесла бы одновременно и насилия, и его смерти, сломавшись под столь тяжким двойным ударом судьбы. Ну а Глуб совершенно не собирался миндальничать с юношей. Ибо бандитам, по большому счету, было совершенно наплевать, будет ли девушка покорной или нет. Покорная – прикольнее, а будет сопротивляться – так веселее. Насиловать визжащую даже привычнее…

– Оставьте ее, – произнес Всеслав.

Глуб изумленно повернулся.

– Ты гляди, у кого-то прорезался голосок…

Он по-хозяйски облапил грудь девушки и сильно стиснул, от чего она болезненно вскрикнула.

– Эй, Гыгам, Игуб, оставьте этого дохляка и ну-ка покажите нашей «служаночке», где ее место.

Оба громилы, уже забавлявшиеся с едва держащимся на ногах юношей, швырнули его на пол и, глумливо ухмыляясь, двинулись к Всеславу. Всеслав окинул их взглядом и вновь повернул голову к Глубу.

– Помнишь, я говорил, что мой меч всегда со мной?

Главарь продолжал молча насмешливо пялиться на него.

– И что он обнажается лишь тогда, когда наступает время укрепить веру и вернуть на трон справедливость? Так вот это время наступило…

А в следующее мгновение Гыгам дико заорал, опрокидываясь на спину, а Игуб отлетел в глубь камеры и, врезавшись в стену, сполз по ней, как тряпичная кукла. Глуб ошалело блымнул глазами, а затем отшвырнул в сторону девушку и вскочил на ноги.

– А ну, робяты… – кивнул он оставшимся двум бандитам. Но те остались сидеть, испуганно глядя на «шестерку», внезапно оказавшегося столь грозным.

– Ну все, тебе – конец, рыцаренок… – прошипел Глуб, извлекая из-под подошвы сапога короткую заточку. Уж обманывать тюремную стражу он, чай, научился…

– Жаль, – печально качнул головой Всеслав.

Глуб, восприняв это как страх, свирепо захохотал.

– Жаль, – продолжил между тем Всеслав, – мне придется тебя убить. Потому что иначе ты будешь мешать мне учить этих людей. А я не могу этого позволить и… не вижу, как еще воспрепятствовать тебе. И потому вынужден принять этот грех на свою душу…

– На-а-а! – заорал Глуб, резко перехватил заточку другой рукой и выбросил ее вперед. Это был стремительный и подлый удар. Он не раз отправлял им к праотцам людей, поднаторевших в уличной драке куда более, чем этот… рыцарь. Но его крик тут же перешел в хрип, вырывающийся из гортани, разорванной ударом пальцев, согнутых в виде когтей…

Всеслав спокойно дождался, пока дергающееся в конвульсиях тело затихнет, а затем повернулся к четырем парам глаз, испуганно пялившихся на него.

– Уберите труп, – коротко приказал он, – нагребите соломы и перенесите на него юношу. Я посмотрю, чем можно ему помочь.

– Да, хозяин, – подобострастно пробормотал Гыгам.

– Я – не хозяин. Я – Учитель, – поправил его Всеслав.

8

– Значит, это ты прикончил Глуба? – пренебрежительно кривя губы, спросил его соратник Игроманг. Он только вчера вернулся из инспекционной поездки по провинции, продлившейся почти полтора месяца. В целом все было спокойно. Правда, пришлось повесить человек сорок–пятьдесят, точную цифру знал его секретарь, но больше для профилактики, чем по необходимости. Чтобы люди чувствовали, что новая власть крепко стоит на ногах и недреманным оком выискивает крамолу. Хотя с повешением, пожалуй, пора было кончать. Каменный карьер задыхается от отсутствия рабочих рук. Да еще на востоке заложили две шерстяные мануфактуры… Впрочем, они без рабочих рук не останутся. Овечкам ведь надо где-то пастись? А земли заняты крестьянскими наделами. Так что представляется вполне возможным одним выстрелом решить сразу две задачи: и освободить земли от лишних людишек, и проявить милосердие, предоставив согнанным с отчих земель крестьянам угол в казармах новых мануфактур… даже если они совершенно не хотят туда. А куда деваться, прогресс – это великое создание чистого человеческого разума – требует все новых и новых рабочих рук…

– Да, господин.

– Хм…

Соратник Игроманг окинул стоявшего перед ним заключенного заинтересованным взглядом. Об этом странном чужеземце ему рассказал Гуг. И ему захотелось посмотреть, что же он собой представляет… А из него, похоже, получился бы неплохой стражник. Преданный лично ему. Конечно, у него есть Гуг. Но он невероятно глуп и ограничен. И потому способен только на роль мясника. Да и к тому же верных людей никогда много не бывает. А местные людишки – зашорены и трусоваты. Да еще и повязаны друг с другом всяческими родственными узами и давними отношениями. Так велишь кому вздернуть кого-нибудь, а тот его – давний друг или деверь. А здесь – иноземец. Ни друзей, ни знакомых. Чем не вариант?

– Хочешь выжить?

Всеслав пожал плечами.

– Если Господь еще не готов принять мою душу и собирается вновь подвергнуть ее испытанию…

– А вот этого не надо, – нахмурился глава Комитета, – ты подобные речи брось! Лучше… поступай ко мне на службу. Платить буду щедро – не обижу. И остальное… Я слышал, тебе та баба, что в твою камеру отправили, понравилась, – заберешь ее себе. И других можешь присмотреть… У нас с этим просто. Никакого венчания. Мы – свободные люди.

Всеслав молча смотрел на него. Пожалуй, он переоценил этого главу Комитета. Соратник Игроманг явно был хитер, коварен, но… непроходимо туп. Что, впрочем, было не редкостью среди тех, кто являлся рабом своих страстей. Они считали, что свобода – это избавление от каких-то правил и обременений. И отвергали те, что казались им ограничениями. Но истинная свобода – это не свобода "от", а свобода "для". Ибо для того, чтобы перестать болтаться в пространстве чужих воль, что на самом деле есть высшая степень не свободы, необходимо обрести свою. А обрести волю можно, лишь обретя цель, нечто, чему ты посвящаешь свое существование в этом тварном мире. Придавая ему смысл. Иначе при внешней видимости свободы ты скатываешься в гораздо большее рабство. Рабство своего брюха, своей похоти, своего сластолюбия и чревоугодия… рабство своего животного…

– Я – рыцарь, господин, – мягко произнес Всеслав. – И послан Им в этот мир, чтобы помогать и защищать. А не удовлетворять свои прихоти и похоти. И лишь Ему я готов служить…

Губы соратника Игроманга сложились в презрительную складку. Нет, ну какой дурак… впрочем, хорошо, что это выяснилось сразу. А то, если бы у этого идиота хватило бы ума держать язык за зубами, он, Игроманг, мог бы попытаться использовать его. И тот, из-за своего скудного умишки, зашоренного дурацкими этическими штампами, вбитыми в его головенку каким-нибудь дремучим приходским священником, не видевшим в своей жизни ничего, кроме задрипанного прихода в дальней деревне, где-нибудь его точно подвел бы… А жаль. Чужеземец мог бы стать очень перспективным вариантом…

Глава Комитета взял со столика колокольчик и позвонил. На звонок в кабинет просунулся стражник.

– Уведи этого… и позови Гуга.

Когда Гуг появился на пороге, Игроманг нахмурился.

– Хорошо же ты исполняешь мои поручения… Я искореняю крамолу в провинции, а она пышным цветом расцветает прямо в городе!

На откормленной роже подручного тут же нарисовался страх.

– Господин, я…

Но Игроманг прервал его небрежным движением руки.

– Готовь казнь, – сурово приказал он. – Пора напомнить этому городу, что власть вправе не только оделять, но и карать!

9

Их вывели на площадь, заполненную народом.

Прямо перед бывшим Домским собором, ныне ставшим главным Храмом науки и искусств, где юные граждане нового мира постигали механику и лепку, оптику и музыкальные лады, была устроена трибуна, на которой сидел Комитет общественного благоденствия в полном составе. В резных креслах. Наверное, когда-то стоявших в зале герцогского совета. Или городского магистрата. Одно кресло, выдвинутое слегка вперед, было несколько более вычурным. В нем сидел сам соратник Игроманг.

Перед трибуной возвышалась виселица, на помосте которой, именно по случаю присутствия среди приговоренных к назидательной казни Всеслава, назвавшегося рыцарем, возвышалась колода с воткнутым в нее топором палача. Эту привилегию для знати Комитет решил не отменять.

По периметру площадь была оцеплена арбалетчиками. За которыми волновалось людское море. Всеслав улыбнулся уголком рта. Да уж… похоже, слухи о его поступке разошлись далеко за пределы городских стен. И поглазеть на казнь столь наглого… или бесстрашного (уж как кому нравится) рыцаря-чужестранца собрались все, кто смог в этот день оставить дела и добраться до города.

– Подведите его ко мне, – послышался скрипучий голос Игроманга.

Всеслава грубо зацепили за кандалы и подволокли к подножию трибуны, где швырнули наземь рядом с креслом главы Комитета.

Гомон голосов слегка притух. Всеслав вскинул голову и посмотрел на Игроманга. Тот воздел вверх руку, призывая к тишине. А затем властно произнес:

– Ну что, чужеземец, можешь ли ты что-нибудь сказать в свое оправдание?

Вот так, без суда, даже без оглашения приговора. Все и так ясно и понятно…

– Да.

Его голос прозвучал тихо, но отчего-то его слова оказались услышаны всеми, кто стоял на площади. И люди замерли. Игроманг нахмурился и бросил быстрый взгляд исподлобья. Вот черт, этот придурочный чужеземец (а как, скажите, его можно еще охарактеризовать?) несколько сбил сценарий всего представления, которое должно было не только избавить Комитет от еще нескольких… нет, не опасных, но неприятных личностей, но и послужить еще большему укреплению авторитета и Комитета, и его главы.

– Поднимите его, – отрывисто бросил он, поправляя манжеты рубашки. Кафтан на нем был простого покроя, что соответствовало его образу Друга народа, а вот рубашки он предпочитал тонкие, батистовые. Чрезвычайно приятные коже. Несмотря на этот сбой, особого опасения он не испытывал. Ну что еще мог сказать этот чужестранец: «Пощадите» либо «Отпустите».

Всеслав с легкой насмешкой прочитал все мысли главы Комитета на его уже несколько обрюзгшем лице, а затем произнес:

– Я заявляю перед Богом и людьми, что не виновен ни в едином поступке, коий по законам Божьим и человеческим можно было бы назвать преступлением!

Толпа ахнула. Игроманг замер, тупо моргая и не понимая, что же теперь делать с этим оказавшимся столь глупо отважным чужестранцем. Но это был не конец. Это было еще только начало…

– И потому я требую Божьего суда!

Толпа ахнула еще раз. Игроманг еще раз тупо моргнул, но затем его лицо разрезала хищная усмешка. У него был очень коварный и изощренный ум. На что в принципе и был расчет Всеслава. «Что ж, рыцаришка, – читал Всеслав его мысли, – ты сам напросился…»

– Божьего суда? – вкрадчиво начал Игроманг.

– Да, – громко возгласил Всеслав, еще дальше загоняя его в ловушку, в которую тот и сам стремился с небывалым воодушевлением… потому что считал, что ставит капкан на Всеслава. По здешним правилам, настаивающий на Божьем суде должен был выходить на бой только лишь со своим оружием. А разве можно было считать оружием обломок кухонного ножа? Да и тот принадлежал на самом деле не Всеславу, а кабатчику…

– И… на чем же ты собираешься сражаться, благородный рыцарь?

– Рука, когда захочет, всегда найдет оружие, – уже чуть тише, но по-прежнему так, что его слова были слышны всем на площади, ответил Всеслав. Игроманг с сомнением покосился на него. Уж слишком уверен был этот непонятный чужестранец… Глава Комитета окинул цепким взглядом площадь перед собой.

– Уберите топор, – отрывисто бросил он, лишая этого придурочного шанса вооружиться хотя бы им, а затем махнул рукой, подзывая. – Гуг, подойди.

Из толпы арбалетчиков, отсекающих народ как от виселицы, так и от трибуны с креслами Комитета, вывернулся тот самый дюжий стражник, что избил Всеслава в первый день его появления в городе. Подходя, он глумливо ухмыльнулся Всеславу и с выражением предвкушения на роже извлек из ножен меч.

– Что ж, чужеземный рыцарь Эслау, – громко и слегка издевательски начал Игроманг, – я даю тебе возможность воззвать к этому несуществующему фантому. И хочу посмотреть, как он тебе поможет.

– Меня не раскуют? – спокойно спросил Всеслав. Совершенно не потому, что рассчитывал на это. Нет, все пока развивалось строго по его плану. И он просто давал возможность главе Комитета еще больше запутаться в сотканных им сетях.

– А зачем? – издевательски расхохотался глава Комитета. – Разве цепи – помеха исполнению Божьей воли?

И ему вослед грохнули остальные члены Комитета, палачи, арбалетчики и некоторые из толпы горожан… но, правда, очень некоторые. Поэтому Игроманг оборвал смех и кивнул Гугу. Эту комедию пора было заканчивать. Она и так начала развиваться по каким-то собственным, не слишком зависящим от главы Комитета законам и правилам. И это ему очень не нравилось…

Гуг хищно ощерился и, небрежно помахивая мечом, двинулся к Всеславу… Замах, удар, искры от лезвия, проскрежетавшего по звеньям вскинутых вверх кандалов, затем звон упавшего меча и… хрип Гуга, судорожного задергавшего руками и ногами, скребущего ногтями по цепи кандалов, обвившейся вокруг его шеи. И гробовое молчание площади, ошарашенной подобным исходом…

Всеслав спокойно стянул кандалы с мертвого тела, позволив ему сползти на булыжник, и негромко, но так, что его голос был слышен во всех уголках этой площади, произнес:

– Господь явил свою волю. Правосудие свершилось…

В глазах Игроманга заплясали лихорадочные огоньки. Этот проклятый чужестранец только что уничтожил почти двухлетние усилия всего Комитета. Этого нельзя было допустить! Но… он не знал как. Всеслав мысленно улыбнулся. Что ж, Враг, вот тебе еще одна ловушка, которую ты непременно посчитаешь шансом.

– Я заявляю перед Богом и людьми, что ни один из этих людей, – он махнул рукой в сторону тех, кто делил с ним камеру, – не виновен ни в едином поступке, коий по законам Божьим и человеческим можно было бы назвать преступлением! Либо уже искупил его неправедным судом и приговором… – Тут он сделал паузу и, заглянув в бегающие глазенки главы Комитета, закончил: – И потому требую Божьего суда, на котором готов быть их защитником…

Этого Игроманг допустить не мог. Он уже открыл рот, чтобы… никто так и не узнал, что он собирался сделать. То ли приказать убить на месте дерзкого рыцаря-чужестранца, то ли просто заткнуть ему рот и отволочь к колоде, где передать в руки палача. Потому что Всеслав добавил:

– И сражаться со всеми защитниками приговора одновременно!

Толпа вновь ахнула, а Игроманг захлопнул рот. Ибо этот безумец только что сам дал ему в руки решение всех его проблем. Сражаться с дюжиной воинов одновременно и победить… это было совершенно невозможно.

– Что ж, чужеземец, мы можем пойти тебе навстречу и на этот раз, – заговорил Игроманг. – Ты обманом убил одного из наших преданных слуг и самых верных и горячих граждан Нового мира. Пусть же ТЕПЕРЬ твой Бог поможет тебе выполнить твой безумный обет, – закончил он с легкой насмешкой.

– Я победил не обманом, а правдой, – спокойно ответил Всеслав, – ибо Господь зрит правду. И потому Он дарует мне победу и в новой схватке. Можешь не сомневаться, слуга сатаны…

Лицо Игроманга исказила ненависть.

– Раскуйте его, – хрипло приказал он, на всякий случай лишая этого рыцаря того, что он уже показал как оружие. – Он же теперь у нас свободен… – издевательски произнес глава Комитета.

Но теперь смешки на его вроде как шутку оказались гораздо более жидкими.

– Грам, Агорб… – начал выкрикивать он, вызывая Всеславу поединщиков. А Всеслав молча стоял и ждал, пока кузнец собьет с него кандалы…

– Ну, – спокойно спросил он своих противников, растирая натертые кандалами запястья, – готовы ли вы предстать перед ликом Господа нашего и дать Ему ответ за все свои прегрешения?

– Я тя щас самого к ему отправлю, – зло зарычал один из воинов, бросаясь на Всеслава с воздетым мечом.

Шаг вправо, удар тыльной стороной правой ладони по боковой поверхности клинка, а левой – короткий, но сильный подбив по шару навершия рукояти, перехват, разворот лезвия и… воин с располосованным лицом, визжа, будто недорезанная свинья, валится на камни площади.

Всеслав мысленно довольно кивнул. Ему удалось вывести из строя одного из бойцов, не убивая его, да еще и создать скользкое пятно на поле поединка… В этой схватке самым сложным было не столько победить, сколько сделать это так, чтобы никак не продемонстрировать своих необычных для окружающих способностей. Ведь Всеслав знал, что на самом деле не только сражается за правду Господню, но и противник у него не этот никчемный Комитет с его убогим главой, а истинный Враг. И потому здесь, на этом поле битвы, следовало явить людям не невозможное чудо, после которого люди расходятся по своим домам, хижинам и лавкам, качая головами и приговаривая: «Вот оно как бывает-то», будучи совершенно точно уверенными, что уж им-то ничего подобного не совершить. А чудо… натруженное, созданное не только волей Его, но и отвагой, силой, уверенностью в своей правоте обычного человека… ну или кажущегося таковым. Дабы любой, увидевший его, воспылал огромным желанием самому множить подобные чудеса!

– На! А-на!.. У-а-а-а-а!!!

Еще один свалился с отсеченной кистью, а второй запрокинулся назад, утробно рыча и вцепившись в наполовину разрубленное бедро. Всеслав отпрыгнул назад, разрывая дистанцию, и несколько картинно взмахнул отобранным мечом.

– Плохой меч, – задумчиво произнес он, – дрянная сталь и слабый баланс. – Он вскинул голову и обвел взглядом притихшую площадь. – Но ведь главное не это, а то, чтобы его держали честные и умелые руки. А в сердце того, кто им владеет, была бы Божья правда… не так ли люди?

И, не дожидаясь ответа, прыгнул вперед…

Когда с поля боя, скуля, уполз последний воин, Всеслав, который подгадал так, чтобы завершить схватку в самом центре площади, между трибуной Комитета и виселицей, опустил меч и повернулся к Игромангу, смотревшему на него затравленным взглядом. До последнего момента он надеялся, что хоть один из его воинов покончит с этим проклятым чужестранцем… Всеслав специально поддерживал в нем эту надежду, позволяя своим противникам то полоснуть по плечу, то задеть кончиком меча обнаженную грудь, то коснуться лезвием спины. И сейчас его тело было покрыто множеством порезов, сочащихся кровью…

Некоторое время над площадью висела тишина. Все смотрели на двоих – рыцаря-чужеземца и того, кто еще не так давно, в самом начале церемонии, считал себя самым могущественным человеком в городе.

– Я… – негромко начал Всеслав.

И вся площадь затаила дыхание, опасаясь упустить хоть звук из речи этого удивительного человека, только что своей жизнью и своей кровью доказавшего свое право обращаться к людям. Впрочем, разве не этим доказывается любое истинное право…

– …обвиняю! – Он вскинул руку с мечом и вытянул ее по направлению к Игромангу. – Я обвиняю этого человека по законам Божьим и человеческим в том, что он совершил множество грехов и преступлений, и требую Божьего суда над ним! – С этими словами Всеслав сделал шаг вперед, затем другой…

– Стреляйте! – отчаянно завизжал Игроманг, подавая команду своим арбалетчикам. И те суматошно вскинули арбалеты, наводя жала болтов на одинокую фигуру, грозно и неотвратимо приближавшуюся к их хозяину и повелителю… Наступил самый шаткий момент действа. Ибо люди, собравшиеся на площади, могли помешать залпу, а Всеславу нужно было, чтобы арбалетчики успели выстрелить… И они успели!

Толпа взревела и кинулась на солдат, вцепляясь им в руки, ноги, шеи, опрокидывая их на спину и обрушивая на них кулаки и палки. Люди были готовы разорвать этих тварей, только что укравших у них чудо…

– Господи! – внезапно разнеслось над площадью.

Толпа замерла. Люди медленно разворачивали головы и благоговейно замирали, узрив своего героя. Живого! И с молитвенно сложенными руками опустившегося на колени перед перекрестьем воткнутого в щель мостовой меча (они не подозревали, что он не опустился, а поднялся на колени, ибо за мгновение до того, как его тело должны были пронзить арбалетные болты, плашмя упал на камни площади).

– Да святится имя Твое! Да приидет царствие Твое!!!

И сначала один, потом другой, а потом уже все начали опускаться на колени и складывать руки в уже слегка подзабытом, но в таком с детства знакомом жесте смирения и покаяния. Каковых так не хватало в этом мире последнее время… И поплыли над площадью слова молитвы, произносимые уже всеми – и людьми, пришедшими поглазеть на казнь, и остатками арбалетчиков, и палачами, так и не дождавшимися сегодня работы, и даже выжившими членами Комитета…

Только его бывший глава продолжал сидеть в своем кресле и смотреть на молитву, вернувшуюся в этот мир, мертвыми глазами, пришпиленный к спинке кресла несколькими дюжинами арбалетных болтов, пронесшихся над упавшим на мостовую Всеславом… Ведь траектории полета болтов, не закончившиеся на цели, на которую был наведен арбалет, имеют свойство продолжаться до тех пор, пока не достигнут другой цели…

10

Всеслав стоял на скале, одиноко возвышающейся над покинутой им равниной, и смотрел на город. До него было почти шестьдесят миль, и он не был различим со скалы взглядом обычного человека. Но Всеслав видел его достаточно хорошо. Он видел не только стены. И Храм, вновь засиявший отмытыми витражами и оглашающий округу звоном колоколов, которые вернули на колокольню. Праздничную толпу на площади. Своих учеников…

Он улыбнулся и счастливо вздохнул. Что ж, он вполне достойно прошел ниспосланное ему Испытание. И поверг Врага. Здесь и сейчас. Причем отнял для победы всего лишь девять жизней. Глуб, Гуг, Агорб и еще один стражник из той дюжины, с которой он сражался во втором судебном поединке, Игроманг… и еще четверо членов Комитета, убитых случайными болтами сильно промазавших арбалетчиков. Впрочем, возможно, даже не промазавших, а нарочно избравших для своих болтов иную цель… Большинство поверженных явно уже загубили свои бессмертные души. И дальнейшее их существование в этом мире вряд ли бы повернуло их на путь искупления… Так что можно надеяться, что епитимья за их смерти будет для Всеслава не слишком долгой и строгой…

Всеслав вздохнул. Глупые надежды. Смерть – это смерть. И не ему решать, сколько и кому отведено Господом в этом мире. А если он принял на себя бремя этого решения, то должен и искупить сей грех полной мерой. Ибо епитимья назначается не в наказание, а чтобы помочь душе справиться с бременем греха, обрушивающимся на нее в момент убийства, чтобы помочь излечить ее. Ибо не бывает убийства во благо, и любая смерть – грех. Каким бы справедливым ни казалось умерщвление кого бы то ни было другим людям или тебе самому…

Всеслав снова вздохнул. Его время в этом мире истекло. Нет, он вряд ли вернул его на путь истинного человека. И этому миру скорее всего еще предстоит сначала стать миром технологий и лишь затем, спустя долгое время – время проб и ошибок, накопления знаний и опыта, успехов и неудач – все-таки обрести себя. Такова извилистая дорога истины. Может быть, существует и другая, но Господь пока не явил им ее ни в одном из тех миров, в которых они уже побывали. Но… возможно, благодаря его уроку этот мир преодолеет испытание технологиями немного спокойнее. Мягче. Не испепелив в топке прогресса множество жизней, как на родине Всеслава. Возможно…

И, не исключено, он еще появится в этом мире, чтобы помочь ему…

Пора. Всеслав поднял руку, и из нее вырвался луч ослепительного света. Воин взмахнул рукой, открывая дверь, бросил прощальный взгляд и шагнул в открывшийся проем…

Всё будет хорошо

Ночь прошла тихо. Ну, не совсем, конечно — с вечера «муаллимы», как обычно, затеяли свою шарманку, начав садить из миномётов, но как-то лениво и ненадолго. Всего лишь до часу. А потом затихли до самого утра. Поэтому Том и проспал. Мама-то с вечера ушла на смену, и он остался в подвале один. Так что когда будильник в его стареньком мобильнике, который из-за того, что здесь, на линии соприкосновения, вышки сотовой связи жили очень недолго и потому их давно перестали ремонтировать, использовался только для игры в простенькие казуальные игрушки, а так же как часы и будильник, наконец-то сумел его разбудить, школьный автобус уже стоял на углу Абботсвью и Кингскноу-драйв. Ближе к Туид-ривер автобус никогда не подъезжал. Ибо очень просто было нарваться на большие проблемы. На том берегу, в полумиле от реки, как и раз и располагались позиции «муаллимов», у которых были крупнокалиберные «Браунинги». А перемирие… да плевать они хотели на любые перемирия. Они вон, каждый день из миномётов садят и не думают прекращать не смотря ни на какое перемирие.

- Привет… Фил… меня ждёте?- выпалил Том, когда, задыхаясь, запрыгнул в автобус.- Спасибо!

Фил в ответ насупился.

- Я — Финдли!

- Ой, да! Прости, забыл!

Мода изменять свои вполне себе обычные имена на исконные, старинные, которые носили древние пращуры, пошла после Решения. Так что, Уильямы стали Уэйлинами, Дэвиды Дугальдами, а Элли — Эилси. Но семью Тома эта мода, как-то, обошла стороной. Поэтому он как был, так и остался Томом.

- Ладно,- всё так же насупленно отозвался Фи… то есть Финдли. Он своим новыми именем гордился и потому сердился, когда окружающие именовали его по-старому… Но затем, всё-таки, подвинулся, освобождая место. И вовремя. Том только успел рухнуть на продавленное сиденье, покрытое потрескавшимся кожезаменителем, как школьный автобус дико заскрипел коробкой и, взвыв разболтанным двигателем, рев которого давно уже избавился от оков в виде ныне насквозь проржавевшего глушителя, тронулся с места.

В Галашилсе уже полтора года не работало ни одной школы. С Той Стороны почему-то с самого начала, буквально с первых же дней после Решения, начали уделять им повышенное внимание. Сначала резко обрезав финансирование, затем отключив от тепла и света, а потом, когда на север двинулись всяческие «Единители» — ещё и начав густо засыпать их «подарками» в виде снарядов, мин и ракет… Впрочем, чего ещё можно было ожидать? Это ж англичане… Ghrаdhaich[1] учитель рассказывал, что они везде, куда приходили, старались заставить людей забыть родной язык. В Ирландии за преподавание на ирландском вообще была введена смертная казнь. Вот так-то: хочешь попасть на виселицу — ограбь или убей кого-нибудь… ну, или, просто стань учителем ирландского языка. Да и в Шотландии было не лучше. Акт об образовании, принятый в тысяча восемьсот семьдесят втором году парламентом в Лондоне напрямую запрещал преподавание на шотландском. То есть либо говори, читай, учись на английском, либо умри! Иного не дано. Проклятые англичане! Кому кроме них могло бы прийти в голову подобное?!

- Как там у вас на ферме?- примиряюще продолжил Том.- Тоже ночью тихо было?

- Вторую половину — да,- всё ещё сердясь буркнул Финдли. Но, помолчав, продолжил уже чуть более спокойно:

- А до полуночи «прилёты» были. С этой стороны не сильно, а вот со стороны Линдена грохотало.

- Даже не от Линдена, а откуда-то аж из-за Селкирка по-моему,- вступил в беседу ещё одна жертва поветрия — Сайолтак, при рождении окрещённый Сэмом.- Как бы не из «Эбботов» лупили.

- «Эбботы»?! Там же тоже «Муаллимы Лондона» стоят? У них же нет самоходок!

Сайолтак молча пожал плечами. Мол, я сказал, а верить или нет — ваше дело. Том и Финдли угрюмо пригорюнились. «Муаллимы» были самой многочисленной группировкой. И самой жестокой. Поэтому все остальные «единители» их опасались. То есть совсем все — и военные, подчиняющиеся правительству в Лондоне, и многочисленные добровольческие отряды типа «Рыцарей короля Георга», «Англиканской лиги» или «Копья Христа». Впрочем, последние их откровенно ненавидели. Настолько, что Объединённое командование «единителей» тщательно следило за тем, чтобы отряды «копий» и «муаллимы» никогда не располагались рядом с друг с другом. Иначе точно подерутся. Ну и, во многом поэтому, «муаллимов» не очень-то снабжали вооружением. Ходили слухи, что девяносто процентов того, что у них имелось, было закуплено на деньги Саудов. Однако, тяжёлую технику правительство националистов в Лондоне доставить в английские порты не разрешило, опасаясь, что потом, когда «Великая Англия», согласно их планам, снова сольётся в некое неделимое, соборное и унитарное целое, «муаллимы» превратятся в большой геморрой. Потому как у тех были свои планы на время «после победы»… Но и отказаться от их помощи они сейчас тоже не могли. Мусульманская «пехота» составляла почти половину всех сил «единителей», а «на передке» их было вообще две трети от общего числа. Если не больше…

Дорога до школы заняла, как обычно, около получаса. Остановка на углу Абботсвью была последней, так что сразу после неё школьный автобус направился прямо к цели… До Решения и всего того, что началось после него, никаких школьных автобусов в Галашилсе не было. Здесь же Шотландия, а не американская глубинка, в которой какая-нибудь дальняя ферма могла располагаться и в двух, и в трёх десятках миль от школы. Так что здесь младших детей до школы обычно довозили родители, а те, кто постарше — добирались до неё сами. На общественном транспорте. Но когда всё началось — пришлось, так сказать, осваивать зарубежный опыт. А куда было деваться — общественный транспорт довольно быстро сильно деградировал, а в прифронтовых городках и вообще, считай, исчез, а родители… кто-то из них ушёл в ополчение, у кого-то просто разнесло снарядами не только дом, но и гараж с машиной, а кто-то просто погиб. Нет, сироты совсем одинокими не остались — большую часть разобрали по родственникам, а тех, у кого таковых не оказалось, поместили в приюты, но из приютов, опять-таки, удобно было доставлять детей централизованно, то есть автобусом, а что касается семей… С работой в отрезанной блокадой от бывшей метрополии новой стране было не очень. Так что нынче для многих из этих увеличившихся за счёт сирот семей ежедневная поездка на автомобиле до школы и обратно стала непозволительной роскошью.

Нечто необычное Том заметил, когда поскрипывающий автобус медленно шкандыбал мимо бывшего замка Тирлестейн. До Решения в нём располагался фешенебельный отель, самые дешёвые номера в котором стоили под пять сотен фунтов стерлингов. Нынче же здесь размещался штаб обороны Галашилского участка фронта. Школа же, в которой обучались оставшиеся в округе дети, была расположена чуть подальше — в бывшем поместье Тривингстонов. Это было сделано специально, чтобы зенитные скорострелки, прикрывавшие штаб обороны от вражеских ракет и дронов, заодно прикрывали и школу. А куда было деваться? Как заявил лидер «единителей» дети «непокорного быдла» должны «жить впроголодь, носить обноски и сидеть в подвалах», а не ходить в школу… Так что мимо бывшего замка-отеля они ездили каждый день, постепенно привыкнув к его виду и уже, даже, не особенно косясь в окно. Вот и в этот раз, Том даже не поднял голову, гоняя на телефоне какую-то простенькую игрушку и то, что он, всё-таки, в какой-то момент оторвался от неё и бросил взгляд в окно, было вызвано только случайностью. Но уже в следующее мгновение Том забыл обо всём и буквально прилип к стеклу.

- Ух ты! А это что?

Автобус на мгновение замер, а затем качнулся и осел на левую сторону, отчаянно заскрипев изношенной подвеской. Потому что все, кто в нём находился, буквально навалились на окна этой стороны.

- Танки! Вау!

- Дурак, это самоходки! Смотри какое орудие длинное! И как вверх задрано!

- Это как «Эбботы» что ли?

- Дурак, я ж тебе говорю — орудие охренеть какое длинное. Эти — круче «Эбботов»!

- Да даже лучше «Эй эс девяносто» — точно говорю! Я же говорю – орудие очень длинное!

- Лучше «храбрых жоп»[2]? Да однозначно!

- Охренеть! Это что наши получили? ВАУ! Ну теперь держитесь «Муаллимы»!

- И «джорджи», и «джорджи»!

- А чего это у них за полосы? Ну вдоль бортов — чёрно-оранжевые…

Возбуждённый гомон детей перекрыл мощный гудок школьного автобуса. Такой, что люди в зелёном камуфляже, толпившиеся вокруг могучих боевых машин, которых ранее никому здесь видеть не доводилось, обернулись и, рассмотрев, кто поприветствовал их подобным образом, замахали руками.

- Нет, это не наши,- медленно произнёс Том, когда стоянка перед бывшим замком Тирлейстен, на которой грозно задирали свои длинные стволы эти машины, скрылась из виду. Он заметил их первым и потому успел рассмотреть немного больше деталей, чем остальные.- Там у них красные звезды на боку были. Прямо посреди тех самых чёрно-оранжевых лент.

- А-а-а, кто?- недоумённо спросил Сэ-э… то есть Сайолтак.

- Русские,- едва слышна выдохнула тихоня и заучка Эилси, сидевшая на последнем сиденье.

- Оу, точно!- восторженно воскликнул Финдли.- Я против них в «Call of Duty» резался. Но-о-о…- он растеряно оглянулся.- Они же «красные»! Они против свободного мира…

И дети испуганно затихли.

Весь день в школе все только и обсуждали новость о неожиданных «гостях». Версии о том, как и для чего в Лаудере объявились «красные» множились как черви в навозной куче. Что-то более-менее ясно стало к вечеру. Ghrаdhaich учитель, сам весь день так же пребывавший в недоумении, на последнем уроке сообщил, что это прибыли «миротворцы».

Ещё весной где-то наверху, то ли в ООН, то ли в Европейской ассоциации (что дети, что ghrаdhaich учитель уже давно не верили никаким «международным» организациям и потому не особенно стремились разобраться), решили, наконец-то, отойти от вяло текущей говорильни, которая тянулась едва ли не с момента Решения, и попытаться уже сделать хоть что-то внятное. И первым итогом этого решения стало, вроде как, согласованное «всеми сторонами и гарантами переговорного процесса» решение о перемирии и последующем введении миротворцев на линию разграничения… Однако, как выяснилось, договорились об это только «наверху». А вот чуток пониже с этим делом оказалось не всё однозначно. Потому что те же «муаллимы» заявили, что плевать хотели на любые договорённости, и что они, мол, будут биться до победного конца. И они такие были не одни… Вследствие чего число желающих выделить свои подразделения для использования в качестве миротворцев сразу же резко сократилось. Так что с воплощением этого решения в реальность возникли очень большие трудности. Поэтому ни весной, ни летом никаких миротворцев на линии разграничения так и не появилось. Вследствие чего об этом решении, о котором весной почти неделю трубили все газеты, постепенно забыли. Как тогда показалось – все и совсем. Но, как теперь выяснилось, это оказалась неправда…

Вечером, когда Том, захлебываясь, рассказал маме столь удивительные новости, она выслушала его с грустной улыбкой, а затем, погладив сына по голове, вздохнула:

- Ох, сынок, посмотрим, как оно всё повернётся. Наши-то сначала тоже вот думали, что всё будет спокойно. Что тихо разойдёмся. Мол, это ж Европа. Не первый раз такое. Чехи и словаки-то вполне мирно разошлись, хотя они и славяне. И испанцы с каталонцами. А оно вон как вышло. Который год уже воюем…

Том насупился.

- Да если б не «муаллимы»… Проклятые вшивые «копчёные»!- ругнулся мальчик.

- Том!- возмущённо вскинулась мама. Мнение о том, что причиной начала войны стали не просто обжившиеся, а, считай, заполнившие большинство крупных городов Англии, включая Лондон и его окрестности мусульмане было очень распространено. Хотя категорически отвергалась властями по обе стороны линии соприкосновения…- Нельзя так говорить!

- А чего?- пробурчал мальчик.- Они ж сами говорят, что хотят сделать тут свой халифат, для чего им и нужна «унитарная и неделимая Англия».

- Это — ложь и провокация, которую специально распространяют плохие люди, отвергающие толерантность, а те, кто повторяют это за ними — глупцы,- категорично заявила мама, после чего искривила губы в вымученной улыбке и просительно произнесла:- Но ты же у меня умный, Том. Ты же не будешь говорить подобные глупости. Обещай мне это Том! Пойми, нам и так хватает неприятностей.

Мальчик насупился и нехотя выдавил:

- Ладно…

А два дня спустя, в субботу, на их улицу с полуразрушенными домами зарулил массивный автомобиль, при взгляде на брутально-рубленные очертания которого сразу становилась понятно, что это военная машина. Несмотря на то, что, в отличие от самоходок, которые были припаркованы рядом с замком Тирлестейн, эта машина была выкрашена в белый цвет, вдоль её борта, тянулась уже знакомая чёрно-оранжевая лента. А поверх неё тянулась крупная надпись синим: «Peacekeeper[3]».

Машина доехала до конца улицы и остановилась. С полминуты ничего не происходило, а затем из крыши белого броневика полезла в небо штанга с укреплённом на ней модулем наблюдения. Поднявшись на пару метров модуль покрутился по сторонам, оглядывая окрестности, а потом развернулся в сторону Туид-ривер и замер, уставившись на позиции «муаллимов». Том, сделавший стойку ещё в тот момент, когда услышал урчание мощного мотора, тут же выбрался из подвала и, проскользнув по двору, замер у пролома забора, уставившись на брутальную технику возбуждёнными глазенками. Ну ведь точно начинается что-то интересное. И как можно такое пропустить?!

Но, за следующие двадцать минут ничего не произошло. Отчего Том даже успел немножко заскучать. А затем бронеавтомобиль втянул штангу и, несколько неуклюже развернувшись (уж больно он был громоздкий), двинулся по улице обратно.

Однако, подъехав к дому Тома, белый броневик неожиданно остановился. А спустя несколько мгновений тяжёлая бронированная дверь распахнулась, и наружу выбрался военный в непривычной форме и белом жилете поверх неё, с такой же как на борту броневика надписью на нём.

- Эй, паренёк, привет! - слегка коверкая слова жутким акцентом обратился он к замершему от удивления Тому.- Взрослые дома есть?

- Э-э-э… а-а-а…- растеряно протянул мальчик.- Й-а-а-а… Да! Мама.

Военный усмехнулся и, повернувшись к машине, крикнул в сторону машины что-то вроде:

- Petro, kin v sidor neskolko banok tushenki, kolbasi i pary batonov, i davai suda. Poidy smestnimi otnoshenia ystanavlivat…

- Значит, вы собираетесь установить здесь ваш наблюдательный пункт?- уточнила мама у военного, когда они уже сидели и пили чай с вкуснючими бутербродами, которые быстро нарубил военный из принесённых продуктов. Они были… большими! Хлеб толщиной в ладонь, а колбаса – в палец. Так мало того, поверх колбасы военный положил ещё и толстый кусок сыра, после чего протянул его парню и коротко приказал:- Rubai!..

- Да, ma'am[4],- кивнул тот.- По оценкам штаба миротворческой миссии здесь одна из наиболее напряженных точек. Частые обстрелы с обеих сторон. Так что постоянный пост здесь будет полезным.

- Да где ж с обеих-то?!- сердито вскинулась мать.- Только с той. Иной раз всю ночь в подвалах отсиживаемся под миномётами. Да и днём как начнут садить из «Браунингов» так что и головы не поднять. Только как наши отвечать начинают — тогда и успокаиваются,- простодушно закончила она.

- Вот это мы и будем фиксировать,- нейтрально отозвался военный.- Так какой из домов нам можно занять?

- Да занимайте любой из брошенных,- мать махнула рукой.- Какой вам удобнее — тот и берите. Вряд ли люди сюда вернуться раньше, чем всё совсем закончиться. Да и в этом случае вернуться не все. Кто-то уже обустроился на новом месте, а кого-то и вообще нет. Макдугалов, например, всех одним снарядом накрыло. И Фанни с Майклом, и деток. Так и похоронили в одной могиле… У них дом с красной крышей и башенкой у самой реки. Только от него мало что осталось. Тот-то снаряд, что их убил, только первым был из тех, что на их дом падало. Потом их ещё много прилетало.

Военный потемнел лицом и криво улыбнулся.

- Хорошо, я понял, ma'am. Спасибо за информацию…

Как ни странно, всю следующую неделю никаких обстрелов не было. Причём, судя по рассказам в школе, не только у них, в Галашилсе, но и на соседних участках линии соприкосновения. «Муаллимы» сидели тихо и не отсвечивая. Как и остальные «единители». Почему так происходило никто точно не знал. Хотя слухов по школе ходило множество. Причём, большинство сходилось на том, что «единители» просто опасаются русских. Потому как те уже не раз показывали, что они ребята резкие и дикие, и толерантности от них ждать не стоит. А кое-кто, даже, считал, что «единители» не просто опасаются, а напрочь перепугались, и потому теперь об обстрелах можно забыть… Но насколько эти слухи были близки к правде – никто точно сказать не мог.

Как бы там ни было, за эту неделю миротворцы, расположившееся на их улице, успели не только обустроиться в развалинах дома Макдугалов, который они выбрали под свой наблюдательный пункт, но и вполне себе обжиться. Началось всё с того, что на следующий день после разговора они подогнали к участку трейлер с жилым модулем и кран, с помощью которого они сняли модуль с платформы и аккуратно установили в углу двора. Кроме того, они очистили участок от обломков и битого кирпича и установили мачту с флагом, а так же обустроили совсем рядом с остатками дома нечто вроде беседки со столом и лавками.

Том первое время дичился, поглядывая за всем происходящим через пролом в своём заборе и не приближаясь, но затем не выдержал и, сначала, подобрался поближе, а потом уже и принялся помогать таскать битые кирпичи и обломки. За что по окончании работы был вознаграждён чаем с мёдом и вкуснейшим пирогом с капустой «ot Petra». Причём, он сначала решил, что это такое название пирога, а через два дня выяснилось, что Пётр — это имя одного из военных, который занимал очень уважаемую должность со странным названием «koshevar», судя по всему, имеющую отношении к организации питания. Возможно, распределял пищевые полуфабрикаты или, даже, получал их в вышестоящей инстанции, умея составить заявку таким образом, чтобы получить наиболее редкие и эксклюзивные варианты. Во всяком случае, то, что привозили «ot Petra» неизменно было невероятно вкусным и явно соответствовало категории «органик», а то и «органик-элит»… Ну так Тому объяснила мама, которой он частенько притаскивал полученные от военных «vkysniashki», как это называли его новые друзья.

И вообще «красные» оказались совсем не страшными. Даже наоборот. Чему, кстати, все сильно удивлялись. В школе об этом только и разговоров было… «Миротворцы»-то установили наблюдательные посты не только в Галашилсе, но и по всей линии соприкосновения. Так что пацанва в других местах так же уже вовсю паслась около них, получая свои порции этих самых «vkysniashki». Хотя кое-кто из родителей относился к этому не слишком хорошо. Например, отец Эилси категорически запретил ей общаться с «миротворцами».

- Я не хочу, чтобы моя дочь выросла «kommynist»,- категорично заявил он. И никакие объяснения того, что это уже давно не так, что русские ещё в девяносто первом году прошлого века отказались от «postroenia kommynizma» и теперь вполне нормальные люди, о чём рассказал ghrаdhaich учитель, его не переубедили. Хорошо ещё, что мама Тома так не считала. И потому вполне разрешала ему после того, как мальчик сделает все уроки, бегать к военным. Хотя ей было немного неудобно от того, что Том там практически постоянно там «stolovalsia», как это со смехом называли военные. Она даже в один момент пришла на пост с извинениями. Однако, начальник наблюдательного поста, которым оказался тот военный, который заходил к ним в дом, только рукой махнул:

- Пустое, ma'am! Я тоже, считай вот так вот в подвале вырос. Под бомбами. И у нас тоже все всех кормили. Мы в Донецке жили, на улице Stratonavtov. Так у нас ещё похлеще всё было, чем у вас здесь. У вас тут где-то треть домов разрушено, а на нашей улице вообще целых не осталось.

Мама удивлённо покачала головой.

- У вас тоже так было? Но как? К вам тоже пришли англичане?

- И эти тоже отметились,- усмехнулся военный.- В числе прочих. Но по большей части «sosedushki» справились. Тоже, кстати, сторонники «унитарной да соборной и неделимой»…

Впрочем, как позже выяснилось, начальник такой оказался не один. Большинству из тех, кто нёс службу на наблюдательном посту, пришлось в начале своей жизни побывать под бомбами и посидеть в подвалах.

- Ну а что ты хочешь, maloi,- добродушно рассказывал ему военный,- наша миротворческая бригада не даром носит почётное наименование Makeevskaya. У нас и народ по большей части оттуда — с Donetska, Kominternovo, Gorlovki, Yasinjvatoi, Debaltsevo… По нам всем война с детства прошлась. Я вон так мечтал поскорее вырасти, чтобы мне, наконец-то, автомат в руки дали. Ну чтобы пойти и гасить всяких уродов. А как вырос — так наоборот, в миротворцы угодил. И, знаешь, не жалею. Потому как уродов, конечно, гасить надо, но сделать так, чтобы хорошие люди от них не страдали и могли жить спокойно — куда лучше… Да ты пей чай-то, пей. Вон sgyshenki ещё накладывай!..

Обстрел начался внезапно. Том, как обычно, сидел у своих новых друзей и хрустел печеньем, которое макал в жутко вкусный конфитюр, который назывался «varenie». Так что когда ударили «Браунинги», он просто ошалело замер, не успев среагировать. Ну отвык. Неделю же никто не стрелял! Но особо рассиживаться ему не дали. Чья-то могучая ладонь буквально сбросила его с табурета и, пригнув голову, затолкала под массивный деревянный стол, который военные разыскали в развалинах дома Макдугалов и установили у остатков боковой стены, прикрывавшей двор от реки и позиций «муаллимов».

- Сиди здесь,- коротко приказал ему тот военный, который кормил его печеньем и тем самым вкусным «varenie».- И не высовывайся. Как утихнет — домой побежишь, а пока сиди,- после чего повернулся и закричал:

- Semen – zapyskai bespilotnik. Oi, chyu odnimi pulemiotami ne oboidetsia!

А потом начался ад. Под таким плотным обстрелом Тому бывать ещё не приходилось. Слышать — слышал. Ну? когда «Копья» пытались захватить Гаттонсайд и прорваться дальше по трассе А68. От их дома тогда трое суток можно было наблюдать взрывы и зарево над Гаттонсайдом, от которого даже ночью на улице всё было прекрасно видно. Несмотря на то, что уличные фонари уже давно не горели… Сначала к грохоту пулемётов присоединился визг миномётных мин, потом над рекой зашипели, приближаясь, ракеты стареньких гранатомётов «Карл Густав» (с более современными образцами у «муаллимов» по уже указанным причинам была напряжёнка), а затем где-то в вышине зашелестели и снаряды куда более крупных калибров. То есть в дело вступили уже не только одни «муаллимы».

Под столом Том не засиделся. Едва только завизжали мины, как его выдернули из-под стола и, буквально в одно движение засунули под броневик, сразу же накрыв чем-то весьма тяжелым и жёстким.

- Maltsaprikril?- спросил кто-то злым голосом.

- Da, pod «Tigr» zahoval i bronejiletom nakril, komandir…

Эти несколько минут Том запомнил на всю оставшуюся жизнь. Грохот взрывов, осколки камня и кирпича, грохочущие по броне, визг пуль, взрывы мин… он оглох, ослеп и жутко перепугался. Особенно страшно было когда по тому тяжёлому и жёсткому, которым он был накрыт, несколько раз что-то сильно ударило. Один раз даже так, что всю эту груду с Тома чуть не сбросило. А потом… потом ,где за рекой что-то гулко зарокотало и-и-и… всё. Стрельба прекратилась. Как отрезало!

Через некоторое время Тома аккуратно выдернули из-под броневика, и начальник поста завертел его в руках, осматривая со всех сторон.

- Цел, maletc? Вот и ладно.

- Что это было?- хрипло произнёс мальчик, осторожно косясь в сторону реки.

- Там-то?- военный хмыкнул.- Это называется режим огневого подавления. Ну, когда снаряды запускают по разным траекториям и разными типами зарядов, чтобы все они до цели долетели одновременно. Чтобы сразу накрыло. Пока вся poganпо щелям забиться не успела,- он усмехнулся.- За это наши «Коалиции» всякие yrodi так и не любят. Накрывают — без шансов. Видишь, как сразу всё стихло. А почему? Потому как стрелять там резко стало уже некому…

- Том! То-м-м!- на двор Мадугалов влетела растрепанная мама.- Ты как? Где? Ранен?! Онемел? Да говори же…

- Всё в порядке, ma'am,- успокоил её военных.- Жив, цел, только somlel malioha. Уж больно густо садили.

Мать боднула его злым взглядом и, ещё раз покрутив Тома из стороны в сторону, разогнулась и, ухватив мальчика за руку, строго произнесла:

- Всё, больше ты сюда ни ногой! И вообще, дядя Билл давно уже зовёт нас перебраться к нему в Глазго. И я думаю, мне стоит хорошенько подумать над его предложением.

- Ну ма-а-ам,- заканючил Том,- ну всё ж нормально! Ну подумаешь — обстрел, первый раз что ли?

- Не волнуйтесь, ma'am,- улыбнулся командир.- Мы вашего пацана сразу под броневик спрятали. Так что ему ничего особенно не угрожало. Только прямое попадание. Но от него и ваш подвал, увы, не спасёт,- он вздохнул.- Так что уехать — это разумное решение. Ненадолго. Пока здесь мы здесь порядок не наведём.

- Ох, monsieur[5], боюсь, вы ошибаетесь,- мама устало махнула рукой.- Это тянется уже годы. И конца-края всему этому я лично просто не вижу. Англичане никогда нас не отпустят. Они не считают наше Решение законным. Да и остальные им в этом потакают. Что американцы, что французы, что немцы…

Военный усмехнулся.

- Вот-вот, нам тоже так же говорили,- он чуть изменил голос, как будто кого-то цитировал:- «Это аннексия и грубейшее нарушение международного права», «Цивилизованные страны никогда не согласятся», «Donbass будет украинским abo безлюдным». И что?- он снова усмехнулся и успокаивающе махнул рукой:- Не волнуйтесь. Мы — здесь. А это значит — всё будет хорошо,- после чего широко улыбнулся.

И Том ему поверил. Вот сразу. Совсем. Уж больно убедительно русский сказал эти три слова. И потому всю дорогу, пока Том, держа маму за руку, шёл до своего родного подвала, он повторял их голове.

«Всё будет хорошо!»

[1] Уважаемый (шотландский)

[2] Английское самоходное орудие AS-90, носит название «Braveheart» (Храброе сердце). Но в время Второй мировой войны немецкую истребительную эскадру JG-54, эмблемой которой было зелёное сердце, именовали «зелёными жопами». Думаю, здесь случилось бы нечто похожее.

[3] Миротворец (английский).

[4] Сударыня (шотландский).

[5] Сударь (шотландский).

Прекрасное завтра

Сергей Тимофеевич уже давно относился к себе, как к динозавру. И считал это вполне оправданным. Во-первых, он был уже довольно стар. Нет, его восемьдесят лет были отнюдь не пределом и, даже, не такой уж большой редкостью. Евроазиатское Сотрудничество вкладывало очень солидные средства в медицину и в рекламу и обеспечение здорового образа жизни. Что было вполне объяснимо. Работник должен быть в форме, как минимум, до шестидесяти восьми – официально установленного возраста выхода на пенсию, иначе работодатель разорится на больничных листах, а вот срок пребывания на пенсии, должен составлять около десяти лет. Больше – уже напряжно для экономики, а меньше… меньше тоже не слишком хорошо. Ибо пенсионеры – это самый удобный электорат. А что – на демонстрации не ходят, терроризмом не занимаются, власть ругают исключительно на кухне или, как максимум, на лавочке у подъезда, зато на выборы ходят аккуратно, обеспечивая приемлемую явку в любых условиях, и, вследствие возраста, состояния здоровья и сформировавшихся привычек (например, привычки часами пялиться в экран 3D ТV) чрезвычайно внушаемы. Так что средняя продолжительность жизни в семьдесят восемь лет была достигнута уже давно, и лет пятнадцать как колебалась около этого предела. Но это средняя. И, понятно, что некоторое число пенсионеров обманывало, так сказать, государство и жило несколько дольше. Так что если бы дело было в одном только возрасте, то ни на какую «динозавристость» Сергей Тимофеевич претендовать бы не мог. Но было еще несколько признаков, которые однозначно делали его абсолютным динозавром – страшным и замшелым. Так, и это было во-вторых, Сергей Тимофеевич улыбался только тогда, когда ему было смешно и весело, а не по любому поводу или, даже, без оного, как ну… ну, все современные и глубоко порядочные люди. И причем здесь честность или нечестность? Так все делают! Значит – так правильно. В-третьих, он был совершенно нетолерантен, часто шокируя, опять же современных и порядочных людей, к которым, ну естественно, относились все соседи, сослуживцы и просто друзья его детей выражениями типа «лживые подонки» или «пидоры гнойные». Ну и, в-четвертых, он совершенно не соответствовал, так сказать, «средневзвешенному образу» пенсионера, поскольку не любил 3D TV и, например, мог открыто заявить, что считает Сталина или, скажем, Путина «единственными толковыми руководителями страны за последние сто лет». Так говорить о самых кровавых диктаторах в истории территории, являющейся одной из ключевых частей Евроазиатского Cотрудничества?! Да это же ужас какой-то! И вообще – какая страна? Нет уже никаких стран и народов. Все в прошлом. Он что, вновь хочет, чтобы людей разделяли границы, на которых сидели бы страшные, ощетинившиеся оружием и (страшно представить) дрессированными и обученными на то, чтобы настигать и разрывать людей собаками, пограничники? Бр-р-р…

Неудивительно, что большую часть времени он предпочитал проводить у себя, в лесу, на кордоне, где уже лет тридцать назад выстроил себе, как он это называл, «избушку», живя как сыч, и очень изредка появляясь в гостях у детей и внуков. Ну, чтобы не портить им имидж среди соседей и сослуживцев. Впрочем, иногда, ему, все-таки, приходилось появляться в своем бывшем доме, который когда-то он построил с ныне уже покойной женой, Натальей Владимировной, с которой прожил, ну не то, чтобы душа в душу, но, в общем, славно, почти пятьдесят лет. Нынче, в этом доме жил старший сын Сергея Тимофеевича со своей семьей… И как раз сейчас и настал такой случай. Поэтому и торчал Сергей Тимофеевич сегодня перед 3Dтелевизором в большой гостиной, ожидая, когда, наконец, припрутся эти чертовы проверяющие. Не смотря на то, что он в доме давно не жил, тот все равно был по-прежнему записан на нем, поскольку Сергей Тимофеевич, как пенсионер, имел заметную «социальную» скидку на налоги и коммуналку. Как понимал Сергей Тимофеевич, подобные скидки были одним из тех инструментов, которыми власть обеспечивала себе лояльность пенсионеров. За свою долгую жизнь пенсионеры научились довольствоваться малым и поступать (в том числе и голосовать) по принципу «как бы чего не вышло»… Но для сохранения этой скидки требовалось регулярно доказывать социальным службам, что он, по-прежнему, пользуется принадлежащей ему собственностью, что выражалось в необходимости лично встречать проверяющих и отвечать на их вопросы. Слава Богу, сестра невестки Сергея Тимофеевича, работавшая как раз в той самой социальной службе, своевременно оповещала семью сына о том, когда состоится очередная «внезапная» проверка. Вследствие чего Сергей Тимофеевич, по звонку сына, заблаговременно, вечером, приезжал в свой старый дом, ночевал на диване в гостиной, а утром, надев поверх пижамы домашний халат, усаживался перед 3D TV и терпеливо ждал, пока появятся скандальные тетки из социальной службы, чтобы предъявить им свою престарелую тушку и ответить на пару-тройку дебильных вопросов.

Телевизора Сергей Тимофеевич не любил, и на кордоне не держал, но делать до прихода социальных работников было все равно нечего, да и просмотр телевизора строго соответствовал «социальной возрастной поведенческой норме» – вот он и уперся в экран. Хотя смотреть было нечего. Ну если тебя, конечно, не привлекают дебильные, слезливые мелодрамы, безголосые певцы и певицы и тупые комедии для даунов, в которых тебе еще старательно подсказывают закадровым смехом в какой момент нужно смеяться. Новости по телевизору он тоже смотреть не любил, предпочитая не загружать мозг той лапшой, которую вешали на уши обывателю и либо вообще пребывать в неведении о событиях в мире, либо разбираться с ними самостоятельно, роясь в нете и собирая информацию с новостных сайтов разной направленности и свидетельств очевидцев событий, но сейчас был вынужден переключится на новостной канал. Ибо, полистав остальные, Сергей Тимофеевич понял, что только он один не вызывает у него позывов к рвоте. Однако, и оный недолго способствовал пребыванию Сергея Тимофеевича в, пусть и не безмятежном, но, хотя бы, только лишь слегка разраженном состоянии духа.

- Вот пидоры жлобские!- в сердцах воскликнул он спустя пять минут. И тут же из-за спины послышался голос правнука Тимофея:

- Деда, а ты что фашист?

Сергей Тимофеевич мгновенно развернулся в сторону правнука. Тимофею было пятнадцать лет, и он вошел в тот возраст, в котором дети становятся непоколебимо уверены, что уже полностью повзрослели и теперь отлично разбираются во всем на свете, а вот «предки», наоборот, ничего не понимают в жизни и, вообще, застыли в своем развитии в каменном веке. Так что тон Тимофея, который страшно ненавидел собственное имя и требовал ото всех обращаться к нему исключительно как к Тимати, был этаким насмешливо-снисходительным.

- И с чего это ты взял?

Тимофей снисходительно усмехнулся.

- А с того, что только фашисты ненавидят людей с альтернативной сексуальной ориентацией.

- Альтернативной?- Сергей Тимофеевич усмехнулся в ответ:- В мое время говорили с нетрадиционной, а сейчас, значит, даже упоминания о традиции стараются избежать. Вот значит как… А что касается фашистов, то… знаете, уважаемый и любимый мной молодой человек, вы не очень-то правы.

- То есть?- насторожился Тимофей. Как это он не прав? Да это просто невозможно. В пятнадцать-то лет…

- Среди фашистов было довольно много этих самых людей, как вы это называете, альтернативной сексуальной ориентации. Даже среди их верхушки.

- Как это?

- А вот так. К людям той самой альтернативной,- тут Сергей Тимофеевич не удержался и ернически выделил голосом это слово,- сексуальной ориентации принадлежал, например, человек, приведший Гитлера к власти, создатель штурмовых отрядов наци Эрнст Рем, потом им же являлся заместитель Гитлера по партии, которого тот перед самым нападением на нашу… на СССР, отправил договариваться с англичанами – Рудольф Гесс, а так же личный адъютант Гитлера Шауб и многие другие. Да и о самом Адольфе Алоизиче Шикльгрубере тоже разные слухи ходили. Что и немудрено с таким-то окружением.

- О ком?- недоуменно переспросил Тимофей.

- У-у-у,- протянул Сергей Тимофеевич,- как все запущено. Ты хоть знаешь, кто такой Гитлер?

- Конечно,- обиженно надул губы Тимофей.- Фашист.

- Не совсем,- усмехнулся Сергей Тимофеевич,- Гитлер – национал-социалист. А фашист, если уж быть точным – Муссолини.

- А-а-а,- с сомнением протянул Тимофей, явно слегка путаясь,- слышал. Только ты, деда, что-то путаешь. Гитлер – фашист, это всем известно.

- Нет,- мотнул головой Сергей Тимофеевич,- это ты путаешь… А знаешь что, принеси-ка мне твой учебник истории.

- Зачем?

- А хочу посмотреть чему там вас нынче учат.

Тимофей фыркнул.

- Ну, ты, деда, даешь – принеси,- он выудил из кармана плоскую плитку продвинутого коммуникатора со встроенным 3D экраном, пару раз шлепнул по ней пальцем и протянул ему,- на, смотри.

Но сразу посмотреть Сергею Тимофеевичу не удалось, потому что именно в этот момент позвонили во входную дверь. Это, наконец-то, приперлись проверяющие.

В гостиную они вошли в сопровождении невестки Сергея Тимофеевича – Ники.

- Тимочка, дорогой,- обернулась она к Тимофею,- пойди ненадолго в свою комнату.

- Ба, я – Тимати, ну, сколько можно повторять,- раздраженно буркнул тот, выходя из комнаты…

Общение с работниками социальной службы отняло около часа, после чего Сергей Тимофеевич занялся коммуникатором правнука. Впрочем, много времени это не заняло. Так что когда тот снова появился в гостиной, Сергей Тимофеевич уже погасил экран и положил коммуникатор на стол.

- Ну что, деда, убедился?- насмешливо спросил Тимофей.

- Да уж,- хмыкнул в ответ Сергей Тимофеевич,- слушай, а это точно учебник?

- Да,- кивнул правнук,- а что?

Сергей Тимофеевич вздохнул.

- Да так, ничего… Я вот что тебя хочу спросить – а ты знаешь, кто такой Александр Невский?

- Кто?- удивленно спросил Тимофей

- Святой равноапостольный князь Александр Невский.

Тимофей наморщил лоб, а потом задумался и неуверенно предположил:

- Генерал какой-то?

Сергей Тимофеевич хмыкнул.

- Ладно, проехали. А Суворова знаешь?

- Ну да,- уверенно кивнул правнук.- Известный демократический публицист. Критик кровавого тирана Сталина, раскрывший агрессивную сущность его людоедского режима…- он на мгновение замялся.- Я сам его не читал, хотя по программе положено. Там неинтересно все. Про войну… Так что реферат скачал из нета. Но у нас все так делают.

- Поня-тно. А маршала Жукова?

- Да что ты все про военных спрашиваешь!- возмутился внук.- Чего они вообще хорошего в истории сделали? Людей поубивали? Так этим гордиться нечем. Это вообще извращение – гордиться убийством и насилием.

- О, как!- удивился Сергей Тимофеевич.- То есть ни князьями, ни военными гордиться теперь нельзя. А кем можно?

- Ну… артистами, спортсменами, компьютерщиками, которые игры делают, например,- уверенно заявил правнук. А потом вздохнул:- Только таких у нас мало. Ну я имею ввиду по-настоящему талантливых. «Гремми» за всю историю ее существования наши взяли только три раза. А «Оскара» раз пять что ли…

- Хм…- усмехнулся Сергей Тимофеевич,- то есть этот самый Тимати, которым ты хочешь именоваться, тоже, наверное, какой-то артист или компьютерщик.

- Ну, ты, деда, диноза-авр,- покачал головой правнук,- Это ж крутой бренд. Его еще твой ровесник начал раскручивать. Прикольный такой дедок. До сих пор реп бормочет. А потом он продюсером стал и под этим брендом других исполнителей начал выпускать. Сейчас на пике Тимати Куул. Кру-у-утой мэн. Он недавно такой кавайный «Бентли» себе взял. Спецзаказ. Такой весь фиолетово-радужный и в стразах.

Сергей Тимофеевич хмыкнул. Да уж, ну как можно не стремиться стать таким же Тимати, фиолетово-радужным и со стразами-то?..

- А, знаешь, твой прапрадед, мой отец, в честь которого ты и был назван, круче тачку имел.

- Чего-о?- удивился Тимофей.- Как это? Какую?

- Т-34,- подмигнул Сергей Тимофеевич.- Слышал о такой?

- Нет,- мотнул головой правнук.- А это чье производство? Немцы, «Майбах»?

- Нет, наше, русское.

- А-а-а, «Рено-ВАЗ» что ли…- разочарованно протянул Тимофей.- Ну, ты дед и сказанул – лучше. Наши не могут лучше. Единственное, что они могут, так это клепать дешевые мыльницы для нищих!

- И тем не менее, в мире было признано, что это был лучший танк Второй мировой войны.

- Второй мировой…- правнук презрительно искривил губы.- Нашли чем гордиться. Тоталитарно-религиозные клики востока и запада в борьбе против демократий угробили десятки миллионов жизней…

- Вот значит как вам Великую Отечественную преподают…- задумчиво протянул Сергей Тимофеевич.

- Какую?- не понял правнук.

- Ну, Великую Отечественную войну.

Внук наморщил лоб.

- А она когда была?..

Сергей Тимофеевич едва не поперхнулся, но тут в гостиной снова объявилась невестка:

- Тимочка, твой прадедушка устал, не беспокой его, иди в свою комнату,- заботливо проворковала она,- и вообще, ему скоро ехать…

- Ба, ну я же сколько раз просил, я – Тимати!- вспыхнул правнук.

- Да-да, хорошо, я поняла, Тимати, все ясно,- закивала Ника, выпроваживая внука, а затем, закрыла дверь и повернулась к Сергею Тимофеевичу.

- Папа,- с этаким придыханием произнесла она, демонстрируя повышенную степень раздражения,- папа, я вас прошу – не морочьте мальчику голову. Я знаю, вы упрямы как… в общем сильно, но если мальчик в школе ляпнет что-то, что вы считаете правильным, ему могут повысить индекс социальной агрессии. А сами знаете, чем это чревато. Вы хотите, чтобы перед вашим правнуком закрылись двери наиболее престижных учебных заведений?

- В мое время,- сварливо огрызнулся Сергей Тимофеевич,- в престижные учебные заведения принимали тех, кто обладал необходимым уровнем знаний, а не по какому-то там индексу социальной агрессии.

- А в мое – тех, кто мог заплатить за обучение. Но каждому времени – свои законы. И сейчас они такие,- парировала невестка.- Так что если вы не хотите проблем своему правнуку, то не морочьте ему голову. Сейчас у Евроазиатского Сотрудничества такая политика в области образования – максимально обходить кризисные моменты истории, которые могут возбудить взаимную агрессию различных групп населения. Люди устали от войн и всяческих иных подобных кризисов.

- Тогда может вообще историю изучать не стоит,- рассердился Сергей Тимофеевич,- эвон в мое время кто-то посчитал, что из пяти тысяч лет письменной человеческой истории было меньше двухсот лет когда в мире хоть где-нибудь кто-то не воевал.

- Может и вообще не стоит,- отрезала невестка,- но это не мне решать. А вас я еще раз прошу – не портите мальчику жизнь!

Вечером, уже у себя в избушке, Сергей Тимофеевич вытащил награды отца и разложил на столе. Пять медалей – «За боевые заслуги», «За отвагу», «За взятие Будапешта» и две юбилейных и два ордена – «Слава» военных лет и полученный тоже к какому-то юбилею «Отечественной войны» II степени. Про боевые награды он знал все. Отец много рассказывал ему о войне. У них с отцом это называлось «быль». Точно так же и Сергей Тимофеевич потом рассказывал о войне и сыну. А вот с внуком он уже так не общался. Когда тот родился, сын жил далеко, в Австралии и на родину вернулся только во время кризиса 2024 года, когда там стало совсем плохо. Здесь же было, хоть и тоже не ахти, но терпимо… Ну а правнука, как выяснилось, это все уже совсем не интересует…

Посидев так некоторое время, он достал коммуникатор и набрал номер внука.

- Привет, Тимати,- внутренне усмехаясь, произнес Сергей Тимофеевич.

- Деда, ты?- недоверчиво переспросил тот.

- Ну да.

- Вау, ты – крут! Я своим уже давно пытаюсь в голову вбить, как меня называть надо, а они – тупят. А ты сразу врубился.

- Да, я – такой,- скромно согласился Сергей Тимофеевич,- я чего звоню-то… Я тут, разбираясь, награды нашел. Прапрадеда твоего. И вот тут подумал, а чего это они у меня валяются? Лучше я их тебе отдам. Так что, время будет – приезжай, заберешь.

- Награды? Круто! Это как «Гремми»? А за что он их получил?

- Ты приезжай – расскажу.

- Хорошо, завтра приеду. Ты их далеко не прячь.

Дав отбой, Сергей Тимофеевич некоторое время сидел, задумчиво глядя на ордена и медали своего отца. Какое будущее их ждет? Сможет ли он завтра так рассказать о них правнуку, что тот будет хранить их так же как и он, и гордиться именем деда, или… или загонит их каким-нибудь скупщикам и продолжит настаивать, чтобы все именовали его этим дебильным имечком Тимати? И надо ли было вообще заводить этот разговор. Ведь Ника права, и знание всего, что он завтра будет рассказывать внуку, действительно может выйти ему боком. Так уж устроена современная жизнь… А потом отодвинул награды в сторону и подвинул свой старенький планшетник. К завтрашнему разговору надо было хорошенько подготовиться. Он открыл текстовый редактор, задумался, а потом решительно набрал фразу, давно считающуюся едва ли не крамольной. «Мы, русские…»

Маленькое послесловие.

Уж не знаю, как оценят читатели мой рассказ – как набор банальностей или как пустое нагнетание страстей, но все дело в том, что в нем нет ни грана фантастики. Все повороты сюжета так или иначе уже присутствуют в современной нам жизни. Эпизод с обвинением в фашизме вследствие употребления привычного ругательства мне рассказал экскурсовод, бывший наш эмигрант, уехавший в США после того, как он «отстоял Белый дом» в 1991 году. Правда он рассказал это не с удивлением или возмущением, а с гордостью за свое чадо. Эпизод с политикой в области образования – прямая цитата из моего общения с женой одного из наших инженеров, которая семь лет прожила в Бельгии, и сын которой проучился в местной школе пять лет. Это тоже уже существующая практика Евросоюза. Ну а насчет слова «русские» я некоторое время назад общался с одной весьма активной украинской поэтессой, которая убеждала меня, что употребление слова «русский» сильно оскорбляет иные народы, населяющие Российскую федерацию. И что правильнее было бы говорить «россияне». Так что мой рассказ не фантастика, а всего лишь вариант нашего будущего, все необходимые элементы для формирования которого уже есть в нашей сегодняшней жизни. И, если оно вам нравиться или, хотя бы, оставляет равнодушным – оно наступит.

Швейцарец. Будущее.

«Большего бреда я не читал!

Интересно, что он курит — я такое тоже хочу попробовать :-).

Это же надо так глумиться над историей страны — куда только КГБ смотрит!

Ау, органы — вы где?

Блин, да после такого надо социальный рейтинг срезать, причём сразу на десятку.

Полный треш! Никогда не читал этого графомана, а после этой книги — вообще не буду…»

Алекс хмыкнул и закрыл страницу электронной библиотеки, на которой была представлена его новая книга. После чего с хрустом потянулся и, встав из-за стола, вышел из кабинета.

Эрика обнаружилась на веранде, в своём любимом круглом кресле-шезлонге, в котором она уютно устроилась, забравшись в него с ногами. Но не смотря на столь домашнюю позу урождённая графиня фон Даннерсберг в настоящий момент не отдыхала, а работала. На её лицо была надета полумаска с встроенным голографическим экраном, а по бокам от кресла были установлены стойки с датчиками визуальной проекции, позволявшими работать с изображением движениями пальцев и рук в целом. Алекс замер, любуясь сосредоточенной женой, полностью погружённой в свою работу. В отличие от него, занимавшегося написанием книг по альтернативной истории всего лишь как хобби или, как здесь это, вследствие куда меньшего количества англицизмов в языке, назвалось «из интереса», Эрика, снова занявшаяся дизайном, довольно быстро сумела завоевать авторитет среди коллег и заказчиков и в настоящий момент являлась очень востребованным дизайнером интерьеров. Причём, особенно её любили владельцы усадеб, замков и дворцов, предпочитающие классический стиль. Сейчас, например, она работала над интерьером какого-то из полуразрушенных замков на Рейне, который выкупила одна из крупнейших японских отельных сетей, собирающаяся восстановить его и превратить в элитный отель.

Эрика сделал ещё пару движений рукой, после чего замерла и щёлкнула пальцами. Это означало, что в получившемся результате её что-то не нравиться. Алекс хитро прищурился и, на цыпочках подравшись к жене, наклонился и чмокнул её в едва заметный шрамик на обнажённом из-за короткого топа животике.

- Ай!- взвизгнула Эрика и, мгновенно содрав с головы экран, сердито стукнула его своим крепким кулачком.- Ну зачем?! Я же даже не сохранила!- возмущенно выкрикнула она. Алекс чуть разогнулся и кровожадно впился уже в губы жены. Она замерла. Стиснутый кулачок расслабился, а затем уже обе руки взметнулись вверх будто крылья взлетающей птицы и-и-и… упали вниз обхватив его за шею.

- Вот ду-урной,- промулыкала она устраиваясь у него на груди, когда они разомкнули объятия, и её муж рухнул на кресло-шезлонг, устраиваясь рядом с женой.- Я же работаю…

- А тебе всё равно не нравилось то, что у тебя получилось!- усмехнулся Алекс.- Я знаю: когда ты начинаешь щёлкать пальцами — значит результат тебя не устроил.

- А я что сейчас щёлкала?- удивилась Эрика.

- Ну да.

- Хм-м… не заметила, наверное рефлекторно… Впрочем, ты прав: то, что получилось — мне не понравилось,- она немного поёрзала, поудобнее устраиваясь в его объятиях.- А как твоя новая книга? Снова ругают?

Алекс ухмыльнулся.

- Ты бы слышала как! Просто вдребезги разнесли! И главный герой у меня — «мелкий второстепенный чиновник третьего ранга никогда не обладавший ни влиянием, ни хоть какой-то значимостью» – это они, на минуточку, про Хрущёва, и «любому, кто хоть немного разбирается в истории и политике ясно, что Мао Цзедуну даже в голову не могло прийти рассориться с СССР»… ну и так далее. Короче я — бездарь, графоман, и вообще идиот.

Эрика оторвала свою головку от его груди и настороженно поглядела на мужа.

- Алекс, а может тебе лучше…- что лучше, она сказать не успела. Потому что муж вновь завладел её губами, отчего её способность хоть что-то говорить оказалась заблокирована на целых полминуты.

- Ай — не бери в голову,- тихонько рассмеялся мужчина, когда они, наконец, оторвались друг от друга.- Если честно — то все эти категоричные заявления вызывают у меня только смех. Я ведь вовсе не альтернативную историю пишу — я описываю историю своего мира. То, что было. То, с чего всё началось. Ничего не придумывая, и не добавляя. Но отсюда, из этой нашей реальности она кажется многим чем-то глупым, неуклюжим, нежизнеспособным, а то и абсолютно невозможным. Так что вся эта критика меня просто смешит. Да и, не смотря на всю ругань, скачивают меня всё-таки довольно много. Читает народ, читает…

- Но, всё же, может…- снова обеспокоено начала жена, но тут же ахнула, замерев. Потому что её великовозрастный муж, изогнувшись, снова припал губами к тому самому шрамику, с которого и начались их игры.

- Может, всё-таки, уберём его?- поинтересовался Алекс, развернувшись и устроившись головой у неё на коленях.- Ты же его стесняешься. Когда собираемся на пляж – так и норовишь надеть цельный купальник.

- Нет,- Эрика запустила пальцы в волосы мужа и провела рукой по его уже немного отросшей шевелюры.- Ты не прав. Не стесняюсь. Вот этого вашего полностью открытого бикини с ниточками вместо бретелек и тремя крошечными клочками ткани не месте груди и паха — стесняюсь. А этого шрама — нет. Он вообще почти незаметен. Здешние хирурги — настоящие кудесники. Так что пусть остаётся. Как память. Память о том, что мы пережили, через что нам пришлось пройти, прежде чем наша жизнь стала такой, какая есть. Память о том, как, в последний момент, ты чуть не потерял меня, а я тебя…

Как они прошли через портал — никто из них не помнил. Дети были под снотворным, Эрика потеряла сознание ещё до того, как они в него вошли, а Алекс… он помнил, как схватил жену на руки, как его едва не повело когда Зорге навалил сверху детей и навесил рюкзаки, как шагнул к порталу, как что-то стукнуло его в спину и-и-и… очнулся он уже в частной клинике в Люцерне. Прооперированным. И уже выздоравливающим. Как выяснилось — им дико, немыслимо повезло! В этой реальности его дом снова был разрушен. Как Алекс выяснил уже гораздо позже — это произошло ещё в конце сороковых. Тогда случился второй пожар, причём очень сильный. Как будто дом не просто подожгли, но ещё и основательно полили стены горючими жидкостями. Однако, поскольку, это был уже второй пожар, а после первого, случившегося ещё лет за десять до этого — в самом конце тридцатых (то есть, похоже, в день их перехода), дом так и не восстановили, никакого особенного расследования не было. А чего там расследовать — сгорели руины, ну и сгорели. Тем более, что собственником участка официально числился какой-то латиноамериканский миллионер, который, к тому же, никак не отреагировал на письмо, которое послал ему полицейский департамент кантона ещё после первого пожара. А если владелец сам не сильно интересуется собственной недвижимостью – чего бы этим заморачиваться посторонним людям? Так что дело было довольно быстро закрыто и отправлено в архив… А вот в конце двадцатых годов уже нового двадцать первого столетия, мимо густо заросших и ставших уже к тому моменту вполне себе живописными руин была проложена очередная горная туристическая тропа. И одна из туристических стоянок на этой тропе оказалась обустроена неподалёку от этих самых руин. А в тот момент, когда Алекс с семьёй вывалились из портала, на этой стоянке расположилась на отдых семейная пара туристов в составе мужа — жизнерадостного пятидесятилетнего итальянца, владевшего неподалёку отсюда, а конкретно в Люцерне небольшой частной клиникой, и его молодой, тридцатилетней жены, до свадьбы работавшей у него в клинике старшей хирургической сестрой. Сам момент перехода они не видели, стоянка располагалась не вплотную, а вот грохот, случившийся вследствие того, что Алекс, выпав из портала, задел какие-то обгорелые и полусгнившие балки — вполне себе услышали. И, предварительно убедившись, что непосредственно им самим в настоящий момент ничего опасного не грозит, пошли посмотреть, что же там такое грохотало…

- Мне Зульфия звонила. Они приглашают нас на годовщину свадьбы,- Алекс отвлёкся от воспоминаний и ухватив руками ручку жены, продолжающую ласково гладить его по волосам, со вкусам чмокнул её в ладонь.

- А что — давай слетаем. В конце концов, они – наши ангелы-хранители. Когда они хотят отпраздновать?

- Шестого июля. Уже заказали зал в каком-то горном отеле и забронировали три десятка номеров.

- Ох, опять на тебя будут пялиться все эти престарелые итальянские мафиози,- делано сердито нахмурился Алекс.- Поубиваю!

Эрика рассмеялась.

Ну да — профессор Лиотти оказался не слишком типичным владельцем медицинской клиники. Похоже, его основной бизнес состоял в обслуживании неких личностей, не слишком дружащих с законом и потому испытывающих некие перманентные трудности с получением высококлассного медицинского обслуживания более легальным и законным путём. Вследствие чего у профессора выработались весьма специфические привычки и личные реакции. Иначе трудно было объяснить, почему, обнаружив в руинах двоих истекающих кровью взрослых, вместе с двумя крепко спящими детьми, в рюкзаках которых кроме весьма скудного набора личных вещей обнаружилось несколько сотен золотых монет царской и советской чеканки, добропорядочный швейцарский гражданин Серджио Лиотти не стал вызывать полицию, а просто позвонил в свою клинику и, вызвав оттуда реанимобиль, быстренько доставил всех найденных к себе… Но, как бы там ни было, и какие бы причины для подобных действий у господина Лиотти не имелись — он их спас. Интенсивные реанимационные мероприятия начались уже в машине, а сразу по приезду Эрика, а затем и Алекс попали прямо на операционный стол, к которому господин Лиотти встал лично. Вместе со своей женой. После свадьбы она не ушла с работы, а продолжила помогать мужу в, похоже, наиболее «деликатных» операциях. Так что давно запланированное романтическое туристическое путешествие семейства Лиотти сквозь «швейцарские дикие горные леса» закончилось вот таким, совсем не романтическим образом. Впрочем, они не прогадали. Алекс умел быть благодарным. Так что эта пара хирургических операций не только разом обогатила профессора на весьма и весьма солидную сумму, но и позволила Серджио обзавестись столь редким и весьма полезным при его образе жизни активом как номерной счёт в андоррском банке. Дело в том, что такие счета андоррцы прекратили открывать уже лет тридцать тому как. Но, в отличие от швейцарцев они не стали закрывать уже открытые счета и переводить в их в обычные именные. Вследствие чего некая возможность получить в пользование закрытый номерной счёт в андоррском банке осталась. Но теперь это стало возможно только в случае, если какой-нибудь владелец подобного счёта перепишет его на тебя. Что Алекс и сделал, просто подарив профессору один из своих счетов. Отчего Серджио пришёл в восторг и заявил, что для него нет теперь большего друга чем «тот, которого мне послали ангелы»! И что «его дорогой друг теперь не просто может, но и обязан располагать всем, что я имею»!…

- Мам, па-ап, я дома!- раздалось снизу. Алекс разогнулся и сел. Сын сегодня сдавал переводные экзамены за шестой класс. Спустя несколько мгновений на лестнице послышался дробный топот шагов и, в следующее мгновение на веранду влетел Ванька.- Можете меня поздравить — полный бал!- восторженно проорал он, с разбегу запрыгивая на отца, после чего, преданно уставившись ему в глаза, поинтересовался:- Ну так что — мы летим?

Алекс расплылся в улыбке и потрепал сына по шевелюре.

- Конечно — я же обещал!

- Вау!- сын взлетел с его коленей как ракета и тут же бросился вон с веранды, крича во весь голос:- Эльза! Эльза — мы летим на Луну! В гостиницу «Лагерь первопроходцев» в кратере Циолковского! Знаешь, там установлен настоящий лунный модуль, в котором Леонов и Бакулин первыми прилуни…

Ну да, лунный туризм здесь вполне себе процветал. Как и, кстати, подводный. Например, на одном из склонов Марианской впадины на глубине девять тысяч шестьсот сорок метров располагалась самая глубоководная гостиница, регулярно принимающая группы туристов. Сильно большой популярностью она не пользовалась, на такой глубине смотреть особенно было нечего — темно и пустовато. К тому же выход из неё был возможен только на борту экскурсионного батискафа. Так что её посещали в основном в качестве экзотики и из-за сертификата, выдаваемого каждому туристу, в котором говорилось, что оный турист теперь входит в эксклюзивную команду сверхглубоких акванавтов, коим покорились самые тёмные и неизведанные глубины мирового океана… А вот те, что размещались на гораздо меньших глубинах и в куда более живописных местах типа Красного моря или Большого барьерного рифа, были распространены куда более. И пользовались намного большей популярностью. Потому что в них можно было в любой момент, устав любоваться на подводные красоты через огромный панорамный иллюминатор, выйти из номера, надеть акваланг и через ближайший шлюз отправиться лично пообщаться с многочисленными живописными представителями богатого животного и растительного мира коралловых рифов. Всего к настоящему моменту в мире существовало ажно семь крупных специализированных сетей подводных гостиниц. Две американские, две советские, немецкая, японская и египетская. Впрочем, последняя на самом деле принадлежала англичанам… Прошлым летом они всей семьёй отдыхали в одной такой — «Эритра Талласа». Эта огромная подводная гостиница на шестьсот номеров и сорок шлюзов, являлась базовой гостиницей советской сети «Аквамир» в Красном море.

- Ладно, пойду Ваньку кормить,- Эрика гибким движением поднялась с кресла и движением руки поправила волосы.- Сам будешь кушать?

- Да, пожалуй. Проголодался что-то,- кивнул Алекс, так же поднимаясь. Несмотря на то, что у них в доме была своя прислуга — кухарка, горничная, няня, шофёр и садовник, так что работой по дому Эрика почти не занималась — кормила мужа и детей только она лично.

- Жена здесь – я,- мягко, но уверенно заявила урождённая графиня фон Даннерсберг, когда Алекс попытался как-то пошутить на этот счёт,- поэтому я определяю кто и как будет кормить моего мужа и детей. И я не допущу, чтобы мои дети и муж в моём доме получили пищу из рук какой-то другой женщины помимо меня. Даже если эта пища и приготовлена не мной.

- А как же официантки в ресторане или, например, мы приём устроим?- сделал ещё одну попытку Алекс.

- Моего мужа и моих детей в моём доме буду кормить только я,- мягко, но категорично повторила Эрика.- А вот о гостях могут позаботиться и нанятые мной люди. Но опять же мной. Уж позволь, эту сторону нашей жизни оставить в моей исключительной зоне ответственности.

Ну он и оставил…

- Как экзамены? Сильно волновался?- поинтересовался Алекс у Ваньки, когда они уже сидели за столом.

- Не-а,- мотнул головой тот, активно работая ложкой.- После республиканской Олимпиады по математике все эти школьные задачи — так, семечки. А русский у меня вообще хорошо идёт. У меня же папа — писатель!- сын полыхнул лучезарной улыбкой и ухватил очередную свежую булочку. Эрика так же улыбнулась и погладила сына по голове.

- А-а-а… пап, можно я в воскресенье с пацанами в Ярославль смотаюсь, в «Лего-мир»?

Ну да, старейший вариант местного «Лего-ленда» здесь располагался в Ярославле, а не в Биллунде. Хотя в Биллунде он тоже имелся. Поскольку фирма «Лего» здесь являлась советско-датской. Как и в Находке, Гюнцбурге и индийском Улхаснагаре. А ещё три строились. Похоже, Иосиф Виссарионович из своего путешествия в будущее вынес куда больше, чем Алекс даже мог подумать. Во всяком случае, то, что в изначальной реальности Алекса именовалось «мягкой силой» СССР этой реальности использовал по полной. Новые музыкальные стили, сюжетные ходы, мода, дизайн — во всем это СССР если не доминировал, то, как минимум, держался в первой тройке. Кроме того, СССР был разработчиком и инициатором принятия почти половины всех современных действующих стандартов – от стандарта дорожных знаков до стандартов пиктографических обозначений. Ну, тех самых табличек, которые обозначают лифт, туалеты, запасной выход и так далее. Но о технологиях тоже не забывали. Именно в СССР начали первыми производить персональные компьютеры, светодиодные лампы, кевлар, промышленные и бытовые лазеры и многое-многое другое. Причём, качество всего этого было вполне достойным. Возможно, одной из причин этого являлось то, что большая часть подобных товаров производилась международными концернами. Например, первую строчку в мировом производстве автомобилей занимал концерн «ГАЗ-Мерседес», а «ЗИЛ-MAN» и «Москвич-Тойота» вовсю наступали ему на пятки. В электронике же фирмой номер один был концерн «Светлана-Мацусита». Причём, вот ведь прикол, в СССР продукция концерна продавалась под японскими марками, а в самой Японии и всей юго-восточной Азии под маркой «Светлана»… Более того – русские умудрились отметиться там, где ранее никогда не представляли из себя ничего особенного. Например, в военном кораблестроении. Так, архитектура боевого корабля с расположенной на корме посадочной площадкой и ангаром для вертолёта во всем мире нынче называлась «русской». Потому что первыми корабли подобного типа начали строить именно в СССР. В начале пятидесятых.

- Хорошо. Деньги нужны?

- Неа! У меня ещё с прошлого раза остались.

Вторая половина дня прошла спокойно. Алекс съездил за Магдаленой, которая была в школе «на продлёнке», няня привела из сада младшего – Сёмочку, а Эрика, наконец-то, закончила со своим проектом. Так что к восьми вечера вся семья, наконец-то, собралась вместе.

Алекс, сразу после того, как привёз Магдалену, снова ушёл в кабинет поработать, поэтому, когда он вышел в гостиную, все уже собрались там.

- Папа, а Ванька меня за косичку дёрнул!- пожаловалась Магдалена, забираясь ему на колени, едва только он присел в своё любимое кресло перед камином. Наиболее популярными в настоящее время считались электрические, с голографическим проекционным экраном, но Алексу больше нравился традиционный, дровяной. Несмотря на то, что исполненную современной «панелью» голограмму огня очень сложно было отличить от настоящего.

- А ещё,- Магдалена добавила в голос побольше слезливости,- он говорит, что ты не возьмёшь меня на Луну.

- Вот как?- он рассмеялся и погладил дочь по головке.- Это почему это?

- Потому что я ещё маленькая и меня в ракету не пустят,- голосок дочери аж задрожал от обиды.

- Это он ошибся,- улыбнулся Алекс.- На «Лунамаксы» пускают уже с пяти лет.

В глазах дочери тут же засияло торжество и она, развернувшись к брату, довольно показала ему язык.

- Понял? Э-э-э-э…

- А мы что на «Лунамаксе» полетим что ли?- разочаровано заныл Ванька.- Это ж два лишних дня! Лучше бы «Космостерн».

- «Космостерн» хоть и летит быстрее, но зато у него взлётные перегрузки больше. А мы с мамой старенькие уже, у нас косточки хрупкие…- рассмеялся Алекс. Ванька насупился.

- Ага, старенькие… ты до сих пор в два раза быстрее меня шкот на лебедку наматываешь.

Яхтингом всю семью увлекла Эрика. Но это случилось уже после того, как они переехали в СССР. Сначала они завели небольшую яхту на Истринском водохранилище, потом, через годик, уже побольше на Ладоге. Ну а пару лет назад Алекс купил для любимой жены роскошную восемнадцатиметровую красавицу, которая сейчас стояла в марине в Керчи. В прошлом году они летом целый месяц ходили на ней по Чёрному и Средиземному морям, посетив Севастополь, Одессу, Измаил, Констанцу, Варну, Стамбул, Александруполис, Кавалу и Салоники. После чего Эрика начала с воодушевлением планировать кругосветку. Не вот сразу одним махом и вокруг «шарика», а потихоньку – лет за десять. Каждое лето за месяц проходя по «вкусному» кусочку, с заходом в наиболее интересные страны и порты и в конце летнего путешествия оставляя яхту на арендованной стоянке в «марине», в конечной точке маршрута. Чтобы на следующее лето двинутся дальше с того места, в котором закончили предыдущее путешествие…

Вечер прошёл уютно. Тихо, тепло, семейно… Даже Ванька угомонился, а потом, смилостивившись, почитал младшим сестрёнке и братику сказки на ночь. Малышня, в конце концов, так и уснула под убаюкивающий голос старшего брата. Ой, точно очки зарабатывает перед поездкой… Они с Эрикой тоже не стали засиживаться и ушли в спальню уже через полчаса после того, как няня увела и унесла детей по своим комнатам.

- Знаешь,- задумчиво произнесла Эрика, которая после душа присела за туалетный столик расчесать свои всё ещё длинные и роскошные волосы, без каких бы то ни было секущихся кончиков, которыми так пугает дам безжалостная телереклама,- я, там, в прошлом, часто задумывалась, как мы будем жить, когда окажемся здесь, в будущем. И на меня иногда такие страхи нападали… ты же много всего про будущее рассказывал – про наркотики, про терроризм, про этот твой «даркнет», про эпидемии новых вирусов…

- И что, они оправдались?- усмехнулся Алекс.

Эрика не стала отвечать, а обернулась к нему, счастливо улыбнулась, после чего отложила расчёску и, грациозно встав с банкетки, изящным движением выскользнула из банного халата. А затем сделала этакий кошачий шаг вперед и-и-и… прыжком пантеры запрыгнула на мужа…

Когда Эрика, наконец-то, заснула, уютно устроившись у Алекса на груди, по-хозяйски обхватив его рукой и закинув на него свою ножку, тот прикрыл глаза, так же собираясь побыстрее заснуть, но-о-о… спустя двадцать минут внезапно обнаружил, что сон как-то совсем не идёт. Потому что в голове теснятся мысли и воспоминания. В том числе и о том, как и почему они, в конце концов, оказались здесь, в СССР. Несмотря на то, что им, с его деньгами был открыт весь мир… Ведь совсем же не собрались!

Нет, здешний СССР был куда больше похож не на того монстра, который он знал только из интернета, ну, или, из коротких и уже почти забывшихся рассказов матери и её знакомых, а, скорее, на Россию, из которой он уехал. То есть оказался куда более «капиталистическим». Впрочем, та Россия ему тоже не нравилось. Он же из неё уехал! Хотя, если быть совсем уж откровенным, последние месяцы перед «попаданством» начали-таки появляться мыслишки насчёт вернуться. Редко и маленькие, но начали. Не очень-то у него складывалось всё в «благословенной Европе». Ни девушки, ни друзей, ни, будем уж откровенными – особенных перспектив. Нет, будь он, там гениальным музыкантом типа Ростроповича, или, скажем, гениальным конструктором – тогда да. А обычным инженером… здесь у них таких выпускников местных вузов до хрена и больше. Сами работу найти не могут и подвизаются официантами в пиццериях и продавцами в «Медиамарктах», «Билла» и «Лидлах». При том, что языком они владеют с детства, а социальными связями через пап-мам, дедушек-бабушек и одноклассников-однокашников обрастают с младых ногтей. Ну и кому предложат повышение при прочих равных?… И останавливало его от возвращения вовсе не что-то, что происходило в самой России, нет, а-а-а… то, что он в таком случае окажется куда ближе к маме. Настолько близко, что она, даже, однажды утром может взять билет и просто нагрянуть к нему без предупреждения как снег на голову. Для того чтобы так вот сгонять в Вену её пенсии и присылаемых им денег всё-таки не хватало, а вот куда-нибудь в Москву или Питер она из своего Энгельса доехать вполне могла. И ладно бы на денёк-другой, ну, ладно, пусть на неделю. Она же вообще могла решить остаться! А долго терпеть характер мамочки Алекс уже был не способен. Уж таким она была человеком… Ей вообще ничего никогда не нравилось. Во всяком случае из того, что она уже успела так или иначе попробовать. Ни СССР, ни Россия, ни, даже, Италия, в которую она успела-таки прокатиться на экскурсию, которую ей оплатил Алекс. Душно, грязно, все исторические памятники – облупившиеся и в плесени, простыни в отелях в дырках, еда – отстой, итальянцы – чистые хачи и точно так же норовят обсчитать… короче список претензий после этой поездки был таков, что Алекс с тех пор зарёкся отправлять маму куда-нибудь ещё раз. И к людям она относилась так же. Даже, вроде бы, к близким подругам. Нет, когда они приходили в гости – она была сама любезность, но стоило им сделать шаг за порог, как они превращались в «дуру», «шлюху», «ту ещё стерву» и так далее… А вот эти самые вышеупомянутые подруги и знакомые, кстати, относились к распавшейся стране не столь однозначно. Хотя Алекс тогда считал подобное отношение просто «воспоминаниями о молодости»… Но, как бы там ни было, здесь СССР, разрешивший частную собственность сразу после войны и, к настоящему моменту, по социально-экономической модели напоминающий, скорее, Скандинавию покинутой реальности с её высоким средним уровнем жизни, отличной медициной и образованием, но при этом бешенными налогами на богатых, штрафами в зависимости от уровня дохода и всём таком прочем им первоначально в качестве места обустройства не рассматривался. И тем, кто натолкнул его на эту идею оказался никто иной как профессор Лиотти.

Сразу после того, как они выписались из его клиники, Алекс через профессора арендовал небольшой дом в коммуне Хюненберг, расположенной в двадцати с небольшим километрах от Люцерна и, наняв машину с водителем, отправился в Андорру. Увы, другие, менее затратные способы добраться до своих номерных счетов в этом будущем оказались куда более чреваты проблемами. Потому что будущее, в которое они попали, оказалось с одной стороны намного более развитым и безопасным, а с другой, намного более… тоталитарным? Вот не получалось у него подобрать никакого другого слова… Нет, в обычной жизни этого практически не ощущалось. Наоборот, в этом будущем не было очень многого из того, что стало обыденным в той, первой покинутой Алексом реальности. Например, те же рамки в аэропортах отсутствовали как класс. Да и полиции на улицах, дорогах, вокзалах и аэропортах практически не было. А вот там, например, его как-то во Франкфуртском аэропорту даже собака обнюхивала… Но, зато, здесь все перекрёстки, пешеходные переходы, подъезды, холлы, залы кафе и ресторанов, автобусы, трамваи, поезда, вагоны метро, машины такси и, даже, лифтовые кабины, были поголовно оборудованы камерами, подключенными к глобальной полицейской сети оснащённой программой распознавания лиц. Нет, это не означало, что следят за всеми поголовно и все двадцать четыре часа в сутки. На это не хватит ресурсов даже у самого богатого государства! Но всякий, кто попадал в поле зрения полиции и специальных служб – скрыться уже не мог. Как бы не пытался. И ни грим, ни наклеенные усы тут не помогли бы. Как рассказал Серджио, идентификация идёт по контрольным точкам, большая часть которых связана со строением костей черепа – то есть учитывалось расстояние между зрачками, форма глазных впадин, размеры и форма носовых хрящей, величина надбровных дуг и всё такое прочее. Причём, судя по изложенным подробностям, профессор был сильно в теме. Уж больно со знанием дела рассказывал. Впрочем, учитывая круг его пациентов – это было немудрено… И – да, никакие ухищрения типа закрывающих лицо платков и шарфов или глубоких капюшонов так же не работали. Потому что если в метро или, там, трамвае это ещё могло как-то прокатить, то вот при посадке в автобус или такси, водители с милой улыбкой вежливо, но твёрдо просили скинуть капюшон либо опустить шарф или платок и улыбнуться в камеру. А если ты не делал такого же при входе в подъезд или лифт, двери просто не открывались. И никакие ссылки на культурные и религиозные традиции никто не принимал. Если ты хочешь соблюдать свои национальные и религиозные традиции, которые противоречат местным или требованиям закона – езжай обратно к себе домой, и ходит там в парандже и хиджабе сколько тебе влезет. А здесь будь добра – веди себя как требуется… Короче с той возведённой в фетиш толерантностью в этой Европе, которая после войны попала под плотную «опеку» СССР было довольно плохо. Но самим европейцам эта их жизнь, похоже, нравилась куда больше, чем тем, кто жил в Европе той уже исчезнувшей реальности. Во всяком случае ни о каких «Национальных фронтах» или «Альтернативах для Германии» здесь никто и слыхом не слыхивал…

Но к здешним правилам всё равно пришлось привыкать. Алекс первое время каждый раз вздрагивал и испуганно замирал, когда вежливый человеческий или программный голос вот так вот просил «улыбнуться в камеру» – потому как, а вдруг программа обнаружит, что он не числится ни в каких учётах, и его раз и быстренько арестуют. Нет, ему говорили, что сравнение лица идёт с базами данных преступников и правонарушителей, так что отсутствие в базах – это плюс, а не минус. Но это так официально говорится – а как оно на само деле никто ж не знает. Однако, как бы там ни было – и его поездка в Андорру, а потом и, по старой памяти, в Марсель, к знакомым мафиозо, прошла без каких бы то ни было проблем. Ну если не считать неожиданного столкновения с наркоманом в одном из переулков в припортовом районе Марселя… Но от него удалось откупиться наличной двадцаткой. Жалко только, что этот расход оказался бессмысленным. Как и сам заезд в Марсель в целом. Знакомых лиц в этой реальности оказался минимум, причём обретались они на каких-то совсем второстепенных и левых позициях. Так что решить вопрос с документами старыми и уже не раз опробованными в предыдущих переходах способами не удалось. Зато, неожиданно, помогли новые знакомства. Когда Алекс, уже после того, как полностью расплатился с Серджио за помощь и сделал ему подарок в виде номерного счёта, обмолвился тому о своих проблемах, итальянец задумался и попросил дать ему несколько дней на выяснение вопроса. А спустя пару дней перезвонил и, пригласив его к себе, предложил уже известный Алексу вариант с паспортами Южно-Африканского союза.

- Дорогой мой,- похохатывая пояснил профессор Лиотти,- белые там задрали ручки вверх и передали власть чёрным,- как Алекс уже успел заметить, Серджио был тем ещё расистом. Правда больше на словах. В конце концов, он вполне себе женился на Зульфие, которая была пакистанкой, и не видел в этом ничего необычного. Наоборот – жил и радовался своему удачному выбору. Но в разговорах его регулярно «пробивало»…- Так что сегодня эта страна широкими шагами мчится к свободе и демократии. Вследствие чего там сейчас твориться такой дикий бардак, что вам не слишком дорого сделают необходимое количество вполне себе легальных паспортов. С другой стороны, это понятно не только мне, но и большинству других умных людей. Так что подобный паспорт в ближайшие двадцать лет точно будет весьма токсичным активом. И вам будет лучше как можно скорее поменять его на другой.

- Да это-то понятно…- вздохнул Алекс.- Вот только как это сделать. Как можно скорее, я имею ввиду.

- Хм…- Лиотти задумался.- Скажи, а у тебя много денег?

- Мне – хватает,- осторожно ответил Алекс.- А к чему вопрос?

- Да тут слушок один прошёл. Насчёт того, что русские, вроде как, наконец-то сдались и вскоре так же должны запустить программу «гражданство в обмен на инвестиции» как это уже давно делается во всех других цивилизованных странах.

- Как это?- изумился Алекс.- У них же социализм!

- И чего? Частная собственность у них вполне себе разрешена. Правда налоги они с неё дерут…- он вздохнул и покачал головой.- Но я понял ваш вопрос. Да – раньше они подобного не практиковали. Но сейчас у них очень острая ситуация. Из-за Сирии.

«Боже – и здесь Сирия!»- мысленно изумился Алекс. А итальянец, между тем, продолжил:

- Ты же помнишь тот репортаж CNN над котором все ржали?

Его собеседник осторожно кивнул. Естественно, никакого «того репортажа CNN» он не помнил и помнить не мог, поэтому даже предположить не мог о чём вообще идёт речь

- Ну вот – именно из-за него русские разозлились, и их Verhovni Soviet дал разрешение на включение «Сирийской советской социалистической республики» в состав СССР. Ты же видел какие гуляния в Дамаске тогда были. Они там, даже, фейерверками какой-то большой торговый центр сожгли – так разошлись!

- И что?

- А то, что в СССР плановая экономика. То есть с большой долей рынка, конечно, но стратегически – именно плановая. И пятилетний план у них принят всего лишь год назад. А тут – Сирия. И, поскольку они её присоединили, денег в неё вбухивать нужно немеряно. Причём прямо сейчас. Там только на образование и здравоохранение неотложно нужно миллиардов пятнадцать-двадцать. Ну так пишет «Блумберг»… А лишних денег нет. План же сверстан! Ждать же ещё четыре года, когда будет принят новый пятилетний план – некогда. Они, конечно, в своём плане всегда предусматривают кое-какие резервы, но не на новую же страну с двадцатью миллионами населения с социалкой, отстающей от их стандартов лет на пятьдесят. Вот поэтому русские, вроде как, и собираются запустить подобный проект. Но стоить это будет дорого. Как-никак – самая развитая страна мира…

- Хм, а для этого нужно будет переехать в Сирию?

Профессор Лиотти с готовностью захохотал.

- Ну и ты и сказану-ул! Да нет, конечно! Живи, где хочешь. Только инвестируй положенное… ну и оставшиеся денежки трать законопослушно. Единственное – в СССР за тобой, естественно, будут приглядывать куда как пристальнее, чем где бы то ни было. Поэтому те люди, которые мне об это рассказали, всё ещё раздумывают – воспользоваться ли открывающимися возможностями или не стоит рисковать.

Алекс мысленно ахнул. Как это?

- И что русские вот так просто пустят к себе за деньги толпу мафиозо?

- А чего им бояться?- усмехнулся Серджио.- Это ж русские. У них с этим строго. Ты думаешь у нас тут засилье камер и полицейское государство? То, что у нас – это мелочь! А вот у русских ты пукнуть не сможешь без того, чтобы этого не заметили. И никто не сможет. Так что если туда ехать – то придётся отказаться от прежнего образа жизни и стать совершенно законопослушными. То есть абсолютно уйти на пенсию. А наши привыкли, даже отойдя от дел, всё равно ощущать себя донами… Потому и думают.

- Хм…- Андрей задумался.- Всё равно не понимаю. Им-то это зачем?

- Понимаешь,- задумчиво начал сеньор Лоретти,- дело в том, что такого уровня безопасности ты не найдёшь более нигде в мире. Никто и нигде не смеет трогать русского. Потому что это – самоубийство. Опять же – экология. Просторы. Нет ни одной страны мира которая простирается от полюса до субтропиков! Медицина, опять же, лучшая в мире. Нет, я, скажем, кое в чём вполне способен удивить русских. В некой узкой области. Очень узкой… Но общий уровень у них точно выше, чем у нас в Швейцарии. Да и верхний тоже вполне неплох. У них же тоже имеются частные клиники… Ну и балет с кино у них тоже очень хорошие,- и он снова расхохотался. В этот момент в гостиную, в которой они сидели, вошла Зульфия с подносом в руках, на котором стоял кофейник, молочник, сахарница, розетки с джемом и корзинка с тостами.

- Спасибо, дорогая, ты, как всегда – великолепна!- с истинно итальянской экспрессией поблагодарил жену Серджио и, развернувшись к Алексу, указал на поднос.- Присоединяйся. Зульфия делает изумительный джем из фейхоа. Не заметишь, как язык проглотишь.

- И всё-таки почему СССР, а не, скажем, та же Швейцария?- поинтересовался Алекс когда они отдали должное кулинарным талантам Зульфии.

- Понимаешь, Алекс, я никогда у тебя не спрашивал, как ты попал с семьёй в те руины и откуда у вас с женой показались пулевые ранения. И не спрошу!- он предупредительно вскинул руку.- Это – мой жизненный принцип, который позволяет мне безбедно жить и заниматься тем делом, которым я занимаюсь. Но-о-о… я знаю тебя уже достаточно, что сделать вывод о том, что ты попал в подобный переплёт совершенно случайно. И что ты не имеешь никакого отношения к криминальной среде. Не те у тебя привычки, манеры, отношения в семье, наконец… Нет, жизнь вас с Эрикой, конечно потрепала и кое-чему научила, как минимум за то время, когда вы скрывались от тех, кто вас так «пометил»… но, в общем и целом, криминалитету вы чужды.

- А почему ты думаешь, что мы скрывались?

Лиотти окинул его сожалеющим взглядом. Мол что за глупости ты только что сказал…

- Ты. С женой и детьми. Без документов. Без денег. Зато с золотом. Мне продолжать?

Алекс хмыкнул.

- Да уж – не поспоришь…

- Ну вот и я о том же. Так вот что я тебе скажу: самый лучший выход для вас – стать гражданами СССР. Ни одна страна мира не сможет обеспечить тебе даже сходного уровня защиты – ни Швейцария, ни Франция, ни Швеция, ни, даже, США. Я тебе уже говорил – никто не смеет лезть к русским. И это не просто слова! Гоминьдан в начале пятидесятых по наущению и под гарантии американцев захватил танкер «Туапсе» – и где теперь тот Гоминьдан? В КНР на «День воссоединения» до сих пор носят огромные фото и макеты русских десантных кораблей. Причём, говорят Мао Цзедун чуть ли не на коленях в Кремле перед Сталиным стоял, выпрашивая разрешение для НОАК присоединиться к десанту на Тайвань. Русские собирались сделать всё сами… ЦРУ в шестьдесят четвёртом, сразу после смерти «дядюшки Джо», попыталась ещё раз – и получили ракетный удар по своей секретной базе в Параисо. И сильно благодарили бога, что он был не ядерный… С тех пор никто более не рискует проверять русских на прочность. Да, взамен они потребуют абсолютной лояльности. Ну и других ограничений будет побольше. Но разве это не достаточная плата за безопасность? Особенно в твоей ситуации,- он замолчал. А Алекс задумался. Нет, профессор, дай ему Бог жизни и здоровья, не совсем правильно понимал его личную ситуацию. В этой реальности не было никого кто мог бы угрожать жизни и здоровью его семьи. Все они остались там, в покинутом ими времени. Но-о, действительно же – вариант…

- А может тогда, нам сразу…- задумчиво начал он.

- Молодец!- прервал его итальянец и, от полноты чувств, хлопнул по плечу.- Но паспорта ЮАС будут нужны. Тебе же нужно будет легально въехать в страну. А как это сделать без документов?

- Но ты же говорил они токсич…

- А ещё я говорил, что русским на это плевать. Для них токсичные любые несоветские паспорта. Они – те ещё расисты, между нами. Не совсем в том смысле, в котором мы, обычно, понимаем этот термин, конечно… Для них чужаки все, кто несоветские. Или, хотя бы, несоциалистические. Причём не просто чужаки, а, как бы это… недоразвившиеся. Глупые ещё. Малыши-несмышлёныши, так сказать. За которыми стоит получше приглядывать. Ну чтобы они, по своему неразумению, куда-то не вляпались… Так что с каким бы паспортом ты не приехал – они будут смотреть за тобой в оба глаза и немножко сверху. Но, дорогой мой, именно это и позволит тебе и твоей семье чувствовать себя в безопасности. Потому что хрен кто рискнёт к вам приблизится под таким присмотром… Но, если ты собираешься жить честно и спокойно – почему это должно тебя волновать? Пусть смотрят! Ничего предосудительного они не увидят…

Но даже после этого разговора Алекс ещё сомневался. До того момента пока не вернулся в снятый им дом на окраине Хюненберга. К тому моменту Эрика уже уложила детей. Так что, когда он поел и пересел на диван, она присела рядом с ним, обхватила его руками.

- Что-то я боюсь, любимый,- тихо сказала жена.- Здесь всё такое… не моё. И шум, шум, шум. По этому вашему телевизору идёт триста с лишним каналов. В мире творится чёрт знает что! В Африке идёт постоянная, непрерывная война, в САСШ – демонстрации, расстрелы в школах, в Англии – мусульманские проповедники.

- Неужто всё так плохо?- усмехнулся Алекс. Да уж, современные новости способны были сильно ударить по сознанию человека, не выросшего в условиях постоянного информационного давления. Эрика подняла взгляд и посмотрела на него.

- Я не знаю. Мне кажется, что я сошла с ума. Или с ума сошёл весь остальной мир,- она грустно вздохнула.- Знаешь, не смотря на то, что в жизни в СССР было много своих проблем и трудностей, именно в Москве я чувствовала себя самой защищённой. И-и-и… я понимаю, что это абсолютно невозможно, но-о-о мне временами так хочется обратно. В Москву.

Алекс усмехнулся, погладил её о голове и, решившись, произнёс:

- Ну, почему же – в Москву, так в Москву…