Постэпидемия

Закладка:

Вадим Панов

ДокШок

— Je ne suis pas malade! S'il te plaît! Vous devrez me croire! Je ne suis pas malade![1]

Женщине было лет тридцать, не больше, но выглядела она плохо: выходить на улицу во время карантина категорически запрещалось, даже собак приходилось выгуливать на балконах или в подъездах, солнце обитатели многоквартирных домов видели не часто, и болезненно белым цветом кожи становились похожи на жителей подземелья: болезненно белые. Особенно это касалось обитателей самых дешёвых квартир, окна которых выходили на стены соседних домов.

— Croyez moi!![2]

Пьер вопросительно посмотрел на Шлыкова. Вопросительно и…с надеждой.

— Je ne suis pas malade, — повторила женщина, тиская в руках плюшевого медведя с красным бантом на шее. — Je ne suis pas malade!

Офицеры карантинного отряда слышали эти возгласы каждый день, и в глазах Пьера всякий раз появлялась надежда. Не робкая, угасающая, можно сказать — дежурная, а настоящая: несмотря на всё виденное за неделю пандемии, Пьер верил в лучшее, в то, что с очередного вызова они привезут живых людей, а не трупы. Иногда его надежды оправдывались.

Но не сегодня.

— COVID-20US, — угрюмо сказал Шлыков, глядя на монитор экспресс-анализатора. Ему требовалась всего капля крови, и ответ приходил меньше, чем через минуту. — Je suis désolé Pierre[3].

За две недели с начала Второй Волны, точнее, с того момента, как Сергея прикомандировали к карантинному отряду № 29/273, Пьер многому у него научился, но твёрже всего запомнил одну простую истину: в тех случаях, когда результат положительный — не переспрашивай. Не мучай человека, принесшего плохую весть, раз русский сказал, значит, так и есть. Врачи ещё могли ошибиться, анализаторы «Вектор» — нет, вирус они вынюхивали так же точно, как служебные собаки — наркотики, и спасли тысячи жизней.

И приговорили тысячи человек.

Так что — не переспрашивай, чтобы не услышать в ответ непонятные ругательства на русском.

— «La zone rouge», Pierre. Elle est saturée d'un virus[4], — мрачно закончил Шлыков, разглядывая окончательный отчет анализатора, сделанный на основании двух тестов. Вздохнул и посмотрел на дверь во вторую комнату. На закрытую дверь.

— Damned «American»[5], — пробормотал Пьер.

«Да уж, damned», — мысленно согласился с ним Шлыков, после чего развернулся и вышел из квартиры. — «Damned…»

— Сергей Андреевич! Сергей Андреевич!

— А? — Шлыков вздрогнул и непонимающе посмотрел на ведущего.

— Сергей Андреевич, вы с нами?

Вокруг засмеялись, и Сергей понял, что находится не в Брюсселе, не в квартире несчастной женщины, умирающей от американской дряни, а в светлой, ярко освещённой телевизионной студии международного телеканала. На жёстком диване, походящим на сиденья старых, времён его юности, электричек. Но несмотря на это, Сергей ухитрился задремать.

Впрочем, в электричках ему тоже доводилось спать, и не раз.

— Извините, задумался, — Шлыков снял очки и быстро протёр их носовым платком. Ему было неудобно в гарнитуре, которую велели надеть перед эфиром, но сказать об этом Сергей постеснялся.

Ведущий подошёл ближе и очень тихо, несмотря на то, что режиссер отключил его микрофон, спросил:

— Вы с нами?

— Да, — смутился Шлыков и повторил: — Задумался. Разговор навеял воспоминания…

— То есть, программа вас «зацепила»? — обрадовался ведущий. — Мы сумели достучаться до вас?

— Э-э…

Как объяснить человеку, что «зацепить» не трудно: достаточно начать разговор о любой из трёх пережитых человечеством пандемий, и память начинает подбрасывать картинки из прошлого. Ответить Сергей не успел, но ведущий этого не ждал.

— Я попрошу вас прокомментировать выступление молодого человека. Он затрагивает близкую вам тему.

— А кто это? — начал, было, Шлыков, но ведущий уже отошёл к другому гостю, и Сергею пришлось сосредоточиться на выступлении черноволосого парня лет двадцати, принимавшего участие в шоу в режиме видеоконференции — он появлялся на большом настенном мониторе. Парень был одет в зелёную толстовку и розовую бейсболку, говорил, эмоционально, но не по-русски, однако переводчик в шоу оказался профессионалом, и воспроизводил речь парня с мизерной задержкой.

— …и я совершенно не понимаю, почему мои российские друзья не встретились со мной? К моему приезду промоутеры готовили грандиозный праздник, о котором знали все мои подписчики и вся ваша страна: мы сняли большой клуб и планировали устроить тусу, чтобы всем стало весело. А когда всем весело, карантин проходит быстрее, это все знают. Почему нам запретили устроить праздник?

— Потому что объявлен карантин, — ляпнул Сергей, искренне полагая, что развивать мысль не потребуется.

Но ошибся.

— Я ведь сказал: когда всем весело — карантин проходит быстрее и не так скучно! — возмущённо ответил парень. — Вы меня не слушали?

— Э-э… — Шлыков поймал себя на мысли, что не может подобрать слов, хотя никогда тугодумом не слыл.

— Весь мир летал, куда хотел, и только у вас началась эта свистопляска с закрытием границ и ограничениями! В итоге нам сорвали праздник! Мои подписчики были в шоке!

— Простите, кто вы по профессии? — громко спросил Сергей.

— Блогер, — гордо ответил обладатель розовой бейсболки.

— А по профессии?

— Блогер, — повторил парень, и в его голосе зазвучали надменные нотки. — У меня двадцать миллионов подписчиков.

— Подписчиков на что?

— На мой блог.

— А что происходит в вашем блоге? — Сергей действительно хотел разобраться.

— Я интересен людям!

— Чем?

Шлыков думал, что ведущий его прервёт, но вспомнил, что программа пойдёт в записи, и понял, что ему позволят задать все вопросы, какие захочет. Если окажутся неинтересными — их вырежут.

— Чем вы интересны людям?

— Вы из какого века? — поморщился парень.

— Родился в прошлом.

— Оно и видно! — посмеялась розовая бейсболка. — Современными тенденциями вообще не интересуешься? Меня не узнал?

Шлыков пожал плечами, показывая, что не узнал, но не видит в этом особой проблемы.

— Наш гость — знаменитый шведский блогер Густав Гугу, один из самых востребованных на ютубе. На вчерашний день у Густава — это его настоящее имя, — около двадцати миллионов подписчиков по всему миру. В своих роликах Густав шутит, поёт караоке, играет, заключает пари с подписчиками, отвечает на их вопросы и дает жизненно важные советы, приглашает их в гости и показывает фокусы на камеру.

Ведущий закончил и посмотрел на Шлыкова. Сергей помолчал, ожидая продолжения, а когда понял, что продолжения не будет, спросил:

— И что?

— И всё.

Несколько мгновений мужчины недоумённо таращились друг на друга.

— Можно без оскорблений? — вдруг спросил швед.

Ведущий сделал жест рукой, призывая Сергея продолжить, и Шлыков без особой охоты произнёс:

— Я… я не умею говорить так складно, как остальные люди в этой студии…

— Тогда зачем вы сюда явились? — вновь подал голос блогер. — Если нечего сказать — не высовывайся. Если говоришь плохо — не высовывайся. Перед тем, как обратится к человеку — узнай о нём.

— Уважаемый Густав, вы не могли бы дать возможность нашему гостю высказаться? — заюлил ведущий. Он увидел, что отношения между Шлыковым и блогером, мягко говоря, не сложились, и теперь изо всех сил пытался сгладить ситуацию, поскольку понимал, что яростной схватки, способной поднять рейтинги программы, не будет, а ссора закончится визгливой истерикой шведа, которая вызовет поток сетевых проклятий от его подписчиков, что негативно скажется на рейтинге программы.

Закладка:

— Решение закрыть международные перелёты вызвано тем, что все случаи… я подчеркиваю: абсолютно все случаи заражения наших граждан произошли за пределами России, — скучно, и понимая, что говорит скучно, произнёс Сергей. — К счастью, развёрнутый рядом с аэропортом Шереметьево Центр профилактики и контроля…

— Незаконный, нарушающий базовые конституционные права граждан! — неожиданно завопил молчавший до сих пор мужчина.

Поскольку телевизор Шлыков смотрел редко, лицо крикуна не показалось ему даже отдалённо знакомым, как и имя, которое назвал редактор перед началом программы. Сергей счёл информацию об имени избыточной ещё и по той причине, что со слов редактора понял, что крикун — профессиональный представитель «гражданского общества», обеспечивающий программам канала «альтернативную» точку зрения.

— Задержания абсолютно всех, без исключения, прибывающих граждан незаконны!

— Не задержания, а карантинные мероприятия, — терпеливо объяснил Сергей, вновь сбиваясь на сухой тон. — Режим самоизоляции, который мы вводили во время первой пандемии, дал отличные результаты. Люди поняли, что наша просьба вызвана заботой об их здоровье и в подавляющем большинстве соблюдали предписанные правила. А разовые случаи нарушения сразу становились достоянием гласности и вызывали бурное осуждение граждан. Достаточно вспомнить «казус Эберова», когда владелец нескольких пивных скрыл от врачей пребывание за границей и в результате заразил больше ста человек…

Однако слушать доводы разума никто не собирался.

— А этот вопиющий случай, когда в центре Москвы схватили человека только за то, что он захотел погулять с собачкой!

— Он нарушил установленный режим…

— Тот гражданин счёл распоряжение незаконным! А если гражданин считает что-то незаконным, он имеет право не подчиняться…

— Кто вам это сказал? — изумился Сергей.

— Ваше рабское сознание вызывает у меня презрение! — на физиономии «общественника» расплылась высокомерная ухмылка человека, которому разрешили говорить, что угодно и оскорблять кого угодно, пообещав, что за это ему ничего не будет.

Шлыков помолчал, обдумывая услышанное, понял, что спорить в этом направлении бессмысленно, и вернулся к вопросу, на котором оказался прерван:

— Определив, что все случаи заражения граждан происходили во время поездок за пределы страны, а также после контактов с прилетающими в Россию иностранцами, Карантинная служба развернула Центр, через который проходят все, без исключений, прилетающие пассажиры. Анализаторы «Вектор» способны определять наличие вируса на самых ранних стадиях, и, если мы предполагаем заражение — человеку предстоит двухнедельная изоляция в Коммунарке.

— Это нарушение прав! — завопил «общественник».

— Мы были в этом вашем Центре! — поддержал его швед. — Нас там проверили, а потом запретили въезд в Россию и выдворили из страны!

— Запретить въезд могли в случае отказа от прохождения карантина.

— Мы имели право отказаться от карантина!

— Имели, — не стал спорить Сергей. — А мы имеем право отказать во въезде.

— Нас должны были пустить! Никто во всём мире ещё не вводил ограничения!

— Мы — ввели.

— Это было незаконно!

— Почему?

— Потому что ни в Швеции, ни во всём мире карантина ещё не было.

— Вы обязаны всех пускать и помогать! — вернул себе слово «общественник». — Вы обязаны помогать всем! Не секрет, что многие люди, особенно наши ближайшие соседи, стремятся въехать в Россию, потому что в этой стране низкий уровень заболеваемости. Почему закрыты границы? Почему на пропускных пунктах выстраиваются огромные очереди? Люди хотят туда, где безопасно! Вы обязаны их пропустить и помочь! Вы обязаны их лечить, если они являются носителями вируса!

Несколько мгновений Шлыков смотрел на вошедшего в раж «общественника», после чего беспомощно посмотрел на ведущего. Тот едва заметно пожал плечами.

Никто не ждал Вторую Волну так скоро. Точнее, простые люди вообще её не ждали, они радовались официальному прекращению пандемии и восстановлению международного движения. Простые люди вышли на работу так, как не выходили очень давно: с радостью. И не слушали специалистов, указывающих на вероятность повторного заражения: потому что устали от плохих новостей и плохих предсказаний. А специалисты и не стремились донести свои ожидания до широких масс, их доклады ложились на столы высших государственных чиновников, которые и принимали решение, как относиться к услышанному. Кто-то из них поддался всеобщей эйфории и засунул мнение специалистов в… самый дальний ящик письменного стола. А кто-то, прочитав, коротко выругался, вздохнул, сказал себе, что самое дерьмо только начинается и поставил перед разведчиками новую задачу.

И этот «кто-то» оказался готов ко Второй Волне, к мутировавшему COVID-20US, вырвавшемуся из недолеченного Нью-Йорка, и разлетевшемуся по миру так быстро, что ошарашенные люди глазом не успели моргнуть. Инкубационный период — неделя, передача — воздушно-капельным, без всяких посредников в виде поверхностей. Смертность — сорок процентов. Американский штамм оказался хуже даже самого агрессивного — «бергамского», и кувалдой врезал по едва оправившейся планете. И появился, словно по заказу! — в крайне неудачное время: в сезон покупки рождественских подарков, вихрем промчавшись по ярмаркам, праздничным базарам и торговым центрам. Большие города «закрылись» почти сразу, на третьи сутки, но всё равно опоздали, потому что блокировать трафик нужно было не после первых случаев, а до. Нужно было не верить благостным отчётам ВОЗ, а мониторить крупнейшие госпитали и медицинские центры, следить за происходящим, внимательно изучать все подозрительные случаи, избегая желания крикнуть «Волки!» — слишком рано, но ухитриться сделать нужный доклад в нужный момент.

Чтобы решение было принято вовремя.

Непопулярное решение, поскольку нигде ещё ничего не началось, и ссылка на то, что в нью-йоркских больницах для бедных резко подскочила смертность пациентов с симптомами гриппа, показалась смехотворной.

Сеть заполонили гневные вопли и петиции, кто-то додумался подать в суд, кто-то требовал соблюдения прав, кто-то призывал к акциям гражданского неповиновения. В аэропортах начались стихийные митинги под общим лозунгом: «Мы устали от вируса!»

Три дня люди требовали отставки правительства, а на четвёртый начались массовые смерти в Париже, Лондоне, Берлине и других европейских столицах, лидеры которых громко поддерживали обвинения, выдвигаемые недовольными россиянами к правительству. На четвёртый день власти Нью-Йорка признали, что новый вирус стартовал из Большого Яблока, обвинили Россию в нагнетании паники и призвали объявить пандемию. Вторую за год.

И в тот же день Сергей Шлыков вылетел в Брюссель в составе группы военных медиков — на помощь задыхающимся бельгийцам. Был прикомандирован к карантинному отряду № 29/273, и повидал в его составе такое, о чём рассказывал только в отчётах. Многое из того, что ему довелось пережить, Шлыков постарался забыть, однако женщина из бедного района, врезалась в память навсегда. Её большие глаза, ставшие безумными ещё до того, как она поняла, что приговорена, её белая кожа, грязные волосы, сломанные ногти…

«Je ne suis pas malade! Ce n'est pas de ma faute![6]» кричала женщина, прижимая к груди плюшевого медведя, и её крик стоял в ушах спускающегося по лестнице Шлыкова.

«Je ne suis pas malade! Ce n'est pas de ma faute!»

А кто виноват?

— Вы во всём виноваты! В то время, когда весь мир переживает очередную пандемию, вы закрываете границы и отказываете в помощи людям!

— Наши медики работают во всех странах…

— Не меняйте тему!

— Вы не пустили в страну моих друзей! А один из них потом умер от вируса!

— Полагаю, наши сотрудники предлагали ему пройти курс лечения…

— Какое лечение? Вы постоянно твердите, что что-то там предлагаете, но, чтобы говорить на медицинские темы, необходимо иметь соответствующее образование, — с напором заявил «общественник», имени которого Сергей до сих пор не вспомнил. И требовательным тоном поинтересовался: — Оно у вас есть?

Закладка:

— Что? — не понял Шлыков, с трудом справляясь со жгучим желанием снять и протереть очки.

— Медицинское образование!

— Да.

— То есть, вы — врач?

— Да.

— А в какой области?

— Я — эпидемиолог.

— И что вы понимаете в вирусах? — завопил «общественник», не позволяя Сергею вставить даже слово. — Почему я должен тратить время на общение с каким-то санитаром?

— Так и знал, что он не в теме, — поддакнул кто-то из студии. — Хоть бы Википедию открыл перед эфиром!

— Чему вас учили в вашей эпидемиологии? Строить фильтрационные лагеря? Посылать против людей заградотряды?

Шлыков вновь сбился, совершенно не находясь с ответом.

— Вы позволяете себе спорить со мной и с уважаемым Густавом, который нравится миллионам подписчиков, а вы вообще, кто?

— Кто?

Ведущий понял, что «общественник» не потрудился ознакомиться с составом участников, а гость не собирается представляться, и поспешил сообщить:

— Сергей Андреевич Шлыков — заслуженный врач Российской Федерации, в настоящее время — руководитель Федеральной Карантинной Службы.

— Так это вы во всём виноваты! — взвился «общественник». — Вы посоветовали президенту закрыть границы!

— Из-за вас мне с друзьями пришлось вернуться в Швецию! — завопил блогер. — Вы сорвали праздник миллионам подписчиков! Которые хотели наблюдать в прямом эфире нашу тусу в клубе! Я хотел станцевать на Красной площади!

— И не надо оправдываться!

— Я и не собирался.

— Не собирались?! Конечно! Вам и в голову не придёт извиниться перед нами за то, что вы натворили!

«Общественник» с видом победителя оглядел студию. Однако он поторопился.

— Я не собираюсь оправдываться и уж тем более — извиняться, по той простой причине, что не знаю, что «натворил», — неспешно ответил Сергей, по очереди глядя то на «общественника», то на блогера. — Всю жизнь я помогал людям — в этом суть моей профессии. За время пандемий я побывал в Италии, Англии и Бельгии, и собственными глазами видел, что бывает, когда правительство халатно относится к своим обязанностям. Я знаю, на что способен вирус, если пренебрегать элементарными мерами предосторожности. Я видел… — Пауза. — И рекомендации, которые я даю главе государства, основаны на моём опыте и поступающих со всей страны данных. Я не пою караоке на камеру, не показываю фокусы и не веду прямые эфиры из модных клубов — я ограничиваю вас в передвижении, периодически заставляю сидеть дома и носить средства индивидуальной защиты. Думаю, я не нравлюсь людям: ни трём миллионам, ни даже ста тысячам. Но я не обязан вам нравиться. — Шлыков медленно обвёл взглядом притихших участников шоу. — Я обязан о вас заботиться.

Пьер отыскал русского около фургона. Сергей распахнул задние дверцы и упаковывал анализатор в штатный кофр, с толстыми стенками и проложенными мягким материалом ячейками — чтобы ни в коем случае не повредить при перевозке тонкий аппарат. Очень медленно упаковывал, будто в первый раз, не обращая внимания на окружающих и не болтая, как обычно, с парнями. Не отвлекаясь. Пьер жестом велел своим отойти, помолчал, стоя справа от русского, и тихо спросил:

— Savais-tu que ce serait le cas[7]?

— J'avais deviné[8], — коротко ответил Шлыков.

— Dans la deuxième chambre, nous avons trouvé ses deux enfants. Deux garçons. Morts depuis vingt-quatre heures, pas moins[9].

— Курить хочу, — сказал Сергей, закрывая крышку кофра. И по-прежнему не глядя на Пьера.

Сказал по-русски, но бельгиец уже знал смысл этой фразы — Шлыков всегда говорил её в подобных случаях. Хотя в обычной жизни к сигаретам не притрагивался.

— Курить хочу тоже, — выговорил Пьер заученный ответ, после чего перешёл на французский: — Retournons à la caserne — allons fumer[10], — потому что как курить в костюме полной биологической защиты ещё не придумали.

И пошёл подгонять своих.

Карантинный отряд № 29/273 смену закончил.

— Сергей Андреевич! Сергей Андреевич!

Шлыков открыл глаза и недоумённо посмотрел на водителя.

— Подъезжаем, — сообщил тот, убедившись, что пассажир его слышит, а главное, понимает. — Будем в Кремле через десять минут.

— Хорошо… — Шлыков потер глаза, выдохнул, потянулся, взял маленькую бутылочку негазированной воды и в два глотка выпил всю. Бросил на диван, раскрыл тонкую папку и пробежал взглядом по лежащим внутри документам: перед встречей с президентом имело смысл освежить в памяти основные тезисы.

Первоочерёдные карантинные меры… Рекомендация: несмотря на снижение числа заболевших COVID-23UK… сохранить существующие ограничения на выполнение международных пассажирских авиарейсов… рекомендовать губернаторам…

Шлыков повернулся к окну, посмотрел на московские улицы, может, не такие шумные и оживлённые, как пять лет назад, но и не пустынные, как в Брюсселе, по которым проезжали только чёрные фургоны карантинных отрядов. Сейчас в столице действовал «зеленый» уровень биологической опасности, маски не требовалось надевать даже в общественном транспорте, и благодаря этому Сергей видел не скрытые лица москвичей: весёлые и хмурые, сосредоточенные и задумчивые, чересчур деловые и расслабленные, живые… Главное — живые. Сергей видел лица, а не застывшие маски лежащих на земле покойников, видел людей, кожу которых «поджарило» первое весеннее солнце, улыбающихся людей, занимающихся повседневными делами, привыкших проверять по утрам публикуемый ФКС уровень биологической опасности, но не нервничающих даже когда он становился «оранжевым». А «красным» с тех пор, как Службу возглавил Шлыков, уровень не был ни разу.

Машина мчалась по улице нормального города.

Сергей взял вторую бутылочку с водой — после сна пересохло в горле, — открыл её, но пить не стал, негромко спросил:

— Палыч, откуда мы едем?

Водитель вновь повернулся и удивлённо посмотрел на Шлыкова:

— Из дома, Сергей Андреевич. Вы, задремали, я не стал будить.

— Спасибо. — Шлыков закрыл папку и с улыбкой провёл по ней рукой. — Хорошо, что это был сон…

— Кошмар?

— Приснилось, будто я принимал участие в ток-шоу и битых два часа доказывал очень странным людям необходимость карантинных мер. Как будто вернулся в двадцатый год.

— Ток-шоу? — усмехнулся шофёр. — Откуда у вас на это время, Сергей Андреевич?

— И то верно, — Шлыков потёр глаза, закрыл бутылку и вернул её в держатель. — Приснится же…

И вновь повернулся к окну, получая огромное удовольствие от простого созерцания обыкновенной жизни гигантского города..

Юрий Бурносов

Визит

Вертолёт описал петлю вокруг небоскрёбов делового центра «Москва-Сити».

— Вот эта башня горела, я знаю, — сказал Джанлуиджи, показывая на самую высокую.

— Так точно, «Федерация», — кивнул Рославлев. — Я тут недалеко живу… жил, на Филях. Народ на улицы вывалил, смотрел. Ночью, красиво горело.

— Погибших было много?

— Ни одного, — улыбнулся Рославлев. — Даже не пострадал никто.

Джанлуиджи с недоверием покосился на уплывающую влево и назад башню.

— А почему мы летим именно на геликоптере? А, я понимаю… Траффик?

— Разве это траффик… — махнул рукой Рославлев.

Пилот снизил «робинсон» и повёл его над широкой улицей в несколько полос. Автомобилей и в самом деле было мало, зато в большом количестве ползли синие автобусы, похожие с высоты на жуков-бронзовок.

— Вот раньше был траффик, — продолжал Рославлев. — Я как-то друга в Питер провожал, на «сапсан», а потом по делам поехал в Домодедово. Так он в Питер уже прикатил, а я ещё в пробках стоял.

— А почему сейчас так?

— Всё по той же причине, синьор Бернарделли. После того, как пришлось вынужденно поставить личный транспорт на прикол, народ постепенно начал понимать, что пользовался им без особенной нужды. Вы не смотрели советский фильм «Бриллиантовая рука»?

Закладка:

— Нет, — покачал головой итальянец.

— Там была хорошая шутка — «Наши люди в булочную на такси не ездят». А у нас ездили, и на личном транспорте тоже. Опять же до нелепостей — бывало, на метро или МЦК — это кольцевая железная дорога, если вы не в курсе, тоже фактически часть метрополитена — добираться минут двадцать, но нет, человек едет на машине, в итоге приезжает через час из-за пробок, везде опаздывает, злится, дышит в пробках выхлопами… Ну и вот — нет худа без добра. Плюс — «удалёнка». Когда во время пандемии большинство учреждений перешло на удалённую работу, поначалу это казалось нереальным. А потом выяснилось, что большая часть сотрудников куда продуктивнее работает из дому. Не в душном офисе среди сотни таких же бедолаг, а дома, с чашкой кофе и котом на коленках.

Джанлуиджи посмотрел на проплывающую внизу Москву. Город буквально утопал в зелени, на огромной клумбе алела высаженная из цветов цифра «80». Восемьдесят лет победы русских во Второй мировой войне. Будут отмечать через год. Победы в том числе и над ними, над итальянцами…

— А как же производство, господин Рославлев? — поинтересовался он. — Заводы, фабрики?

— В самой Москве их совсем мало. Ну и на заводах и фабриках полно тех, кто не стоит у станка. Бухгалтерии, разработчики, плановики, руководство… Нет, перестраивались не все и долго. Кто-то не смог, естественно… А так — у меня супруга инженер департамента технической поддержки в нефтегазовой сфере. Сидит дома, трудится. Вы, к слову, женаты, синьор Бернарделли?

— Нет, — сказал итальянец.

— Может, кого и присмотрим вам, у нас девушек красивых в избытке, — пошутил Рославлев. — Так вот, переход на «удалёнку» тоже снизил количество ненужных поездок туда-сюда, проблем с парковками. Резкое снижение траффика очистило воздух в городе. Вот раньше, особенно если бы мы летели повыше, над Москвой всё время дымка висела. Смог. Иной раз пару недель солнышка не видно.

— Но почему мы всё-таки именно летим? — напомнил Джанлуиджи. — Пробок нет.

— Ну, на вертолёте в любом случае всё-таки быстрее. И Москву с воздуха можно посмотреть. Интересно ведь, правда?

— Интересно, — признался итальянец.

— Дальше будет ещё интереснее, — пообещал Рославлев и спохватился:

— Что же это я, как чёрт нерусский… Встретил, называется, дорогого гостя…

Он полез в портативный холодильник и добыл оттуда запотевшую бутылку водки, бутерброды с икрой и нарезанный сыр. Невзирая на деланные стоны и взгляды Джанлуиджи, налил водку в рюмки и сказал тост:

— Ну, за дезинфекцию!

Итальянец выпил, поспешно закусив толстым ломтём белого сыра. Это была моцарелла, причём хорошая.

— Вкусно? — поинтересовался Рославлев с довольно хитрым видом.

— Великолепно! Хорошо, что вы отменили свои контрсанкции.

— Контрсанкции, как вы понимаете, за фактическим отсутствием Евросоюза стали не нужны. Но этот сыр произведён в городе Туле.

Джанлуиджи недоверчиво повертел в руках кусочек сыра.

— А этот пармезан — подмосковный.

Итальянец осторожно попробовал пармезан. Пармезан был как пармезан, ничуть не хуже, чем из Реджо-нель-Эмилии.

— За санкции и контрсанкции мы вообще должны вам спасибо сказать, синьор Бернарделли. Если бы не они, мы многое не научились бы делать сами. В начало пандемии мы вошли такими же расслабленными, как и большинство европейских государств. Вы ведь, если не ошибаюсь, из Бергамо?

— Да, — кивнул Джанлуиджи, дожёвывая тульский пармезан. — Из Бергамо…

Город был мрачен. По улице двигалась колонна армейских грузовиков, испятнанных камуфляжем. Солдаты везли гробы на кремацию в Модену и Болонью, чтобы затем вернуть родственникам покойных урны с прахом. Местные крематории не справлялись…

Джанлуиджи только что вышел с онлайн-конференции, на которой мэр Бергамо говорил: «Нам выпала участь стать первой в Европе страной, принявшей на себя удар эпидемии. И тем, у кого есть ещё несколько дней или недель в запасе, поскольку эпидемия в их странах запаздывает, я очень советую использовать эти дни с пользой для здоровья их собственных граждан, осуществлять предупредительные меры, не дожидаясь, пока эпидемия начнётся».

В больницах врачи вынуждены были выбирать, кого подключать к немногочисленным аппаратам ИВЛ, а кого оставить умирать.

— «Иные кончались прямо на улице, кто — днем, кто — ночью, большинство же хотя и умирало дома, однако соседи узнавали об их кончине только по запаху, который исходил от их разлагавшихся трупов. Весь город полон был мертвецов»[1]

Франческа подошла неслышно и стояла рядом, глядя на рокочущие грузовики с трупами.

— «Декамерон», — журналист повернулся и обнял девушку. Та испуганно отстранилась.

— Дистанция…

— Дистанция, — согласился Джанлуиджи. — А вот Алессандро считает, что коронавирус — фикция. Заговор с целью контроля над населением планеты.

— А грузовики везут манекены.

— Слишком много странного, Франческа. Почему в Китае всё уже заканчивается? Почему в огромной России, которая, кстати, с Китаем граничит, пандемии нет? Почему в Штатах достаточно спокойно?

— Сейчас ты договоришься до того, что китайцы совместно с Путиным и Трампом решили заполучить таким образом мировое господство.

Франческа нервно рассмеялась. Проходившая по противоположной стороне улицы пожилая дама посмотрела на них с отвращением.

— Русские, между прочим, прислали нам помощь. Пятнадцать очень больших самолётов. Русские, Джанлуиджи, а не твои дражайшие немцы или британцы. Немцы прислали нам только вирус — говорят, он попал в Бергамо из Франкфурта через транспортный аэропорт.

— Евросоюз просто оказался не готов к такому, — пожал плечами журналист. — Многие годы спокойной и счастливой жизни…

Франческа отвернулась и сердито сказала:

— Премьер Конте прав — эта никчемная структура развалится, если, конечно, мы вообще выживем.

— Нас же спасут русские, — съехидничал Джанлуиджи. — Что там они привезли? Кучу ненужного барахла и три десятка офицеров в масках, чтобы шпионить за НАТО? Теперь мы точно не пропадём.

— Это военные вирусологи, дурак. А твоя La Stampa лизала задницу Муссолини, а сейчас лижет Евросоюзу. Муссолини притом хотя бы что-то умел, в отличие от этой кучки неудачников.

— Так, мы будем ссориться, или пойдём перекусим? Кафе закрыты, но у меня дома полный холодильник, есть вино…

— Я не хочу есть, — Франческа покачала головой и неожиданно закашлялась.

Журналист машинально сделал шаг назад.

— Я говорю, мы уже прилетели! — крикнул Рославлев, тряся итальянца за плечо.

— Простите, задумался.

Джанлуиджи увидел, что «робинсон» заходит на посадку. Внизу появилась яркая оранжевая посадочная площадка, а в стороне среди сосен прятались небольшие разноцветные коттеджи, с виду новенькие.

Пилот дождался, пока винты замедлят своё движение, и сказал:

— Прибыли, можно выходить.

— Спасибо, — вежливо поблагодарил журналист. За время недолгого полёта его немного укачало, и Рославлев поддержал его за локоть, помогая выбраться из вертолёта.

Их встречали трое — молодой бородатый мужчина в шортах и футболке, седенький старичок в костюме и средних лет толстяк, обильно потевший и утиравший лысину белым платочком. Неподалёку стоял русский джип, высокий и тёмно-серый, с раскинувшей крылья птичкой-шильдиком на радиаторе. Такой джип Джанлуиджи видел в сериале Соррентино про Папу, Папа на нём ездил.

Рославлев представил итальянца («наш друг из Италии, журналист газеты «Стампа», синьор Джанлуиджи Бернарделли»), последовали рукопожатия и приглашение к столу. О безудержном и даже ужасающем гостеприимстве русских Джанлуиджи знал. Он вообще многое узнал, чтобы попасть в полузакрытую после пандемии Россию — начиная с языка, который в своё время удачно выбрал в университете. Собственно, в саму Россию попасть оказалось куда проще, чем получить разрешение на выезд из Италии. Хотя что уж там, передвигаться даже между европейскими странами, как вышедшими из Евросоюза, так и оставшимися в его руинах, было куда как сложно. Та же Швеция до сих пор была закрыта наглухо. Что происходит в Белоруссии, не знал толком вообще никто, хотя тамошний футбольный чемпионат по-прежнему показывали по телевизору, и даже на трибунах кое-где сидели одинокие болельщики в масках.

Закладка:

За богато накрытым столом Джанлуиджи объяснили, что посёлок этот новый, в Подмосковье таких образовалось много после того, как жители Москвы стали перебираться из мегаполиса «на свежий воздух, хе-хе», как сказал старичок по фамилии Данилов.

— Работаем по удалёнке, — объяснял бородач Коля. — Интернет 6G, скоро будет семёрка… Многие фермерством занялись, огородничают.

— Пандемия отсекла целый ряд ненужных бизнесов, — добавил Рославлев, наливая журналисту красное вино.

— У меня была сеть барбершопов, — сказал Коля. — Еле сводил концы с концами, и то приходилось мудрить с налогами.

— А теперь?

— Теперь у меня теплицы. Вот, огурчики пробуйте.

— А я себе машинку для стрижки купил, — добавил толстяк Зайцев и с улыбкой похлопал себя по лысине. — Жена стрижёт, бесплатно.

— Оцените вино, — Рославлев подвинул бокал. — Наше, крымское!

Вино и в самом деле оказалось выше всяких похвал, как и огурчики бородатого Коли, и сыр, и многое другое. Санкции и контрсанкции и впрямь пошли русским на пользу, подумал Джанлуиджи, который захмелел и объелся. Русские вошли в его положение и повели на прогулку.

Журналист шёл по улочке со свежим асфальтом и вспоминал Рим, из которого вылетел в Шереметьево. Давным-давно отключенный и пересохший фонтан Треви, в котором спали укутавшиеся в тряпьё арабы. Аэропорт Фьюмичино с так и не достроенным новым международным пирсом С. Унылых карабинеров у терминала, чьи лица по-прежнему были скрыты за пластиковыми забралами, хотя пандемию официально признали закончившейся.

— Мы почти стопроцентно перешли на безналичный расчёт, но если вам нужно вдруг поменять евро на рубли, вот отделение банка, — показывал тем временем Рославлев.

— У нас полгода как снова лиры, — напомнил итальянец. Рославлев всплеснул руками:

— Ох ты, надо же, в самом деле, забыл…

Они остановились у синего здания банка. Рядом на лавочке сидела старуха и читала что-то на планшете.

— Иван Данилович, спасибо вам за экскурсию, угощение и прочее. У меня редакционное задание, которое предполагает не только знакомство с новыми реалиями Москвы и Подмосковья. Дело в том, что я хотел бы найти господина Ищенко. Это военный медик, который в своё время прилетал к нам в Бергамо. По моим сведениям, он живёт здесь…

— Сейчас узнаем, — пообещал Рославлев, но его перебила старуха с планшетом.

— Не надо ничего узнавать, — деловито заявила она, поднимаясь с лавочки. — Саша Ищенко рядом со мной живёт, я вас отведу.

Рославлев вверил журналиста заботам старухи, которую звали Лилия Сергеевна. Трудилась она редактором литературного издательства и оказалась весьма говорливой. За недолгий путь старуха рассказала обо всех новостях посёлка за последние недели три, описала попавшиеся местные достопримечательности (церковь и памятник врачам на площади Врачей же), а также поведала об Ищенко, который теперь не военный медик, а вовсе гражданский, такой прекрасный молодой человек, хозяйственный, начитанный, и жена у него просто загляденье, дай Бог каждому такую.

— А как её зовут? — спросил тоскливо итальянец, но отвечать Лилии Сергеевне не пришлось, потому что он и сам увидел.

Франческа стояла в небольшом садике у двухэтажного коттеджа и поливала альпийскую горку.

— Где ты сейчас?! — кричал в трубку Джанлуиджи, стоя на балконе.

Моросил дождь, где-то пели такие же, как он, запертые на своих балконах горожане. Наверное, предполагалось, что это должно выглядеть примером единения перед лицом смерти, но на расстоянии напоминало плач по покойнику.

— Я в полевом госпитале. У меня Ковид, тест уже сделан, всё подтвердилось.

— Что говорят врачи?!

— Русский врач сказал, что всё будет хорошо. Меня подключат к аппарату ИВЛ, делают уколы…

— Почему русский? Тебя должен осмотреть наш врач, кто там главный — синьор Коливьеро? Сейчас я позвоню ему, и…

— Не нужно никому звонить, — жёстко сказала Франческа. Её голос звучал слабо и хрипло, на заднем фоне что-то звякало, потом жалобно вскрикнул человек.

— Не нужно никому звонить, — повторила девушка. — Меня осмотрел русский врач. Не шпион, а отличный специалист. Его фамилия очень трудная, Ищенко.

— Это украинская фамилия, — зачем-то брякнул журналист, но Франческа его, кажется, не слушала.

— Я позвоню сама, — сказала она и отключилась.

Дождь продолжал моросить. Где-то продолжали петь.

Журналист ушёл с балкона, поплотнее закрыв за собой дверь, сел за стол и на вспыхнувшем экране ноутбука прочёл: «Жертвы коронавируса в Нью-Йорке придётся временно хоронить в городских парках. Такой выход из ситуации предложил влиятельный член законодательного собрания мегаполиса Марк Левин. Мэр города Билл де Блазио также подтвердил, что могут понадобиться «временные» захоронения».

Лилия Сергеевна деликатно удалилась.

Итальянец подошёл к резному заборчику и сказал по-русски:

— Привет.

— Привет, — ответила Франческа и перешла на итальянский. — Зачем ты приехал?

— Работа, — развёл руками Джанлуиджи. — Редакционное задание.

— Ты приехал специально. Нашёл меня. Хотел посмотреть, как я страдаю в бедной стране с тоталитарным режимом?

— Ну отчего же. Такая благодать. Огурчики, экология.

— Не можешь удержаться от ехидства?

— Не могу. Скажи честно, Франческа — ты в него на самом деле влюбилась? Или уехала с ним из чувства благодарности? Или, может быть, чувства противоречия? Назло мне?

Франческа аккуратно поставила пластмассовую красную лейку на траву. Во все стороны брызнули мелкие кузнечики.

— Сначала я едва не умерла. А потом, когда очнулась и смотрела новости на смартфоне, поняла слишком многое.

Девушка помолчала.

— Видишь ли, дорогой… Когда всё прогрессивное человечество встаёт на защиту какого-нибудь трансвестита, который желает ходить вместо мужской раздевалки в университете в женскую. Когда оно изо всех бьётся за право кого-то отрезать себе член или напротив, пришить. Когда фактически требует признать право приезжего с Ближнего Востока насиловать девочек, потому что у них дома это национальная традиция, и не сажать его в тюрьму, а ласково погрозить пальцем. Я всё это могу понять, но не могу принять. Но черт с ним, с этим можно как-то жить — как жили много лет, цитирую тебя, «сыто и счастливо». И эта ваша сумасшедшая Грета, с которой вы все носились… Кстати, что с ней?

— В психушке, — нехотя произнёс Джанлуиджи.

— Жаль девочку, но это вы её создали и довели до сумасшествия. Вы привыкли биться с невидимым и безопасным. Привыкли потрясать радужными знамёнами во имя чего-то нелепого и ненужного нормальному человеку. А когда в самом деле случилась беда, что произошло? Всё посыпалось, дорогой. Всё рухнуло. А Саша сказал мне — летим со мной. Он нарушил всё, что мог, когда спрятал меня в транспортном самолёте, и это, конечно же, вскрылось. Его уволили из армии, но мне разрешили остаться. И если ты приехал уговорить меня вернуться — то напрасно.

— Я приехал просто посмотреть, Франческа.

— Посмотрел? Так езжай обратно и напиши всё, как есть. Что в России всё тоже было очень непросто, особенно на пиковом этапе пандемии. Что здесь хватало идиотов, которые кричали, что их свобода гулять во время карантина неприкосновенна, как и жарить в парке барбекю. И что происходит здесь сейчас. Русские тоже падали в пропасть, но сейчас они уже сидят на её краю, свесив ноги, и отдыхают. А вы ещё даже не упали на дно.

— Я тебя понял, — кивнул журналист. — С мужем знакомить не будешь?

— Он в поликлинике. На приёме. После пандемии осталось много людей с последствиями пневмоний — фиброз и прочее… Но если ты хочешь…

— Нет, — сказал Джанлуиджи. — Не хочу.

Вечером он напился в предоставленном ему коттедже у самого леса. На следующий день его возили по окрестностям, показывая поля, комбайны, солнечные электростанции, филиал научного центра. А ещё через день Джанлуиджи улетел обратно в Бергамо.

Закладка:

Он снова стоял на балконе.

Дождь не моросил, никто не пел. В мусорном баке внизу в тщетных поисках пропитания рылся тощий полосатый кот. Коты выжили, их вирус не брал, в отличие от людей… Журналист посмотрел на чёрные пустые окна трёхэтажного дома напротив. На безлюдную улицу.

Вернулся за стол и начал набирать на клавиатуре начало статьи для La Stampa: «Последствия пандемии коронавируса COVID-19 оказались для России поистине трагическими — что и следовало ожидать для страны-изгоя…»

Андрей Лазарчук

Монтана

Апельсиновый сок уже не лез в горло. От нечего делать Мирзоев начал рассматривать часы, висевшие в ряд под потолком. Часов было двенадцать, и все показывали разное время. Ну ладно, подумал он, если это время основных столиц, часовые стрелки действительно должны отклоняться от условного гринвичского, так ведь нет — минутные тоже смотрят куда попало. Это как может быть?

Под каждыми из часов угадывался прямоугольник, где, наверное, раньше висели таблички. Может быть, тогда что-то и было понятно. А так…

Он удачно нашёл этот закуток, вход в который скрывала временная кулиса. Здесь было совсем мало народу и практически не было журналистов. Окно выходило в какой-то хоздвор, плотно забитый разномастными грузовиками — надо полагать, сюда на время конференции сволокли технику, обслуживающую весь этот громадный комплекс зданий. На крыше бетонной будки в дальнем углу двора скучали двое в голубых касках.

Скучайте, голуби, скучайте, слегка злорадно подумал Мирзоев. Недолго вам осталось скучать…

Слухи о лишении ООН на право иметь вооружённые миротворческие силы решительно опровергались на всех уровнях, но Мирзоев знал, что это решение уже принято. За последние два года «голубые каски» окончательно опозорились. Осенью Военно-штабной комитет будет тихо упразднён в рамках общей реорганизации, а Совет Безопасности заявит, что впредь будет соблюдать не только дух, но и букву Устава — где ни о каких «голубых касках» нет ни полслова.

Это сколько же хорошо оплачиваемого народу лишится синекур!..

Вообще я бы всю эту богадельню на девять десятых сократил, подумал Мирзоев. С чем к ним ни сунешься — ничего у них нет…

— One question, Mist`a Mirzoev! — услышал он над ухом, и на краю поля зрения возник микрофон со знакомым логотипом.

— Ай донт спик ин ё барбариан лэнвич, — громко сказал он в микрофон.

— But…

— Дэвушк нэ танцует, — сказал кто-то очень знакомый, Мирзоев обернулся — это был Самратх, двух-с-лишним-метровый сикх, которого Мирзоев никогда не мог по-настоящему обнять — не хватало длины рук. Он был гражданином девяти государств и свободно владел как минимум семьюдесятью языками — а уж как он мог изображать акценты!..

Когда Мирзоев отпустил друга, журналист уже исчез.

— Какими судьбами? — спросил Мирзоев.

— У нас с тобой одна судьба, bambino. Выгнали, велели посидеть в коридоре. В коридоре мне не понравилось, и я пошёл искать по свету, где оскорблённому есть чувству уголок… Что пьёшь? Сок?

— Завязал. Он у меня уже из ушей капает. Но если хочешь, закажи, сицилийские апельсины тут очень хороши.

— Да, с твоего позволения… — Самратх поманил официантку и попросил большой — очень большой! — стакан чистой воды со льдом, разрезанный пополам лимон и половину кофейной чашки сахарного песка. Официантка удалилась, пытаясь осмыслить заказ. — Я просто высох сегодня, как лягушка в пустыне. Говорил, говорил, говорил…

— И как оно?

— Думаешь, я помню? Я когда перевожу, память отключаю. На случай, если меня похитят враги и вколют сыворотку правды… С тобой же, говорят, была подобная история?

— Давно уже. Да и не сыворотку правды кололи, а какую-то дикую наркоту. Снилось потом чёрт-те что… Самое смешное, что в результате выяснилось — эти негры взяли не того, за кем охотились. Им нужен был какой-то нефтяник из Баку. Тоже Мирзоев.

— Ха!.. — Сикх дождался, когда официантка разгрузит поднос, бросил в воду пару ложек сахара, выдавил пол-лимона, размешал, гремя кубиками льда. — У нас такое постоянно. «Ваша фамилия Сингх? — А что, есть другие варианты?»

Мирзоев вежливо хохотнул. Этот анекдот он слышал раз десять. Или больше.

Самратх ополовинил здоровенный — наверное, литровый — стакан, выдохнул, посмотрел перед собой…

— Вот теперь можно жить, — сказал он. И допил.

Официантка тут же молча поставила перед ним второй стакан. Самратх кивком поблагодарил её.

— Как ты думаешь, — спросил Мирзоев, — что показывают эти часы?

Самратх повернулся всем телом — стул скрежетнул, но выдержал — и с минуту смотрел на ряд циферблатов.

— Шестьсот сорок две. Девятьсот пятнадцать. Тысяча двести тридцать пять — вернее, миллион двести тридцать пять тысяч…

— Понял, — сказал Мирзоев. — Мог догадаться и сам. Двенадцать зон бедствий.

— Двенадцать крупнейших стран на момент развала государственности, — поправил его Самратх. — Потом жертв просто не считали.

— Германия не развалилась, — сказал Мирзоев. — А она… вон тот, второй справа.

Самратх кивнул, соглашаясь. Побарабанил ногтями по стакану.

— Но она претерпела изменения.

— Ещё какие. Священная Империя Германской нации, версия два ноль, — усмехнулся Мирзоев. — «В любой непонятной ситуации дели Польшу»…

— И присоединяй Францию, — подхватил Самратх.

— Да, я всегда думал, что ЕС для Германии — слишком уж песочница… — помолчав, сказал Мирзоев. — И что рано или поздно всё встанет на свои места.

— Ты думаешь, так и должно было случиться?

— Не обязательно так, но с таким итогом. Немцы всегда любили определённость, а это невнятное желе их нервировало. Ну вот теперь оно как-то само произошло, никто не виноват, все довольны…

— Кроме тех французов, которые рванули в Алжир.

— О, да… Ты там был?

— Нет. Но мой коллега был. Два месяца поддерживал связь, потом и его… вместе со всеми.

— Что ж… земля пухом.

— Никто не исчезает, — сказал Самратх. — Все просто растворяются в природе…

— Угу.

— Ты загрустил.

— Есть немного. Знаешь, мне всё-таки жаль тот мир, в котором мы успели пожить. Он был безалаберный и несправедливый, но в нём было что-то… что-то детское. Чудовища прятались в шкафах, а если выбирались, можно было накрыться одеялом и не видеть их… Моя мать всё вспоминала последние годы перед распадом Союза: шумно, весело, страшно, увлекательно… как в кино. Потом ты выходишь из кинотеатра, а города нет…

Они помолчали.

Самратх снова сделал свой лимонад и стал пить уже маленькими глотками.

— Я тогда жил в Канаде, — сказал он. — Все очень радовались, что Союз развалился. Очень зло радовались. Будто на трупе плясали…

— На трупе и плясали. Впрочем, труп оказался живучим…

— … и только наш учитель сказал, что это чёрная радость и что за неё обязательно придёт расплата. Мне было семь лет, но я запомнил. Теперь главное для вас — не радоваться.

— Не только для нас.

— Это верно… Вот, кстати, идёт Честный Шон. Наверное, что-то хочет сказать.

Мирзоев оглянулся. Честный Шон был пресс-секретарём Шотландского королевского дома. Прозвище ему дали в насмешку.

— Вы не против моей компании? — спросил он, подойдя.

— Я был бы против, если бы ты спускался к нам на парашюте, — сказал Мирзоев. — А так — пожалуйста.

— Что — выгнали? — спросил Самратх.

— Выгнали, — кивнул Шон. — И дверь изнутри подпёрли роялем. Там такой рояль!.. — Он помахал официантке. — Из моей бутылки на два пальца и кувшинчик воды!

— Ты тут уже не первый раз? — спросил Мирзоев. — В смысле, в этом зальчике?

— Да я его, можно сказать, основал, — ухмыльнулся Шон. — Тут доски лежали и ещё какой-то мусор. Шепнул одному другу-ресторатору… и вот замечательный уютный барчик. Ну, в сравнении с остальными, конечно.

— Как думаешь, долго ещё?

Закладка:

Шон покачал в воздухе указательным пальцем, дождался, пока перед ним не возникнет широкий бокал с виски, потом кувшинчик с водой, потом блюдце с какими-то полупрозрачными ломтиками. Налил немного в виски воды, покрутил, попробовал, добавил ещё воды. Сделал глоток и расплылся в улыбке.

— Не знаю, — сказал он. — И даже не берусь предположить.

— Ладно, — сказал Мирзоев, — сидим на попе ровно. Если что, тут ведь можно будет и перекусить?

Шон пожал плечами:

— Слегка. Сэндвичи, пицца… подогретая, конечно. Кухни, увы, нет.

Мирзоев усмехнулся:

— После месяца на сухарях пополам с мышиными какашками… помнишь, Самратх?

— Нормальные какашки, не знаю, чем тебе не понравились, — невозмутимо сказал Самратх.

Шон прыснул в бокал, закашлялся.

— Да ну вас, ребята, — сказал он. — На самом деле, не смешно.

— Если бы мы не смеялись, — сказал Самратх, — то давно бы уже сдохли от огорчений. Вот японцы молодцы когда-то были: «Самурай должен жить так, будто уже умер». Реально помогает.

— И в чём это им помогло? — спросил Шон.

— Я же говорю — когда-то. Восемьдесят лет оккупации из кого угодно сделают изящного нытика.

— Ну… — начал Мирзоев.

— Мы не в счёт, — сказал Самратх. — Англия для нас была меньшим злом, и мы осознанно приняли её сторону. А потом уж… как получилось, так и получилось. Лично я никого и ни за что не осуждаю.

— Кроме индусов, — сказал Шон.

— Их я тоже не осуждаю, — покачал головой Самратх. — Такими их создал Бог. Наверное, в назидание человечеству.

— При этом ты их спасал… — сказал Мирзоев.

— Помогал спасать. А как иначе?

— Это точно, — сказал Мирзоев. — У нас тоже под боком были… в назидание.

— У каждого народа, наверное, есть такие, — сказал Шон, допивая виски и знаком показывая: «повторить». — Ильдар, ведь ты же не русский?

— Хм, — сказал Мирзоев. — Вообще-то «русский» — это не национальность.

— Не понял, — сказал Шон.

— Это состояние души.

Самратх беззвучно хлопнул в ладоши.

— Правда, — сказал Мирзоев. — Я как-то переводил для Интерпола. Всякие дела русских мафиози — и просто бандитов. Так там из ста фигурантов именно русских было где-то четверо-пятеро. Остальные — кавказцы — не в смысле белой расы, а в смысле с Кавказа, — армяне, евреи, узбеки… в общем, интернационал. Татары тоже… да. Ну и в кино в вашем — обязательно какой-нибудь русский бандит Арчил Бесошвили… В общем, когда это всё вокруг началось, я вдруг осознал себя вполне русским татарином. Для простоты — русским. Потому что «русский» — это притяжательное прилагательное. Ну и, конечно, состояние души…

— И что, тебя настоящие русские считают русским?

Мирзоев пожал плечами:

— Всякое бывает. Но да —настоящиерусские меня считают русским. Иногда это приходится доказывать… впрочем, всё это суета сует и всяческая суета. Извините…

Он достал завибрировавший телефон.

— Слушаю. Хорошо. Пройдёшь вдоль больших стендов, потом ещё шагов через двадцать будет коридорчик, зайдёшь туда и сразу направо. Да, жду. Ждём. Да, с хорошими людьми. Давай.

— Кто? — спросил Самратх.

— Котов. Значит, что-то сдвинулось с мёртвой точки…

— То есть если и его выгнали…

— Его не могли выгнать. Они там отдельно торг вели — и, получается, закончили. Скоро что-нибудь узнаем… Да, ребята, на всякий случай — не спрашивайте его про семью.

— Все умерли? — насторожился Шон.

— Все живы. Просто жена ушла в какую-то секту и забрала детей. Он пока ничего не может сделать.

— Тогда не так уж плохо, — сказал Шон. — У меня брат со всей семьёй… в третью волну, уже на спаде… Обидно. Хороший был брат. И ребятишки хорошие.

— «За Лю-волной идет Волна нового типа. Вам ее не остановить…» — пробормотал Мирзоев.

— Что?

— В детстве любимая книжка была. Про космос. Там тоже возникла проблема: катастрофа, всех спасти невозможно, только какую-то часть людей. И вот они пытались демократически этот вопрос обсудить, всё взвесить, проголосовать — как мы любим. А потом оказалось, что ничего этого не нужно — капитан единственного корабля своей властью до отказа набил его детьми…

— Да, если бы так можно было… — вздохнул Шон и уткнулся в бокал, держа его двумя руками.

Подошёл Котов. Лицо его было странным — как будто он пережил величайшее изумление в своей жизни и всё ещё не отошёл.

— Привет, ребята, — сказал он. — Давно не виделись, Самратх.

— Давно, Миша. Наверное, с Сицилии.

— С ней, с родимой… Так, что тут можно выпить? — последнюю фразу он произнёс внезапно осипшим голосом.

— Вот как раз сицилийские апельсины здесь великолепны, — сказал Мирзоев. — Лучше, чем тогда на Сицилии.

— Точно… Девушка, — почти прошептал он, — мне вот столько (он показал на стакан Самратха) апельсинового фреша. Но без льда. Ф-ф-ф… — он посмотрел на всех по очереди и больше ничего не сказал.

— Новости есть? — спросил Шон.

Котов показал пальцем на своё горло, потом кивнул. То есть: смочу связки и расскажу.

Пока жужжала соковыжималка, все молча на него смотрели. Потом смотрели, как он пил, стараясь не всосать весь стакан одним глотком.

— Ну? — спросил Мирзоев.

Котов покивал. Замер — то ли впитывая влагу, то ли собираясь с мыслями.

— Миша, — вдруг громко спросил Шон, — а вот скажи: Ильдар — русский?

Котов поперхнулся.

— А какой же ещё? — сказал он. — Русский, конечно. Ну, дома он, может, переодевается в татарина, не знаю…

— Точно, — сказал Мирзоев. — В татарский национальный костюм: растянутая футболка и старые джинсы.

Котов вдруг мелко и тихо засмеялся. Потом всё громче.

— Ты чего? — спросил Мирзоев.

— Вспомнил, — сказал Котов. — Но вам, ребята, этого не понять. Ты, русский, ещё молодой, не застал. А вас вообще не коснулось…

Он доцедил последние капли из стакана, облизнулся.

— Знаете, какая у меня была самая заветная мечта? В десятом классе? Никогда не догадаетесь. Джинсы «Монтана». Я их во сне видел, во сне щупал… эта неимоверной красоты диагональ, этот оттенок индиго, эти швы, эта пуговица с орлом…

— Купили? — спросил Мирзоев.

— Не-а. Дорого для нас было. Считай, месячная зарплата матери, а то и побольше… А сейчас мы купили штат Монтана!

— «Нордникель»?

— Ага.

— Дорого?

— Коммерческая тайна. Но, в общем, по деньгам.

— Ну, правильно сделали. Северный союз хоть немножко укрепится. А то перспектива боёв на канадско-мексиканской границе как-то напрягала. Хотя, знаешь… зря ты в десятом классе не мечтал о джинсах «Тексас».

— Пусть Техас китайские нефтяники покупают. Не наш профиль… Уф-ф!.. как хорошо. Аж опьянел немного…

— Знаете, ребята, — начал Самратх, глядя куда-то мимо всех. — Эти эпидемии, кризисы, развалы, войны — они измотали нас всех. И мы все немного изменились. Я тут самый старый, мне есть с чем сравнивать. И видел я столько, сколько, наверное, вы все трое вместе. Но почему-то больше всех изменились именно русские. Я помню вас в девяностые. Это было, извините, суетливое мелкое отребье. Их всех презирали, особенно богатых. Особенно очень богатых. Ну а потом у вас настала новая эпоха: эра цифры, в которую по началу никто не верил и многие считали игрушкой ваших чиновников, якобы бессмысленное Сколково, нацпроекты какие-то. И теперь смотрю на итоги — это не только вас двоих касается, парни, это мой взгляд с ледяной вершины, — вы стали совсем другие. И я даже не могу понять, в чём дело. Спокойные, уверенные? — не те слова. Вы как будто здесь и в то же время немного не здесь. Будто прислушиваетесь к чему-то важному, а тем временем пьёте апельсиновый сок и ведёте беседу…

Завибрировали одновременно четыре телефона. И у сидящих за другими столиками тоже — все полезли в карманы, начали вставать, двигая стулья.

— Пора на работу, — сказал Мирзоев. — Я коротко, дружище. У нас одно время стали снимать много фильмов про войну. Несколько хороших, несколько совсем плохих, а в основном — так себе, на раз посмотреть. Но вот в одном из этих «на раз посмотреть» была хорошая фраза… Фильм был об обороне Москвы в сорок первом, когда немцы пёрли, им навстречу бросали всё новые и новые части, немцы их перемалывали и продолжали идти — всё медленнее, медленнее, остановились, упёрлись, а потом разом побежали. Фильм как раз про такой бой — в общем, проигранный, все погибли. И там командир говорит: «Спокойно жжём танки». И солдаты стали жечь танки. Так что да — последние годы мы это слышали где-то в головах: «Спокойно жжём танки». Вначале попаниковали, пожалели себя и начали методично делать дело. Все вместе: и власти, и простые люди. И вот в итоге мы здесь…

Закладка:

— Боюсь, что я ничего не понял, — сказал Самратх.

— Да мы сами ничего не поняли, — сказал Котов, обернувшись. — Мы же никогда ни черта в себе не понимаем. У нормальных людей как: отрицание-гнев-депрессия-торг-принятие. А у русских — анархия-паника-всё пропало-непобедимая армия. Это можно только запомнить.

Они вышли из бара, похлопали друг друга по плечам и пошли исполнять свои прямые обязанности. Наверняка сегодня будет ещё одна бессонная ночь…

Сергей Волков

Трус не играет в хоккей…

Первое, что увидела Валентина, войдя в шлюзовой тамбур, была надпись, выполненная ярко-синей флуоресцентной краской: «В случае нештатной ситуации сохраняйте спокойствие и улыбайтесь. Помните — первыми коченеют именно мимические мышцы».

«Ну и юморочек у здешних обитателей, — подумала Валентина. — Откровенно чёрный. Как дыра».

— Не двигайтесь! — внезапно донеслось из динамика внешней связи. Валентина вздрогнула, и в тот же самый момент наступила невесомость. Валентина повисла в тамбуре, нелепо дёргая руками и ногами.

— Не пугайтесь! — посоветовал из динамика всё тот же голос. — Это просто невесомость. Временная.

Валентина совершенно не понимала, что происходит. Тут в тамбур, величественно переливаясь, вплыл чуть сплюснутый пузырь. На глаз в нём было никак не менее ста пятидесяти литров воды.

Валентина представила, как пузырь подлетает к ней, висящей над полом, как она задерживает дыхание, как беспомощно машет руками, чтобы отогнать от себя переливающуюся водяную смерть…

И как погружается в пузырь, некрасиво пучит глаза внутри колышущейся массы, как не выдерживает, вдыхает, и…

— Замрите! — голос вновь перешёл на крик. — Не двигайтесь! Этот — последний. Сейчас я его откачаю…

Валентине не нужно было повторять дважды. Она покорно замерла, глядя на пузырь. А вот пузырь приказам не подчинялся и продолжил движение. Через пару секунд он приблизился к Валентине и обволок её, словно амёба — бактерию, скрыв от глаз ту самую надпись: «В случае нештатной ситуации сохраняйте спокойствие…»

Вода была холодная и мокрая. Валентина зажала нос пальцами. В голове броуновской частицей билась одна-единственная идиотская мысль: «Главное — в конце не забыть улыбнуться».

В ушах у Валентины шумело, грудь жгло. Не выдержав, она вдохнула. Бронхи и лёгкие заполнились водой, Валентина забилась в агонии. «Улыбнуться», — сверкнуло в голове. Она всё ещё не верила, что так нелепо и глупо погибает в шлюзовом тамбуре СМС-14, Строительно-Монтажной Станции № 14 гравитотрассы «Луна-Плутон».

Что-то громко взвыло над ухом Валентины, а потом появилась гравитация, она рухнула на пол вместе с водой и отключилась…

Первое, что увидела Валентина, придя в себя — неестественно улыбающееся лицо, плавающее в какой-то кисельной мути. «Хумас, — поняла она. — О! Я мыслю. Значит, я…»

— …приветствовать на нашей станции. Ещё раз примите самые искренние извинения. Случившийся инцидент связан исключительно с поломкой выпускного вентиля насосной системы водоснабжения станции, произошедшей в результате…

«Точно — хумас. Нормальный человек так нудеть не станет, особенно над телом… над незнакомой девушкой», — Валентина попробовала пошевелиться, и ей это с успехом удалось. Ничего не болело, только слегка подкруживалась голова, да саднило где-то в носу. Впрочем, это было неудивительно — туда уходила гибкая дыхательная трубка.

— Привет, — гнусаво сказала Валентина. Она всегда несколько терялась, общаясь с хумасами.

— Я с удовольствием поздороваюсь с вами ещё раз, — сказал хумас. — Здравствуйте, Валентина Петровна! Мы ждали вас с нетерпением!

— Кто это — мы? — Валентина огляделась. Её поместили в медицинский отсек, и куча посверкивающих умными огоньками всевозможных приборов занималась её здоровьем.

— Мы — это персонал станции, — улыбка на лице-экране хумаса стала ещё шире. — Позвольте вам представить лучших представителей человечества в этом секторе Солсиса…

Он, повизгивая сервомоторами, отъехал на несколько шагов от медицинской клинии[1], на которой лежала Валентина, и вывел на лице-экране изображение бородатого мужчины лет тридцати.

— Добрый день, Валентина, — заговорил бородач с приятной улыбкой. — Меня зовут Виктор Иванович Панкратов. Я начальствую над всеми этими оболтусами. Располагайтесь, чувствуйте себя как дома.

Валентина усмехнулась — ничего себе «как дома»!

Хумас тем временем вывел на экран изображение сразу нескольких человек, все они по очереди представились. Тут были братья-близнецы геологи Олег и Игорь, плането-физик Август Хоел, бородатый гляциолог Дмитрий Сычёв, бледный астрофизик со странным именем Гонестий, и некто Егоров.

— Ребята зовут меня Фаргус. Ну, такое прозвище. Я занимаюсь компами. И всякими железками. Добрый день, — сказал он, и на этом презентация закончилась.

— А почему в записи? — спросила Валентина у хумаса. — Где все… — она чуть не сказала «ребята», но поправилась, — где все эти люди?

— Запись подготовлена на тот случай, если вы прибудете на станцию в момент выхода персонала на маршруты.

— А, так они все ушли!

— Неверный вывод, полученный в результате недостатка информации, — сказал хумас.

— То есть?

— В настоящий момент, — хумас вернул дежурную улыбку на лицо — экран, — персонал станции находится в «Отсеке А» на полной гибернации.

«Отсек А» — это «капсула жизни» на любой станции, — вспомнила Валентина. — В случае попадания метеорита или другой катастрофической ситуации персонал может укрыться там и автономно просуществовать длительное время — в «отсеке А» собственная система жизнеобеспечения и свой реактор. Валентине сразу сделалось тоскливо и даже страшно.

— Почему… То есть я хотела спросить: с какой целью персонал погрузился в спячку… Ну, в гибернацию?

— По причине обнаружения «Объекта 19–11», — непонятно, но бодро отчеканил хумас.

Валентина вздохнула — с хумасами вечно какие-то непонятки! — поморщилась от неприятного ощущения трубки в носу и спросила:

— Вы меня покормите?

— По медицинским показателям, вам не желательно принимать пищу в течение трёх с половиной часов, — лучезарная улыбка хумаса стала ещё шире.

— Послушай, дружок, — Валентина опять вздохнула. — Я хочу есть. Это главный показатель. А ты — машина. Ты не имеешь права спорить с человеком.

— Обращайтесь ко мне Вася Петрович, — проквакал хумас. — Я понял вашу сентенцию и готов с нею согласиться с рядом оговорок.

— Что?! «Готов согласиться»?! — Валентина от неожиданности села. Медицинские приборы отозвались на это возмущённым писком. — Ты откуда такой… взялся?

— По техпаспорту я, — с достоинством произнёс хумас, чуть отъехав от стены и совершая нечто вроде полукникенса, — «humanoid assistant» серии ВП-12М, неформальное имя — Вася Петрович. Меня перепрограммировал и наделил толикой критического мышления сам гуру Пётр Алексеевич Егоров, великий и ужасный. Как вы уже слышали, его неформальное имя — Фаргус.

— Но зачем он это сделал? — удивилась Валентина.

— Во славу Великого Космоса, конечно, — важно ответил хумас.

Космос Валентина с некоторых пор не любила. Можно даже сказать, ненавидела. Нет, к космосу как к физическому явлению она относилась нормально. А вот Космос как некая территория, за освоение которой земляне взялись всерьёз, дальние «выселки» и ближние уголки Солнечной системы, всё, что теперь запросто именовалась Солсисом — вот этот Космос практически сломал Валентине жизнь. По крайней мере, на данном этапе.

Ректор Колыванов так и сказал, виновато пожимая ей руку на прощание:

— Если бы не Космос…

А дело было так: Валентина после того, как ушла из медицины, долго над выбором профессии не размышляла — «Бауманка», факультет «Гравитационные технологии», в просторечии «Гравицапа». Она быстро, по «менто-ускорёнке», прошла основную программу и собралась в аспирантуру. Мест было мало, но у неё не возникало и тени сомнения — её, отличницу и спортсменку — примут. И вдруг громом среди ясного неба прозвучало: «Согласно директиве Министерства образования от 7.04.2074 преимущественное право при поступлении в аспирантуру высших учебных заведений технического и прикладного научного профиля имеют лица, обладающие производственным стажем работы на объектах, находящихся за пределами земной атмосферы». То есть в Космосе.

Закладка:

И таковых лиц на момент её поступления оказалось ровно столько, сколько было мест в аспирантуре. И Валентина, что называется — «пролетела», а ректор Колыванов, сам гравитационщик, считавший её весьма перспективным учёным, вынужден был прятать глаза и обвинять во всём пресловутый Космос.

Впрочем, он дал Валентине ещё и совет — не ждать, а идти на производство, например, поработать грависиноптиком на «выселках»:

— Наберётесь опыта, накопите стаж — и через годик-другой милости просим к нам. Так сказать, обратно, в родную «alma mater», да.

Валентина всхлипнула, сунула диплом-кард в сумочку и прямо из приёмной ректора отправилась в Управление по персоналу компании «Дальспецстрой Ltd».

И вот она здесь, на Тритоне, крупнейшем спутнике Нептуна, и должна каждые шесть часов выдавать прогноз по гравитационной обстановке для четырнадцатого участка гравитрассы «Луна-Плутон».

Правда, трассы ещё нет. И участка как такового тоже. И даже рабочее место у Валентины отсутствует. Ничего нет. А сама она, наглотавшись воды, лежит в медотсеке и разговаривает с хумасом, носящим дурацкое имя Вася Петрович, который несёт какой-то бред про «Отсек А» и персонал в гибернации.

А главное — на СМС № 14 действительно не было ни одного человека! Валентина потребовала вывести на экран изображение с камер во всех помещениях, ну, кроме пресловутого «Отсека А», закрытого бронеплитой и опечатанного — ни души. Куда отправился персонал, все эти загадочные Гонестии и прочие близнецы и гуру программирования, Валентина не знала, а в историю с искусственным сном не особо верила.

На самом деле, всё это здорово напоминало предновогодний розыгрыш, и то, что хумас отказывался говорить об этом подробно, только подтверждало догадки Валентины про намерения персонала подшутить над нею.

Ну, как обычно шутят над новичками. Всегда и везде. «Как выскочим, как выпрыгнем. Как заорём дурными голосами: „Сюрприз!!!“, вот весело-то будет…»

Валентина почувствовала, как на глазах появились слезы, но быстро взяла себя в руки и поднялась с клинии.

— Уважаемая Валентина, вы небрежно — синонимы «халатно», «наплевательски», «спустя рукава» — относитесь к своему здоровью! — немедленно отреагировал хумас Вася Петрович. — Согласно рекомендациям Исина медицинского отсека, вы должны пребывать в горизонтальном положении — синоним «постельный режим» — ещё как минимум двадцать четыре земных часа.

— Да иди ты… — прошептала Валентина, вытащила из носа трубку, сунула её в утилизатор и вышла — почти выбежала, из пахнущего озоном и детством медотсека.

Отыскать на станции помещение, по традиции именуемое кают-компанией, не составило большого труда. Валентина села за стол. За толстенным керамитовым стеклом на облизавший горный склон ледник важно накатывал густо-синий, похожий на резиновый детский мяч, Нептун. Ледник был метановый, апельсинового цвета и переливался перламутровыми оттенками. Романтика «выселок» как она есть.

— Раз уж вы проявили решительность и добились своего, — с явственной обидой в голосе пробурчал Вася Петрович, вкатившись следом за Валентиной в кают-компанию, — то рекомендую вам ограничиться лёгким перекусом, синоним «второй завтрак», смотрите меню.

«Когда эти… вернутся… появятся… заставлю Фаргуса восстановить ему базовые настройки», — мстительно подумала Валентина, покосившись на хумаса. Ей было очень неуютно рядом со столь словоохотливым роботом.

Обед прошёл в тёплой и дружественной обстановке — Валентина ела бифштекс, винегрет и консервированную спаржу, Вася Петрович болтал. Постепенно Валентина втянулась в диалог и задала давно вертевшийся у неё на языке вопрос про воду и гравитацию — зачем всё это?

— С целью заливки катка в отсеке № 7, — ответил Вася Петрович.

Валентина от неожиданности едва не выронила чашку.

— Катка?! Не понимаю. Я правильно услышала? Каток — это…

— Ровная ледяная поверхность для катания на коньках или санках. В нашем случае — именно на коньках, — ровным голосом сообщил Вася Петрович. — Но это не вы, это я не понимаю. Эмоция «удивление». Вы должны были получить наш пресс-релиз. В нём подробно изложена вся информация о первом в истории человечества внеземельном хоккейном матче, который состоится на нашей станции через трое земных суток, в канун земного Нового года. Я лично отправлял пресс-релиз в ваше информационное агентство. Правда, мы ожидали вас через двое суток…

— Та-ак! — Валентина поднялась из-за стола и подошла к застывшему у кофе-машины хумасу. — А ну-ка, милый друг, вот с этого момента — медленно, внятно, чётко — и о-о-очень подробно. Это приказ!

— То есть это не Строительно-монтажная станция № 14 гравитрассы «Луна-Плутон»?! — Валентина бегала по кают-компании от стены к стене и размахивала руками. Вася Петрович невозмутимо высился в углу, словно мебель. — То есть шаттл прилетел не туда? Да? Что ты молчишь?

— Я вам в третий раз повторяю, — скучным голосом ответил Вася Петрович. — Вы находитесь на базовой станции планетологической экспедиции Министерства освоения Солнечной системы «Тритон-5». И как я понял из вашего весьма малоинформативного, но очень эмоционального рассказа, вы — не корреспондент информационного агентства «Солсис-информ» Валентина Петровна Косаткина, а грависиноптик компании «Дальспецстрой Ltd» Валентина Петровна Касаткина. Это так?

— Да, да! — в сильном раздражении выкрикнула Валентина. — Косатка — это кит-дубийца, такой большой и очень хищный дельфин! Злой и… в общем, по латыни он даже называется «orca», как орки у Толкиена, понял?

— Ни одного задокументированного случая нападения на человека в дикой природе не зафиксировано, — меланхолично вставил реплику Вася Петрович.

— Ну да, документировать было некому, — зло усмехнулась Валентина и продолжила: — А касатка — это такая милая птичка, ласточка, по-латыни называется, я с детства помню, «Hirundo rustica»… Они там, в Центральной диспетчерской, перепутали фамилии!

— Весьма возможно…

— Ладно, хватит лирики. Давай-ка, дружок, быстренько мне связь с центром. Меня на СМС № 14 люди ждут. И работа. После вашего дурдома прямо руки чешутся заняться чем-то позитивным и созидательным. Гравипрогнозами, например.

— Увы, — лицо-экран хумаса украсила скорбная гримаса. — А вот это невозможно. Из-за сильной ионизации атмосферы Тритона в результате возмущений магнитосферы Нептуна связь отсутствует во всех диапазонах. Предвосхищая ваш вопрос — окончание магнитной бури ожидается не ранее чем через семь суток, что соответствует земной неделе. Шаттл не может покинуть станцию раньше этого времени.

— Почему? — не поняла Валентина.

— Согласно «Инструкции по обеспечению безопасности полётов в околопланетном пространстве спутников планет-гигантов», параграф шестьдесят семь, пункт девятнадцать, подпункт «б» — «в случае повышения ионизации атмосферы (если таковая имеется) до уровня, препятствующего прохождению радиоволн, категорически воспрещаются всяческие полёты как в околопланетном пространстве (высоты от 0 до 30 км), так и на суборбитальном уровне. Орбитальные полёты осуществляются строго в дублирующем режиме». Это цитата.

— Ну, чудесно, — грустно пробормотала Валентина и обречённо опустилась на диван у панорамного окна, за которым перламутрово светились льды. — Просто чудесно. А почему хоккейный матч?

— Таким образом персонал станции хочет отпраздновать столетнюю годовщину матча, состоявшегося 31 декабря 1975 года между командами клубов «Montreal Canadiens» и «ЦСКА» на планете Земля, — важно сказал Вася Петрович.

— Но зачем? — удивилась Валентина.

— Чтобы войти в историю, разумеется, — и хумас включил задорный детский смех.

Отвернувшись к окну, Валентина подышала на стекло и нарисовала на образовавшемся запотевшем пятнышке весёлую рожицу — раскосые глазки, улыбающийся рот. Но скопившаяся в уголке нарисованного глаза влага сгустилась в каплю и устремилась вниз. Рожица сразу стала не весёлой, а плачущей. «Так, что мы имеем? — следя за извилистым путём капли по стеклу, спросила сама у себя Валентина. — Я попала не туда. Другая станция, магнитная буря, болтливый хумас, весь персонал… ну пусть будет в гибернации, хоккейный матч… Так, а с чего это они залегли в спячку? Чтобы не мешать Вася Петровичу готовить каток? Ну, да, скорее всего. Пока он тут включает и выключает гравитацию и перегоняет кубометры воды… Хотя нет, хумас что-то болтал про какой-то „Объект 19–11“».

Закладка:

— Вася… Петрович, — Валентина оторвала взгляд от капельки, зависшей на стекле у самого пола, и посмотрела на хумаса. — А что там было с этим «Объектом 19–11»?

— Во время изучения «Объекта 19–11» был обнаружен биологический модуль, — без всяких эмоций проговорил Вася Петрович. — После его доставки на станцию и вскрытия у персонала проявились симптомы некоей болезни…

— Что?! — Валентина вскочила, непроизвольно сжав кулаки. «Этого ещё не хватало, — пронеслось у неё в голове. — Инфекция на космической станции. Как в фантастическом кино… Чёрт, как же меня угораздило-то…» Ладони сразу сделались влажными, голова закружилась от выброса адреналина. — Что за симптомы? Быстро!

— Высокая температура, сухой кашель, затруднённое дыхание, боли в мышцах, диспепсические явления…

— В медотсек, бегом! — скомандовала Валентина и первой выбежала из кают-компании.

— И какой диагноз был поставлен персоналу? — спросила Валентина, отслеживая разноцветные кривые на экране.

— Вирусная инфекция верхних дыхательных путей, — ровным голосом ответил исин медотсека. — Атрибутирована с точностью до 99,999 % как коронавирусная инфекция COVID-19, вызываемая коронавирусом SARS — CoV-2. Вывожу на экран официальное заключение.

Валентина, ещё надеясь на ошибку, пробежала глазами по строчкам.

Нет, диагност не ошибся — да и не мог ошибиться.

Это был он. Ковид-19, он же «ковидло», «уханьский грипп», «коронка» — Валентина помнила, что всего у болезни было три десятка разных прозвищ на разных языках. Пятьдесят пять лет назад он возник, как казалось, из ниоткуда и разделил историю человечества на «до» и «после».

Вообще, по большому счёту, Валентина ушла из медицины именно из-за него, из-за проклятого «ковидла». Тяжело работать, когда у тебя за спиной все перешёптываются: «О, вон пошла, видите — это же Касаткина. Ну да, внучка того самого… И тоже вирусолог-инфекционист, представьте себе. Ну, конечно, династия. И связи, само собой. Не удивлюсь, если через пару лет возглавит отделение, а там и до кресла зама по науке рукой подать».

Когда Валентина сказала родителям, что поступила в «Бауманку» на «Гравицапу», дома случилось маленькое цунами вкупе с тайфуном, а бабушка Надя даже заплакала — наверное, первый раз в жизни. Валентине было очень стыдно, но иначе она не могла. Конечно, в двадцать семь лет разворачивать свою жизнь на сто восемьдесят градусов — это, мягко говоря, некомфортно, но…

— Я приняла решение и прошу отнестись к нему с уважением, — сказала Валентина домашним по окончании цунами.

Отец в ответ развёл руками, а мама горько улыбнулась:

— Можно подумать, у нас есть выбор…

Работа, связанная с гравитацией, была одной из самых новых и экзотических профессий в Солсисе. После того, как человечество разобралось с последствиями эпидемии «коронки», на базе разработок Серла, Минато и Флойда в тридцатых годах на «Энергомаше» создали рабочий прототип первого магнито-гравитационного двигателя МГД-2С. Вот тогда-то человечеству и пришлось пересмотреть основные принципы передвижения в пространстве за пределами земной атмосферы.

Эпоха торжества и величия химических ракет закончилась. Отныне их уделом стал лишь вывод грузов на орбиту и атмосферные полёты. А к другим планетам людей и автоматические станции понесла гравитационная энергия. Использующим её двигателям не требовались топливные баки, окислители и прочие привычные для поколений космических исследователей вещи. Только гравитация, загадочная, невидимая и могучая, как джинн из сказки. Гравитационные поля планет и астероидов превратились в своеобразные «подкидные доски» или «пращи», которые подхватывали аппараты с МГД, раскручивали их на дальних орбитах и «выстреливали» дальше, к точке назначения. А гравитационный двигатель увеличивал скорость в десятки, в сотни, а иногда и в тысячи раз, превращая миллионы километров в тысячи и даже сотни.

Когда космический аппарат подходил к какому-нибудь Сатурну или Урану, грависиноптик выдавала прогноз активности гравитационного поля планеты и указывал зоны максимальной мощности, через которые кораблю необходимо было пройти, чтобы получить необходимое ускорение. СМС № 14 должна была со временем превратиться в заурядный «ПэГэКа», то бишь Пункт Гравитационного Контроля, а Валентина — в штатного грависиноптика, обслуживающего этот участок трассы. Это называлось «сидеть на гравитационной праще».

Именно такая гравитационная праща, как вычислила бабушка Надя, и забросила однажды очень много лет назад на Землю кусок камня с чужой органикой. Случилось это необозримо давно где-то в Китае, которого тогда еще не существовало. Скорее всего, речь шла о каменном метеорите или так называемом ахондрите, выбитом с поверхности некоего безвестного астероида ударом куда более крупного метеорита. Или кусочек пролетавшей мимо Земли кометы оказался притянут гравитационным полем нашей планеты и устремился к её поверхности.

Так или иначе, но роковым для человечества оказалось наличие в трещинках и микроскопических порах метеорита нуклеиновых кислот и белков, из которых при определённых обстоятельствах вполне можно было собрать одноцепочечный РНК вируса. Это и произошло, когда на космического гостя попали земные бактерии, давшие ему питательную среду.

Как считала бабушка Надя, метеорит долгое время пролежал где-то в изолированной биосистеме, например, в пещере, и возникший на его поверхности вирус тысячелетия паразитировал на ограниченном количестве носителей — на летучих мышах или пещерных сверчках. Носители вируса, скорее всего, даже не замечали каких-то изменений в своей и без того короткой и не отличающейся разнообразием событий жизни — развитие болезни в их организмах проходило бессимптомно.

Но, постоянно мутируя, за эти самые тысячелетия вирус наконец «подобрал» ту комбинацию РНК, тот геном, который оказался мегапаразитом, супер-вирусом, способным на экспансию. Джинн вырвался на свободу, и началась печально знаменитая пандемия «коронки», вошедшая в историю как «Большая встряска» или «Холодный ветер».

На самом деле досконально не было известно, сформировался ли зловредный вирус на Земле из «строительных материалов», доставленных метеоритом или прибыл к нам уже в готовом виде — бабушка Надя всегда подчёркивала этот момент. Но, так или иначе, пандемия разразилась и карточный домик «глобального человечества», кое-как выстроенный к тому моменту, с печальным шуршанием осыпался.

Бабушка Надя, когда рассказывала об этом, доставала из ящика стола тканевую маску с нарисованным смайлом, надевала так, что оставались видны только добрые, близорукие глаза, сажала пятилетнюю Валентину на колени и говорила «строгим голосом»:

— «Граждане, запомните: коронавирус — это респираторный вирус. Он передаётся в основном воздушно-капельным путем. В процессе дыхания человек вдыхает капли, выделяемые из дыхательных путей больного. Например, при кашле или чихании, а также капли слюны или выделения из носа. Также коронавирус может распространяться, когда больной касается любой загрязнённой поверхности, например дверной ручки. В этом случае заражение происходит при касании рта, носа или глаз грязными руками. Основными симптомами „Ковид-19“ являются: повышенная температура; чихание; кашель; затруднённое дыхание; повышенная утомляемость; озноб; бледность; заложенность носа; боль в горле и мышцах; ощущение тяжести в грудной клетке».

— Мама! — укоризненно говорила бабушке Наде мама Валентины. — Ну всё, хватит! Напугаешь ребенка, она потом спать не будет с коронавирусом этим твоим.

Валентина смеялась, бабушка смеялась вместе с ней, а потом они играли в «пандемию» — бабушка накидывала на себя мохнатую шаль, надевала на голову шапочку для купания с резиновыми цветочками и изображала коронавирус, а маленькая Валентина в белом комбинезоне и папиной маске для подводного плавания была молодой бабушкой и опрыскивала вирус из пульверизатора дезинфицирующей жидкостью. Вирус страшно завывал и смешно охал, эстетично подыхая в конвульсиях посреди гостиной — бабушка в молодости занималась художественной гимнастикой и всё умела делать очень изящно, даже изображать умирающий вирус.

Закладка:

И только когда Валентина подросла и классе в седьмом ознакомилась с реальной историей борьбы с «коронкой», она поняла, как ужасно и трагично всё было на самом деле. Сухие цифры, графики и диаграммы мелькали на экране, а Валентине виделись бесконечные вереницы «Скорых» на узких улочках европейских городов, запруженные спецмашинами авеню Нью-Йорка, братские могилы на окраинах, забитые умирающими госпитали и больницы Италии, и апофеозом всему — ровные ряды трупов в чёрных пластиковых мешках, выложенные на льду катка в мадридском торгово-развлекательном центре «Palacio de Hielo».

Из своего уже бесконечно далёкого от тех событий времени Валентина, конечно, не могла прочувствовать тех эмоций, что охватили людей на всех континентах, но когда она смотрела интервью и новостные программы полувековой давности, читала статьи, блоги и комментарии под постами в мемориальной зоне соцсетей, ей становилось не просто неуютно — жутко, словно в её детскую с зелеными обоями, мода на которые вернулась не так давно, заглянул кто-то без лица, какое-то злобное существо из мрачных космических бездн.

Видя такой интерес Валентины к истории пандемии коронавируса, бабушка тихонько радовалась — династия будет продолжена! — но мама скептически качала головой, а Валентинин папа так и вообще однажды сказал: «Ну что она, каторжанка, что ли? Девять врачей на три поколения — по-моему, достаточно».

Может быть, именно в этот момент Валентина и решила, что уйдёт из медицины. Решила, ещё не став медиком. И где-то в заветном уголке её памяти папина фраза про «достаточно» жила и ждала момента. Ждала, когда Валентина с первого раза блестяще сдала вступительные экзамены и поступила в «Сеченовку», ждала, когда она на первом курсе ловила падающих в обмороки в прозекторской однокашников, ждала, когда проходила практику в монгольских степях, ждала, когда она участвовала в обеззараживании бывшего английского центра по производству бактериологического оружия «CBRN» возле Портон-Дауна, что под Солсбери…

Все старшие родственники Валентины — прабабушки, прадедушки, дедушка Иван, которого Валентина не застала, бабушка Надя, мама и папа — были врачами, причём дедушка Иван, бабушка Надя и мама — микробиологами-вирусологами, а папа — инфекционистом. И как бы сам медицинский бог Асклепий велел Валентине идти по стопам предков, а бабушка Надя так и прямо подталкивала внучку:

— «Aliis inserviendo consumor[2]», — это, пожалуй, самый благородный девиз из всех, придуманных людьми, — говорила она. — Твой дедушка…

Тут бабушка всегда отворачивалась, потому что начинала плакать. Говорить про дедушку Ивана без слёз она не могла.

Познакомились бабушка с дедушкой в Новосибирске, во время стажировки после пятого курса.

— Он был такой… очень серьёзный и носил очки. Тогда вдруг стало модно ходить в очках, — вспоминала бабушка. — У нас был вечер знакомства в холле гостиницы — нас со всей России приехало почти шестьдесят человек, ну и устроили такой аляфуршетик типа междусобойчик. «Пати с афтерпати», да. Помню, Гречка играла в колонках, Оксимирон и этот… как его, бишь, дьявола? В наколках весь, из Уфы… А, вспомнила — Моргенштерн, да. Ну и мы расслабились, конечно. Танцы, приколы… Сразу стало ясно, кто заводила, кто тихоня, кто интроверт, кто озабочен, ну и вообще вот это вот всё. А твой дедушка… Он просто ушёл оттуда.

— Куда ушёл?

— На улицу. И сел с ноутбуком на скамейке. И когда мы вышли покури… подышать свежим воздухом на крыльцо, я вижу — сидит парень и работает. Мы там брютик пьём, веселимся, танцуем, а он работает. Я решила, что это какой-то ботаник, подошла, отпустила… колкость, как девушке положено, уже и не помню, зачем и какую, а он мне ответил: «Я на всех посмотрел, все понял, дальше это бессмысленно». «И что же ты понял?», — спрашиваю. «Ты — самая красивая тут», — отвечает, не отрываясь от монитора. Я просто опешила. Стою, в голове звенит, ноги ватные. «Тогда пойдём танцевать», — говорю. А он: «Нет. Сядь. Смартфон с собой? Посмотри статистику по вакцинации от свиного гриппа серотипа А и всех штаммов в США и Германии за последние десять лет. Продиктуй мне цифры».

— И что ты сделала? — спросила Валентина.

Бабушка в этом месте своего рассказа обычно тихонько смеялась.

— Что, что… Я же самая красивая! Села, естественно, рядом, нашла статистику и начала диктовать. Так и познакомились.

Бабушка у Валентины на самом деле была крутая, она в молодости даже общалась с профессором Викрамасингхом, главным столпом теории панспермии, который первым выдвинул идею о внеземном происхождении коронавируса, но ошибся с методикой заражения.

А дедушка Иван доказал, что главная проблема не в высокой вирулентности вируса, а в его невероятной изменчивости. И что нужно не пытаться закрыться от вируса, это всё равно не сработает, эпидемия продолжится, когда самоизолянты выйдут из заточения, а наоборот, подстегнуть вирус, но ослабить его, искусственно управляя его мутациями.

Днём он вместе с бабушкой работал в больнице, спасая людей, а по ночам создавал препарат, который должен был стать «вирусом для вируса».

Дедушка Иван запрограммировал в нём алгоритм возврата генома вируса к исходному состоянию — тогда болезнь протекает фактически бессимптомно, и организм-носитель, будь то человек или животное, не страдает. Для исследований требовался биоматериал, белок — и дедушка использовал свою кровь, ночью в лаборатории раз за разом запуская механизмы воспроизведения вируса.

— Это был период, когда все страны закрыли границы, посадили граждан на жёсткий карантин и мировая экономика остановилась. Никто не знал, что делать. Люди умирали сотнями, тысячами. В России ситуация выглядела намного лучше, чем в Италии или Америке, российская система здравоохранения оказалась лучше подготовлена к эпидемии, но все понимали — если что-то не изменить, мы пойдём тем же путём. И тут твой дедушка предлагает метод остановки пандемии — под видом тестов искусственно внедрить в организмы людей придуманный им «вирус для вируса», — рассказывала бабушка Надя.

— И что было потом?

— Ему, конечно, никто не поверил. И тогда твой дедушка продемонстрировал, как действует его препарат, та самая «вакцина Касаткина», на себе. Он отправился в больницу к больным коронавирусом, выделил вирус из их мокроты, заразил себя, а потом принял «вирус для вируса».

— И вылечился?

— И вылечился, да…

Бабушка снова начинала вытирать слезящиеся глаза и отворачиваться. Валентина знала, почему. Дедушка Иван погиб. Его ослабленный от кровопотери организм победил вирус, а вот запаса жизненных сил на то, чтобы жить дальше, уже не хватило. Он умер во сне, просто перестал дышать.

Но дедушка сумел доказать всем, что лекарство от вируса есть, и в России очень быстро победили болезнь. Жители страны стали словно бы невидимы для вируса, и везде отменили карантин, заработали предприятия, школы и детские садики, жизнь вошла в нормальную колею. Но счастья в одной, отдельно взятой стране, построить нельзя. Нужно было спасать человечество, медленно, но верно погружавшееся в пучину пандемического апокалипсиса. Дошло до того, что команда американского атомного авианосца, на борту которого были десятки заражённых, потребовала срочной эвакуации, а получив отказ, пригрозила ядрёным ударом по столице США.

Всему на свете приходит конец. Самолёты МЧС и Военно-космических сил России повезли миллионы ампул с «вакциной Касаткина» во все страны мира. Вирус заразил сам себя, мутировал в безвредное состояние и перестал быть опасен.

В тот период сильно упала цена на нефть, и в этих реалиях России пришлось переходить на новую модель экономки, не связанную с продажей энергоносителей и ориентированную на внутренний рынок. Страну спасло то, что в тот момент уже очень многое было сделано для того, чтобы принцип, что «добудем что-то и продадим за границу» окончательно ушёл в прошлое. Запущенные властями за несколько лет до эпидемии программы по диверсификации экономики и цифровизации страны дали свой результат. Валентина помнила совершенно непонятную ей строчку из учебника истории, звучащую как заклинание: «Перегретые первичный и третичный сектора экономики перераспределили финансовые потоки в сферы высоких технологий и IT-кластер».

Закладка:

А дедушке Ивану поставили памятник перед зданием медицинского центра, где он работал. Валентина видела его много раз — красивый, из тёмной бронзы. На постаменте был высечен тот самый девиз: «Aliis inserviendo consumor». И дата: 2020. Год, когда человечество сумело одолеть большую беду.

Конечно, когда Валентина ушла из профессии, бабушка Надя очень расстроилась, но в итоге повздыхала и согласилась с папиным мнением про девять врачей на три поколения. Фамилия Касаткиных и так была вписана в историю медицины золотыми буквами.

— Пусть и в твоей грависиноптике будет так же, — сказала бабушка и благословила Валентину.

— Вася, — оторвавшись от экрана, окликнула хумаса Валентина, — мне необходима полная информация по «Объекту 19–11» и ситуации с заражением персонала станции.

— Прошу прощения… — вкрадчиво начал хумас, — но меня зовут Вася Петрович, и я…

— Оставить! — рявкнула Валентина и зашипела, как разъярённая кошка. Не ожидавший этого хумас даже отъехал на метр, недоумённо моргая лице-экраном. — Отныне ты — просто Вася! Это приказ! Петровича ещё заслужить надо. Быстро мне всю информацию. Это тоже приказ!

— Слушаюсь, хотя и не согласен, — проквакал хумас.

— Так, теперь медотсек, — обратилась Валентина к исину. — Подготовить клинию для экстренного больного. Отсек — на дезинфекцию и полную изоляцию. Мне — комплект биозащиты. Выполнять!

— Информация готова, — сообщил бывший Вася Петрович, а теперь просто Вася. — Я смонтировал её в виде аудио-ролика…

— Хватит болтать! — оборвала хумаса Валентина. Она направилась в полупрозрачную биокабину, по которой уже скользили синие лучи дезинфектора, на ходу снимая комбинезон. — Начинай! И отвернись…

Как выяснилось из ролика, «Объектом 19–11» именовался запущенный летом 2020 года одной из частных космических компаний США межпланетный исследовательский зонд, предназначенный для биосканирования спутников планет-гигантов. Старт миссии состоялся, несмотря на глобальный кризис, вызванный «коронкой», и во многом благодаря тому, что всё было готово к запуску ещё в апреле, и его просто откладывали, ожидая выздоровления персонала стартового комплекса.

Видимо, из-за неразберихи, творившейся тогда во всех штатах США, к работе над проектом были допущены либо до конца не вылечившиеся, либо болеющие, но переносящие коронавирус бессимптомно сотрудники миссии. Таким образом «Ковид-19» оказался на борту «Объекта 19–11», в биомодуле, предназначенном для инопланетных вирусов и бактерий, если таковые будут обнаружены.

Принцип работы этого модуля «Объекта 19–11» был прост, как всё гениальное. Снижаясь над поверхностью планетоида, он сбрасывал вниз капсулу с взрывчатым веществом. Выбитые взрывом частицы грунта захватывались специальными улавливателями и помещались в питательную среду. Если в этой среде начиналась какая-то активность, на Землю следовал отчёт об обнаружении внеземной формы жизни.

Аппарат благополучно стартовал, вышел на заданную траекторию полёта, в свой черёд добрался до орбиты Сатурна, произвёл необходимые исследования над поверхностью Реи, Титана и Тетиса, затем посетил Уран и поработал с Обероном и Титанией, а вот на орбите Нептуна что-то пошло не так, и «Объект 19–11», видимо, слишком низко опустившись над поверхностью Тритона, в итоге врезался в рыхлый метановый лёд и остался здесь навечно.

Остался, чтобы спустя полвека с лишним быть обнаруженным парнями с исследовательской станции «Тритон-5». В ходе осмотра «Объекта 19–11» было выяснено, что исследовательский модуль сохранился в герметичном состоянии и для дальнейшего изучения его перенесли на станцию. Поскольку никакой биоактивности модуль не показывал, его вскрыли и разобрали с минимальными мерами предосторожности. Никто и представить не мог, что «Ковид-19» прекрасно перенёс и космический перелёт, и многолетнее заточение, ставшее для него чем-то вроде анабиоза.

По закону подлости, первые симптомы заболевания проявились у персонала в день, когда Тритон накрыло магнитной бурей, и связь с центром, другими станциями и Землёй пропала. А затем в течение нескольких суток произошло то, что и должно было произойти — у всех подскочила температура, начался сильный кашель, и появились проблемы с дыханием.

В медотсеке станции, естественно, отсутствовала «вакцина Касаткина», как отсутствовали там лекарства от чумы, оспы или малярии. Когда близнецы Олег и Игорь начали задыхаться, а Август Хоел уже не мог самостоятельно передвигаться, начальник станции Панкратов принял единственно возможное решение — продезинфицировать станцию, всему персоналу отправиться в гибернацию с надеждой, что магнитная буря продлится недолго, а невыход на связь привлечёт внимание соседей по «выселкам» и центра на Земле.

Валентина, облачившись в костюм биозащиты, вышла из камеры дезинфектора как раз в тот момент, когда хумас Вася заканчивал своё повествование:

— В режиме гибернации все системы человеческого организма работают с замедлением в несколько раз. Это позволяет затормозить развитие вируса, однако он всё равно продолжает свою разрушительную работу и по полученным от исина медотсека данным, через двадцать один час весь персонал станции погибнет, не выходя из гибернации.

— Ты почему мне сразу об этом не сказал? — бросила Валентина на ходу, отправляясь к клинии.

— В меня не ввели новые данные, — виновато ответил Вася. — Я действовал согласно крайней прошивке — готовил каток и следил за состоянием магнитосферы.

Валентина только вздохнула, услышав это дурацкое «крайней» — тоже мне, космолётчик нашёлся! — и легла в мягкие объятия клинии.

— Исин, — скомандовала она, — забор крови, левая рука, вена, сто миллилитров…

Почему-то в этот момент Валентина вдруг представила блок № 7, где был залит каток. Над гладкой, чуть матовой поверхностью льда висело едва заметное облачко морозного пара, хумас Вася, вновь ставший Петровичем, выведя на торсовый экран черно-белые полосы, сымитировал звук судейского свистка, и на лёд выкатились улыбающиеся Фаргус, братья Олег и Игорь, Гонестий занял место в одних воротах, в другие встал начальник станции Панкратов…

Началась трансляция и миллионы зрителей по всему Солсису припали к экранам.

— Первый космический хоккейный матч объявляется открытым! — неумело сформулировал Август Хоел, Вася Петрович бросил шайбу на лёд. Клюшки с характерным стуком скрестились и заиграла песня.

Это была очень старая песня, Валентина слышал её всего несколько раз, и помнила только мелодию и припев:

Суровый бой ведёт ледовая дружина.

Мы верим мужеству отчаянных парней.

В хоккей играют настоящие мужчины!

Трус не играет в хоккей!

Трус не играет в хоккей!

— Трус не играет в хоккей, — прошептала Валентина и поняла, насколько она ослабла — вместо шёпота у неё получился лишь слабый шелест.

С момента первой попытки создать «вирус для вируса» прошло чуть больше девяти часов. Валентина использовала в качестве исходного штамма вирус, сохранившийся в биомодуле «Объекта 19–11». По счастливой случайности аппаратура медотсека станции «Тритон-5» была не самых последних образцов, и Валентина имела опыт работы с этими моделями биосинтезатора, электронного микроскопа и прочих мудрёных приборов. Раз за разом она запускала процессы ускоренной мутации вируса, и раз за разом терпела неудачу. Неудача — это было нормально, Валентина не сомневалась, что добьётся результата, но у неё было два очень важных ограничивающих момента: время и кровь. И того, и другого было катастрофически мало. В очередной раз получая на экране данные о новом, но опять не том, штамме вируса, она не знала, что закончится раньше и молила всех чёртовых демонов Оорта отвернуться от Тритона и дать ей возможность спасти этих весёлых ребят, умирающих в гибернационных капсулах.

Наверное, Валентине — и всем тем, кто лежал в «Отсеке А» — повезло. А может быть, помогла генетическая память, которой не существует. Но, так или иначе, на сорок седьмой минуте десятого часа с начала опытов Валентина получила нужный результат. От слабости она не могла даже поднять руку, чтобы поправить сбившуюся набок маску. Очень хотелось соскользнуть в спасительное забытье, но Валентина помнила, что сделано только полдела.

Закладка:

Собрав остатки сил, она сказала, стараясь говорить как можно четче:

— Внимание! Исин, подготовить семь инъекторов с порциями препарата. Хумас… Вася, провести вскрытие «Отсека А» и вакцинировать весь персонал. Немедленно! Это приказ, код «Голем-один»!

— Выполняю! — хумас на этот раз отозвался не своим комедийно-квакающим голосом, а базовой вербальной оболочкой, лишённой эмоций.

«Значит, код „Голем-один“ сработал, он всё сделает», — с облегчением подумала Валентина и закрыла глаза. В голове вертелось по кругу: «Трус не играет в хоккей! Трус не играет в хоккей!»

«А ведь я струсила, — вдруг поняла Валентина. — Когда бросила институт, ушла из медицины. Я испугалась, что всю жизнь прохожу в белом халате, всю жизнь проторчу над окулярами микроскопа… Мне хотелось романтики… Господи, какая дурь лезет в голову. Ну, что там этот Вася Петрович, долго он будет возиться?»

Ответа на этот вопрос Валентина так и не получила — потеряла сознание…

Василий Орехов

День независимости

Разговоры на операции были обычными.

— Познакомилса тут с одним девчонком… — Бифф демонстративно сплюнул. — Ничего себе так девчонко, грудастенькое. Мне нравки.

— А с попой, с попой как у неё? — живо заинтересовался Джо Хилл.

— Ну, такое, — Таннен неопределённо развёл руками. — Крепенькие бугорки. Вполне годно.

Чарли Мэнсон недовольно покосился в сторону Биффа Таннена, невозмутимо разглагольствовавшего без отрыва от наблюдений из своего окна. Могучий Халк, определённо, но столь же полный идиот. С гарантией проваливает любое доверенное дело. Скажем, однажды Команданте поручил ему самое простое — организовать сбор пустых бутылок на свалке, чтобы изготовить коктейлей Молотова для атаки на русские бронетранспортёры. Атака в итоге сорвалась, потому что этот раздолбай набрал пластиковой тары. Ему даже в голову не пришло, что для того, чтобы горючая жидкость имела максимальную площадь растекания, бутылка после броска должна разбиться.

Впрочем, школьная физика никогда не была в чести у чёрных. Равно как математика, английский и литература.

Вот и в этот раз Бифф первым делом вылил половину купленной в засаду бутылки колы в строительный мусор на этаже, а на оставшееся место добавил из своей фляги.

— Ром с колой, — авторитетно пояснил Таннен. — Первейшее дело. Можно виски, — добавил он после некоторых мучительных размышлений.

Они втроём залегли на одном из полуразрушенных этажей One Times Square, пустующего здания в самом центре Манхэттена, из которого в девяностые годы прошлого века сделали огромный рекламный щит. На крышу здания каждый год опускался Новогодний шар, а из окон верхних этажей студенты и мигранты за небольшую плату разбрасывали серпантин и конфетти, создавая праздничное настроение у гуляющих толп — Чарли сам участвовал пару раз в таком разбрасывании, когда ему позарез нужны были карманные деньги. Собственно, именно потому он и предложил сегодняшнюю смелую акцию — потому что примерно представлял, как пробраться на этажи One Times Square, и знал, как тут всё устроено.

Теперь из этих окон должны были полететь не серпантины, а зажигательные бомбы — точно на головы гнусным оккупантам и тем коллаборационистам, которые готовы принимать участие в их кровожадном параде.

Чарли ни минуты не сомневался, что это билет в один конец — здание тут же оцепят и прочешут патрули в будёновках со звёздами, как в комиксах. Сбежать с верхних этажей небоскрёба абсолютно невозможно, если только ты не Джеймс Бонд. Но после того, как красные столько времени топтали своими грубыми сапогами священную демократию, Мэнсону уже было всё равно. И остальным участникам акции, наверное, тоже. Ну, может быть, исключая Биффа Таннена, который запросто мог и не осознавать всей серьёзности ситуации, до сих пор рассчитывая исчезнуть вместе со всеми по окончании операции, как обычно.

Впрочем, история показывает, что именно такие туповатые, но атлетические ребята, вроде Муция Сцеволы, обычно становятся настоящими героями нации, первыми спрыгивая в пену прибоя с борта десантного корабля и устанавливая американский флаг на вражеском берегу. Или молча выдерживая неимоверные пытки в концлагере диктатора — погибая один за другим, но не сдавая тайную организацию сопротивления. А вот умные парнишки вроде Мэнсона создают “Майкрософт”, снимают “Челюсти”, записывают “Клуб одиноких сердец сержанта Пеппера” или пишут “Властелин колец”, но редко становятся настоящими патриотами свободы. Или вон тот же вежливый очкарик Джо Хилл — Чарли нисколько не удивился бы, узнав через десяток лет, что он снял новое “Паранормальное явление” или там написал новое “Сияние”. Но представить его в качестве героя демократии, смело противостоящего серьёзному врагу, было совершенно невозможно.

А враг, с которым боролись ребята Команданте, был предельно серьёзным.

Русские твари.

Это было примерно как в том старом фильме “Красный рассвет”, где краснопузые десантируются на побережье Америки и сходу расстреливают школу. Не оборудуют плацдарм, нет, не подавляют огнём местных военных, не сбивают воздушные цели противоположной стороны, как сделали бы любые нормальные солдаты любой нормальной армии вроде израильской — просто злобно расстреливают из “Калашниковых” мирную американскую школу, как это свойственно тупым восточным варварам и прочим тоталитарным ублюдкам.

Не случайно сопротивление советским уродам оказывают именно ученики школы, а не слабые глупые взрослые, которые своей бессильной мышиной вознёй и соглашательством с врагами как раз и допускают такую дикую ситуацию.

Примерно так получилось и в этот раз. В то время как слабые и глупые взрослые собирались участвовать в шествии в честь оккупантов, их дети планировали устроить русским негодяям огненный ад. И поделом.

Чарли с содроганием вспоминал, как в двадцатом году вспыхнула и постепенно набирала скорость локомотива глобальная пандемия коронавируса, как на улицах Нью-Йорка, Вашингтона, Сан-Франциско появлялись передвижные морги, потому что заражённые трупы уже некуда было девать. Он помнил, как русские комми в издёвку прислали великим Штатам свою, с позволения сказать, помощь на грузовом самолёте, эти ровные ряды нарисованных в фотошопе картонных коробок якобы с медицинскими масками и приборами для принудительного дыхания. Да, именно так, вот эта вот нищая страна-бензоколонка с давно разорванной Обамой в клочья экономикой и поставленная на колени американскими санкциями из ада, оторвала от своих вопящих в ужасе граждан последние жалкие крохи и нагло швырнула их прямо в лицо богатой и могущественной Америке.

Безусловно, русский тоталитарный режим очень здорово пропиарился на этой “милосердной” помощи, так же как он сделал это раньше, освещая русскую “помощь” задыхающейся от коронавируса Италии; на такое у нищих коммунистов деньги нашлись. И даже если эта “помощь” не являлась обычным мультиком, как новые виды русского вооружения, Чарли ни секунды не сомневался, что 80 % этой “помощи” были абсолютно бесполезны, как в Италии, а русские военные “медики” исполнили роль дворников, просто побрызгав заражённые места водой и сделав влажную уборку.

Однако своего русские тем не менее не упустили. Когда Америка была предельно ослаблена коронавирусом, они нагло ввели туда свои войска — якобы для помощи заболевшим и охраны стратегических объектов. Хотя было предельно ясно, что прибывшая под видом медиков разведка КГБ просто осуществила блестящую операцию по аннексии американской территории.

К сожалению, пандемия коронавируса, в 2020 году сильно ослабившая Запад, практически не сказалась на диктаторских режимах. Заболевание довольно быстро обуздали на территории огромных государств-тюрем — Китая, Ирана и России. А вот народы демократии, привыкшие беспрепятственно перемещаться по всему миру, поставить заслон на пути инфекции не смогли. Абсолютная свобода перемещения гораздо более ценна, чем безопасность, это знает любой свободный человек. Но за такую свободу порой приходится платить. Штаты и Европа заплатили в полной мере.

Закладка:

Россия, Китай, Иран, Куба, другие омерзительные фашистские диктатуры вышли из пандемии гораздо более мощными и сосредоточенными, чем были раньше. Запад, увы, оказался в глубоком нокдауне, и русским удалось коварно ввести на Восточное побережье свои оккупационные войска под видом медицинских сил. Разумеется, они мотивировали это заботой о ближнем и прочей аналогичной хренью; мерзкие двуличные скоты, враньё для которых давно стало второй натурой.

Чарли хорошо понимал, почему вышло именно так. Те же приборы для насильственного дыхания, которых так не хватало в Штатах и которые якобы безвозмездно передали русские — да потому и не хватало, что в великом Городе на холме за всю его славную историю никогда никого ни к чему не принуждали, даже дышать. Русские же за сотни лет своей позорной истории на генетическом уровне впитали любовь к рабству, и им такое насилие над личностью жутким, как американцам, не казалось.

Но Чарли вырос ещё до прихода во власть русского агента Трампа, в эпоху правдивых новостей президента Обамы, и прекрасно знал цену поклонникам деспотии, круглогодично живущим в своей ледяной Сибири и выбирающимся оттуда, только чтобы поработить очередную Грузию, Украину или там Лимпопо.

Эти уроды фальсифицировали даже результаты зимней олимпиады в Сочи, которой добились путём грандиозных взяток и шантажа МОК — правда, их вовремя схватили за руку, отменили все результаты их фальшивой олимпиады и в наказание за государственную систему спортивного обмана запретили им участвовать в следующих олимпиадах: сначала светиться под своим омерзительным кровавым флагом, а потом вообще присутствовать на соревнованиях сроком на четыре года. Чарли никогда не смотрел олимпиады, но мнение своё о них, как подобает настоящему американцу, имел.

Достаточно было одного взгляда на сестёр Уильямс, чтобы понять, как должен выглядеть чистый атлет, выросший на смузи и гамбургерах — в то время как на коммунистическую Шарапову, живущую исключительно на ужасающем допинге вроде мельдония, смотреть был невозможно без слёз: костлявая и немощная дурочка. Комми двулично называли это “женственная”, как будто Чарли не знал, как должна выглядеть настоящая женщина — бодипозитивной, мужеподобной и малопривлекательной, появляющейся на улице как ей удобно, неухоженной и непричёсанной, в растянутой футболке и трениках, а не прихорашивающейся позорно в угоду мужешовинистическим свиньям, как Шарапова.

Кстати, к вопросу о сёстрах Уильямс: русские недочеловеки были настоящими расистами — во всяком случае, чернокожих на улицах их городов всегда было очень мало. Чарли не знал точно, хотя и понимал, что коммунисты запугивают чёрных людей и запрещают им появляться на улицах; в любом случае их было слишком мало по сравнению с американскими городами, и это было ненормально. Такая же вопиющая ненормальность существовала и в отношении представителей ЛГБТ, которые не могли поцеловаться на улице без риска быть забитыми насмерть случайными прохожими. Жестокие пьяные русские подавляли любые меньшинства, до каких только могли дотянуться.

Мэнсон стиснул зубы. Всё началось в разгар эпидемии коронавируса, когда Россия вдруг уронила цену нефти, чтобы навредить Штатам и союзной Саудовской Аравии. Конгресс за это ввёл против неё головокружительные санкции, но было уже слишком, слишком поздно.

Чарли, правда, помнил прежние аналитические статьи в местных СМИ, в которых утверждалось, что дешёвая нефть очень полезна для Америки, а проклятую бензоколонку с ракетами, прикидывающуюся страной, она разорит в считанные недели, потому что бюджет этой самой бензоколонки на 95 % состоит из нефтяных доходов. Однако российские власти в тайне от всех, пользуясь закрытым характером своего государства от пристального взгляда демократических журналистов, смог развить и другие сферы экономики и сгладить удар. К тому же, Путин настолько ненавидел любую свободу и демократию, что легко мог пожертвовать собственными гражданами, безмолвными и запуганными, только чтобы немного сделать больно великим Соединённым Штатам.

И вот к чему эта самоубийственная атака привела в итоге. Коллапс мировой экономики, страшный удар по экономике Штатов, и — проклятые комми, душители свободы и ненавистники демократии, кривляющиеся в медицинских халатах на Восточном побережье. Красный рассвет.

Мэнсон всей душой ненавидел этих жалких тоталитаристов. Но теперь они наконец поймут, что такое слёзы и боль.

Музыка из глубины Бродвея приближалась. Коллаборанты двигались шествием, посвящённым Четвёртому июля, и в их колоннах шли русские военные медики — первый праздник на территории Америки за последний год без жуткого бледного призрака пандемии, нависающего над толпой. Парад сопровождали приплясывающие девушки с жезлами, весёлые оркестранты, клоуны и огромные цветочные композиции на специальных грузовиках. Этих кретинов придётся жечь тоже, когда парад выйдет на Таймс-сквер, хоть они и американцы — но ведь нельзя принимать помощь у врага. Многим это послужит уроком. Многим это…

Чарли внезапно встрепенулся, уловив какой-то посторонний звук в глубине здания. Однако не успел даже шевельнуться, как крепкие руки молниеносно взяли его горло в стальной захват. Он сумел различить лишь силуэты русских солдат, молча и безжалостно расправившихся с его друзьями — Джо безмолвно обвис у них на руках, так же, как и Чарли, понимая бессмысленность сопротивления, Бифф ещё пытался оказать отпор, но против взрослых подготовленных бойцов это было нелепо.

Чарли закрыл глаза. Ну, вот и они, легендарные “зелёные человечки”, которые были десантированы с подводных лодок в Крыму и за считанные часы оккупировали этот исконный украинский полуостров, присоединив его к России.

Вот и всё. Концерт окончен. Теперь русские их расстреляют, и это ещё в лучшем случае. Памятуя о скандале в тюрьме Гуантанамо, можно было предположить, что неудавшихся диверсантов сначала подвергнут аналогичным пыткам и издевательствам. Раз уж в сердце демократии может происходить такое, то для русских тоталитаристов это вообще наверняка суровые будни.

Шествие Четвёртого июля играло, гудело и трещало под окнами, когда троих ребят Команданте аккуратно, но беспощадно спускали по лестнице.

Военный дознаватель русским определённо не был. Может быть, украинец, может быть, польские корни — уж больно спокойно он смотрел на Чарли, безо всякой вражды и ненависти, генетически свойственной русским недочеловекам, мерзким расистам и гомофобам, которые обычно истерично расчеловечивают любого несогласного.

— Идиот, — печально сказал следователь. — Малолетний идиот…

Слово “идиот” Чарли понял — по-русски оно звучало примерно так же, как и по-английски. Ну, вот, унижения начались.

На столе у дознавателя сидел обаятельный плюшевый мишка. И следующий час, пока этот серый советский чиновник старательно колол Чарли, а тот односложно отвечал только на простейшие вопросы, стараясь даже словом не намекнуть на существование Команданте, Мэнсон адресовал все свои ответы мишке — символу домашнего уюта, более чем странному в этих жутких интерьерах.

Чарли не били и не унижали, хотя он уже вполне был готов к такому. Напротив, когда его собирались сопроводить обратно в камеру, дознаватель, не раз и не два перехвативший угрюмый взгляд допрашиваемого, вдруг снял со стола плюшевую игрушку и сунул ее Мэнсону:

— На, пацан. Тебе нужнее. Пригодится.

Чарли провёл в камере почти сутки, зажав в руке мишку, готовый к пыткам и всевозможным надругательствам. Изредка его выводили на бесчеловечные допросы — русские называли это жутким словом “беседа”. Насколько Мэнсон понял из приглушённых обмолвок дознавателя, общавшегося со своим переводчиком, местным прихвостнем, молчал о Команданте он один — из Джо Хилла и образцового патриота Биффа Таннена информация лилась рекой. Впрочем, всё это могло быть лишь коварными русскими приёмами и подходцами, чтобы заставить Чарли говорить.

Когда арестованного снова пригласили в кабинет к следователю, Чарли, так и не дождавшийся пыток, обнаружил тут папу. Это было настолько неожиданно, это была встреча из настолько другой, мирной жизни, что Мэнсон-младший не сумел удержать горячих слёз облегчения. Папа точно не позволит его пытать, каким бы коллаборационистом ни был. Умрёт, но пытать не позволит.

Закладка:

Мэнсон-старший подписывал какие-то бумаги. Когда Чарли ввели, папа бросился к нему, принялся обнимать и ощупывать в поисках несуществующих повреждений. А сам Чарли ревел в голос, уже не пытаясь сдерживаться, как подобает настоящему мужчине.

Когда все бумаги были оформлены и отец, униженно повторяя и повторяя “спасибо”, чуть ли не мелко кланяясь, потянул его прочь из кабинета, Чарли сообразил, наконец, что его отдали на поруки семье. Однако невзирая на невероятное облегчение и жажду поскорее покинуть эти мрачные стены, в Мэнсоне-младшем внезапно взыграло ретивое. Спасибо, значит? Эй, а где хотя бы “извините” за неправомерное задержание? Ясно как день, что русские дикари скорее удавятся, чем дадут честному американцу положенную денежную компенсацию за арест, но хотя бы “извините”? Засуньте, конечно, свои чёртовы извинения себе в дупло, но можно же вести себя как цивилизованные люди?!

— Зачем вы украли мишку? — дерзко спросил Чарли в дверях, обмирая от собственной отваги перед лицом смертельного врага. Заставить себя молчать он так и не сумел. — Вы подобрали его на теле расстрелянного ребёнка, да?!

Дознаватель удивлённо снял очки.

— Это мишка моей дочери, — неторопливо проговорил он. — Ей пять лет, и она дала его мне, когда я уезжал в командировку. — Он сделал паузу, глядя в недоверчиво раскрытые глаза Чарли. — Да, у нас тоже бывают дочери, — счёл необходимым пояснить он, когда Мэнсон-младший никак не отреагировал на его слова. — Постарайтесь никуда не уезжать из города до соответствующего разрешения, — обратился он уже к папе.

— Да, сэр, — едва не козырнул тот, выволакивая Чарли из кабинета.

В машине отец первым делом включил автомагнитолу. Это были новости “Фокс”, и Чарли непроизвольно затрясло — неведомо почему.

— Переключи, — угрюмо потребовал он.

— Поговори ещё мне! С тобой у нас разговор не окончен! — вспыхнул отец, но всё-таки поймал какую-то музыку — видимо, от болтовни по радио сейчас было тошно даже ему. — Давай сюда эту дрянь, я её выкину! — Он протянул руку за игрушкой.

— Не смей, — угрожающе проговорил Чарли, пряча мишку между собой и сиденьем. — Не смей, слышишь, ты!..

Отец ожёг его ненавидящим взглядом.

— Ладно, — проговорил он. — Ладно. После поговорим.

Машина резко, пачкая асфальт резиной шин, стартовала с места и выехала на улицу, по которой ветер гнал цветные комочки конфетти.

Михаил Тырин

Рашен брик

— Добрый день, мистер Лапин! Это Френк Гир, вам должен был насчёт меня звонить полковник Грачев…

— Да-да, припомнил! Честно сказать, не очень перевариваю всяких корреспондентов, но если сам товарищ полковник попросил…

— О, я не корреспондент, я скорее писатель. Создаём книгу «Как мы выжили», и для вашей истории там будет отдельная глава. Итак, начнём с того, как вы попали в Балканскую колонну.

— Да как попал… Случайно. После армии шоферил на «Сельхозхимии», потом водил гнилой автобус с шабашниками на лесозаготовки. Почему гнилой? Да он через день ломался. Зарплата копейки, жильё — четыре метра в общаге. А потом, когда военным оклады начали прибавлять — думаю, дай попробую. У меня же и классность, и все категории. Вот и взяли на контракт. Лычки сержантские повесили, приписали к полковому госпиталю в Подмосковье, потом перевели в Военно-медицинскую академию. А мне какая разница, где баранку крутить? Я-то сам не врач, не светило, что я могу полезного тебе наговорить?

— Вспомните, как всё начиналось, мистер Лапин.

— Да как и у всех. Телевизор смотрели, в курилке трепались. Ржали, конечно — говорили, нашли чем испугать, насморком китайским. Да у нас от похмелья в день больше помирает, чем у них за всю эту эпидемию. Если кто в маске шёл — говорили: ты ещё презик на башку натяни, чтобы уж наверняка. Шуточек много всяких было. Кто-то на памятник Ленину маску натянул, кто-то на туалетной кабинке написал «входить строго по одному»…

— Но как, мистер Лапин? Вы же говорите, Военно-медицинская академия, там опытные врачи, серьёзные специалисты, неглупые же люди!

— Я-то врачей этих сначала и в глаза не видел. Мы ж по хозяйственно-складской части работали, по обеспечению гарнизонов, по закупкам, по приёму грузов. Обычная шофёрская бодяга, только в погонах. Но смеялись недолго. Приказ пришёл — соблюдать меры, носить эти маски чёртовы, руки протирать. Выдали нам и маски, и пузырьки, и брызгалки для рта. Пару уколов сделали. Мужики плевались, конечно. Но когда нарушителей стали рублём карать — притихли. А кто-то и без должности остался, такие дела.

— Вы в тот момент имели доступ к какой-то информации, которая не разглашалась для гражданского населения?

— Особо новостей таких не было. Как-то раз целый день возили полевые палатки на брошенный полигон. Палатки, печки, дрова… Там сгружали, а зачем — бес его знает. Судачили про чумной лагерь. Еще друг такую залепуху рассказывал — вёз он непонятные длинные пакеты, целый Камаз. На разгрузке пакет порвался, а из него какие-то твёрдые картонки выпали с острыми углами. И вот как их не сложишь — гроб получается. Ну, ты понимаешь — такие сборные гробики, а он сказал, их двенадцать вагонов пришло на товарную станцию. Ну, тут — да, не по себе как-то стало. А вообще, кто с нами, работягами, говорить будет? Всё в больших кабинетах решалось, вот там и вправду что-то такое знали. И даже когда в Европе этим вирусом шарахнуло по самое не балуйся, у нас в гараже всё обычным чередом шло. Шуточки, прибауточки — словно и нет никакой эпидемии. Будто на другой планете мы, и всё видим, как по телевизору.

— Говорите, у вас был простой хозяйственный гараж, но как вам удалось попасть в Балканский конвой?

— Ты не гони коней, корреспондент, ты послушай. Когда первые борта в Европу пошли, меня там и рядом не валялось. Элита шла, спецы, даже за рулём военмед не ниже капитана. Мне один умный майор сказал, что толк от той суеты сомнение вызывал. Вакцины-то ещё не было, а итальянскую богадельню раствором побрызгать — подвиг небольшой. Другой вопрос — посмотреть обстановку, изучить, взять пробы…

— То есть, ваши военные медики занимались, по сути, шпионажем?

— Да помилуй, где там шпионаж! Всё лежит перед глазами — бери да смотри. Исследование было, полевая научная работа, вот так скажу. И не зря, думаю. После Китая и Италии по другим этой заразой вжарило — Греция, Франция, Германия… Ну, и Балканы накрыло. У нас в это время тоже несладко было, по Москве патрули с собаками и тазерами, министерские здания под больницы отдавали, но всё же пока не так. Вот тогда и полетели новые борта, пошли конвои. Людей стало не хватать — стали привлекать всех, подмели и меня под это дело. Хоть я ж пацан деревенский, по-иностранному только «Гитлер капут» и умею. Такие дела.

— Вы прибыли в Белград — что вы там делали?

— Строили перевалочный лагерь для экстрадированных из Европы мигрантов. Палатки, заборы, лазареты… Потом обслуживали по медицинской части. Меня за «Урал» посадили, так вот, у него в кунге медкабинет был. Ну, как кабинет, вроде лаборатории. Там всегда дежурный медик — честь по чести, в комбинезоне, маске, респираторе. Проверял особо подозрительных, а мне в это время рядом не разрешали быть, я всё больше в районе спец-столовой отсиживался, с парнями трепался да чаи гонял. Иногда в деревни выезжали — там тоже проверяли. А там же беда совсем. Народ уж сколько без работы, магазины без товара — ржавого гвоздя не найти. Бывало, угостишь ребёнка конфетой, а доктор головой качает, брови под маской хмурит — нельзя!

— Кстати, как складывались отношения с местными, с пациентами? Вас боялись, ненавидели или, наоборот, благодарили?

— Нас ненавидеть было не за что. Больных к нам привозили государственные органы, иногда и силой, они же охраняли лагерь, чтоб контингент не разбежался. Стояли снаружи в своих скафандрах красных. Они же и трупы вывозили по ночам. Один раз ко мне подошёл местный карантинник — уже переболевший, но ещё не выписанный. Знал, что я выездной, попросил в любой деревне ему ракии купить. Я вроде и пожалел бедолагу, но командир увидел, в сторону оттащил: ты, что! Одному привезёшь, завтра к тебя весь лагерь в очередь встанет. Так что вовремя я одёрнулся, а то мог и без погон остаться. А вот местная охрана — те исправно за забор передавали ассортимент. Регулярно, как автолавка. Хотя, погоди! Была история. Он же, командир, как-то всех собрал и говорит — вы б сняли погоны, значки всякие. А то разговорчики идут, что ходите тут как оккупанты. Все цацки — долой, проще будьте. А нам что? Даже лучше. Утром простую рубаху накинул — не жарко и удобно. Ну и стали мы как партизаны, кто во что горазд.

Закладка:

— Вам нравилось там служить, вы не боялись?

— Служба как служба. Чему там нравиться? Скучно, конечно. Хотелось и за забор выскочить, и погульбанить. Девки там были красивые, озорные, а трогать нельзя. Но деньги платили хорошие, всё на счет капало. Думали, отгуляем ещё своё, дотерпим.

— Давайте перейдем к моменту, ради которого я вас и побеспокоил. Расскажите, как всё началось — прямо с первой минуты.

— С первой минуты… На первой минуте я сидел у столовки и проигрывал Кольке Коцману три пачки «Винстона» в «очко». Хотел отыграться, но тут прибежал ефрейтор кричит, что срочно меня на грузовой двор зовут. Я, как был в домашних портках и майке, помчался. Мне дают бортовой Камаз и капитана-экспедитора в придачу. Гони, говорят, на болгарский погранпункт с неотложным грузом медицинского оборудования. Там встретят. Ехать-то две сотни вёрст, я в кабину и прыгнул. Мне туда ещё ИРП закинули, пару баклажек воды, а еще Колька мой «Винстон» отдал — молодец он, не жлоб, не крыса. В общем, жить можно — погнали!

— Без оружия?

— Какое там оружие? Нам не полагалось, мы же вроде как медицинская миссия. Пропуск был — вот и всё наше оружие. Ну, или по матери послать — тоже на дурных действовало. Там русский язык уважали строго, лучше всякого оружия. Бояться нам было нечего. Ладно, пылим до пункта встречи. На всё ушло часа четыре — дороги там не утюгом глаженые, да ещё блокпосты. В сумерках подруливаем на точку. Прибыли, встали — приказ выполнен. Курим, отдыхаем. А вот хрен там! Погранцы вокруг носятся, балаболят на своём, машут фонарями. Знаешь, у них некоторые слова вроде и понятные, но они так быстро трещат, что голова разламывается на три дольки. Одно только мы с капитаном поняли, что надо чуть дальше нам встать. Тронулись. А куда дальше-то? Оказалось, за шлагбаум нас вытолкали. А там уже другие балаболки подскочили с фонарями и автоматами. Я и не понял, кто это. Там место такое, что три границы сходятся — Сербия, Болгария и Румыния. И в темноте не поймёшь, где какой флаг висит.

Короче, стучат в дверь — милости просим на выход, господа. Капитан свои бумажки в потных ручонках жамкает, а их никто и не попросил даже. Ну, выходим, что делать. Автоматами в спину тычат — ладно, так положено, карантин же. И отводят нас в какой-то подвал. Слышь, корреспондент — в подвал! На голый бетон — сидеть, твари! И обидно было, мы же вам помощь привезли. Хоть бы руку пожали, чаю налили. Четыре часа в дороге ради вас… Оставили нас, ушли. Капитан всё бумажки перебирает, сопит, а сам бледный, как спирохета.

Я положеньице обмозговал, уже хотел вариант капитану предложить. Не успел. Вдруг звук какой-то тревожный… Сначала подумал, печку разожгли, дрова трещат. А это автоматы на улице хлопают, слышь, корреспондент! Стрельба идёт! Только потом узнали, что румынцы и болгары за наш груз поцапались, палить начали. Мы, значит, им подарочки возим, а они друг другу за них глотки грызут.

Ну, наше дело такое. Не вмешиваться. Переглянулись мы с капитаном — и в дверь. Благо, уже не сторожил никто. Бежали долго, пока стрельба не затихла. И бежали как есть — я в портках и майке, а он в камуфляге без погон и шевронов. Документы личные были при себе, да. А толку?

Короче, вышли на какое-то село. Ну, или городок, не знаю. Веришь — полный ад. Дома пустые, двери заколочены, витрины разбиты. Горелые машины по всей улице. Как Мамай прошёл. Тухлятиной воняет, ещё какой-то химией. И везде ленты, везде знаки — заражение, заражение… Хотели мы порыться там, каких-то печенек найти — не успели.

Потому что вдруг картина в полный рост. Два микроавтобуса, восемь жердяев в скафандрах и респираторах, оружие, все дела. Взяли нас за белы рученьки, даже фамилию не спросили. Ну, и поехали мы. И хоть бы знать — где, что, куда? Ничего непонятно! Капитан начал залупаться — типа мы свои, мы тут вообще главные — схлопотал шокером в затылок. Я вскочил — ну, и меня тоже…

— Вы знаете, кем были эти люди?

— Никто не знает, кем были эти люди. Мы оказались в Румынии, это я потом узнал. Там в мутной водичке много всяких людей было. Может и с британскими паспортами, а может — и с американскими. Как-то было без разницы. Проснулся в палате на тридцать человек. Белье сырое, подушка как половая тряпка. Какие-то многоножки по стенам ползают. Да это бы и ладно. Людишки вокруг — полумёртвые. Не шевелятся, не говорят. Кто-то под капельницей, кто-то просто одеялом накрыт и не шевелится. И вот тут я понял. Нас тоже за чумных приняли. И сунули в самую заразу. Я было встал, врача позвал — тут мне по лбу прикладом хрясь — лежать! И пистолет на поясе показывают. И ремни на кровати. Типа не дёргайся ты, мил человек, целее будешь. А лежать сил нет. Вонища кругом, эти ещё стонут, пердят, булькают. Мне-то какой резон тут валяться?

— Так я и не понял, мистер Лапин. Что это было? Тюрьма, больница, пункт изоляции?

— А я и сам не понимал. Гнил там недели две, весь извёлся. Дайте, говорю, хоть книгу почитать! Ну, дали. На румынском языке. Ой спасибо! Только дело шло своим чередом. Клиентов в простыни почти каждый день заворачивали, которые уже не дышат, и уносили тихо. А их кровати растворами брызгали. И потом новых на эти же кровати ложили. И на меня смотрели. Сначала просто смотрели, потом удивлялись. Потом по пять человек приходили на меня смотреть. Что-то лопотали по-своему, но я ни слова не разобрал. Вроде говорили «русский кирпич». Не знал, зачем это, про что…

— Рашен брик?

— Вот-вот. Только это уже другие говорили, которых позже привезли. В лицо их уже не узнаю, все были в масках. И вот они-то и начали меня напрягать. Подходят с шприцем — я в отказ. Показывают пистолет на ремне — куда деваться. Брали из меня делений двадцать в день. Уносили куда-то. Потом больше стали брать, чаще, тут я завыл. Отстаньте, говорю, кровососы, я ж так и подохнуть могу. Но кормить лучше стали — супчик, мясо, овощи. А потом им кайф обломали! Ой, как же я рад был! Сначала вошли «тяжёлые», потом наши в простых «ратниках». Наши, сука, наши! Я чуть потолок головой не порвал от радости. Пока они там работали в больничке, документы и записи изымали, меня в «Тайфуне» кофейной смесью поили. Скажу тебе, корреспондент, ни разу и никогда такого вкусного не пробовал. Вкус счастья, понимаешь?

— Вас освободили российские ССО?

— Веришь, мне похер. Не интересовался. Я видел, как эти румыны рогами в пол лежали и дергались — мне больше ничего было не надо. Я счастлив был. Но потом другая история началась. Вывезли меня в Загреб. Там медицинский центр — закачаешься! Лучше любой гостиницы. И главное, все наши. Отдельная комната, четыре раза кормят, да ещё соки, фрукты прямо в коридоре ящиками — жри не хочу. Но вот кровь берут. Опять берут — по четыре раза в день. И увозят. Мне в тренажерке один боец сказал: мы тут доноры. Проект Рашен Брик — русский кирпич. Так назвали. Собрали мужиков, которые в самой вонючей вирусной помойке выжили. Кстати, капитана не было там — был слух, что помер от пневмонии, но, может, то был другой капитан, не знаю. А мы вот пригодились. Вот мы и были Рашен Брик.

— Когда вы поняли смысл проекта Рашен Брик?

— Хорошо, что спросил, корреспондент. Было такое дело. В курилке с батальонным начмедом столкнулся. Ну, охота поговорить с начальством, сам понимаешь. Я так в шутку спрашиваю: сколько ж нас тут откармливать будут? Когда на фронт, товарищ полковник?

А он мне: ты уже на фронте, боец. Твоя служба какая — людей спасать. Так знай, что только на этой неделе твоя кровь уже восьмерых спасла. Безнадёжных. И ещё четверо лучше себя чувствовать стали.

Я толком не знал, то ли они мою кровь переливали, то ли какой-то раствор из неё мутили — не моё это дело, я ж водила, а не айболит. Но тогда-то понял, что к чему. Русский кирпич! Это ж не прозвище, это целая новая наука! И вот тогда меня назначили в Поход Крови…

— Что-что? Простите, не слышал…

— Да всё ты слышал, корреспондент. «Линии жизни» — знаешь ведь? Ну, вот. Просто мы его по-своему называли. Пошли по Европе поезда. Пять вагонов с медицинской требухой, пробирками и аппаратами, а остальные десять — это мы, мешки с кровью. Я не знаю, зачем нас живьём возили, почему просто кровь авиацией не отправляли. Начальству видней. Но кормили на убой, заботились, на «вы» называли, фильмы на выбор приносили — словно как не в армии. Денежки на счёт исправно падали, неплохие. И скажу я тебе, никогда не думал, что столько стран увижу. Хоть и из окна вагона, а всё ж интересно. Приезжаешь в какой-нибудь Пловдив — за окном тоска и мрак, мусор, патрули, полицейские ленты, дым. А у нас в вагоне праздник и веселуха. И всего-то дел — раз в день пробу крови дать. Я видел, как эти пробы в сумках-холодильниках местные увозили под особой охраной. Непростая наша кровушка-то оказалась, золотая! И таких поездов потом много стало. Помню, как под Варшавой полицейский кулаком тряс и кричал нам: «Русский кирпич, здравствуй, привет, пожалуйста!».

Закладка:

— Как ваша судьба сложилась дальше? Вас наградили, повысили?

— Да обычно сложилась. Покатался на поездах, потом списали — сказали, что хватит. Отпуск дали на полгода, всё оплатили, и курорты, и санатории. Отдыхать быстро надоело, вернулся опять баранку крутить. Ну так-то да, цацок красивых на мундир достаточно повесили. Мы с парнями смеялись, что пора операцию делать по увеличению груди — места не хватало. В сорок пять предложили пенсию, а я и не отказался. Жена была уже с малым, кстати, венгерка, оттуда привёз. Дом в деревне построил, машину купил, лодку моторную. Когда на гражданку вышел — там многое поменялось. Народ какой-то другой стал — и деловитый, и слаженный. Такое ощущение было, что всех бездельников в карантине вычислили и отправили за Можай хворост сортировать. Чисто как-то всё стало. Словно дождь прошёл.

— И всё же я хочу задать главный вопрос. С чем вы связываете тот факт, что многие другие страны катастрофически пострадали от пандемии, а вас она задела лишь крылом? Случайность, природные условия, пресловутый русский характер, везение, дисциплина? Откуда этот ваш «кирпич» мог взяться?

— Да не знаю я… Что ты мне тут говоришь про «другие страны». Они же, эти твои страны, как швейцарские часики — тонкие, аккуратные, настроенные. И не дай бог встряхнуть или уронить. А мы сто веков были как автомат Калашникова — в грязи, но не ломаемся. Есть и люфты, есть и запас прочности, есть и способ быстро перебрать — и снова в дело. Не знаю. Давай я тебе лучше свой факт покажу, а ты посмотришь. Не выключай камеру.

Лапин вышел с телефоном из дома, осторожно установил на скамейке так, чтобы был виден весь двор.

— Вот, смотри мой кирпич! Видишь, картошечка растёт? А глянь, яблоки какие! — схватил лопату, провернул в руках. — И вот мой кирпич. А ещё — вот!

Он опустился на колено и прикоснулся обеими ладонями к земле. Потом показал на песочницу, где игрались внуки.

— Это мои кирпичи. И отец мой, и деды, и прадеды — они все из такого кирпича стену строили. И ни разу эта стена не обрушилась. А ты? Твои кирпичи из какого теста? Ладно, бывай, корреспондент. Если ещё чего хочешь спросить — ты звони. Всегда помогу чем могу.

Френк закрыл ноутбук, отодвинулся от стола. Промокнул нос бумажным платком, выпил таблетки. Ему было не очень приятно сейчас. Он только что говорил с мужчиной, который старше на пятнадцать лет. И при этом бодрый, сильный, подтянутый. Весёлый. Человек-победитель.

Френк вышел в ванную, чтобы приложить мокрое холодное полотенце к голове, которая привычно начала кружиться и побаливать к середине дня. Краем глаза заметил себя в зеркало и тут же отвернулся. Всего сорок лет, а весы показывают уже почти 130 килограммов… При том что в социальном продуктовом наборе всего две банки мясных консервов на неделю.

«Как мы выжили», — он представил себе обложку книги. А мы ли выжили? И не рано ли говорить о выживании?

Он взял телефон и набрал номер редактора.

— Линда, я уже не уверен, что мы вообще должны включать в эту книгу какую-то информацию про русских. Они совершенно ломают нам оговоренную картину.

— Сделаем вид, что про них просто забыли? — охотно отозвалась Линда.

— Нет, босс. Сделаем вид, что их там просто не было.

Андрей Мартьянов

Золотая баба

— Пожалуй, это была самая странная весна на моей памяти. Вы не поверите, но даже свет казался каким-то другим. Выйдешь на улицу, и солнце будто иначе светит. Видимо, чисто психологический эффект. Вы, конечно, не помните?

— Не помню, — послушно согласился я. — Весной двадцатого мне было пять с половиной лет. Единственное воспоминание — блины на даче у бабушки, куда нас отправили из города от греха подальше.

— Ребенок мыслит категориями удовольствий и запоминает в основном что-то приятное, доброе, — кивнул Владимир Леонидович. — С возрастом это меняется. В тогдашние пятьдесят два года моя память отложила именно что общуюстранностьситуации. Я с самого начала предполагал, что мы переживаем исторический момент, мечту любого историка — помните ведь Тютчева с его «минутами роковыми»? Правда, никакого блаженства ни я, ни друзья и коллеги, решительно не испытывали. Было очевидно, что со стремительностью невероятной — всего за месяц! — меняются эпохи, а неизвестное будущее всегда тревожит… Буквально за одно мгновение почти по всему миру схлопнулись сразу несколько важнейших отраслей: гражданская авиация, сфера обслуживания, туризм, общественное питание. Закрылись государственные границы, тогда считавшиеся понятием абстрактным, ненужным пережитком ХХ века!

— Да уж, — вздохнул я. — Картина малоприятная.

— Представляете себе на табло в аэропорту сплошные красные строчки? «Рейс отменён, отменён, отменён»? Думаете, было приятно наблюдать такое своими глазами в прямом эфире? Мы-то в итоге отделались лёгким испугом и уже к осени восстановили объёмы перевозок, а каково пришлось южной Европе, к примеру? Особенно регионам, где доходы от туризма являлись едва не основной статьёй дохода?..

Доктор Немкин, с которым я вёл беседу о событиях двадцатилетней давности, являл собой абсолютно неистребимый и вечный тип «многоучёного старичка в беретике». Убеждён, такие старички существовали даже в эпоху неандертальцев, они рассказывали и ненавязчиво поучали при фараонах и цезарях, в Средние века, при многочисленных Людовиках, до исторического материализма, при его расцвете и после оного. Только фасоны беретиков менялись, причем я свято убежден, что старички носили их даже в палеолите.

Мы вдвоём неторопливо шли по длиннющему, скудно освещённому коридору, вполне подошедшему бы в качестве декораций для съёмок техногенного ужастика. Под потолком проложены трубы и кабели, мерцают синеватыми огоньками кодовые замки на редких дверях, тихо гудит вентиляция. Миниатюрные камеры наблюдения через каждые пятнадцать метров. В таком интерьере более чем органично смотрелась бы зубастая инопланетная кракозябра, желающая закусить представителем столичного журнала и музейным смотрителем с научной степенью — то есть мною и Владимиром Леонидовичем.

Да-да, никакой ошибки: окрашенный казённой блекло-зелёной краской угрюмый коридор на глубине сотни с лишним метров вел в музей. Обитатели закрытых городов-«почтовых ящиков» ещё с полузабытых советских времён обожали увековечивать свою историю, собирая всевозможные артефакты — от трогательных фотографий и писем 50-х годов прошлого столетия, когда только начиналось строительство засекреченных спецобъектов, до образцов продукции, наподобие ядерных боеголовок или загадочных приборов, назначение которых простому смертному неведомо, и слава богу — меньше знаешь, крепче спишь.

Я наивно полагал, что музейчик «почтового ящика» Пермь-32 будет находиться при старинном доме культуры сталинского стиля, украшающем главную площадь затерянного в предуральской тайге чистенького городка. Однако, доктор Немкин уверенно повёл меня в подвал здания администрации и открыл библейских размеров стальную дверь со штурвальным замком. Уверен, этот притвор способен выдержать падение астероида размером с Эльбрус. Артефакт, наглядный памятник Холодной войне. В шахтный лифт-подъёмник, доставивший нас в недра под Пермью-32, без затруднений поместится взрослый африканский слон — и ещё место останется.

— Вы, кстати, первый из журналистов, кто здесь оказался, — нейтрально-заинтересованным тоном сказал смотритель. — Как вам удалось добыть разрешение?

— Я не журналист. У нас научно-популярное издание, курируемое Росэнергокосмосом, так что санкцию давали с самого верха: видимо, решили, что пора приоткрыть завесу над некоторыми… гм… обстоятельствами. В конце концов, именно здесь всё и началось.

— Не так чтобы конкретно здесь, — покачал головой Владимир Леонидович. — Это была довольно занятная история, мы вмешались лишь в финале. Слышали когда-нибудь о субкультуре «выживальщиков»?

Закладка:

— Впервые от вас.

— Реликт эпохи ядерного противостояния Советского Союза и США. В своё время довольно модное хобби, если этот термин вообще употребим по отношению к выживальщикам. Концепция была такова: к некоему глобальному катаклизму, будь то вооружённый конфликт между военными блоками или сверхдержавами, эпидемия, нашествие инопланетян и так далее, можно подготовиться. Возвести надёжное укрытие подальше от населённых мест. Создать запас продовольствия, средств связи, медикаментов и оружия. Освоить необходимые навыки — оказание первой помощи или, допустим, охоту на дикого зверя. И, едва грянет, уйти в лес.

— Бред какой-то, — я пожал плечами. — Остаток жизни сидеть в тайге, постепенно дичая?

— Вот видно, что вы из непуганого поколения! — рассмеялся доктор. — А ещё лет тридцать-сорок назад про выживальщиков писали фантастические романы и снимали кино в жанре постапокалипсиса! Романтика! Кругом бродят толпы озверелых зомби, а вы в обнимку с помповым ружьем противостоите новому враждебному миру… Минуточку, сейчас открою главный зал.

Немкин ввёл код, загудели приводы, отпирающие очередную супердверь. Свет зажёгся автоматически, скорее всего, сработали детекторы движения.

В целом да, это музей. Портреты суровых старцев со звёздами героев труда, военные в старинной советской форме, групповые фотографии, витрины с чьими-то орденами и наградными листами. Помещение немаленькое, метров триста квадратных. По полу почему-то проложены тонкие рельсы — вероятно, раньше зал использовался в целях сугубо утилитарных, для сборки или хранения «изделий» Перми-32, о предназначении которых к ночи лучше не думать…

— Вот она, знакомьтесь, — Владимир Леонидович эпическим жестом Стеньки Разина, кидающего в набежавшую волну персиянскую царевну, указал на предмет моего интереса. — Правда, она не золотая, а в основном иридиевая, но какая, в сущности, разница? Нас ведь интересует не форма, а содержание, верно?..

— Теперь представьте! Если не всю жизнь, то по крайней мере много подряд лет вы готовились к некоей гипотетической чрезвычайной ситуации. Как убежденный выживальщик, втайне ждали, что однажды прямиком вам на голову рухнет комета или атомная бомба. Что вы встретите во всеоружии стада мутантов или инопланетных чудищ! И тут вдруг мечты сбываются. Не буквально, конечно, поскольку врагом оказался крошечный вирус размером в сотню-две нанометров, а не клыкастая тварь откуда-нибудь с Сириуса. Однако, если нет гербовой бумаги, значит пишем на простой. Вирус тоже подойдёт для подтверждения эсхатологических теорий, пускай и по методу бузины в огороде.

— Неужели всё было настолько плохо? — озадачился я.

— Да бросьте, — поморщившись, отмахнулся Немкин. — Кое-где в провинции эпидемию двадцатого года даже не заметили, она прошла информационным фоном, не более. Под удар попали в основном крупные города, с большой плотностью населения. В Нью-Йорке были очень серьёзные проблемы — гипер-урбанизированный мегаполис, скученность. На нашей стороне, как всегда, оказались огромные пространства и расстояния. Попробуй занести заразу из Москвы куда-нибудь в Дудинку, особенно в условиях быстро и своевременно введённого карантина и радикального сокращения транспортных перевозок! Кстати, вы знакомы с термином «мобилизационная медицина»?

— Поясните?

— Очень просто. Руководство СССР, практически в полном составе прошедшее через войну, больше всего опасалось повторения 22 июня 1941 года, но уже в условиях ядерного века. Глобальный конфликт в те времена подразумевал массовые и одномоментные санитарные потери, отчего в постоянной готовности находилось огромное количество коек, аппаратуры, медикаментов. Разумеется, через неполные тридцать лет после распада СССР мобилизационная медицина стала неактуальной, но наследство-то осталось! У нас попросту оказалось больше ресурсов, чем у соседей! Кроме того, за пару лет до возникновения вируса в России запустили программу обновления медицины и, как раз, к началу эпидемии массово начали открывать новые больницы. Повезло.

— А что происходило здесь? У вас?

— Ровным счетом ничего. Закрытый «почтовый ящик», как вы понимаете. После президентского приказа «всем сидеть дома» в конце марта Пермь-32 окончательно становится замкнутой на себя единицей, разве что фуры с продовольствием принимали… Вы представляете себе тогдашний уровень информационно-цифрового обеспечения по стране? Мы же были первыми в мире по качеству связи и её дешевизне, работай в полной изоляции сколько угодно! Да и в краевом центре тоже никакого кризиса не наблюдалось: немногим меньше полутора сотен заболевших в апреле того года. Но разве настоящему экстремалу и выживальщику мешают такие глупости? Едва был объявлен карантин и нерабочий месяц, они покидали в багажники давно собранные рюкзаки и отправились прочь из города «на точку». По их мнению, час настал.

— Они? — уточнил я. — Можно подробнее? Кто именно, имена, фамилии?

— Без имён, — решительно отказался Владимир Леонидович. — Эти люди до сих пор под подпиской о неразглашении, не хочу, чтобы после нашей беседы их начали тревожить репортёры из-за дел давно минувших дней. Скажу только, что их было четверо, одна девушка и трое молодых людей примерно вашего возраста. Точно не помню, но, по-моему, самому старшему тогда было двадцать семь, самому младшему девятнадцать. Романтическая молодость с предсказуемым ветром в голове, максимализмом и… Как бы это тактичнее выразиться?.. И офисным пониманием мироустройства, органично сочетающимся с суровой и бескомпромиссной «выживальной» доктриной.

— Не совсем понял ваши последние слова, доктор.

— А чего тут понимать? — Немкин развел руками. — Инфантилизм плюс безответственность в сочетании с малограмотностью и самоуверенностью. Гремучая смесь. Вы знаете, где они отыскали место для своей «точки»? Схрона с припасами и худо-бедно оборудованным жильем?

— Понятия не имею, — отозвался я. — С учётом, что я впервые слышу об этой истории.

— Это был риторический вопрос. Их база была оборудована в треугольнике между Кудымкаром, Соликамском и Гайнами, километров триста к северу от Перми. Пойдемте к карте, покажу…

Музейную карту Пермского края некогда исполнили в лучших традициях сталинского монументализма — лесной пояс выложен малахитом, Уральский хребет разноцветной яшмой, города и поселки подсвечены рубиновыми лампочками в бронзовом обрамлении. Внизу дата, тоже бронзой — 1952 год.

— Однако, — я лишь присвистнул, осознав, куда именно забрались герои рассказа Владимира Леонидовича. — Там же вообще ничего нет!

— В том и прелесть, — саркастично усмехнулся Немкин. — Ни один зомби в здравом уме и трезвой памяти в эту чащобу не полезет. Выживай хоть до морковкиного заговения. Однако, есть и существенные плюсы. Темнохвойная тайга без густого подлеска и бурелома, только ели и пихты. Предостаточно воды — ручьи и речушки восточнее впадающие в Каму. Минимум заболоченных низин. Отыщутся заброшенные поселения здешних финно-угров — коми, пермяков, язьвинцев. Очень давно заброшенные, еще в позапрошлом веке, а также после революции 1917 года. Впрочем, и в те времена людей там было совсем негусто. Места считались нехорошими.

— Хорошего мало, — согласился я. — Медвежий угол, каких поискать. Вероятно, на северном Урале дичь и глушь куда более дремучая, но и здесь цивилизацией не пахнет…

— Вы недопоняли, — вкрадчиво сказал Немкин. — Термин «нехорошее место» я употребил в буквальном смысле, не требующем дополнительных или двойных толкований. «Точка» находилась в урочище Кувва, что в переводе с языка коми звучит как «Мёртвая вода» — название само по себе наводящее на грустные размышления. Уже потом, на дознании, эти балбесы признались, что нарочно искали район с недоброй репутацией — ездили по деревням, расспрашивали местных, собирали страшненькие финно-угорские байки…

— Но зачем? — непритворно удивился я. — Смысл?

— Разве не догадались? Очень просто! В случае возможного катаклизма туда никто не сунется и не отберет у героических выживальщиков драгоценную тушенку. Уральские народы обладают удивительно стойкой низовой мифологией и таким же неистребимым мифологическим менталитетом. Сейчас середина XXI века, мы вместе с китайцами базу на Луне отгрохали, отправляем модули в район Марса для строительства орбитальной станции как основы возможной колонизации, а если вы спросите старенькую бабку в каком-нибудь Пянтеге или Чердыни, что творится в ближайшем лесу за околицей — получите такой набор ужасов, что заснуть не сможете… И скорее всего, бабка окажется права.

Закладка:

— Погодите, погодите, — я окончательно растерялся. — Владимир Леонидович, а как эта метафизическая муть согласуется с вашими исследованиями? С профессорским званием? Вы почетный доктор университетов Пьера и Марии Кюри, Торонто и Уорика, уйма наград. И вдруг — бабка из богом забытой Чердыни с лешими и русалками?!

— Если бы только лешие, — тяжко вздохнул Немкин. — При желании найдется и кое-что похуже. Поймите, эти люди жили здесь столетиями. Даже тысячелетиями, со времён неолита. Опыт несчитанных поколений. Я стократ слышал жалобы, что мы и океан-то на родной Земле не исследовали, а пытаемся лезть в космос… Какой к чертям океан, если тайга в двух-трёх сотнях километров от областного центра до сих пор представляет из себя если не одну сплошную загадку, то как минимум полна самых неожиданных сюрпризов, далеко не всегда объяснимых?..

— Вы начали с «плохого места», — невинным тоном напомнил я. — Предположим, «Мёртвая вода» это всего лишь синоним болота или непроточного водоёма.

— Нет там болот, — отрезал смотритель музея. — Ближе к Каме найдутся, на севере края тоже, а северо-восточнее Кудымкара нет. Зато в двадцатом и двадцать первом годах соответствующими службами был собран прямо-таки шокирующий этнографический материал про урочище Кувва. Раньше на бабушкины сказки никто не обращал внимания — кроме внуков этих бабушек, разумеется. Привлекли очень серьёзные ведомства, от федеральной безопасности до минобороны и некоторых закрытых НИИ. По глазам вижу, что вы относитесь к моим словам скептически, так?

— Разумеется, — немедленно согласился я. — Я плохо представляю себе федералов, собирающих по захолустным деревням сказки по Бабу-Ягу.

— А пришлось, — Владимир Леонидович был убийственно серьёзен. Обычно с таким выражением лица и проводят самые коварные розыгрыши. — Поскольку случившееся в апреле-мае 2020 года с группой из четверых великовозрастных оболтусов разом перевернуло наш мир. Ребята всего лишь испугались далеко не самого смертельного вируса и отправились к Мёртвой воде — выживать в условиях придуманного ими апокалипсиса…

Через день после приведённого выше разговора я взял в аренду внедорожник и, пользуясь всё ещё действующим пропуском, заехал рано утром в «почтовый ящик» за доктором Немкиным, который вызвался поработать экскурсоводом. Очень уж хотелось взглянуть собственными глазами на место давних событий, пускай Владимир Леонидович и предупредил, что непосредственно Кувва мы вряд ли посетим — ведущую в ту сторону старую просеку много лет никто не расчищает. Тем не менее, оценить окрестности и составить общее впечатление вполне можно.

Асфальт сменился запущенными просёлками. Дважды видели брошенные деревни, как и любое оставленное людьми жилье выглядевшие крайне негостеприимно — чёрные брёвна и слепые зеницы оконных проёмов. Поначалу весенний лес не производил гнетущего впечатления, но чем дальше мы углублялись в тайгу по выстланной сухой прошлогодней травой колее, тем острее становилось ощущение…

Ощущение чего? Я бы назвал это чувством неопределённой опасности, некоей мутной безосновательной тревоги. Сам себя накручиваю, что ли?

— Ничуть не накручиваете, — бесстрастно ответил Немкин на мою осторожную жалобу. — Здесь это обычное явление, пускай необъяснимое и неизученное. Не обращайте внимания. Давайте-ка заедем вот на тот гребень и остановимся: забираться дальше нет смысла.

Притормозили на возвышенности. День был солнечный, видимость прекрасная, на много километров. Доктор вышел из машины, жестом позвал меня. Извлек из кармана планшет, включил экран.

— Вид ровно с этой же точки год назад, — сказал Владимир Леонидович. — Сравнивайте. Листайте дальше… Следующая фотография — два года назад. Потом три. И так далее. Ничего необычного не замечаете?

— Господи Иисусе, — только и выдавил я, пытаясь привязать снимки к расстилавшемуся за гребнем пейзажу. — Это какая-то шутка?

Я четко наблюдал несколько основных ориентиров. Покрытый густым ельником холм, бурый скальный выход, естественные поляны, невысокий кряж чуть левее. Однако, на фотографиях все эти природные объекты находились чуть в разных местах. Ближе или дальше, в разном порядке, на разных высотах. Просека то уходила прямо на восток, то изгибалась к югу. Отдельные кадры были очень похожи, с минимальной разницей в изображении, другие показывали несомненные отличия в ландшафте, пускай и с узнаваемыми деталями.

— Какие уж тут шутки, — отозвался Владимир Леонидович. — Там, внизу, всё меняется. Незаметно, но постоянно. Валун лежит у самого края просеки, а проезжаешь через полгода — он уже метрах в трёх от колеи, под елями. Правда, раньше вместо елей были кедры, которые незнамо куда подевались. Сухая берёза следующей весной вдруг покрывается листьями, а ещё через пару лет от неё остаётся лишь сгнившее бревно, которое в свою очередь опять становится той же самой берёзой спустя три месяца. Не пишите об этом — никто не поверит и на вас посмотрят как на сумасшедшего. Конец карьере.

— Послушайте, — сказать, что я был озадачен, значит не сказать ничего. — Но это же… Такое должно проходить по ведомству важнейших государственных тайн!

— С какой стати? — искренне удивился доктор. — Предположительно, аномалия здесь была всегда. При царях, при Чингиз-хане, при мамонтах и при динозаврах. Если угодно — явление природы. Необъяснимый, но существующий феномен наподобие шаровой молнии, объяснить появление которой мы доселе не в состоянии. Местные жители, как я говорил, сюда практически не ходят, знают, что лучше не соваться. Если вдруг забредают редкие охотники из города, то с ними ничего плохого не случается, поскольку надолго они в Кувва не задерживаются. Ощутимые странности начинаются примерно через неделю после нахождения у Мёртвой воды. Ровно как у той самой разудалой четвёрки, примчавшейся сюда весной двадцатого года спасаться от ужасного вируса… Эти олухи не сообразили, что следовало бы прислушаться к деревенским байкам о «плохом месте», а не устраивать здесь укрытие на случай конца света.

— Выходит, прятались они где-то неподалёку?

— Видите серо-коричневую скалу? — Доктор вытянул руку. — Хороший ориентир, сейчас она километрах в двух от нас, тогда была примерно в пяти. Там есть отличная сухая пещерка, где можно хранить вещи, ручеёк то поближе, то подальше, в зависимости от изменчивости ландшафта. Наезжая туда на выходные, до известных событий, они сделали навес, поленницу, вполне удобную полуземлянку на четверых с двумя жилыми помещениями и даже с кухней. Это совсем несложно при наличии бензопил и неистощимого запаса строительного материала в лесу. Удивляюсь, как за несколько лет подготовки к условному армагеддону ребята ничего настораживающего не заметили, а если и заметили, то не придали значения. Впрочем, обычно они оставались в Кувва максимум на три ночи, пока это место не успевало… Я бы употребил ненаучный термин «раскочегариться», реагируя на внешнее вторжение.

— Место? — уточнил я. — Вы хотите сказать, что аномалия имеет ограниченную площадь?

— Не так, чтобы очень ограниченную. Километров триста квадратных по нашим оценкам, плюс-минус. По счастью, дальше оно не расползается, хотя чётко очерченных рубежей не имеет. Зато в этих границах могут происходить такие невероятные искажения пространства-времени, что тут невольно попомнишь «зону» из старинного романа Стругацких… Читали?

— «Пикник на обочине»? Читал, конечно. Только умоляю, не уверяйте меня, будто здесь побывали инопланетяне!

— Нет-нет, сравнение со Стругацкими чисто умозрительное. Это другое. Правда, никто не представляет, что именно. Наша аппаратура ничего такого-эдакого не фиксирует, постоянное наблюдение со спутников и камеры по периметру наблюдают только смещение рельефа. Кстати, дикие животные чувствуют себя в Кувва вполне комфортно, пускай и не все — птицы, копытные и грызуны встречаются постоянно, а вот хищников наподобие волка встретить невозможно. Псовые острее чувствуют потенциальную угрозу.

Закладка:

— И что же происходит, когда «Мёртвая вода», как вы выразились, «раскочегаривается»?

— О-о! Самое разное! — Немкин картинно воздел очи небесам, будто святой на ренессансной картине. — Великолепная четвёрка прибыла на «точку» 3 апреля 2020 года ближе к вечеру — минувшая зима оказалась мягкой, малоснежной, грунтовые дороги просохли, завязнуть было практически невозможно. Просека, кстати, осталась с советских времён, хотели вести торфоразведочные работы, но почему-то бросили. Я даже подозреваю, почему именно — никто из окрестных жителей не согласился бы работать на Мёртвой воде, а завозить рабочую силу из других регионов бессмысленно. Так вот: они приехали, развернули лагерь — по всем правилам выживальщиков, с радиовышкой, системой сигнализации и прочими бессмыслицами, — и решили, что кошмарный «уханьский вирус» здесь их точно не возьмёт. Первые пять дней беглецы от несостоявшегося апокалипсиса прожили в относительной идиллии: они вели рукописный журнал, все их действия зафиксированы…

— Рукописный? — у меня отвисла челюсть.

— Конечно! — весело фыркнул Владимир Леонидович. — Надёжнее электронных носителей, особенно если энергия добывается солнечными батареями, ручной динамкой или дизельным электрогенератором в условиях экономии топлива.

— Почему же именно в «относительной»?

— Малообъяснимые странности начали появляться на исходе четвёртого дня. Так, несущественные мелочи. Вода в ручье становится тёплой, почти горячей, с запахом сероводорода. Явление вулканизма, но Уральские горы тектонически мертвы последние двести миллионов лет. Огни святого Эльма на верхушках деревьев, хотя никаких гроз в апреле не было. Низкочастотные шумы, наподобие знаменитого «таосского гула». У них внезапно начали сами собой заряжаться батарейки на телефонах и часах — кстати, я мимоходом замечу, что лишь один из юных гениев догадался взять с собой обычные механические часы. Ручеек так же внезапно остыл, как ранее нагрелся, но изменил направление течения.

— Я бы оттуда сбежал в город не раздумывая. Будь там хоть десять вирусов и дополнительно чума с холерой!

— Это потому, что вы скучный прагматик без романтической жилки, — бессердечно сказал Немкин. — По сравнению с наступающим глобальным крахом какие-то там огни святого Эльма ничего не значат, банальный природный фокус. Аккумуляторы зарядились сами? Тем лучше, а ещё вернее — просто не обратили внимания, когда заряжали. Стандартное поведение одержимцев: всё, что идёт на пользу их теории, всемерно одобряется и признаётся, любые другие версии безжалостно отметаются. Спустя ещё четыре дня они обменялись сознаниями.

— Как-как? — я поперхнулся. — В каком смысле?

— В прямом. Помните, я говорил, что в группе была одна барышня? Проснувшись на рассвете, она отправилась, извините, в нужник. Отхожее место они сделали со всем тщанием и соблюдением санитарно-эпидемических норм: с выгребной ямой, непродуваемыми стенками, крышей из листа текстолита. Перед процессом избавления от излишков мадемуазель была крайне удивлена, обнаружив у себя вместо привычной мочеполовой системы нечто прямо противоположное.

— Вы меня разыгрываете!

— Нет. Чистейшая правда. Дело кончилось сперва кратковременным обмороком, потом истерикой. У остальных не лучше — все четверо стали кем-то другим из состава компании. Разум переселился в тело товарища, особенно нехорошо было парню, обнаружившему у себя неправильные первичные половые признаки. Где-то час с небольшим спустя они дружно потеряли сознание и очнувшись, выяснили, что всё вернулось на свои места. Посовещавшись, сочли происшествие групповой галлюцинацией из-за пищевого отравления. Версия убогая, поскольку травиться было нечем. Все продукты качественные и тщательно подобранные: адепт постапокалипсиса по умолчанию не станет запасать контрафакт, иначе вся концепция выживания пойдёт под откос… Это же запредельная пошлость: спастись при ядерном ударе и затем умереть от ботулизма из-за поддельной тушёнки!

— Даже после этого вопиющего инцидента они решили остаться в лесу?

— Ну разумеется! По большому счёту, в городе было стократ безопаснее: все, кроме служб жизнеобеспечения, сидят на карантине, заболеваемость невысокая, порядок блюдётся. Я отлично помню, что статистика автомобильных аварий тогда снизилась едва не в десять раз! Выбирая между месячной отсидкой дома и здешней чертовщиной, я бы выбрал отсидку.

Минут двадцать мы гуляли по покрытому редкими пихтами всхолмью, причём я не отводил взгляд от района Мёртвой воды. Подсознательно надеялся увидеть нечто необычное. Тайга молчала.

— Одного не понимаю, — сказал я Немкину. — Почему раньше сюда толпами не сбежались безумные уфологи? Это же клондайк для публики подобного рода!

— Очень просто: далеко и неудобно добираться, — отозвался Владимир Леонидович. — Уфология прежде всего публична, необходимы адепты и экскурсанты, которых можно за скромную мзду водить по местам посадок летающих тарелок. Вдобавок, они тоже считают бабушкины сказки не более чем достойными презрения и осмеяния баснями. Деревенская легенда здешних коми о дикой рогатой свинье «кодзём порсь» городскому псевдоученому неинтересна, ему подавай живого зелёного человечка. Тем не менее наши выживанцы ухитрились помянутую свинью заснять на видео — цифровую матрицу не обманешь, она фиксирует только реальные объекты. Эксперты потом подтвердили: запись подлинная.

— И что это было? Выяснили?

— Выяснили, — доктор нервно усмехнулся. — По берегу лесного водоема бродил Estemmenosuchus uralensis, эстеменнозух уральский. Странного облика зверюшка размером с домашнего хряка и двумя парами рожек на голове. Проблема в том, что этих тварей здесь не должно быть уже двести семьдесят четыре миллиона лет. Они вымерли в Пермском периоде. Задолго до всяких динозавров. Осознали?

— Нет, — решительно отказался я. — Это принципиально невозможно. Законы физики, в конце концов!

— Уточню:известные намзаконы физики. В соответствии с таковыми скала не должна бегать по лесу как олень, но изменения местоположения природных объектов мы фиксируем постоянно. Насмотрелись? Поедем обратно, добираться часа три…

По дороге Владимир Леонидович описал дальнейшие злоключения компании экстремалов. Невероятные странности, безусловно, происходили не каждую минуту, и даже не каждый день, но они постепенно накапливались, превращая жизнь «вирусных беженцев» в сущий дурдом. Один из них отправился с канистрой за водой, отсутствовал двадцать минут, вернулся голодный, взъерошенный и перепуганный, клятвенно уверяя, что заблудился и бродил по лесу больше суток. Это косвенно подтвердилось: календарь на его смартфоне показывал следующую дату; день вперёд плюс три часа. Беднягу обвинили в неудачной шутке, благо намеренно изменить таймер и календарь можно за нескольких секунд. Обиделся, конечно.

Ночами по лесу бродило что-то здоровенное, ломая ветки и деревья. Грешили на медведя и выставляли стражу с заряженной «Сайгой» наперевес, но увидеть топтыгина не получалось, да и не способен мишка выворотить сосенку толщиной в человеческое бедро. Нечто посещало кухню — переставляло посуду и зачем-то грызло макароны-рожки в невареном виде. Несколько раз радио ловило необычные передачи: «Пионерскую зорьку» на «Маяке» почему-то от 1948 года, выступление первого секретаря Никиты Хрущева, прямой эфир концерта Фрэнка Синатры на NBS Radio — какой, к лешему, эфир, когда Синатра умер в 1998 году?

Кстати, о лешем: заходил и тоже был заснят на камеру. Ближе к вечеру из леса вырулил человек (да человек ли?!) с темно-рыжей бородищей и длинным хайром в колтунах. О таких обычно говорят «поперёк себя шире». Ростом едва метр шестьдесят, но чудовищно широкоплечий, с могучими ручищами. Из одежды только затрёпанная шкура. Постоял. Посмотрел крошечными светлыми глазками на перепуганных выживанцев — почему-то рыжий чужак наводил едва ли не смертный ужас. На продемонстрированную «Сайгу» не отреагировал, будто не видел угрозы. Минуту спустя развернулся и потопал себе дальше.

Закладка:

— Мы тогда попросили изучить видеозапись и снимки специалиста с кафедры антропологии МГУ, — сказал доктор Немкин. — Может слышали, Станислав Дробышевский, он доселе жив и здравствует, сейчас ему немногим за шестьдесят… Знаете, что ответил? Буквально: это лучшая графическая реконструкция человека неандертальского. Как живой. Убеждать его в том, что не «как», а просто живой, мы не стали, незачем.

— Все-таки я полагаю, что Кувва следовало бы изолировать от внешнего мира.

— Как? Забор из колючей проволоки? Вышки с пулеметчиками? Ров с крокодилами и эстеменнозухами — если наловим последних в товарном количестве? Лишь привлечём нездоровое внимание, сами ведь только что вспоминали сумасшедших уфологов. Это место живёт само по себе незнамо сколько тысячелетий, пробуждаясь только когда следует от души напугать незваных гостей. Нашу доблестную четвёрку Мёртвая вода довела почти до острого психоза меньше чем за месяц: в минуту просветления они решили, что кошмарный и распиаренный всевозможными СМИ вирус куда безопаснее, чем то, что населяет леса вокруг «точки». Надо эвакуироваться обратно, в цивилизацию. Говоря русским языком: уносить ноги пока целы.

— Судя по контексту, успешно унесли?

— Безусловно. Только на просеке одна из двух машин ведущим колесом выворотила из земли предмет, который вы вчера наблюдали в музее и которым так интересуется ваш журнал. «Золотая баба» невелика, восемьдесят два сантиметра в высоту, тридцать девять диаметром. Забрали с собой, как сувенир — я человек довольно условно верующий, но это было чистейшим промыслом Божьим.

— Но как «Золотая баба» очутилась у вас?

— Беглецов долго искали, родственники подняли на ноги всю окрестную полицию. Едва оказавшись на трассе, они попались. Органы начали разбираться, послушали отдающие самым чёрным безумием рассказы, вызвали психиатров — отлично понимаю их мотивацию. Артефакт оказался иридиевым, ценнейший материал, незаконный оборот до сих пор карается по уголовному кодексу. Для оценки пригласили доцента из нашего НИИ. Тот взглянул и едва рассудком не повредился, особенно когда «Золотую бабу» удалось вскрыть.

— Воображаю, — согласился я. — Всё-таки это контейнер для хранения нескольких устройств или некий самостоятельный функциональный прибор?

— Пока не знаем. Скорее, первое. Вы понимаете, какой немыслимый переполох поднялся, едва мы начали понимать, что этот контейнер содержит? Сверхкомпактный термоядерный реактор размером с портсигар. Информационный носитель с искусственным разумом, практически ничем не отличающемся от человеческого. Оно… Он… Он даже способен испытывать эмоции! Устройство для «холодного синтеза» практически любого предмета: чистая магия, наподобие волшебной палочки! Хочешь, создавай мороженое, а хочешь — лекарство, цветок или чашку, надо лишь задать параметры. Жрёт непредставимое, запредельное количество энергии, но приложенного реактора хватает для того с избытком. Есть версия, что «Золотая баба» является неким комплектом снаряжения, своего рода рюкзаком для… Мы не знаем для кого. Исследователь? Космонавт? Колонист в других мирах?

— С учетом маркировки и даты… — осторожно сказал я, — можно было бы предположить, что если вселенная бесконечна, пространство и время бесконечны, то следовательно, возможно бесконечное множество событий и пространств. Измерений.

— Привёт от Алисы Селезневой? — без тени иронии сказал Немкин. — Не знаю. И никто не знает. Мы двадцать лет разбираемся с технологиями, которые скрывала в себе «Золотая баба». Пока освоили только термояд, и то наши реакторы гораздо крупнее: пока нет технологий, чтобы сделать их совсем крошечными.

— А если… — предположил я, — если отправить на Мёртвую воду археологическую экспедицию? Покопаться всерьёз? Если там прямо на дороге валяются подобные артефакты? Вдруг найдут что-нибудь похожее? Реакция синтеза позволила нам уже сейчас без использования химических двигателей летать на Луну и Марс, другие прорывы позволят идти дальше!

— Вы забыли, что Кувва — вещь в себе. Сильно подозреваю, что это место отдало перепугавшимся тогдашней эпидемии четверым балбесам «Золотую бабу» только потому, что хотело поскорее избавиться от незваных гостей. Заберите и проваливайте! Боюсь, если явиться туда большой компанией, имеющей определенные цели, Кувва примет куда более радикальные меры ради избавления от визитеров. Это огромный риск. Думаете, вы один настолько умный? Предложенный вариант рассматривался, но был отвергнут — никому не нужны возможные жертвы, а для развития технологий «Золотой бабы» нам хватит ещё на много лет вперед…

— Логика в этом есть, доктор.

— И вот еще, дружище. Умолчите о маркировке на корпусе артефакта в статье. Особенно дату.

— Да, вы говорили, что меня сразу примут за умалишённого, — согласно кивнул я. Договорились, умолчу.

На основании корпуса «Золотой бабы» заводской гравировкой по иридию было указано следующее.

«Росэнергокосмос. Серийный номер 24094. Дата изготовления 2.04.2040».

Говоря проще, иридиевый артефакт вышел из цеха всего за три недели до нашего с Немкиным разговора. Одна беда: эмблема Энергокосмоса выглядела немного иначе, шрифт на гравировке незнакомый, а уж как «Золотая баба» очутилась в 2020 году даже гадать не хочется.

— Не исключено, что вы правы, — сказал Владимир Леонидович. — Бесконечное множество пространств и эпох, как-то связанных Мёртвой водой. Кувва откупилась от людей подарком, выдернутым с некоей «Соседней страницы», где тоже есть Россия, но чуточку, — или не чуточку! — другая. Может быть, не прошедшая через эпидемию двадцатого года — вдруг в той реальности никакого коронавируса не было вовсе? Или, наоборот, последствия оказались куда хуже, чем у нас, что подстегнуло научный прогресс, как всегда бывает после тяжёлого общественно-социального шока наподобие войн или эпидемий? Так или иначе, нам досталась эта конкретная реальность. Здесь нам и жить, хотя, разумеется, к таковой реальности найдётся очень много вопросов — а если события двадцатилетней давности имели единственную цель: передать нам в руки данный артефакт?

— Но кто же мог ставить эту цель?

— Не уверен, что хочу это знать…

Елена Хаецкая

Как слово наше отзовётся

1.

Евсеев был бухгалтером и поэтом, а Серёгин — сантехником и философом. Евсеев — человек малозаметный, в отличие от Серёгина, который как сантехник пользовался в микрорайоне широкой известностью.

Тощий, высокий, нескладный, со слишком длинными ногами и коротковатым туловищем, что бросалось в глаза, впрочем, только когда он надевал пиджак, Евсеев носил исключительно свитера, которые удачно маскировали эту особенность его фигуры.

Они с Серёгиным любили постоять во дворе и потолковать о важных вещах: о новом памятнике, который то ли по делу воткнули в скверике, то ли вообще не по делу (вопрос бурно дискутировался среди местных жителей), о вздорной старушке, котораяиз принципане прибирает за своей собакой, о раздельном сборе мусора, о том, что в парке завёлся настоящий сыч и на него открыта фотоохота, но нужен дорогущий объектив (и Серёгин знает, у кого одолжить).

В качестве поэта‑любителя Евсеев нередко посещал литературные семинары и конвенты. Именно там он то и дело встречался со своим бывшим одноклассником, которого звали Касьян Куприянов. Оба они, и Евсеев и Куприянов, творили исключительно любительским образом, не дерзая войти в когорту профессиональных литераторов, однако на конвенты ездили исправно и периодически публиковались в сборниках, выходящих небольшими тиражами.

Однажды оба они участвовали в семинаре, который призван был «отточить поэтическое мастерство путём игры».

Для начала мэтр прочитал две строки:

Нам не дано предугадать,

Как слово наше отзовётся…

После чего попросил назвать автора. И тут, что называется, разверзлись бездны: литераторы предполагали, что хрестоматийные строки написал Лермонтов (потому что они похожи на «Выхожу один я на дорогу», пояснил бородатый мальчик), Пушкин (потому что они очень философские, объяснила, покраснев пятнами, молодая женщина в тёмной «водолазке» и юбке в пол), Плещеев (с победоносным видом объявил крепыш с коротко стриженными светлыми волосами)… Мэтр иронически похвалил крепыша за то, что тому известно о существовании поэта Плещеева, но автором строк оказался всё‑таки Тютчев.

Закладка:

После чего мэтр нанёс второй удар: попросил закончить четверостишие.

Евсеев встал и сказал:

— «И нам…. э‑э… даётся, как нам даётся благодать».

— Что у нас на месте «э‑э»? — Мэтр обвёл взглядом аудиторию.

Участники семинара обречённо молчали. Евсеев снова сел.

— Раскаянье, — пискнула молодая женщина в «водолазке».

— Неправильно! — прогремел мэтр. — Ещё варианты?

— Сочувствие! — возмущённым басом произнесла пожилая дама и захлопнула блокнот, в котором что‑то яростно писала. — Стыд и позор!

Мэтр чуть прищурился и произнес, не сводя глаз с пожилой дамы:

— Хорошо, третий вопрос: а что там дальше?

— Это знает любой школьник! — отрезала дама.

— Прошу, — вкрадчиво произнес мэтр.

Дама отвернулась, уставилась в окно и засопела.

Евсеев сказал:

— Дальше там ничего.

Касьян внезапно осознал, что Евсеев прав: у Тютчева четверостишие. Он сам хотел это сказать, но побоялся ошибиться. Мэтр славился ядовитым языком, и Касьяну очень не хотелось испытать на себе язвы этого жала.

— В хорошем стихотворении одно слово нельзя заменить другим без ущерба для ритма, звукописи и смысла, — сказал мэтр. — Даже в таком ужасе, как «О вы, надменные потомки известной подлостью прославленных отцов, пятою рабскою поправшие обломки игрою счастия обиженных родов», — как ни странно, ни одного слова заменить не получается. Я пробовал, — задумчиво прибавил он. — Это вам не «Панмонголизм! Хоть имя дико…», где вместо «панмонголизм» можно сказать «пирамидон» и мало что изменится…

Пожилая дама шумно переменила позу, а Евсеев сказал:

— А с «нам не дано предугадать» что? Ведь «раскаянье» подходит…

— Кому‑то подходит, а кому‑то нет, — сказал мэтр. — Но суть игры не в этом. Оставляем две первых строки, которые составлены идеально и именно поэтому врезаются в память, и дальше пишем своё. Хоть «раскаянье», хоть вообще что‑то другое.

…И понеслось… «Слова содержат благодать, не зря язык нам всем даётся», «Словами много можно дать, словами можно и отнять, вся мысль словами отольётся»…

Евсеев один ничего не стал сочинять. Он вышел посреди семинара. Следом за ним выкатилась пожилая дама. «Закурить есть?» — спросила она басом. «Здесь, вроде, нельзя», — ответил Евсеев. «Какой робкий, — хмыкнула дама. — Ну так пошли туда, где можно…»

— Парад убогости, — запыхтела она, окутывая Евсеева дымом. — Зачем он вообще это устроил? Показать, что все дураки, кроме него?

Евсеев сказал:

— Нам не дано предугадать.

— В смысле?

— Человек отвечает за свои слова, — сказал Евсеев. — В самом прямом смысле. Звук бесконечно летит в космосе. И рано или поздно может на что‑то повлиять. Даже на что‑то огромное.

— Вы что, в ноосферу верите?

— Я верю в силу слов, я верю в слов набат, — сказал Евсеев. — До свидания. Спасибо за компанию.

Он ушел, чувствуя, как она сверлит глазами его спину.

2.

После этого семинара Евсееву неожиданно написал на электронную почту Касьян. Предложил встретиться. Евсееву не хотелось вечером ещё куда‑то идти, но Касьян настаивал, и в конце концов Евсеев всё‑таки пришёл в кофейню возле станции метро.

— Скажи, Евсеич, зачем ты таскаешься на все эти литературные семинары? — без предисловий заговорил Касьян. — Только правду говори, не рассказывай мне там про «хобби» и «встречи с интересными людьми».

Евсеев молчал, утопив острый подбородок в вороте свитера.

Тогда Касьян надвинулся на него и спросил прямо:

— У тебя ведь тоже это есть? Эта… ну, способность?

Евсеев отстранился, глянул исподлобья:

— Ты о чём?

— Сам знаешь.

— Ничего я не знаю. Еще про «ноосферу» скажи. Бэтмен нашёлся.

— Какую ноосферу? — опешил Касьян. — При чем тут Бэтмен? Я о твоих персонажах.

Евсеев попытался уйти, но Касьян удержал его:

— Погоди, это важно… Они ведь у тебя оживают, так?

— Ты о чём вообще? Как они могут «оживать»? Они же написанные. Они — слова. Невещественные. Летят в космосе и ни на что не влияют. Или влияют, но нам предугадать это не дано.

— Ну, мне‑то можешь не врать, я‑то тебя всю жизнь знаю… Если ты кого‑то описал, он потом становится настоящим. Ну, живым. Ходит, ест, ругается. Ты поэтому почти ничего и не пишешь. Боишься.

— Что значит — «настоящим»? — Евсеев снова уселся на стул и принялся пить кофе, держа чашку обеими руками. — Кого я боюсь? Ерунда какая‑то. Я вообще‑то бухгалтер.

Касьян сказал, глядя в потолок:

— Дело в том, что я тоже так могу. А про тебя я догадался. Ну и когда догадался, стал ездить по конвентам и высматривать: может, у кого‑то ещё получается. Ты как, нашёл кого‑нибудь такого же?

Евсеев молчал. А Касьян продолжал тихо, лихорадочно:

— Ты их придумываешь, и они выходят со страниц в реальную жизнь. Так у тебя? Так? У меня случай был тяжёлый, — разоткровенничался он. — Когда я впервые понял, что они по правде у меня оживают, написал для себя девушку, какую хотел. Чтобы ко мне не придиралась, любила таким, как есть, зарабатывала прилично, все по дому успевала, умела готовить и при этом чтобы не портился маникюр… Ну такую, идеальную.

Евсеев посмотрел Касьяну в глаза. Так, словно ничего хорошего не ожидал.

— Она просто исчезла, — сказал Касьян. — Понимаешь?

— Понимаю, — ответил Евсеев. — Нежизнеспособные персонажи долго в реальном мире не могут.

— Ты тоже пробовал?

Откровения Касьяна были Евсееву тяжелы и неприятны, но он ответил:

— Для себя — ничего, а так… случались неудачи.

— А удачи?

— И такое было. Один вообще аспирантуру закончил.

— У меня вот дядя Коля из рассказа «Дворник» недавно помер, — вздохнул Касьян. — Я даже на похороны ходил.

— А с постами в соцсетях у тебя как? — спросил Евсеев.

— С постами как у всех: написал — забыл, но там и персонажей как таковых нет, — сказал Касьян.

— Я и посты писать боюсь, — признался Евсеев. — Художку, понятное дело, тем более. Но таких, как мы с тобой, вроде, больше нет. Ни на одном конвенте не видел.

— А если бы увидел?

— Не знаю… Предупредил бы, наверное.

— И раскрыл бы себя. Ну ты даешь!

— Как думаешь, почему это есть только у нас с тобой?

— Честно говоря, подозреваю учительницу литературы, — ответил Касьян. — Что‑то в ней было такое… Как в ведьме.

Учительница литературы, о которой они говорили, пришла в школу, когда они учились в девятом классе, и через год ушла. Никто не знает, куда; её следы потерялись мгновенно. Они даже не могли вспомнить, как её звали. Помнили только растянутую на локтях зеленую кофту и тонкий пронзительный голос, который то и дело принимался рыдать с подвывом, когда она читала стихи, даже что‑нибудь совсем невинное, вроде «Люблю грозу в начале мая».

— Будем на связи, — торжественно объявил Касьян, прощаясь с одноклассником.

А через неделю страну накрыло пандемией.

3.

… Мир стал другим. Евсеев помнил, что один раз уже переживал это чувство. Это было во время солнечного затмения. Он вышел из дома с заранее подготовленным закопченным стеклом, чтобы не испортить зрение, и приготовился смотреть на Солнце. Тогда он предвкушал приготовленный для него очередной увлекательный аттракцион, что‑то вроде шикарного цирка от Мистера Вселенная.

Внезапно воздух как будто запорошило пеплом, свет потемнел, Солнце посерело, и всё переменилось.

И это не какое‑то обстоятельство в жизни отдельно взятого Евсеева переменилось. Нет, здесь не с кем‑то одним случилось «это» — «это» случилось сразу со всеми. Со всей Землей. Евсеев вдруг остро осознал, насколько огромен космос и насколько малы не только люди, но и вся их большая Земля.

Длилось затмение недолго, тень сползла с Солнца, и мир вернули на прежнее место. И снова можно было жить, не задумываясь и принимая сравнительную безопасность бытия как данность.

Закладка:

Пандемия оказалась чем‑то вроде затмения — для всей Земли, не для одного человека и даже не для одного изолированного селения. Не осталось безопасных мест на Земле, кроме разве что Антарктиды. От пандемии нельзя сбежать, как бежали белогвардейцы от большевиков.

Шли дни, а острое ощущение новизны происходящего не притуплялось. Евсеев смотрел в окно, и на ум поневоле приходило: «Я вижу новое небо, потому что старое миновало». Он не помнил точной цитаты, хотя интеллигенту в принципе полагается плюс‑минус уверенно обращаться по меньшей мере к четырём текстам из Священного Писания: Нагорной проповеди, книге Экклезиаст, Песни Песней и Апокалипсису, который прочно смешивался в сознании с картинами Босха и представал сплавом абсурда, ужаса и популярных мемов. Но Евсеев запоминал такие вещи плохо. Только сейчас это «новое небо» внезапно засияло перед ним — как тогда, после окончания затмения. Новым в этом небе было то, что оно — для всего человечества. Простенькое открытие, неотразимое, как удар молнии в степи.

Евсеев включил компьютер и начал писать.

Впервые с того дня, как он понял, что созданные им персонажи оживают и начинают самостоятельные бытие, он писал без оглядки, отпуская на волю свои фантазии.

Апрельские слезы сменились майским снегопадом лепестков, ветер заглядывал в запертую квартиру через окно, выходящее на восток. Когда вставало солнце, Евсеев раскрывал раму и впускал из горстей, как бумажные самолетики, накопившиеся за ночь буквы, и они превращались в воздушные корабли с выгнутыми парусами, девушек с длинными, как солнечные лучи, волосами, собак и кошек, бегущих по воздуху, в детский смех, в юных доставщиков пиццы и даже в соседа‑с‑дрелью, который при встречах во дворе неизменно оказывался славным малым.

Евсеев никогда специально не интересовался тем, как складывается жизнь его персонажей, долговечная она или мимолетная. Если что‑то и узнавал, то случайно — стороной.

Его воздушные корабли расправляли паруса, сливаясь с облаками в новом небе, голоса улетали вместе с ветром, сосед‑с‑дрелью бодро шагал куда‑то по пустой улице. А Евсеев ложился спать.

4.

Басовитая дама с литературного семинара проснулась, как это часто с ней происходило, в шесть утра. Она была убеждена в том, что это — время её смерти. Что когда она навеки закроет глаза, одна стрелка будильника укажет в небеса, другая — в землю.

Она задыхалась. Серые сумерки разливались вокруг, было тихо. И в этой тишине росла, наваливаясь на грудь, уверенность в том, что эпидемию она не переживет. Книги тускло смотрели слепыми глазами‑корешками с полок, между ними неряшливо торчали квитанции и старые открытки. «Прощайте, друзья!» — вспомнились слова Пушкина, обращённые к любимым книгам. Прошептав их, толстая дама почему‑то в первую очередь вспомнила «Анжелику».

— Нет, это невыносимо! — сказала она, садясь в постели и зажигая лампу.

В отличие от детских страхов, взрослая, застарелая паника не убегала от жёлтого круга лампы. Никуда она не девалась — сидела в углу и загустевала, как желе.

Дама ненадолго провалилась в сон, и в этом сне кружевная шаль, артистически брошенная на кресло, превратилась в учёную девушку. Девушка была умилительно‑юной, в очках в суровой темной оправе — не поймешь, старомодных или наоборот, ультрамодных. С ходу, не вдаваясь в разные житейские мелочи, она завела дискуссию о стихотворении «Шёпот, робкое дыханье…» — есть ли в нём хоть какой‑то смысл, или же вся эта «чарующая магия слова» гроша ломаного не стоит. И басовитая дама, так же не опускаясь до «здравствуйте, как вы сюда попали?», метнулась в волны спора. Они забрасывали друг друга язвительными замечаниями, пока солнце не забралось почти на середину нового неба над пустым, затаившимся городом.

… Дама открыла глаза. Шаль была шалью, лампа еле тлела, побеждённая утренним светом, льющимся в окно. Никакой девушки, конечно, здесь и в помине не было — она просто приснилась. Но не стало и паники: давящее чувство исчезло. Дышалось легко — давно такого уже не случалось с пожилой окололитературной дамой, вечно чем‑то озабоченной, встревоженной и всё чаще испуганной.

Она подошла к книжной полке. «Здравствуйте, друзья!» — прошептала она, вслушиваясь в звучание этих слов, а затем, роняя на пол квитанции и открытки, вытащила книжку «Стихи русских поэтов о природе», к которой не прикасалась уже очень много лет. Книжка вышла в серии «Школьная библиотека». Некоторые строчки в оглавлении были подчёркнуты химическим карандашом: их следовало выучить наизусть. Тем же карандашом были отчёркнуты четверостишия, подлежащие заучиванию.

Она читала и читала, всё подряд, сама не замечая, как принималась бормотать, и комната заполнялась целительными словами классической русской поэзии. Вечером внучка, привозя на машине очередную коробку с продуктами и лекарствами — сердечными и успокоительными, — спросила:

— Ба, ты как там?

— В норме! — бодро ответила «Ба».

— Покажись! — потребовала внучка. И оценила: — Ух ты, тебя и правда не узнать. Даже посвежела. Чем ты там таким прекрасным самоизолируешься? Я тоже так хочу… Тебе не скучно?

— А похоже, что мне скучно? — осведомилась дама. — Ты вот мне скажи: давно Фета перечитывала?

— Бабушка, я поеду. Закрывай дверь. Упаковки я протерла дезинфицирующими салфетками, но ты все равно…

— Хорошо, хорошо, — проворчала пожилая дама, ногой проталкивая коробку в квартиру. — Не беспокойся. Знаешь, поэзия — лучшее успокоительное.

— Лучшее снотворное, — хмыкнула внучка. — Если что — сразу звони. — И молодая женщина сбежала вниз по лестнице.

Второй рассвет литературная «Ба» встретила ожесточённым спором о Блоке: девушка в очках доказывала, что «Вхожу я в тёмные храмы — там жду я прекрасной дамы…» имеет глубокий смысл.

— Чушь! — пыхтела пожилая женщина. — Какой смысл? «Дамы»! «Кого — чего?» Это какой вообще падеж? Дама у него что, неодушевлённое? Как «жду подачки»? Блок чудовищен!

Девушка‑шаль посверкивала стеклами очков, в которых отражался книжный стеллаж:

— Когда вы говорите: «Я жду грозу», вы ждёте какую‑то конкретную грозу. Которая вот‑вот случится. А когда вы говорите «Я жду грозы» — это предчувствие непонятной ещё стихии, которая не отлилась пока в конкретную форму…

— Хотите сказать, прекрасная дама для Блока — стихия?

— Стихия — то, что несёт с собой прекрасная дама…

— Ой‑ой с колбасой, — детсадовской присказкой отреагировала пожилая посетительница поэтических семинаров, и они с девушкой обе рассмеялись.

Это было как «я боюсь эпидемии» и «я боюсь эпидемию». Задача заключалась в том, чтобы превратить один падеж в другой, неопределённую стихию — во вполне конкретное явление, которое можно изучить и в конце концов победить.

Дама вспомнила, как Евсеев сказал ей на том последнем семинаре, куда она выбралась перед эпидемией (боже, это было так давно, практически в предыдущей жизни!): «Я верю в силу слов, я верю в слов набат». Тогда она не сомневалась в том, что он иронизирует. Но так ли это было на самом деле? А что, если он действительно верит в силу слов? Нет, даже не так, — а что, если слова действительно обладают реальной силой? Даже такие слабые, казалось бы, беспомощные и хрупкие, как «шёпот, робкое дыханье»?

5.

Бородатый молодой человек с памятного семинара оказался в числе заболевших. Болезнь протекала тяжело, температура не спадала. Внезапно выявилось, что у него, оказывается, врождённая сердечная недостаточность. До сих пор это вообще никак себя не проявляло. А тут вот взяло и выявилось и начало представлять опасность.

Его привезли в инфекционное отделение в разгар эпидемии, он плохо помнил происходящее, но одно ему врезалось в память: высокая сухощавая женщина, похожая на последнюю русскую императрицу, которая по ночам сидела возле его кровати и однажды, когда он вдруг понял, что ему нечем дышать, поднялась и, резко шурша одеждой, вышла, а вскоре примчалась дежурная медсестра и поднялись хлопоты по срочному спасению бородатого мальчика. Наутро у него температура начала спадать, а ещё через неделю его выписали.

Закладка:

Он понимал, что отыскать ту сиделку будет невозможно, в больнице многочисленный персонал, работают волонтёры. Может, она вообще из другого города. В ней в принципе было много непонятного. Каким образом, например, больница ухитрилась выделить для кого‑то одного персональную сиделку, когда отделение переполнено? Да, конечно, без внимания люди не оставались, но чтобы с кем‑то сидели вот так, постоянно…

И ещё, почему незнакомка была без маски? Весь персонал больницы был снабжён защитными средствами. За все дни, проведённые в больнице, молодой человек не видел женских рук без перчаток, да и самих лиц женских тоже не видел — только глаза, угадываемые за очками. Высокая температура смазывала странное, нереальное ощущение от присутствия незнакомой сиделки. И если вдуматься, то… на ней была форма медсестры времён Первой мировой войны. Забавно, но это показалось ему более нереальным, чем присутствие в больнице медсестры без маски.

В конце концов он пришёл к выводу, что это был горячечный, но такой утешительный бред.

6.

Крепыш с коротко стриженными светлыми волосами работал водителем на «скорой». Человеком он был конкретным и стихи тоже предпочитал конкретные, чтобы сразу понятно было — про что написано и с какой целью. Поэтому, кстати, он считал, что «Я помню чудное мгновенье» — настоящий шедевр, ведь Анна Петровна Керн после этих стихов моментально влюбилась в Пушкина и они вдвоём наверняка отлично провели время. Таким образом цель поэта была достигнута с минимальными потерями.

Когда началась пандемия, он сам вызвался на ночные дежурства, и тёмный город бешено распахивал перед мчащейся машиной свои тёмные пустые улицы. Подъезжая к больнице, он уже издали видел десятки горящих желтых прямоугольников: за каждым находились люди, точно знающие, что делать и зачем. Как в правильной поэзии. От этих окон разливалось тепло.

В тот день в машине лежал студент — костлявый рослый парень, плохо говоривший по‑русски, какой‑то застрявший в России немец (или голландец?) с просроченной визой. Парень сердился, противился госпитализации, несмотря на высокую температуру, уверял, что он всего лишь простудился, когда курил на балконе, потом вдруг заплакал и признался, что у него нет денег и с документами тоже швах. Его изначальной целью было проехать на велосипеде по всей Европе, но потом вмешалось бедствие…

Этот парень исчез из мыслей водителя сразу же после того, как был передан с рук на руки в приёмное отделение. Встретились они значительно позднее, когда бедствие отступило и всем, кто работал сверхурочно, дали отпуск. Конечно, хотелось бы поехать куда‑нибудь к морю и там полежать на пляже в трусах, глядя на загорелых девушек и поплевывая косточками от черешни, но с поездками пока пришлось повременить. Достаточно было просто сидеть в парке и абсолютно ничего не делать.

Кто‑то уселся рядом и заговорил по‑английски. Водитель «скорой» учил инглиш в школе и мог объясниться более‑менее сносно. Он посмотрел на соседа по скамье, увидел хрящеватый нос и прядь светлых смятых волос, но никак не мог вспомнить — откуда знает этого человека.

Тот напомнил. И про визу, и про деньги, которых не было. И про путешествие, которое так и не состоялось. Студент о чём‑то рассказывал, а слушатель, подрёмывая от усталости, которая накопилась и так и не прошла, кивал и делал вид, что понимает, о чём идёт речь. Перед тем, как он задремал, ему подумалось последнее: скоро возобновятся поэтические семинары и можно будет снова встретиться с той тонкой, как ветка, женщиной, которая носит юбки в пол и краснеет, как маленькая девочка… Он улыбнулся и заснул, положив голову на костлявое плечо студента.

7.

Звали эту молодую женщину Даша, и она тихо, робко вышла в мир из своей небольшой квартиры на девятом этаже, впервые после отмены карантина.

Чуткая натура, Даша остро переживала момент, и когда объявили о том, что пандемия отступает, ощутила привкус победы. Победа эта не явилась в одночасье, как излитый с небес «громкокипящий кубок», но шаг за шагом, не торопясь и не задерживаясь, распространялась всё дальше и дальше и с каждым шагом охватывала всё более обширные территории души и физического пространства.

Даша вышла в сквер, где стоял — в своё время жарко дискутировавшийся — памятник, и тотчас поймала на себе негодующий взгляд кота, который доселе ощущал себя безраздельным господином всея детской площадки, газона, асфальтовой дорожки и прочая, и прочая, и прочая. «Кто ты, о дерзкая, вторгшаяся во владения мои?» — вопрошал кошачий взор. Даша тихо засмеялась. Кот с достоинством удалился в кусты.

Молодая женщина села на лавочку возле выключенного фонтана, подставила лицо солнцу. Когда вся её маленькая вселенная наполнилась оранжевым светом, она открыла глаза, потому что ей показалось, будто кто‑то пристально смотрит на неё.

И точно — на лавочке напротив восседала… почти точно такая же «Даша». Сходство было разительным и в то же время карикатурным: чуть‑чуть искривлённый нос, один глаз немного выше другого и определённо косит, но во всем остальном — те же черты, испорченные, как в кривоватом зеркале. Та, вторая, «Даша» посасывала кофе из бумажного стаканчика, чередуя его с тонкой сигаретой, распространяющей удушливый дым. То и дело она бросала на свою визави равнодушные взоры, затем задавила сигаретку о скамейку, сунула смятый стаканчик между рейками сиденья и поднялась. Юбка была ей длинновата и волочилась по земле, при ходьбе «Даша» то и дело наступала на подол и останавливалась, беззвучно бормоча ругательства. Из её рукавов, из карманов на юбке, из‑под подола бесконечным дождём сыпались мятые бумажные стаканчики с логотипами самых разных кофеен.

— Что… это?.. — пробормотала настоящая Даша, не в силах пошевелиться.

Странное существо повернулось к ней, словно его окликнули, и улыбнулось. Беззубый рот существа расплывался всё шире. Даша застыла, не чувствуя ни рук, ни ног. Существо, шатаясь, побрело дальше по дорожке.

— Девушка, вы в порядке? — раздался голос.

Даша вздрогнула и как будто очнулась.

— Я? Заснула, наверное… Простите… — пробормотала она и тряхнула головой, пытаясь сбросить оцепенение. — Так неловко!

Рядом с ней стояли Евсеев и Серёгин. Они прервали разговор и подошли к лавочке, потому что им показалось, что с женщиной плохо. «Свежий воздух — он с непривычки убивает», — высказался Серёгин по этому поводу.

Даша узнала Евсеева и слабо улыбнулась ему, но тут же снова вздрогнула, омрачилась и поневоле посмотрела туда, где стояла, покачиваясь, вторая «Даша». Серёгин проследил её взгляд и присвистнул:

— Во страховидла!

— Вы знакомы? — удивилась Даша.

— С ней‑то? — Серёгин посмеялся.

Над крышей ближайшего дома показался рыхлый край облака. Серёгин посмотрел наверх, потом перевел взгляд на Дашу и добавил:

— Вы тут посидите, отдышитесь, а то ужас как побледнели. Поэтическая вы натура. Прямо как Евсеич.

— Я как раз не бледный, — возразил Евсеев.

— А я тут, прямо скажем, сбледнул, — признал Серёгин. — Знаешь, возле «Авроры» два «Лениных» ходили, один революционный матрос и «Пётр Первый»? К прохожим приставали, чтобы сфоткались? Повыползали снова. Но странные какие‑то. «Пётр Первый» стал как тот шемякинский, с крошечной головой и длиннющими пальцами. У матроса голова как у скелета. Не знаю, кому охота с такими фоткаться.

Евсеев замер. Нехороший холодок прошёлся у него по спине. Он сказал:

— Давай‑ка зайдём к одному моему приятелю, а? Что‑то беспокойно мне за него стало. Боюсь, что насамоизолировался он там по самые помидоры.

— Ты ему звонил?

— Да нет, причины не было…

— Тогда сейчас чего забеспокоился?

Страховидла уже исчезла, только след из мятых бумажных стаканчиков тянулся по всей дорожке.

— Сейчас причина появилась, — сказал Евсеев. — Но один идти боюсь.

— Ладно, — сказал Серёгин. — Это недалеко? У меня ещё дела.

Закладка:

— Недалеко, — сказал Евсеев.

— Я больше никогда не смогу пить кофе из бумажных стаканчиков, — прошептала Даша. — И вообще, наверное, никакой. — Она нервно потянула себя за узкий ворот «водолазки».

Кот вернулся и сидел теперь совсем близко, щурясь и топорща усы. «Так и быть, — думал он, — пусть вторгается во владения мои, эта дерзкая особа».

8.

Евсеев позвонил в квартиру Касьяна. Долго не открывали, потом послышалась какая‑то возня, наконец, раздался резкий выкрик, и замок лязгнул. На пороге стоял Касьян. В полумраке его лицо белело, как лунный блин, острый нос клевал воздух, глаза бегали.

— Евсеич? — спросил он. — Чего тебе? Кто это с тобой?

— Сантехник, — произнёс Серегин звучным оперным баритоном. — Проверяю трубы на предмет протечки.

— Что, серьезно?

— Серьёзно. Представитель жилконторы с человеческим лицом.

— Евсеич, а ты чего с ним?

— Я за компанию.

Серёгин отодвинул Касьяна и вступил в квартиру. За ним скользнул Евсеев — и замер. До сих пор ему казалось, что он готов к любому, но выяснилось — нет. Квартира была завалена объедками, мятыми и шуршащими упаковками, каким‑то тряпьём. На шкафу обнаружился дед с немытыми пятками, которыми он со скуки то и дело ударял о зеркальную дверцу. Два ребенка увлечённо рвали книги, разбрасывая скомканные страницы. На диване обнаружился иссохший бородач, похожий на старовера. Он лежал на спине, уставив бороду в потолок, и непрерывно гудел, не разжимая губ, как бы в подражание рою пчел.

Из туалета донесся возмущенный крик Серёгина:

— И тут засор! Во обезьяны! Какой фигни вы в унитаз накидали, а? Соседи снизу жалуются, что протечка, и вот, пожалуйста.

Евсеев схватил Касьяна за плечи. Касьян сжался, руки его затряслись.

— Ты вообще что натворил? — спросил Евсеев.

— Это… родственники… приехали из глубинки… — пробормотал Касьян, отводя глаза.

— Какие родственники, из какой глубинки? — заорал Евсеев. — Ты кому врёшь?

— Я не нарушал, — сказал Касьян. — Мы все в пределах квартиры. Самоизоляция.

— Покажи компьютер, — приказал Евсеев.

— Не трожь! — взвизгнул Касьян, закрывая собой проход к письменному столу. — Это творчество!

— Серёгин, держи его! — закричал Евсеев.

Серёгин, посмеиваясь с добродушием сильного человека, ухватил Касьяна поперек живота. Касьян, горячечный и потный, бился, лягался и даже пытался укусить, но Серёгин держал его без труда, словно котёнка.

Евсеев подошёл ко включённому компьютеру и принялся стирать файл за файлом.

— Ничего себе понаписал, — приговаривал он при этом.

— Я правду писал! — закричал Касьян. — Нелакированную! Неприкрытую правду жизни!

— «Правду» он писал, — ожесточённо давил на клавишу «delete» Евсеев. Ему казалось, он с хрустом давит комаров. Или каких‑нибудь других разносящих заразу насекомых. — Посмотрите‑ка на него, «правду» он писал. Паскудство одно.

По мере того, как файлы падали в «корзину», исчезали и персонажи — вонючий дед, мерзкие детишки, безумный бородач… Последнего, похожего на раскоряченного домового, Евсеев обнаружил за веником и вытолкнул за дверь, не дожидаясь, пока тот растворится в нечистом воздухе квартиры.

— И чего неймётся‑то? — заметил Серёгин, отпуская наконец заплаканного Касьяна. — Лучше бы стишки читал. Только не про минуты роковые, а что‑нибудь детское, про природу. Люблю там грозу в начале мая… А?

Александр Бачило

Не робей, лохматые!

Как же долго ждал Сашка этого дня! Сначала хныкал и просился, потом обиделся и надулся, потом просто терпел и вздыхал. И вот, наконец, свершилось. Дед Гриша, собираясь на разведку в Дальние Горы и пересчитывая по этому случаю припасы, задумчиво пошевелил усами.

– А что, не взять ли мне и Сашку с собой?

– Взять! – завопил Сашка, так что пыль с потолка посыпалась. – Конечно, взять!

– Что старый, что малый, – проворчала мать. – Чего ещё выдумали?! В стужу по сугробам рыться…

Но дед не стал её слушать.

– Возьму! – сказал он решительно. – Сколько ещё ему в норе сидеть? Вон какой лоб вымахал – пускай добытчиком для семьи будет!

– Нашёл добытчика! – не сдавалась мать. – В прежние времена такого ещё и за порог не пускали!

– Нет! Я вымахал! – горячо затараторил Сашка. – У меня шуба как раз по сезону! Что же, пусть её моль ест?!

– Нынче не прежние времена, – поддержал его дед. – Снега сходят. Тропинки провяли. Бояться некого. Почти…

– То-то, что почти! – мать посмотрела на него с осуждением. – Тащишь парня неведомо куда. А если там, кто встретится?

– Да, кто встретится?! – звенел Сашка. – Да я ему так встречусь, что больше не захочет!

– Болтун! – мать опасливо покосилась на оконце, за которым колыхались опалённые прутья кустов. – Приметы не знаешь? Помяни Хозяина – он и явится. Хочешь, чтоб с тобой то же случилось, что с отцом?!

– Так это когда было! – возмутился Сашка. – Сказано тебе – хозяев больше нет! Мы сами себе хозяева! Как можно быть такой отсталой?!

– Помолчи на мать! – осадил его дед и, пожевав усы, тихо прибавил:

– Не бойся, Ксения. Ходил я и к Большой Воде, и в Степь, и в Горелый Лес… Нету там никого. Одни кости…

– Ну, не знаю… – мать подхватила ползающую под ногами Кроху, чтобы утереть ей нос. – Я и костей их до смерти боюсь! Кто они, и кто мы!

– Мы – свежая кровь! – заявил Сашка и сейчас же пригнулся, опасаясь получить от деда затрещину. Но затрещины не последовало.

– Сиди уж – кровь! – поморщилась мать. – Для хозяев ты – так, лёгкая закуска! И забывать об этом нельзя, даже если они ушли… временно. Глазом моргнуть не успеешь, как вернутся!

– Вернутся, – буркнул Сашка. – Будем без дела сидеть, так дождёмся!

– А он, между прочим, прав, – неожиданно вступился за Сашку дед. – В этом деле зевать не приходится. Свято место пусто не бывает. Старики так говорят.

– Мудро говорят! – солидно кивнул Сашка. – Ты что, мам, стариков не уважаешь?!

– Ай, делайте, что хотите! – отмахнулась мать. – Некогда мне, малыши не кормлены!

Она потащила Кроху в спальню, но на пороге обернулась и пристально посмотрела на деда.

– Смотри, старый! За Сашку не усами отвечаешь – головой…

– Отвечу, – хмуро отозвался дед. – Ты знай, своё бабье дело справляй! Развела тут… матриархат.

Вышли рано утром. Тоже ведь случай небывалый – в старые времена разве решился бы кто-нибудь высунуть нос на улицу до наступления темноты? Да ни за что! Только по ночам и пробирались. Из рода в род все местные носили два прозвища вместо фамилии – Мышкины да Трусовы. Как будто в слепую темень выходить – храбрости не нужно! Не от хорошей жизни сумерничали, а от того, что день принадлежал хозяевам. Попадёшься им на глаза – и поминай как звали.

Зато сейчас – совсем другое дело! Светло, видно во все стороны, а главное – теплынь! После Большой Зимы солнышко, наверное, впервые припекло, как встарь. Снег тает, ручьи бегут. А запах! Травы просыпаются, хоть и не видно их ещё, но и сопливому ясно – так пахнут только свежие побеги. Значит, не все они сгорели, не все вымерзли…

Дед с удовольствием крутил носом.

– Что ж. Пересидели зиму. Теперь полегче пойдёт.

Сашка тоже жадно принюхивался и приглядывался. Шутка ли! В первый раз после Беды парень выбрался на воздух. А чтобы при свете дня – такого вообще на его памяти не бывало. Три зимы безвылазно! Да и кто бы их различал, где там зима, где лето! То огонь за порогом ревёт, то дым в дом ползёт, то дожди льют без конца, и пить хочется, а пить нельзя – вода, как змеиный укус. А потом морозы… Ох уж эти морозы! До конца жизни сниться будут, наверное… И холодно было, и голодно, а больше всего – страшно. Но ведь пережили! Теперь легче пойдёт, дед-то знает, что говорит. А вот хозяева не пережили…

Сашка вдруг остановился посреди странной аллеи из обгорелых стволов. То, что ему издалека, казалось, согнутыми давней бурей деревьями, вблизи превратилось в торчащие из-под снега, заострённые кверху кости. Да ведь это же рёбра! Огромный скелет, присыпанный грязноватой порошей, лежал поперёк поляны. Кто-то из местных уже протоптал узенькую тропинку, переваливающую через вросшие в землю позвонки. Ни фига себе!

Закладка:

Круглыми от удивления глазами Сашка обвёл поляну, взгляд его упёрся в голый крутобокий холм у дальнего края. Ручьи стекали из-под снежной шапки на вершине холма, звонкая капель сыпалась с толстых сосулек, свисающих в нише под массивным козырьком. Другие сосульки – такие же толстые и острые – росли им навстречу снизу. Ну, прямо, как… прямо как… До Сашки наконец дошло. Никакой это не холм. И никакие это не сосульки…Зубы!

Мороз пробежал по спине, так что Сашку всего передёрнуло. Он охнул и бегом припустил вслед за дедом.

– Деда, слышь? А это точно, что хозяева все умерли?

Дед, не останавливаясь, мотнул головой в сторону холма.

– Сам не видишь, что ли? Одни черепушки да рёбра торчат. До самой Большой Воды земля костями засыпана.

– А чего это они – все сразу?

– Воображали о себе много, – строго сказал дед. – Вот и попали под раздачу.

– Под какую раздачу?

– Известно под какую! Под Беду. Гордились да хвалились – мы, дескать, самые сильные, самые большие и страшные! Мы хозяева на земле, в воде и в воздухе! Никто нам, хозяевам, не указ, а мы всякому – смерть! Дурачьё… Отрастили туши с гору, а мозгов – меньше, чем у Крохи.

Сашка обернулся и ещё раз посмотрел на череп. Ох и здоров!

– Деда, но ведь они, и правда, большие!

– А вот нашлась сила побольше ихней. Разметала, раздавила, испекла, как тыкву! Потому что – не хвались!

Хм… Сашка надолго задумался. Всё равно непонятно. Нашлась сила больше, чем у хозяев. Но ведь у нас-то её ещё меньше!

– Кто они и кто мы… – произнёс он неуверенно.

– А ты как себя понимаешь? Кто ты есть?

Дед смотрел, прищурившись. Сашка почесал за ухом.

– Ну, я… кто… Я – Сашка.

– Да не по имени! По роду!

– По роду – Мышкин.

– Балда! Мышкин – прозвище. Родня-то твоя – кто?

– Ну… Долгопяты.

Дед недовольно фыркнул в усы.

– Мелко на жизнь смотришь, долгопят! Отвыкать от этого пора. Запомни: ты – млекопитающий! А они – дед мимоходом пнул торчащую из снега кость – они – динозавры!

– А-а! – протянул было Сашка с пониманием. – И что?

– А то, что сказано: “Беда пала на землю, и динозавры вымерли”. Что непонятно?

Сашка виновато вздохнул.

– Ничего не понятно. Почему они вымерли, а мы – нет?

– Почему да почему! – рассердился дед. – Я тебя зачем взял? Чтобы ты своими глазами смотрел, своими мозгами кумекал! Примечай да прикидывай хвост к носу. Догадаешься, в чем секрет – потомкам рассказывать будешь!

Сашка возражать не стал, но обида слегка кольнула. Своими мозгами! Тоже мне, предок! Сам-то много потомку рассказал? Подзатыльники раздаёт, а секрет выживания зубами из него не вытащишь! Знаешь – так расскажи, от чужого, что ли, бережёшь? Как же внуку потомков заводить, если он до них, может, и не доживёт?

Тропа пошла под уклон. Слева от неё всё выше поднимались обнажившиеся от снега известковые откосы. Давно, ещё до Беды, совсем маленьким, Сашка, бывало, промышлял в этих местах лунными ночами. Не один, конечно, с компанией, и, понятное дело, тайком от родителей… Эх, сколько тут, на склоне, было ягод!

“Эх, – подумал он, – будь у меня дедов секрет, я бы, может, не талый снег сейчас топтал, а с соседской Танюшкой запасы делал на счастливую жизнь!” – и вздохнул.

Всегда он при воспоминании о Танюшкиных глазах вздыхал почему-то.

– Тихо! – дед вдруг остановился, как вкопанный, только носом тревожно поводил из стороны в сторону.

Сашка тоже замер, принюхиваясь. Слабый и почти простывший, но такой знакомый дух медленно тянуло поземкой из-за ближайшей кучи щебня. Динозавр!

Горелые кости так не пахнут – липкой шкурой, застрявшим в зубах мясом, голодом и жадностью. Хоть и не сегодня, но не так давно, явно уже после Беды, по оттепели даже – приходил сюда динозавр и долго тут ошивался. Вот тебе и вымерли! Выходит, мать-то была права – рано или поздно они возвращаются!

– Поглядим, – прошептал дед. – Жди здесь!

Он ползком выбрался на гребень насыпи и долго смотрел на ту сторону, не подавая никаких знаков. Сашке надоело ждать. Ясно же, что сейчас никого там нет! Дух простыл. Стараясь не шелохнуть ни один камень, он подобрался к деду, осторожно выглянул из-за его спины и чуть не свалился обратно под уклон.

Прямо перед ним из обширной ямы огромными куполами торчали верхушки яиц. Кладка динозавра – по всей форме. В былые времена, увидав такое, Сашка бежал бы отсюда, сверкая своими долгими пятками. Особенно, если бы услышал доносящийся из-под скорлупы скрип – ясный признак, что вот-вот вылупится кое-кто зубастый и будет не прочь сразу пообедать. Но сейчас яйца молчали.

Дед, шурша осыпающимся щебнем, без страха спустился с гребня и приник ухом к ближайшему куполу.

– Помёрзли, – уверенно сказал он. – Дело известное. Динозавр, конечно, разный бывает, но у большинства повадка бессердечная. Отложит яйца – и как хошь, молодёжь – пошёл себе, куда глаза глядят – утробу набивать.

– И не возвращается – приглядеть?

– А ему и не интересно. На то они и динозавры – каждый за себя. Пока тепло было круглый год, яйца и сами дозревали. А нынче, в снегах, без согрева, без гнезда, разве им уцелеть? Нет, господа хорошие, с таким воспитанием карачун вам светит, и больше ничего!

– Но родитель-то жив, – возразил Сашка, со страхом глядя по сторонам. – Значит, не все они вымерли.

– Ну, что ж, – спокойно сказал дед. – Один-другой какой-нибудь шатун-перестарок ещё бродит. Не в этом суть. Будущего за ними нет – вот что главное. Ну, чего ты там застрял? Сыпь сюда. Привал.

Сашка осторожно полез в яму.

– А ты уверен, что хозяин не явится? – спросил он.

– Когда явится, тогда будем прятаться, – проворчал дед. – Что нам теперь, голодом сидеть от страха? Война войной, а обед по расписанию!

– А что у нас на обед? – живо спросил Сашка, сразу забыв страх.

– Как что? – дед звонко щелкнул когтем по скорлупе. – Наш обед – из шести яиц омлет!

Но отведать омлета в этот раз не удалось. Только Сашка принялся вскрывать скорлупу, как поблизости – ну буквально в трёх шагах! – послышался дробный топот, многоголосый писк, а затем на кучу щебня возле ямы высыпал целый выводок юных долгопятов. Они были так молоды, что не могли ещё толком связать и двух слов, но, едва увидев яйца динозавра, отчаянно завопили:

– Ням-ням!!! – и ринулись в яму.

– Стойте! Туда нельзя! – раздался знакомый голос со стороны тропы, и следом за малышней на насыпи появилась…Танюшка.

– Ты как здесь, егоза?! – удивился дед. – Кто тебя в такую даль отпустил? Да ещё и с братишками!

– Это не мои! – Танюшка тяжело дышала и часто оглядывалась назад. – Это трусовские! Как хорошо, что мы вас встретили!

Сашка приосанился, насколько это было возможно в куче копошащихся малышей. Танюшка явно была рада его видеть! А ведь до этого случая и виду не показывала.

– Знамо, хорошо! – сердился дед. – Этак вы вообще неизвестно куда забрели бы! У Трусовых что, совсем мозги спеклись – детей на улицу выгонять?!

Танюшка сразу погрустнела, потупилась.

– Нету больше Трусовых, – тихо сказала она. – Хозяин до них добрался.

– Как так?! – вскинулся дед – Где?!

– Прямо в доме. Крышу порушил. Я случайно рядом оказалась – еле успела детей откопать, а то б задохнулись.

– А старшие? – спросил Сашка.

Радость его сразу пропала. Значит, хозяин всё-таки вернулся. Последний он или не последний, а Беду пережил. И другим бед принёс.

– Старших съел, – почти прошептала Танюшка. – Они пытались его отвлечь, но он их поймал. Сначала Глашу, потом Семёна…

– Эх, Глафира… – голос деда дрогнул. – Ладная была баба…

Он отвернулся, помолчал, потом стукнул со злостью в яичный купол.

– Так что же мы стоим?! Надо возвращаться! У нас дом крепкий, и Ксения за молодью присмотрит. Не пропадут!

Он ухватил пару малышей за шкирку и потащил из ямы.

– Надо было сразу к нам вести! Что ж ты?! – прикрикнул он на Танюшку.

– К вам не пройти, – Танюшка снова обернулась и посмотрела вдаль. – Он как раз в той стороне. По нашему следу идёт…

Закладка:

И сейчас же, словно в подтверждение этих неуютных слов, со стороны поляны, которой недавно проходили дед с Сашкой, донёсся протяжный рык – не то стон голода, не то – предвкушения.

– Так, – сказал дед, став вдруг чрезвычайно деловитым, – берите детей, уходим. Быстро.

– А куда? – спросила Танюшка.

Дед окинул взглядом окрестные склоны.

– Нужно найти нору. Чтоб была узкая, глубокая и неприметная. И чтоб стены крепкие. И места чтоб на всех хватило…

– Да где ж такую найдёшь? – Танюшка чуть не плакала.

Сашку вдруг осенило.

– Я знаю! Есть нора! И совсем близко! Пошли!

Дед даже расспрашивать его не стал. Говорит, значит знает. Не зря же чутьё подсказало – взять внука в поход…

Подгоняя, подталкивая, а то и задавая трёпку непослушным, Танюшка и Сашка погнали выводок вверх по склону – туда, где над серыми сугробами громоздились изрытые промоинами белые скалы. Дед шёл позади, то и дело оглядываясь.

– Плохо идём, медленно, – кряхтел он.

Шли в самом деле неважно – то и дело поскальзываясь на спрятанных под снегом гладких оконцах ледника. Главная беда – место было ровное. Если сейчас появится хозяин, он сразу же увидит беглецов на ровном склоне. А до спасительных известняков ещё далеко…

По тропе, оставленной внизу, под горой, вдруг прокатился большой круглый валун. За ним другой – поменьше. Склон горы под ногами ритмично вздрагивал от чьих-то невыносимо тяжёлых шагов. Ну, всё. Дождались дорогого гостя. Вот-вот покажется из-за поворота…

– Это дело так не пойдёт, – Задыхаясь, прохрипел дед. – Дуйте дальше вверх и прячьтесь там. Меня не ждите!

Он повернулся и стал быстро спускаться обратно в долину.

– Ты что задумал?! – испугался Сашка.

– Попробую его отвлечь, – не оборачиваясь пробормотал дед, – может, не заметит…

– Деда, вернись! Куда ты?! Поймает ведь!

Но Григорий Кузьмич, глава долгопятского рода Мышкиных, уже кубарем покатился вниз, увлекая за собой снежный поток. Оказавшись на тропе, он быстро побежал туда, навстречу всё ещё невидимому динозавру, и скрылся за поворотом.

– Скорей! Не успеем! – голос Танюшки вывел Сашку из оцепенения. Он подхватил барахтающегося в снегу сосунка и, не оглядываясь, побежал догонять остальных.

Эх деда, деда! Как же так? Зачем же один?! Ведь это безнадёжно! Подсобить бы… Но в душе он понимал, что если кинется сейчас на помощь деду, то испортит весь план, который один только и мог сейчас спасти малышей.

До скал добрались благополучно – по крайней мере погони не было ни видно, ни слышно. Значит, деду удалось-таки отвлечь зверюгу. Ещё бы не удалось! С его-то опытом! Он этих проклятых хозяев жизни ещё до Беды вокруг пальца обводил! Неужели, погибнет? Немолодой ведь уже, да и три зимы, которые пришлось просидеть взаперти, на голодном пайке, никому ловкости не прибавили…Но, даже если и так – нам-то подвести его никак нельзя, иначе, выходит, зря погибал, что ли?!

В скалах, однако, тоже оказалось непросто. Правда, снизу, с тропы, беглецов теперь не было видно, но узкие карнизы, по которым когда-то Сашка носился, как угорелый, теперь были покрыты сугробами, обледенели, а кое-где и вовсе обрушились. Танюшка даже смотреть боялась вниз – на ревущие в пропасти волны потока, подступившего к самой скале. Но молодец девчонка – страшно, не страшно, а, стиснув зубы, волокла самых младших долгопятиков и старшим не позволяла отставать ни на шаг.

– Ничего, ничего, – подбадривал её Сашка, сам со всех сторон обвешанный малолетней родней, – Скоро уже, скоро! Где же это… А! Вот!

Они, наконец, выбрались на ровную площадку, прижатую к мраморно-белой стене и почти свободную от снега – его, видимо сдувало в пропасть не утихающими ветрами. Зато высоко вверху над площадкой нависала гигантская снежная масса – часть медленно сползающего со скалы ледника. Наискосок через стену шла узкая змеистая щель, в которую, при должном старании, можно было, однако, протиснуться даже взрослому долгопяту. Только перед этим следовало вытеребить из щели плотно забивающие её лохмотья сухого мха, лишайника, добедовых ещё трав и веток.

– Типа, здесь, – сказал Сашка и принялся выдёргивать ветку за веткой.

Однако Танюшка сейчас же испуганно оттолкнула его от стены.

– Ты что, с ума сошёл?! Куда ты нас привёл?!

– Да не бойся! Нормальное укрытие на первое время…

– Какое нормальное?! Сам не чуешь, чем пахнет? Смотри, даже малыши испугались! Там же… динозавр!

Сашка вздохнул.

– Ну да, динозавр. Но ты его не бойся. Этот не опасный.

Он сунул голову в расщелину и позвал:

– Эй! Дениска! Ты здесь?

– Ага, щас! – послышался ворчливый голос из-за моховой пробки. – Нет меня! Я в анабиозе!

– Где, где? – не понял Сашка.

В пещере заворочались.

– В спячке я! Понятно?

– Понятно. Давай, просыпайся. Дело есть!

Кто-то протяжно зевнул в темноте.

– Мне что, объявление вешать? “До импакта не будить!”

– До чего?

Послышался тихий стон.

– Ну почему эволюция отбирает самых тупых?!

– Импакт уже состоялся, – неожиданно сказала Танюшка. – На Землю упал астероид. Меловой период закончился.

Сашка повернулся к ней в изумлении.

– Ты-то откуда всё это знаешь?!

– На собрания надо ходить. Старики рассказывали.

Из расщелины вдруг посыпалась труха, трава и ветки, столбом поднялась пыль, а затем в темноте раскрылся жёлтый глаз рептилии с вертикально вытянутым зрачком.

– Это кто тут у нас такой умный? – с интересом спросил Дениска.

– Свои, свои! – Сашка без церемоний оттеснил его в глубь расщелины и вошёл следом.

– Заводи! – обернулся он к Танюшке. – Здесь и остановимся.

Посреди тесной пещерки, в узком луче света, падающем от входа, переминался с ноги на ногу небольшой динозаврик, обросший мятыми со сна перьями.

– Что значит, заводи? – с беспокойством переспросил он. – Что значит, остановимся?! Здесь вам не гнездо! Это, на минуточку, анабиозная камера! Биологически стерильная зона и строгий карантин!

И он чихнул, подняв облако пыли от собственных перьев.

– Ладно, Дэн, не шипи! – отмахнулся Сашка, принимая от Танюшки малышей по счёту. – Родителей у них съели, – добавил он вполголоса, наклонившись к ушной перепонке Дениса. – Вникай в положение!

Денис тихо присвистнул.

– Кто съел?

– Кто! Родня твоя! Хозяин жизни! Чтоб они все повымерли!

Денис насупился.

– Сиротки, значит…Что ж вы сироток от одного динозавра к другому привели? Я, между прочим, тоже теропод!

– Ой, ладно! – поморщился Сашка. – Какой там теропод! Знакомьтесь-ка лучше. Это Танюшка, невест… кхм-кхм! – соседка моя. А это, Таня, самый страшный местный динозавр – Денис Микрораптор. По прозвищу – Чудо в перьях. Мы с ним ещё до Беды познакомились. Язык у него, правда, змеиный, но ты на это внимания не обращай. Доброе слово он тоже понимает. Особенно, если тяпнуть его за хвост, как следует.

– Тяпнул один такой! – гордо рыкнул Денис, явно распуская перья перед Танюшкой. – А что, гости дорогие, вы случайно поесть ничего не принесли?

– Не до того было, – нахмурился Сашка. – Говорю же, хозяин за нами по пятам! Если бы дед его не отвлёк, мы бы сюда не добрались.

– Кстати, хорошо, что напомнили, – сказала Танюшка. – Малышей пора кормить.

– Ням-ням!!! – в один голос подхватили долгопятики, стремительно ухватившие суть разговора.

– Ну, знаете, мои млекопитающие друзья! – возмутился Денис. – Это как-то несерьёзно! Пришли без предупреждения, разбудили посреди карантина, ворвались и тут же требуют ужин! Что я вам могу предложить, если сам года три не выходил на промысел, не добыл ни грамма протеина? Все, что осталось припасённого в норке, чтобы при пробуждении заморить червячка – вот эти старые, сушёные… Эй! Эй! Вы что делаете?!

Но долгопятики уже с хрустом доедали последние крошки так и не заморенного Денисом червячка. Наевшись, они сразу повеселели, немного попрыгали по норе, поднимая пыль, а затем легли спать, забравшись под тёплые пушистые перья микрораптора.

Закладка:

– Превосходно! – мрачно прошептал тот, стараясь не разбудить малышей. – И сколько же эта идиллия будет продолжаться?

– Под утро схожу на разведку, – сказал Сашка, зевая. – Если хозяин убрался, попробуем проскочить с выводком в наше село…

– А если не убрался? – с тревогой спросила Танюшка.

– Ну… хоть еды постараюсь добыть. Как тебе такой план?

– Годится, – Танюшка вдруг как-то по-особенному сверкнула глазами. – А знаешь, ты ничего, толковый. Как моя тётка говорит – харизматичный. А я-то думала, сосунок ещё…

Она улыбнулась.

Сашка сразу почувствовал себя на седьмом небе от счастья.

– Так, может, это… – неуверенно начал он. – Я же к тебе тоже…

– С любовью идите на площадку! – заявил сквозь сон Дениска. – Детей мне перепугаете!

Сашка быстро убрал лапы.

– Спи давай, любака! – шепнула ему Танюшка, укладываясь в углу. – Отложим до лучших времён…

– Это какие ж такие, лучшие? – спросил Сашка с лёгкой обидой.

– Кайнозой, – произнёс во сне Дениска. – Миф о загробной жизни…

Однако, события этой ночи показали, что кайнозой пока не наступил.

Едва в расщелине скалы забрезжил серый свет, как страшный удар потряс жилище микрораптора. Перепуганные обитатели гнезда вскочили на ноги и сразу увидели, что выход стал гораздо шире. Огромная лапа пролезла в него и, вонзив когти в стену пещеры, одним движением пропахала глубокие борозды. С потолка посыпались камни. Маленькие долгопятики в ужасе завизжали. Танюшка с Сашкой инстинктивно схватились друг за друга.

А лапы матерого Короназавра уже работали без остановки, быстро расширяя вход. Часть стены рухнула и в образовавшейся дыре показалась зубастая морда.

Нет, не страх овладел Сашкой, а обидное до отчаяния сознание собственного бессилия. Что, ну что можно было сделать?! Как остановить эту гору мяса и костей, когда каждый её зуб был больше взрослого долгопята?! Эти огромные лапы, продолжавшие разрывать мягкий известковый свод, считались, между прочим, у динозавров маленькими изящными ручками. При такой-то морде! Вот у Дениски его покрытые перьями руки были длинными, сильными – но это только по сравнению с его же тщедушным тельцем. И всё-таки он был динозавр…

– Эй, ты! – рявкнул Дениска, наступая на короназавра, – Ты на кого наезжаешь, чувырла юрская?! А ну слинял отсюда, рыбья кровь! Загоню, как меганевру под папоротник! Только тронь малолеток!

Он вдруг высоко подпрыгнул, взмахнув сразу всеми своими перьями, бросился короназавру прямо в морду и клюнул его в глаз. Гигант взвыл, но мотнув головой, тут же ловко схватил Дениску на лету зубами. Раздался короткий хруст, несколько пёрышек закружились в воздухе. Динозавр презрительно сплюнул маленькое тельце микрораптора в пропасть – для него это была даже не закуска – так, муха.

– Дениска! – отчаянно завопил Сашка и бросился на короназавра, не думая больше ни о каком плане. Его толкала вперёд одна запредельная, выжигающая сердце ярость и жажда отомстить за мёртвого друга. Он оскалил зубы, он выпустил когти и нанёс удар, сам не зная, куда.

И словно что-то вдруг взорвалось прямо перед ним. Огромная масса льда, снега и камней – говорят, такая как раз и врезалась в Землю, явив Беду – обрушилась на короназавра, смяла, сломала, вместе с площадкой и унесла за собой вниз, в ревущий поток. Перед разрушенным входом в пещеру остался только узенький карниз. И на этом карнизе, с любопытством заглядывая в пропасть, стоял… дед!

– Примещательный шлучай, – сказал он, отчаянно шепелявя. – Никогда мне еффё не приходилось так поработафь щелющтями, грызя лёд. Правда же, ребятуфки?

– Эт тощно! – раздались голоса сверху.

Сашка задрал голову и увидел, что козырек, нависавший над площадкой, исчез, а на ровном, как по линеечке, обгрызенном краю ледника стоят сотни его односельчан – долгопятов. Неизвестно откуда появились Ксения с Верой – Сашкина и Танюшкина матери. Они тут же принялись осматривать и голубить перепуганных малышей.

– Штош, – сказал дед, – кажется, я вовремя поспел с подмогой…

У Сашки подкосились ноги. Он сел на землю и заплакал.

– Ну, будет тебе, – дед похлопал его по спине. – Зато ты теперь знаешь, в чём наш секрет выживания. Мы, млекопитающие, не вымерли, потому что умели ждать, терпели и холод, и голод, умели обходиться малым, кровь имели горячую, малышей своих никогда не бросали, а главное – жили обществом, а не каждый за себя. Вот так и потомкам своим расскажешь. Поколений впереди – как песка. А законы всегда одни…

– Но Дениска-то! – ещё пуще разревелся Сашка. – Он все законы раньше нас с тобой открыл! Он же такой… такой… Нет! Никак он не должен был вымереть, хоть и динозавр! Несправедливо это!

– А я и не вымер, – раздалось вдруг совсем близко.

Послышалось хлопанье крыльев, и появившийся из пропасти Денис, ловко приземлился возле Сашки.

– Дэн?! – Сашка не мог прийти в себя от изумления. – Но он же тебя съел! Я сам слышал, как у него в зубах кости хрустнули!

Дениска пренебрежительно махнул крылом.

– Да у него в зубах чего только не застряло! А места все равно много. Ну и я там же проскользнул… – он расправил перья на груди. – Помяло, конечно, но в общем, пустяки. Я вот, что думаю. А не обзавестись ли мне тоже своим гнездом, да с малышнёй? Почему это, если кайнозой, так я обязательно должен вымереть? Фигушки вам, млекопитающие! Полечу-ка я себе пару искать!

Он взмахнул крыльями и легко поднялся в воздух.

– Дэн! – радостно завопил Сашка. – Да ведь ты стал птицей!

И пронзительно засвистел вслед другу.

Евгения Кретова

Ковчег 1.0

Луна, апрель 2030-го года

– Два ноль, два ноль, фиксирую захват цели, – сухой голос оператора из динамика. – Видимость тринадцать метров. Угол погружения в грунт шестнадцать. Расчётное время активации бота – тринадцать минут.

Перунов ещё раз проверил настройки: всё верно. Вздохнул, растёр красные от усталости глаза. Двенадцать часов в манипуляторе – при положенных восьми. Такую нагрузку молодые-то пацаны выдерживают только на словах, хорохорятся больше. А ему уже «не двадцать», лет тридцать как.

Перунов усмехнулся. Круглая циферка, юбилейная, как и номер сегодняшнего рейса.

Зато завтра домой.

Конец спецоперации. Законный отпуск перед монтажом нового объекта, жилого модуля для сотрудников обсерватории, здесь же, на Луне. Но главное – двухлетняя Манька на коленях, морщит нос-пуговку и рассказывает, что «сё хаясё». Перунов улыбнулся.

– Чего лыбишься? – беззлобно поинтересовался напарник, безусый Игорёк, которого на самом деле звали Василием, и отчего к нему приклеилось прозвище «Игорёк» он отказывался говорить и злился сразу, а Димка Яхин, с которым они служили в армии ещё до эпидемии 2020-го, давился от хохота и театрально закатывал глаза.

– А чего б не полыбиться? Домой завтра – от силы послезавтра.

Напарник мрачно промолчал, дождался звукового сигнала – щуп вернулся в пазы, привычно защёлкнулся.

– Смотри, чтоб какой-нибудь бот не отключился, – проворчал, наконец. – Сейчас планетологи сетку настроят, датчики активируют, сигналы проверят, отчёты сдадут, начальству отчитаются… Там, может, и нам отмашку дадут.

– Да ты, Игорёк, оптимист, – Перунов усмехнулся, потянулся в кресле и расправил затёкшие плечи. – О внучке вспомнил, вот и улыбаюсь. Соскучился.

Игорёк понимающе вздохнул: оно и ясно, кто не соскучился – полгода на вахте. Каждый день – одни и те же лица, одна и та же работа: вылет, облёт установленных ботов, бурение, установка оставшихся, их активация и подключение к Сети – уже сегодня Луна перестанет быть просто спутником и вдохновителем поэтов. Глобальная астрофизическая обсерватория с линейкой чувствительных телескопов и систем наблюдения за Дальним космосом.

Рабочая панель загорелась синим, подтверждая подсоединение бота к Сети. Перунов шумно выдохнул, активировал программу: мутная шкала окрасилась зелёным, медленно заполняясь.

Закладка:

– Подтвердите активацию тысяча сто двадцатого, – прошелестел голос из динамика. – Не вижу его на приборной панели.

Игорёк посмотрел на загрузочную шкалу, передвинул джойстик – на интерактивной схеме загорелась последняя пустовавшая точка. Над ней появился код программы и номер бота. Одна тысяча сто двадцать.

– Подтверждаю, – кивнул парень, будто оператор мог видеть его небритую физиономию.

Шелест из динамика, мигнул огонёк видео вызова:

– Мужики, проверьте ещё раз подключение. Не вижу я тысяча сто двадцатого на схеме, – в операторской сегодня дежурил Толя Трон, старший их группы.

– Ну, как не видишь-то? У нас в сети есть, вот он, тёпленький, а ты не видишь, – Игорёк развёл руки над интерактивной панелью. – Полная загрузка, сеть активна. Всё в норме.

Толя озадаченно отвернулся, пробормотал:

– Странно. Погодите, с точки установки не уходите, ещё раз перезагружу базу, – отключился.

– Ну вот, а ты говоришь, завтра-послезавтра домой, – пробормотал парень и полез к термосу. Лениво откупорил крышку, выпустив под потолок манипулятора крепкий аромат кофе. – Кофе будешь?

Перунов не хотел. Откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза.

Сонная столица. Башенки монастыря окрасились малиново-рыжим. Мерный бой Курантов стелется над рекой. Тёмная, смолисто-тягучая вода. Запах мокрого камня и – дразнящий – топкой свежести. И нагловатые чайки на парапете заглядывают в ладони в поисках сдобной булки.

Что бы там не говорил Игорёк, только сегодня вечером они сдадут свой участок работ. А уже завтра стартанут на пароме до «Восточного». Он прикинул: если не говорить, что он едет, то можно нагрянуть сюрпризом. Танюха, наверно, будет смотреть сериал и гладить бельё. Натка с Вадимом подбросят с утра Маньку, а сами умчатся в музей какой-нибудь. Дома будет пахнуть чистым и парным, на столе будет томиться тесто, а на полу – ковёр из лего. Или чем там его Манька сейчас увлекается. Хотя, чем бы не увлекалась – всё хорошо.

Тихо пискнул датчик контроля, сообщив о смене кодировки. Перунов приоткрыл глаз, пригляделся к табло: бело-лунная сетка расставленных и активированных ботов окрасилась жёлтым и мерцала.

– Интересно, это Трон шаманит? – Игорёк настороженно вздохнул, запер под крышкой термоса терпкий аромат кофе, придвинулся к панели управления.

Перунов не успел ответить – загорелся индикатор внешней связи.

– Мужики, принимайте обновлённые данные. На семнадцатом участке помехи. Там либо неполадки с ботом, либо с его установкой. Надо туда выдвинуться и проверить. Это первое, – Толя Трон деловито почесал подбородок. – Второе. С Земли передали расшифровку первичного сигнала. Там модифицированный интервал. Они утверждают, что в системе баг. Поэтому будут запускать отладку, – Игорёк выразительно посмотрел на Перунова и беззвучно выругался.

– То есть приёмка и запуск после завершения отладки? – мрачно уточнил Перунов.

– Верно мыслишь, Алексей, – Трон энергично кивнул. – Всё мужики, отставить разговоры. Раньше проверим, раньше по домам отправимся!

Он хлопнул в ладоши и отключился.

– Фокусник, блин… але оп! – Пробормотал Игорёк, передразнив Трона, запуская двигатель.

Они зависли над семнадцатым сектором, над блоком «Б». Перунов сверился с картой и сброшенной Троном разводкой.

– Вроде здесь, – вздохнул.

Игорёк кивнул, активировал щуп.

– Подключаюсь, скажи Трону, пусть готовит прогу… А то до полуночи ковыряться будем. А я жрать хочу.

У парня вконец испортилось настроение. Перунов усмехнулся, вызвал операторскую.

– Все, Толя, мы на месте. Командуй медленно.

В маркированном Центром блоке четыре бота. На проверку каждого уйдёт не меньше получаса. Это если быть оптимистом. Потом ещё отладка блока, отладка сектора и запуск по новой всей системы.

– Вот какого беса мы запускали каждый сектор отдельно, если приходится потом искать баг как иголку в стоге сена, – Игорёк, словно прочитав мысли напарника, мрачно выдохнул.

На табло мелькнула первая строка программного кода. Мелкие квадратики цифр выстраивались стройным рядком, плечо к плечу, не путаясь и не разбегаясь.

– Да нормально всё с кодом, – проворчал парень.

Передвинул манипулятор на десяток метров правее, настроился на проверку следующего бота. Перунов отметил в журнале.

– Толь, девятисотый проверили. Всё норм по нему. Передвигаемся на девятьсот первый.

– Вижу. Помехи по-прежнему идут. Сигнал по блоку «Б» мерцающий. Ищите.

Игорёк развёл руки, выдохнул раздражённо.

– Давай, я, – предложил Перунов и перехватил панель управления.

Он мягко потянул вверх рычаг, чувствуя, как щуп подключился к боту там, внизу, на лунной поверхности. Прислушался. Ему всегда казалось, что по дыханию процессора он может понять, что происходит там, внизу, на другом конце диагностического щупа. Он сощурился, посмотрел рассеянно в иллюминатор. Игорёк пробормотал:

– Нет ничего. Чисто. Пошли на следующий.

– Погоди, – Перунов поморщился.

Отсоединил щуп, перезагрузил программу и подсоединился заново к девятьсот первому.

– Слышишь вибрацию? – повернул голову к напарнику, изогнул бровь.

Тот снисходительно фыркнул:

– Тебя глючит. Это в голове у тебя звенит от выпитого кофе и двенадцати часов за штурвалом.

– Не-не, что-то есть. Давай, запустим отладку.

– Трон нас убьёт, – Василий вздохнул, прикидывая: – Это два часа работы. А если бот в норме, то это два лишних часа работы. Лишних, Лёх, два часа, – Игорёк поморщился, как от зубной боли.

Перунов порывисто придвинул к себе консоль ручного управления.

– Давай, Вась, шевели задницей, мне нужна минимальная высота и хорошее освещение.

– Вот упёртый…Чего делать собираешься?

– Я хочу понять, что даёт эти чертовы помехи…

– Так Толя сказал…

– Снижаемся, говорю, – прикрикнул Перунов.

Отвернулся, настраивая визиры.

Игорёк покачал головой, но направил манипулятор к поверхности, завис.

– Куда рулить-то? К боту?

– К нему, – Перунов видел через камеры серебристый купол бота, уже чуть присыпанный лунным грунтом. Он высовывался из поверхности на установленные двадцать пять сантиметров. Борта прилегали плотно, без зазоров. Всё по инструкции. Разъём контакта не выглядел повреждённым. И всё-таки что-то не отпускало.

– Кто устанавливал бот, посмотри по журналу.

– Чижов и Валиев. Всё штатно, – парень вскинул голову: –Пытаешься на глаз определить то, что не видит оборудование? Вангуешь? Да что ты там ищешь, ты можешь сказать?!

– Да хрен его знает. При подключении фонит, – отозвался задумчиво. – Потом выравнивается.

Взгляд скользнул по лунной поверхности. Девятьсот первый установили в очень непростом месте, на краю кратера. Геологи опасались осыпания грунта, укрепляли края. «Может, это как-то влияет на чистоту сигнала?» – предположил.

Прожектор скользнул по поверхности. Взгляд упёрся в идеально круглый купол – он отчётливо выделялся на противоположном склоне кратера. Перунов замер. Сверился с картой – никаких объектов в этом секторе не значилось. Работ здесь никто никогда не производил.

– Давай, на ту сторону кратера мотнёмся? – тихо предположил. – Только медленно. Не торопись.

Игорёк вздохнул, но послушно направил аппарат вперёд. Они взяли правее, мягко заскользили по кромке. Перунов не спускал взгляд со странного рельефа. Иногда случается такой оптический обман, когда обыкновенный булыжник при определенном ракурсе, освещении и некоторой доли фантазии и нервов, превращается в лики, ангелов, пирамиды и «рукотворные» статуи. Вот и сейчас он ждал, что сменится ракурс, и идеально гладкая поверхность окажется банальной каменюкой.

Манипулятор зашёл на сорок градусов правее, а объект по-прежнему напоминал купол. Огромный, присыпанный серебристой пылью, он возвышался на несколько десятков метров над поверхностью.

– Зависни-ка сверху, – кивнул Перунов.

Василий вывел аппарат и замер над центом объекта, придвинулся к визирам. Присвистнул.

Закладка:

Перунов отодвинул его физиономию от экрана, сделал панорамную съёмку, запустил очистку шумов.

– Думаешь НЛО? – Парень прошептал горячо.

Перунов покосился на него, цокнул языком:

– Да тьфу на тебя.

– Не, а чё.

Перунов молчал. Под слоем пыли отчётливо выступала ребристая поверхность объекта, ровные зубцы по экватору и выпуклость размером чуть больше метра, будто пуговица, прямо под их манипулятором.

Напарник тоже это видел. И тоже молчал. Под куполом манипулятора мигнуло освещение, а приёмник уловил низкочастотный сигнал, идущий от объекта, выбросил данные на рабочий монитор.

– Мужики, вы чего там нашли? – Голос Трона выдернул из задумчивости. – Шумы усилились. Но теперь я, кажется, могу локализовать их.

– Дай угадаю, прямо под нами? – пол манипулятора мелко дрожал. Вибрация тяжело отдавалась в теле. Начинало мутить.

Трон удивился, включил видео конференцию:

– Что там у вас?

Перунов с Игорьком переглянулись.

– У нас тут большая круглая хреновина, Анатолий. Похоже, она и создаёт помехи. Смотри сам, – они перебросили по локальной сети изображения обнаруженного объекта и первичную расшифровку сигнала.

Трон скептически матюгнулся, но, подумав, решил:

– Переброшу-ка я ребятам из Центра, пусть смотрят. – Он поморщился и добавил: – Куда, спрашивается, геологи смотрели, какого беса согласовывали с ними карту расстановки, если такое свинство под носом обнаруживается…

Перунов маялся в каюте.

Пошли третьи сутки с момента обнаружения Объекта 12/74 – купола на окраине кратера MG12. За это время они с Игорьком уже дважды работали на объекте – фотографировали, замеряли, брали пробы грунта, простукивали, прозванивали, разве что не облизывали. Но – Игорёк шутил – скоро дойдёт и до этого.

Серый купол Объекта чернел над горизонтом, закрывая голубоватую полусферу Земли. Чуть в стороне от его подножия построили мобильный лагерь: семь жилых платформ, база транспортников с круглой посадочной полосой, исследовательский модуль. Между корпусами сновали легкие флипы, а к Объекту стягивались манипуляторы и передвижные лаборатории. Геофизики с планетологами прибывали с Земли, высаживались у Объекта, потом запирались в лабораториях и бродили по базе с торжественно-задумчивыми лицами.

Инженеры-монтажники смотрели на них с раздражением и упрёком: когда теперь домой не знал никто.

– Пойдём, пожрём что ли? – Игорёк позвонил по видеочату, шумно зевнул.

Перунов сперва послал парня:

– Иди к лешему.

Потом, правда, перезвонил, извинился: взаперти сидеть, так вообще свихнуться можно. Тем более, через три часа всё равно на дежурство, опять пошлют на 12/74 – к гадалке не ходи.

Напарники прошли в столовую, ещё на подходе обнаружив по запаху, что в меню. Василий мечтательно прищурился:

– Рагу с гречкой.

– И гороховый суп с жареным луком и колбасой, – добавил Перунов, принюхиваясь.

– И булочка с изюмом, – сглотнул Василий и широко улыбнулся, повёл широким плечом.

Но они с напарником даже пообедать не успели – только уселись за угловым столом, как Толя вызвал их по локальной сети:

– Мужики, работаем. Погрузка двадцать минут. С собой запас воды на сутки, сухпай, тёплая одежда и спальные мешки.

Игорёк нахмурился:

– С ночевкой, что ли?

– Что ли, – сердито отмахнулся Трон и отключился.

Сегодня их группе поручены замер очередных параметров и расстановка ботов для 3D сканирования Объекта – работа скрупулёзная и нудная. И небыстрая: не зря Трон велел собирать вещи, за одну смену не управиться, а передавать по акту расставленные, но не подключенные боты – больше мороки. Придётся ночевать здесь же, у подножия саркофага, в наспех раскинутом временном городке.

Игорёк плыл, легко подпрыгивая над лунной поверхностью, чуть впереди: расчищал каждые три метра поверхности купола – глянцевой и гладкой, напоминающей бутылочное стекло. Освобождал от мелкой серебристо-белой пыли, та клубилась вокруг, оседала медленно, будто неохотно. Перунов закреплял боты.

– Интересно всё-таки, что это, – Игорёк мечтательно погладил округлый бок объекта, смахнул пласт мелкой, как мел, серебристой взвеси. – Не слышал, анализ вещества что сказал?

– Не имею понятия, – мрачно отозвался Перунов, закрепляя первый блок сканера. – Нам-то с тобой что с этого?

Напарник удивлённо обернулся, сердитый профиль Перунова мелькнул на золотистой поверхности светофильтра.

– Да ну, неужели тебе не интересно? Это же доказательство наличия внеземного разума! Прикинь? И мы с тобой – его первооткрыватели!

Алексей невесело хохотнул.

– Судя по слою пыли, лет тысячу здесь никто не бывал и за шарманкой своей не приглядывал. Так что правильнее говорить не «есть» внеземной разум, а «был». И нам с тобой от этого – не холодно и не жарко, один геморрой.

– Скучный ты человек, Алексей Перунов, – напарник вздохнул, смахнул щёткой мелкую взвесь на подготовленной для бота поверхности, обработал. – А если они всё ещё там, внутри? Так и завершили свои инопланетные жизни, разглядывая нашу Землю. Вдруг это защитный купол. А там, внутри, какая-то конструкция. Или город. Или оно закрывает вход к центру Луны…

Перунов покачал головой.

– Как закончишь заниматься дешёвой конспирологией, покажи большой палец вверх, я связь назад включу, – он демонстративно повернул регулятор громкости связи с напарником, вывернул его на минимум и отвернулся, занялся подключением сканера.

Достал из корзины панель запуска, ввёл в программу серийный номер и индивидуальный код блока, дождался активации и подсоединения к сети. Индикатор мигнул зелёным.

Трон неторопливо сообщил из динамика:

– Порядок, аппарат в работе. Давайте следующий.

Перунов шагнул дальше и едва не столкнулся с Игорьком – парень активно жестикулировал и показывал на стену купола. Перунов сообразил, что так и не подключил громкость. А это запрещено инструкцией. Дёрнул регулятор обратно.

– Ты оглох, что ли? – первое, что он услышал от парня. Нахмурился.

– Что надо?

Напарник приник к только что очищенной поверхности купола и светил фонариком внутрь.

– Смотри! – голос напарника дрожал от возбуждения, глаза горели даже через непрозрачное стекло шлема.

Перунов неохотно подошёл ближе и заглянул, прильнул к расчищенному от пыли квадрату. Материал, из которого сделан Объект 12/74, был плотным, но, как оказалось, прозрачным – луч легко прошивал его толщу и терялся в пустоте.

– Ты это видишь? – Василий возбуждённо шипел из динамика.

– Полость? Мы это и так знали. Что прозрачные стены? Да, занятно, надо передать Трону. Работать дальше давай!

Молодой напарник вскинул руку, остановил его:

– Лёх, не, ты не видишь, что ли? На дне…

Перунов ещё раз поднёс к очищенному квадрату свой фонарик и посветил внутрь. И уже готов был сообщить, что по-прежнему ничего не видит, и что Игорёк – салага малолетняя, в инопланетян верующая, когда заметил под куполом нечто.

Большое, с рыхлой серой поверхностью, в которую упирался луч его фонаря.

Мужчина пригляделся.

– Это что, как думаешь? – прошептал из динамика Игорёк.

Алексей покачал головой:

– Чем быстрее установим сканеры, тем быстрее узнаем наверняка, – и закрыл «окно» новым датчиком. – Давай, давай, не тормози.

Игорёк, покосившись на напарника, взял щётку, широким движением смахнул пыль с поверхности купола: серая пыль повисла облаком, искрясь в солнечных бликах.

Сканирование подтвердило – под куполом, действительно, что-то есть. Вытянутая конструкция с крупным, неструктурированным сегментом в центре. Электромагнитный импульс шёл именно от него, концентрируясь в глазке на полюсе купола. Из Центра пришла новая разнарядка – пройти внутрь Объекта.

– Да ну, они что, считают, что туда как в туристическую палатку пробраться можно? – Игорёк скептически ухмыльнулся, прочитав задание в разнарядке: их группу усиливали ещё двумя монтажниками, Чижовым и Валиевым. Старшим группы остался Толя Трон.

Закладка:

Он их собрал в кают-компании на инструктаж.

– Мужики, проанализировав данные, Центр считает, что самый вероятный способ пробраться внутрь саркофага – через так называемое «Око» – окно на полюсе. Эхолот пробивает его по контуру.

– И как мы это сделаем, не зная способа крепления? – Перунов, как самый старший и опытный в образовавшейся группе скептически хмурился.

– Попробуем вынуть. Сканирование конструктива подсказывает, что это возможно. Око – что-то вроде клапана, в сечении по кромке два с половиной сантиметра. Это линза, ребят, – он придвинул к нему схему работ. – Вскрыв саркофаг, делаем первичные замеры и спускаем внутрь робота. Для более точных замеров, съёмки. Сами не лезем, работаем осторожно. Всем всё ясно?

Мужики нестройно ответили, направились к выходу.

– Перунов, Алексей, задержись-ка, – попросил Трон, придвинулся ближе к столу.

Алексей вернулся на своё место, положил перед собой перчатки. Молча посмотрел на товарища.

– Слушай. Физики утверждают, что то, что прячется под саркофагом, выдает электромагнитное излучение.

– Ну, я помню первичные отчеты…

– Погоди. Суть в том, что согласно сводному отчёту земных обсерваторий, подобные электромагнитные колебания с поверхности Луны всегда предшествовали серьёзным катаклизмам на Земле, чаще всего – вспышкам инфекций, вирусов, серьёзным мутациям организмов. Не удавалось точно установить источник. Но вот теперь, кажется, он есть…

Перунов нахмурился:

– То есть ты хочешь сказать, что это какая-то злодейская машина?

Толя Трон вытаращил глаза:

– Я? Я вообще во всю эту хиромантию не верю, – он многозначительно обвёл рукой помещение кают-компании. – Но! Если бот подтвердит наличие устройства, а не каменюки, то согласовали твою кандидатуру на спуск внутрь.

Перунов хмыкнул:

– Какая честь… Чего мне там делать?

– Подключишь оборудование для наблюдения. Дальше вопросом будут заниматься другие специалисты. Нас отправляют домой.

– Ну вот с этого и надо было начинать, – Алексей встал. – Пошёл я тогда.

Когда они подошли к саркофагу, группа обеспечения уже закончила устанавливать леса и крепления. Ребята приготовили оборудование, подключили к генераторам. Подсоединили к Сети. Четыре ящика с роботами уже подняли на платформу и закрепили над «оком».

Перунов, Василий с Чижовым и Валиевым поднялись на верхнюю платформу.

– Да-а, вид-то какой! – Мечтательно протянул Валиев – самый молодой монтажник в компании, только после окончания Курсов.

Перунов вручил ему баллон с ферромагнетиком:

– На, любитель лунных пейзажей, работай. Не забудь нормально страховку закрепить.

Парень вздохнул, ступил на мягкий помост над «Оком», присел на одно колено и вскрыл баллон. Вставил острый носик наконечника в щель, аккуратно надавил на поршень. Темно-серая масса медленно заполняла прорезь между основной конструкцией купола и краем линзы, бугрилась. Он встал, аккуратно обошёл по навесной платформе.

– Ты почему не закрепился? – Перунов заметил свободно болтающийся на бедре Валиева красный карабин.

– Нормально…

Перунов покачал головой, подтянул трос и закрепил парня. Василий вертелся рядом, порываясь забрать у товарища баллон.

– Ровнее ложи, – советовал ворчливо, – чтобы не кренилось при подъёме. И не сорвалось.

Валиев отмахнулся:

– Нормально.

Еще около получаса ушло на нанесение смеси и подключение магнита: плоская катушка мерно покачивалась над головами монтажников.

Перунов наблюдал за линзой. Прозрачная, двояковыпуклая, метр двадцать в диаметре, она даже внешне отличалась от материала основного саркофага. Была тоньше и определённо чувствительнее – она заметно реагировала на их передвижения, изменение освещения, то темнела, то покрывалась тонкой белесой плёнкой.

Он наблюдал, как магнит осторожно соединился с ферромагнетиком, как подъёмник аккуратно потянул вверх, увлекая за собой и линзу.

– Погоди, – Алексей махнул рукой оператору, притянул линзу к себе.

Пригляделся. Она оказалась не монолитной: внутри проглядывались вкрапления, похожие на мелкие соты, будто поры. Они формировались не у края линзы, а чуть ближе к центру, и постепенно уплотнялись к середине. Он посветил фонариком: мелкие соты пришли в движение, будто чешуйки, щель сузилась, сомкнулась в тонкую витую линию.

– На глаз ящерицы похоже, верно? – Прочитал мысли напарника Игорёк.

Перунов кивнул. В самом деле, похоже. Если верить Трону, то наверняка это тоже часть устройства. Например, для фокусировки сигнала. Или, наоборот, его нивелирования.

Василий вздохнул рядом. Но промолчал. Оно и понятно – все самые смелые конспирологические теории парня оказались детским лепетом по сравнению с искусственной линзой в руках.

Перунов отпустил «Око», наблюдая снизу, как оно преломляет свет.

Ребята уже подкатили к краю диагностический щуп, закрепили у кромки и активировали. Начали осторожно спускать вниз.

– Что, идут данные? – Уточнил Перунов у Трона по внутренней связи.

– Да, идут, – отозвался: – Центр сразу смотрит, так что могут какие-то ещё коррективы вносить, имей ввиду.

Алексей мрачно хмыкнул:

– Да пожалуйста.

Щуп углубился на десять метров.

– Дна нет, – Валиев повернулся к Перунову. – Наращиваем длину?

Перунов кивнул, подтянул к Валиеву штангу. Соединили.

– Что там у вас? – Трон нервничал или Перунову это показалось?

– Да нормально всё, работаем. До источника излучения не дошли, пока пятнадцать метров погружение. Среда внутри саркофага нейтральная по химико-биологическим и физическим показателям, ничего особенного. Немного выше обычного фоновое излучение, усиливается к центру полости. Возможно, там и расположен источник. Достигнем дна – узнаем.

Он наблюдал, как ребята надставляют очередную штангу, отметил про себя: «Двадцать метров уже». Василий посмотрел на него, прошелестел в динамике:

– Лёх, дно, – растерянно распрямился.

– Ну, активируй тогда программу, – Перунов подошёл к монитору: камера передавала изображение внутри саркофага. Сине-зеленый луч выхватывал фрагменты полигональной кладки у основания платформы, на которой был установлен крупный вытянутый предмет с матовой ячеистой поверхностью.

– Яйцо? – голос Валиева справа.

Перунов кивнул и одновременно пожал плечами: пойди пойми, что это. Но на яйцо, в самом деле, похоже. Вспомнилась сказка про волшебную Гусыню. Алексей направил бота к «яйцу», чтобы рассмотреть его поверхность. Сердце замерло, в груди стало тесно: ровные линии на каменной поверхности пересекались под прямыми углами, шли параллельно друг другу, формировались в пучки, ныряли под распределительные слоты. Гигантская микросхема.

Между лопатками стало жарко, затылок свело. Перунов, ещё раз взглянув на схему и отправил данные в Центр.

Основная камера тем временем закончила делать панорамную съёмку, приблизилась к основанию платформы.

– Ну-ка, здесь света добавьте, – скомандовал из динамика Трон. – Это что? Надписи?

Перунов и сам видел ровные ряды значков, похожих на шифр. Четыре значка, пробел, два значка, пробел, ещё четыре значка и одинокий значок чуть в стороне. Значки во второй колонке часто совпадали. При этом какой-то из них часто был выделен чуть ярче – чуть глубже и толще линии, чуть темнее штриховка полостей. Спутать расставленные акценты невозможно.

– Фотографируй всё, запускаем лингвистический анализ, – бросил Игорьку.

А сам переключил монитор и посмотрел зафиксированные датчиками параметры фонового излучения, запросил карту очагов. Синий монитор окрасился оранжевым в центре. Получается, источник – либо само «яйцо», либо платформа, на которой он установлен, либо генератор сигнала расположен под ними. Направил дополнительный бот сделать замеры.

Снова вернулся к фотографиям надписей.

Чижов с Игорьком ряд за рядом фиксировали изображения, Валиев упаковывал данные, отправлял на Землю. Боты методично собирали сведения для анализа сред, искали следы на поверхности, и тоже отправляли в Центр. Перунов представлял, какие сейчас лица у тех, кто принимает их. Сенсация. Найдены доказательства существования разумной жизни вне Земли. Представил, как конспирологи, вооружившись остро отточенными карандашами, уже начали строить новые теории происхождения цивилизации на Земле.

Закладка:

– Слушай, а почему они разного размера? – голос Игорька вырвал из раздумий.

Эта мысль тоже засела и зудела сонной мухой под кожей. Алексей подошёл к монитору, вызвал Трона:

– Лингвисты обратили внимание, что знаки имеют разную чёткость и размер?

– Да. Этим тоже занимаются, подключили спецов по шумерам.

Перунов изогнул бровь:

– Шумерам? Зачем?

– Считают, что наши надписи фрагментарно напоминают шумерскую клинопись.

От осознания, что загадочные письмена «наши» в груди стало тепло. Перунов отмахнулся от навязчивой мысли, вспомнил школьную программу старшей дочери, посмотрел на монитор:

– Она же вроде бы расшифрованная? То есть нам, типа, повезло?

Трон цокнул языком:

– Видимо да, но это не моя тема, Лёх. Сейчас пусть робот возьмёт пробу грунта и на сегодня всё, консервируем «Око», ждём, что скажет Земля.

Алексей мечтательно улыбнулся:

– Неужели по домам, Толь?

Тот мрачно ухмыльнулся. Перунову стало стыдно: в отличие от него, Толю Трона дома никто не ждал – жена умерла во время пандемии 2020-го. Второй раз Толя так и не женился и последние десять лет скитался по дальним базам и космическим вахтам.

Перунов шумно вздохнул, обернулся к ребятам:

– Ну что, парни, финальные замеры делаем, пробы и поднимаем роботов и всё остальное, – он начал подтягивать вверх щуп.

Голубая полусфера Земли над его головой подмигивала ему Тихим океаном, кутала круглый живот в пуховый платок облаков. Перунов улыбался.

«А ведь прав Валиев, красота невероятная!» – он замер у кромки Ока, разглядывая сине-голубой шар и медленно заполняясь радостью. Настил под ногами завибрировал дробно и мелко. Как пол манипулятора тогда, в день обнаружения Объекта 12/74. Опора в одно мгновение ушла из-под ног.

Алексей успел ухватиться за поручень, но рука в толстой перчатке мазнула по хромированной трубе, схватила воздух. Носки тяжелых ботинок царапнули помост, а в следующее мгновение тот накренился, заваливаясь на бок. Подошвы скользили по его поверхности, увлекая человека вниз, в темную глубину.

Перунов потянулся влево – схватил рукой скрученный и уложенный спиралью на помосте трос исследовательского щупа, молясь лишь о том, чтобы тот оказался закреплён к стойке. Автоматически намотал его петлёй вокруг запястья, уже чувствуя, как тело легко парит над пропастью. Тихо выругался.

Трос рывком распустился.

– Да твою ж мать! – выставил правый локоть, пытаясь удержаться на краю саркофага. Ткань скафандра скользила по гладкой поверхности конуса.

С другой стороны платформы показался Игорёк, рванул к напарнику.

– Держись! – крик рассыпался шелухой.

Перунов видел протянутую к нему руку, видел округлившиеся глаза Игорька и искривленный криком рот. Будто в замедленно кино всё поплыло мимо и куда-то вверх, добавляясь к ускользающему образу сине-голубой Земли.

Шум в ушах.

Темнота обрушилась в одно мгновение, сдавив легкие, выдавливая глаза из глазниц, выворачивая наизнанку. Левую руку вывернуло – вокруг запястья обернулся трос щупа и теперь тянул в сторону. Правое плечо саднило – ударился о кромку Ока при падении. Медленно догоняло осознание, что он повис на страховочном тросе метрах в трёх от платформы. Конец страховки намотался вокруг щиколотки, зацепился за носик тяжелого ботинка, как за крючок, и в итоге опрокинув тело Перунова вниз головой. Благодаря запутавшейся в проводе левой руке ему удалось хоть как-то удерживать равновесие.

Алексей с трудом пошевелился, отвёл затекшую руку в сторону, попробовал подтянуться и выправить страховочный трос. Повертел головой.

– Лёха! Ты как?! – ворвался из динамиков голос Игорька.

– Завис, – Перунов покачивался над пропастью.

Из мутно-тёмного моря набухшим прыщом выступало «яйцо». Отсюда Алексей хорошо видел, что рисунок нанесён на его поверхность – тончайшие линии паутиной переплели корпус, сосредоточившись на тупоносой вершине.

– Я тебя вытяну сейчас, подожди! – Василий сопел там, наверху. – Верхнюю платформу сорвало, троса выдернуло. Я твой успел перехватить и закрепил вручную на стойке. Так что всё норм будет.

Шорохи в динамиках, отдалённые голоса, суета.

Алексей медленно выдохнул, упёрся левой рукой в трос щупа, чуть отвёл в сторону левую руку и попробовал перехватить. Пальцы словно одеревенели, не слушались. Капельки пота собирались на висках, стекали по щекам и щипали глаза.

Страховочный трос дёрнулся, резко выбросив Перунова ещё на полметра вниз.

Василий тихо матюгнулся.

– Игорёк? Чего там у тебя? – Перунов теперь болтался боком, но, падая, успел чуть ослабить путы на левой руке и теперь мог пошевелить онемевшими пальцами. – Слушай, а почему всё-таки «Игорёк»?

– Вот поднимешься, расскажу…

Перунов хватился за провода щупа, подтянулся.

– Не, ты сейчас скажи. Мне тут висеть скучно, – проговорил.

Василий насторожился:

– Ты чего там кряхтишь?

– Троса подтягиваю, оно тебе сподручней меня спасать будет. А то мотаюсь тут кишкой над этим яйцом. Так от чего «Игорёк»?

– Это в армии ещё было. В 2019 м. Пошёл в увольнительное, с девушкой познакомился. Хорошенькая, сил нет, – Василий шумно дышал, говорил с паузами, Перунов догадался – подтягивает тросы вручную.

– Блондинка, небось? – Перунова опять мутило, перед глазами расцветали мерзкие оранжево-зелёные пятна. Поморщился, тихо выдохнул, прислушиваясь к голосу напарника.

– А то. Длинноногая красотка из местного поварского колледжа. Опять же хорошо, готовить, думаю, умеет. В общем, планы настроил, – голос напарника помогал удержать сознание и не соскользнуть в пропасть. Собственно, в условиях лунной гравитации, может и ничего страшного – всего-то двадцать метров падать. Но, с другой стороны, при падении на это чёртово яйцо наверняка повредит корпус скафандра, а это уже почти стопроцентная смерть. – А она мне СМС шлёт «Игорёк да Игорёк». Я её спрашиваю – почему Игорёк. Василий же я. Тут и выяснилось, что она, оказывается, перепутала меня с парнем из соседней роты. Тот тоже, значится, на её длинные ноги да кулинарные способности позарился…. Парни ржали. Вот и приклеилось.

Перунов тяжело дышал. Мутило и выбрасывало из реальности, голос Василия слипался в неясный шум, не фиксировался в сознании. Чернота внизу будто оживала, пульсируя и складываясь в странные, замысловатые узоры. Перунов решил – показалось.

Желудок скручивало спазмами, Алексей старался ровнее дышать. Бросил взгляд на запас кислорода в баллонах – ещё минут сорок можно болтаться. Но он столько не выдержит. Понимание того, что «не выдержит» пришло внезапно. С новой волной вибрации, идущей со дна и ударившей в грудь. И вот теперь Перунов совершенно точно успел заметить, что чернота внизу сформировалась в сложную микросхему, перетекла к основанию постамента, забралась по рисунку на «яйце». Мгновение и из тупой каменной вершины вырвался бледно-серый луч. Ударил по глазам.

– Всё, поднимаем тебя, – возвестил голос из динамика.

Перунов перестал соображать. Отчётливо сообразил, что видит собственное безвольное, запутавшееся в тросах тело, со стороны.

Почувствовал, как темнота стала медленно, сантиметр за сантиметром, отдаляться от него. Попробовал вздохнуть и не смог.

Тело стало будто чужим, взятым напрокат, как старый внедорожник. И таким же тяжёлым и неповоротливым.

Темнота, прощаясь с ним, окрасилась бледно-голубым.

Узор на полу стал ярко-синим, тонкая волна напряжения пробежала по начерченным золотом линиям, впитываясь в основание постамента, зажигая нужный ряд знаков, и выплёскиваясь ярко-синим столбом из вершины «яйца».

Знаки внутри него переплетались невыносимо ярким узором, складывались в слова, подсвечивались бело-лунным. И вырывались вверх, к окрашенному красным Оку. И – Перунов знал это точно – направлялись к Земле. Его Земле.

Чтобы активировать форму жизни, которая потребовалась на другом конце Галактики.

Дата, сила импульса, его характер, получатель – четыре колонки надписей на постаменте стали ясны, будто он сам их нанёс. Даты привязаны к активности Солнца. Характер импульса и сила – к фокусу и настройке «Ока». Получатель… Создания за сотни световых лет отсюда. Тонкая вереница переходов, затейливые линии маршрутов отделяли их от этого места.

Закладка:

Разработанные сотни лет назад процедуры активации и изъятия полученного биоматериала.

Перунов развернулся, посмотрел на выглядывающий из ослепшего Ока лик родной планеты. В голове всплыла легенда, однажды прочитанная в детской Библии:«Введи также в ковчег из всех животных, и от всякой плоти по паре, чтоб они остались с тобой в живых; мужского пола и женского пусть они будут. Из птиц по роду их, и из скотов по роду их, и из всех пресмыкающихся по земле по роду их, из всех по паре войдут к тебе, чтобы остались в живых».

Каждой галактической твари по паре. Загадка небывалого многообразия жизни на Земле – здесь, у его ног, клубится чернотой.

Алексей вздохнул.

Тело содрогалось в конвульсиях, впитывая сгенерированный импульс.

Сонная столица. Башенки монастыря окрасились малиново-рыжим. Мерный бой Курантов стелется над рекой. Тёмная, смолисто-тягучая вода. Запах мокрого камня и – дразнящий – топкой свежести. Нагловатые чайки на парапете заглядывают в ладони в поисках сдобной булки. Счастливая Танька в его руках.

Вся жизнь впереди.

Десять лет с момента активации «Оком» последней пандемии – COVID-19, сгенерированной для получателя NF-hh-12 из Альфа Центавра. Оставалось только гадать, зачем ему понадобилась эта зараза… И почему за ней не явился, а оставил полыхать на планете.

Но это последняя операция создателей Ока. Потому что проект «Ковчег 1.0» сегодня будет закрыт

.

Юрий Мори

Вакцинатор

Грохот лопастей над головой сминал остальные звуки, топил их в себе. Можно было кричать, можно – петь или молиться в голос, всё равно никто не услышит. Поэтому Артём молчал.

Вертолёт сделал круг над лесом, примеряясь: куда.

А… никуда. Нет вариантов, кроме глади небольшого озерка, напоминающего сверху кляксу, как их рисуют дети. Или осьминога, если за карандаши берутся взрослые, не умеющие рисовать. Артём так бы изобразил, если бы потребовалось. Неопределённое нечто, с раскинувшимися в стороны отростками-щупальцами. Вода прозрачная, видно и песок дна, и стайки некрупных рыбёшек, так и рассыпающиеся в стороны от грохочущей тени над ними.

Старший, на котором была гарнитура связи с пилотом, что-то крикнул в торчащую возле рта соломинку микрофона, потом ткнул его в плечо и показал вниз.

Да и так понятно, не на ёлки же прыгать. Мало ли чем дело кончится, лучше на воду.

Артём поправил лямки рюкзака, который не снимал всю дорогу, прицепил карабин к тросу. Вариант приводнения отрабатывался, так что особых проблем не было. В озеро – так в озеро, всё же поздняя весна, а не ноябрь на дворе.

– …остараемся… ближе… берегу… – прокричал на ухо старший. Потом открыл дверь. Снаружи пахнуло тёплым ветром. – Удачи…

Артём кивнул и взялся руками в толстых перчатках за трос. Могут и так спустить, но висеть растопыренным жуком на верёвке… Нет уж! Он выпрыгнул за борт, держась за трос. В грохот двигателя вплёлся тонкий зуд лебёдки. Поехали. Ниже. Ещё ниже.

С парашютом прыгать с одной стороны страшнее, а с другой – проще. Всё-таки под раскрытым куполом есть какая-то имитация свободы: стропами задаёшь направление. Иногда. А здесь – куда опускают, туда и будь добр.

Ветер болтал его на конце троса, размахивал им над близящейся рябью потревоженного винтом озера. Берег недалеко, да, всего-то полсотни метров до плотной зелёной стены осоки. Рюкзак, объёмистый, но довольно лёгкий, добавлял парусности, заставлял раскачиваться маятником над водой, пока… Плюх! Ушёл с головой, рядом легло кольцо троса. Вот отцепиться надо срочно, иначе захлестнёт руки или – не дай Бог – шею, вся миссия насмарку.

– Пфу! – выпустив фонтанчик тёплой, пахнущей илом воды, фыркнул Артём и отстегнул карабин. Пенопластовые вкладыши в рюкзаке держали его на воде. Карабин щёлкнул, в раскрытую дверцу сверху выглянул старший, кивнул, и трос поехал туда. Обратно. Оставил десантника разбираться с проблемами самостоятельно.

Не привыкать. Никто, кроме нас.

– Четыре чёрненьких… чумазеньких чертёнка… Чертили чёрными чернилами чертёж! – бодро отплевываясь, сообщил затихающему озеру Артём.

Плыть с рюкзаком за спиной было неудобно, но уж как есть. Шум вертолёта затих вдали, пропал в направлении базы. Всё по плану. Любимая песенка дочки, эта вот, из мультика, придавала сил, так что в осоку он вломился скоро и весело. «Ратник-4», хвала создателям, воду почти не пропускал, а без вооружения и некоторых хитрых приспособлений, в которых нужды сейчас не было, сильно не тяготил.

Ботинки только промокли, но и против этого есть средство. Надо только в лес забраться глубже, не маячить же на берегу. Судя по навигатору, до ближайшего городка километров восемь, случайных людей здесь быть не должно, но… Мало ли. Рыбаки. Охотники – хотя на кого в конце мая? Туристов точно нет. Эпидемия же. У них по-прежнему эпидемия, хотя от помощи русских традиционно отказываются наотрез.

За густыми зарослями оказалась вполне приличная полянка. Ещё немного в глубь ельника, а там и перчатки скинуть, и ноги просушить можно.

– Да здесь и дорожка есть… – негромко сказал Артём. – Занятно.

Ни при инструктаже ни слова, ни – что удивительно – на экране навигатора никаких следов. Но она есть: глаза-то не врут. Узкая, лесная, но явно не заброшенная – вон и следы шин виднеются.

Разулся, вытерся, сменил носки, снова зашнуровал ботинки. Полотенце и мокрый комок носков в рюкзак. Порядок. Можно дальше шуршать хвоей, забирая на юго-запад.

Городок там.

Цель.

Смысл всей миссии, раз уж так получилось.

Первый километр он бодро отмахал по этой самой тропинке-дорожке, пока она не стала слегка расходиться с нужным направлением. Скорее всего, ведёт она туда же, нет здесь других населённых пунктов, но рисковать не хотелось. Прямой приказ – добраться кратчайшим путём, выполнить миссию. А приказы Артём, как человек давно давший присягу, исполнял в точности.

– И тогда наверняка вдруг запляшут облака, и кузнечик запиликает… – для марша ещё одна любимая песня дочки годилась мало, но – на самом деле – всё равно, что петь. Лишь бы помогало топать, цепко глядя по сторонам. Серьёзных сложностей не ожидалось, но народ здесь дремучий. Пальнут ещё в спину, приняв за бойца мифической армии вторжения.

Было бы оно надо кому – вторгаться. Исполнит миссию, доставит, обучит, отдаст, – и домой.

– С голубого ручейка начинается река, ну, а дружба начинается с улыбки…

Дорожка резко вильнула на юг, расходясь с его планами. Навигатор сообщил, что до городка меньше шести вёрст. По лесу? По лесу! И думать об ином нечего, погода прекрасная, ельник не настолько дремучий, чтобы продираться силой, а полагаться на прихотливый характер тропинки не приходилось. Артём нырнул в заросли. Идти стало сложнее, чем по наезженной колее, но темп он почти не сбавил.

Часа два – и на месте.

За спиной, со стороны дороги, послышалось тарахтение двигателя. Что-то до боли знакомое и столь же изношенное. Тридцать с гаком лет независимости, а гоняют всё на тех же «уазиках» господа соседи по земному шару.

Артём лёг, стараясь, чтобы с дорожки его не было заметно. Рюкзак скинул и положил в стороне, а сам вытянулся на хвое, прикрытый пышными нижними лапами ели, опущенными почти до земли.

– Куда ж это вас несёт? – прошептал он, разглядывая видимый краешек дороги. По ней, подпрыгивая на нередких корнях, прогромыхал «уазик» – не ошибся, срисовал по звуку! За ним незнакомой марки пикап с насторожёнными мужиками в кузове. На головах кепи эти их смешные, на лицах респираторы, что придавало им вид шайки грабителей дилижансов. И автоматы в тему, у каждого.

На дверце пикапа, явно от руки, было намалёвано COVID-19. Это белым, а вот косой крест поверх – тревожным красным.

Колонна бодро укатила в сторону озерка, откуда Артём и пришёл. Об этих на инструктаже говорили, секта ликвидаторов. То есть, просто ловят всех незнакомых – и к стенке. В отличие от России, законы государства здесь это позволяли.

Закладка:

Неявно, конечно, но под предлогом самообороны. Так вот.

– Ну-ну… Ловите меня там, – усмехнулся десантник. – Надо же так жизнь себе испортить, что всех чужаков отстреливать, не задумываясь.

От земли терпко пахло влажной хвоей, грибами и ещё чем-то лесным. Знакомые ароматы, как в детстве, когда с дедом за маслятами ходил. Так бы встал сейчас, подхватил корзинку, отломил палку подлиннее – и давай искать заветные коричневые головки, липкие, все в желтоватых полосках хвоинок. Наклонился, расчистил, подрезал – и к себе, глядя, где там следующий.

Но не время, конечно. И не место. Вместо корзинки он поднял с земли рюкзак, привычно сунул руки в лямки, застегнул замок между ними на груди. Вперёд, пока эти ковбои будут его искать на берегу, совещаться, ехать обратно.

Время пока есть.

Лес закончился внезапно. Вот только шёл один, бравый, среди деревьев, насвистывая, как раз! – и неширокое поле, заброшенное уже пару лет назад, вон как заросло. Хитрая дорожка – Артём готов был поклясться, что та же самая, – выныривала из леса левее. А впереди виднелся городок. В лучшие времена здесь жило тысячи полторы человек, а теперь… Ну, посмотрим. В рюкзаке запас на тысячу, но это от лишнего оптимизма. Нет их здесь столько.

Хорошо, если сотни две-три выжило. Не столько умерли, сколько разбежались.

Странное это было государство. По всем параметрам странное: в отличие, например, от Белоруссии, эпидемию они не отрицали. Даже боролись с ней, только как-то загадочно, разворовав все предназначенные на борьбу средства. Потом – по проверенной чернобыльской методике – просто отсекли колючей проволокой часть населённых земель, бросив их жителей на произвол судьбы. Выживайте, как хотите. Американская вакцина «антикорона» в этих краях была не по средствам, слишком уж дорого, а нашу, препарат Лиховцева-Штейна, не то, что покупать – даром брать отказались.

Напрочь. Из высших политических соображений.

Бог им судья, конечно, в смысле – чёрт с ними, с властями, но людей-то спасать было надо. Пусть и не очень соблюдая договоры о границе и прочие международные стандарты.

Толерантные и общечеловеческие.

Артём прошёлся по полю, сминая высокую траву, вышел-таки на дорогу. Бедноватые на вид домики, у многих из которых были закрыты ставнями, а то и заколочены окна, можно было рассмотреть в подробностях. Над ними виднелись строения побогаче, этажа в два-три, а ближе к центру торчал облупленный шпиль костёла.

Оглядываясь, не приближаются ли ликвидаторы, десантник перешёл на бег. Самое дурное место здесь, до въезда в городок, дальше будет проще. Уж между домами он точно спрячется, пока не найдёт людей. Нормальных людей, не этих жлобов с автоматами.

Оружия у него не было, не воевать сюда прибыл, поэтому прямых стычек лучше избегать.

Улица узкая, двум машинам не разъехаться. Бедно жили здесь, бедно. Вон и дома вблизи – без слёз не взглянешь. Дешёвые пластиковые рамы – и те смотрелись какими-то заплатками на давно крашеных деревянных стенах. Крыши многие прохудились, калитки покосились. Пустота и затхлость.

Э-хе-хе… Да найдётся ли здесь хоть двести жителей? Похоже, и того меньше. Глядишь, вообще одни ликвидаторы и остались. Никакая болезнь не уносит столько жизней, как человеческая глупость. Жадность. Злость.

– Дяденька… – по-русски, но с неистребимым местным акцентом, мягким, словно говорящий решил запеть, спросил кто-то. – А у вас еды нет?

Артём резко остановился, оглядываясь. А, вон она: за одним из заборов, сработанных из притянутой к ржавым столбам сетки, стояла девчушка. Лет четырнадцать-пятнадцать, вряд ли больше. Его Веронике было десять, так вот эта на вид – старше. Но подросток ещё, не взрослая.

– Ну, а дружба начинается с улыбки… – буркнул Артём. – Сухой паёк есть. Будешь?

– С мамкой поделюсь… – несмело откликнулась девушка. – Можно?

Жалкий у неё вид был: тонкие ручки, все в цыпках, торчали из подвёрнутых рукавов большой не по размеру камуфляжной куртки. «НАТОвская, летний камуфляж», – привычно отметил про себя Артём. Вон и флаг ФРГ на шевроне, неспоротый.

На ногах барышни – резиновые сапоги, тоже не по размеру, с отрезанными выше щиколоток голенищами, выше сарафан, застиранный до полной неопределённости цвета. Босяк какой-то, а не девчушка. Гаврошиха.

– Да можно и с мамой, – откликнулся Артём. – Где вы живёте?

– Та пийдемо… Ой, пойдёмте! Недалеко. Вы же, наверное, русский? Завоевать нас пришли?

– Точно. Захватить. С пустыми руками и в одиночку, – хохотнул десантник. – Веди уже к маме, поедите хоть. И поговорить надо.

Девушка покосилась на пустую улицу, потом приоткрыла калитку, приглашая. Где-то неподалёку одиноко лаяла собака, хрипло, словно выполняя ненужную повинность. Странно, но другие псы ей не отвечали. Мрачновато это всё, пугающе. Пост-апокалипсис как он есть. Послышался одинокий звук двигателя, но не здесь, через несколько улочек отсюда. Взревел и затих.

Не мужички ли с автоматами вернулись?

Двор был завален гниющими досками, пустыми пластиковыми бутылками и прочим барахлом. В углу, возле пустой собачьей будки, ржавел давно вросший в землю движок, на вид тракторный, но по прошествии времени точно уже и не сказать.

– Небогато у вас, – протянул Артём.

Вроде как, и опасаться нечего, но осматривался он с тревогой. Всё странное: городок, дома, люди вот. Ощущение страшной сказки, а ведь они здесь живут. Год уже так.

– Та это чужой двор, не нашенский, – ответила девчушка. – Деда Штефана. Он от эпидемии помер ещё тогда, в двадцатом. У нас побогаче.

Она раскатисто «гакнула» на последнем слове, шмыгнула в калитку между дворами, потом вывела Артёма на соседнюю улицу. Пошла впереди, некрасивым подпрыгивающим шагом. Он шёл следом, пытаясь понять: а что она, собственно, делала в чужом дворе? Поживиться зашла? Так там давно всё полезное растащили. Загадка…

– Почти пришли! – довольно громко по сравнению с предыдущей несмелой речью сказала она и свернула за угол.

Артём шагнул следом и упёрся в ствол автомата. Один из встреченных в лесу ковбоев в респираторе не то, что держал его на прицеле – готов был разнести в клочья грудную клетку. В упор. Ещё двое стояли в стороне, тоже подняв оружие. За ними виднелся всё тот же «уазик» с раскрытыми дверями.

– Ну-кась, эта… Скидовай рюкзак, хлопец. Наркоту, не иначе, тащишь? Это нам подойдёт, давай-ка.

Десантник отступил на полшага, но остановился. Три автомата – это без шансов. Это верная смерть.

– Давай, давай! – неожиданным фальцетом заявил один из тех, что поодаль. – Рюкзак на землю, руки поднял!

От заманившей Артёма в засаду девчушки уже ни следа. Просочилась между ликвидаторами, забежала за машину и – как ни бывало. Небось, и матери никакой нет. А, даже если и есть, вряд ли так уж голодают.

Он медленно снял рюкзак, потом, не делая резких движений, нагнулся и положил его на землю.

– Открывай! – жадно сказал тот, что ближе всех. Махнул автоматом, не тормози, мол.

Артём присел на корточки, отстегнул один клапан, потом второй. В непромокаемом чреве рюкзака виднелись коробки с ампулами, сквозь прозрачный пластик упаковок просвечивало синее лекарство.

– Вакцина это… – тихо сказал он, не поднимаясь. Голову только задрал, чтобы видеть ликвидаторов. Уйти, что ли, перекатом в сторону, пока они слюни пускают от жадности? Нет, не успеет.

– «Антикорона»? – уточнил писклявый: он, видимо, здесь был за старшего.

– Русская. Лиховцева-Штейна.

– Та тю… Дрянь! Бесполезная штука, кончайте его, хлопцы.

Артём поднялся на ноги:

– Да чем она хуже-то?!

– От неё в голове мутится, москаль. Чипируете всех своей пакостью, а потом к вам люди сами идут сдаваться!

– Вот ты бред несёшь, мужик! – не выдержал Артём. – Да она эффективней американской…

– Знаем мы эти ваши эффекты! Огонь!

На дульном срезе сверкнуло пламя, что-то ударило десантника в грудь, опрокинуло назад, словно штырь воткнули, раскалённый, страшный. Он хотел вздохнуть, но уже не мог.

Закладка:

Картинка застыла, будто поставленное на паузу кино, а перед глазами Артёма, на фоне неба, в которое глядели остановившиеся глаза, вспыхнула крупная надпись МИССИЯ ПРОВАЛЕНА. Неприятный такой шрифт, жёлтый, жирный. Таким цветом только стены красить в чужих подъездах, если жильцов не жалко.

– Снимай амуницию, – тихо сказал старший.

Артём, в груди которого ещё шевелилась, затихая, боль, поднял руки и нащупал кнопки возле скул. Нажал обе и потянул вверх VR-шлем.

– Вот ведь и боец ты обученный… Дай тебе оружие, разнёс бы всю эту кодлу. На раз. А с мирной миссией ерунда получается.

Старший не ругался. Он сидел возле сложного сооружения, опутанного проводами кокона, из которого, постепенно стягивая перчатки, снимая датчики, выбирался Артём.

– Почему так, Тёма?

– Да не верю я, что они дурные такие. Не верю, командир! Я ж им спасение несу, этим людям… Ну, пусть не людям, компьютерной модели, но вы ж её по реальным данным настраивали. Спасение! А они как слепые все. Ничего видеть не хотят. Зверьё какое-то, не может так всё плохо быть!

Он выбрался наконец наружу, помахал руками, присел пару раз, разгоняя застоявшуюся кровь. За приоткрытым окном тренировочного центра светило яркое солнце, горячее, правильное. Не то, что в лесу и над городком этим чёртовым…

И люди шли за окном, смеялись, свободные, победившие прошлогоднюю напасть, не деля на своих и чужих. Просто люди. Счастливые. Вон парень приобнял девушку, шепчет ей что-то на ухо, без всяких респираторов и социальной дистанции. А вон дети спешат куда-то, обогнав неторопливую учительницу. В кино, наверное, или в музей какой бегут.

В прошлом всё, как страшный сон.

Самоизоляция, карантин, QR-пропуска и тревога: за себя, за близких, за всех.

– Всё – да не всё. Не везде. И нам придётся спасать настоящих живых людей, Тёма. Даже если они по глупости против.

– Придётся… А надо ли?

– Надо. Именно потому, что мы сами – настоящие живые люди. Иди отдыхай, завтра продолжим. Отряды сформированы, через неделю вам работать. Кто бы что ни думал, ясно?

– Так точно.

– Вольно! Анастасии привет передавай, Вероничке от меня мороженое купи. Это не приказ. Просто просьба. Отличная у тебя семья, правильная жизнь. Так что… постарайся и для других.

Кирилл Бенедиктов

Формула Гераклита

Ян перешагнул массивный порог, отливавший красным золотом, и тяжёлая стальная дверь медленно закрылась за ним.

Было очень тихо – только в щитке шлема отщёлкивал секунды таймер.

Время пошло.

«Это просто экзамен, – часто повторял им Доктор. – Просто экзамен, да. Но от того, как вы его сдадите, зависит вся ваша жизнь».

На экзамене следует быть предельно собранным, не упускать из виду ни одной детали. Час – это немного, но вполне достаточно для того, чтобы принимать решения обдуманно.

Ян сделал несколько глубоких вдохов, успокаивая сердцебиение. На последнем выдохе широко открыл глаза, осмотрелся. Он находился в полусферическом зале с отливающими матовой голубизной стенами. Никаких ламп видно не было, свет лился словно бы отовсюду. В стенах прятались зеркала – или, может быть, сама поверхность стен становилась зеркальной, стоило к ним приблизиться. Ян придирчиво осмотрел себя в зеркале – снежно-белый, хрустящий на сгибах костюм биологической защиты, бело-синий шлем с поднятым прозрачным забралом, высокие чёрные ботинки, тонкие, но очень прочные перчатки, облегавшие руки, как вторая кожа. К предплечью прикреплён покрытый защитной плёнкой планшет.

– Курсант Сорокин к сдаче экзамена готов, – отчеканил Ян в тонкий стебелёк микрофона. Ответа он не ждал, но сразу почувствовал: что-то в окружающем его пространстве изменилось.

Одно из утопленных в стену зеркал словно растворилось в воздухе, открыв тёмный проём. Впрочем, тёмным он оставался недолго – с еле слышным шелестом под потолком разгорались лампы, освещая обшитый металлическими пластинами коридор. Ян опустил забрало шлема, и, дождавшись щелчка фиксатора, шагнул вперёд.

Если голубоватая полусфера выглядела вполне современно, даже чуть футуристично – то этот коридор с его стальной обшивкой стен, с люминесцентными лампами под фальш-потолком из хромированного металла, с продавленным тяжёлыми сапогами серым пластиком пола казался реликтом прошлого века. Легко можно было представить, что он ведёт куда-то в подземный бункер, построенный в те времена, когда штабы противоборствующих держав готовились продолжать борьбу даже после того, как первые ядерные удары превратят поверхность планеты в радиоактивный ад.

Ян прошёл по коридору сто тридцать шагов – он считал их – и остановился перед дверью, на которой висела металлическая табличка с выгравированной надписью:«Война – отец всех и царь всех; одних она явила богами, других – людьми, одних сотворила рабами, других – свободными».

Здесь коридор заканчивался. Ян толкнул дверь – ручки на ней не было, но она не подалась. Тогда он громко, с выражением, прочитал надпись на табличке. Дверь по-прежнему оставалась заперта.

– Изречение приписывается древнегреческому философу Гераклиту, – сказал Ян, подумав. – Жившему в городе Эфесе в VI в. до нашей эры.

Он толкнул дверь сильнее – с тем же эффектом. Зеленоватые циферки таймера на внутренней поверхности забрала показывали, что у него осталось пятьдесят три минуты.

– Война в понимании Гераклита, – тщательно взвешивая каждое слово, проговорил Ян, – это не только вооружённое столкновение двух государств или полисов, но и любой конфликт вообще, не случайно он использует слово«полемос», от которого произошло слово«полемика». Иными словами, философ из Эфеса говорит нам, что двигателем любого развития является противоречие…

На этот раз дверь открылась сама – не понадобилось даже толчка. За дверью оказался огромный и странный город – мощные тройные стены, заросшие поверху кривыми низкими деревьями, величественные храмы под сияющими золотом куполами, узкие, как расщелины, улицы между массивными кирпичными домами, вытянутый эллипс ипподрома, украшенный роскошными мраморными арками, утопающее в зелени нагромождение терракотовых кубов и параллелепипедов на берегу бирюзового залива – императорский дворец. Ян видел город целиком, как будто с уступа вознесённой над городом скалы. Вот только никакой скалы не было, он словно парил в воздухе. В восточной, темнеющей части неба зажглись золотые буквы:

КОНСТАНТИНОПОЛЬ, 542 ГОД НАШЕЙ ЭРЫ.

Ян сразу почувствовал себя спокойнее. Табличка с цитатой из Гераклита почти сбила его с толку, но теперь он, по крайней мере, понимал, чего от него ждут.

– Первая крупная пандемия в известной истории человечества, – сказал он в микрофон. – По имени византийского императора, правившего в момент её появления, названа Юстиниановой чумой.

Золотые буквы продолжали тревожно гореть на фоне тёмно-синих туч.

– Современные исследования подтверждают, что возбудителем болезни, известной как Юстинианова чума, была бактерия Yersinia pestis, различные штаммы которой вызывали бубонную, септическую и легочную чуму. Бактерия, по-видимому, имеет родство с псевдотуберкулезной палочкой, обитающей в почве. Но если Yersinia pseudotuberculosis в случае попадания в организм человека вызывала только расстройство желудка, то мутация, произошедшая с ней около десяти тысяч лет назад, превратила бактерию Yersinia pestis в смертельный для человека штамм. А окончательное превращение чумной палочки в страшное биологическое оружие произошло около двух тысяч лет назад в Восточном Китае, когда она приобрела ген, позволивший ей распространяться через лимфатическую систему высших приматов и разлагать белковые молекулы в их легких.

Он перевёл дух. Вроде бы нигде не ошибся, шпарит, как по учебнику!

– Ещё полтысячелетия ушло на то, чтобы Yersinia pestis переместилась с Дальнего Востока через пустынные районы Центральной Азии в Средиземноморье, где поразила великие города – Александрию Египетскую, Антиохию, и, наконец, Константинополь. Болезнь гнездилась в организме блох, которые паразитировали на крысах – а те, в свою очередь, путешествовали между странами на огромных византийских кораблях-зерновозах, вмещавших до тысячи тонн пшеницы. Чума свирепствовала около двух веков, став причиной смерти по меньшей мере 25 миллионов человек.

Закладка:

Золотые буквы налились тревожным пурпуром. Это была ещё не ошибка, но предупреждение, что он допустил неточность.

– Уточняю, – быстро поправился Ян, – 25 миллионов человек погибло только в Европе. Общее количество жертв пандемии, включая густонаселённые районы Китая и Индии, вероятно, приближается к 100 миллионам. Если учесть, что всё население планеты, по разным оценкам, составляло в это время от 200 до 300 миллионов человек, то можно смело утверждать – Юстинианова чума выкосила от трети до половины тогдашнего человечества.

Пурпур вновь сменился золотом. Ян перевёл дыхание и бросил быстрый взгляд на таймер. У него оставалось три четверти часа и ещё два вопроса. Если, конечно, на первый он уже ответил. Как выяснилось, нет.

Город стремительно надвинулся на него, как будто Ян спрыгнул с уступа скалы вниз и понёсся над улицами и стенами на внезапно выросших крыльях.

Сначала ему показалось, что Константинополь полностью вымер. Пусто было в лабиринтах узких темных улочек, на огромных просторных форумах, на широких набережных, в аллеях роскошных садов – город выглядел гигантским безжизненным макетом. Потом Ян увидел, как внизу, прижимаясь к стенам домов, крадётся человек с большим тёмным свёртком на плече. Из свёртка высовывалась жёлтая рука с тонкими, как у скелета, пальцами. Дальше, на вымощенной белоснежным сахарным мрамором площади перед Ипподромом сидел нищий в грязных лохмотьях и остервенело рвал зубами дохлую кошку.

В порту солдаты длинными пиками сталкивали в воду полуголых чёрных матросов, пытавшихся сойти на берег с потрёпанной штормами грузовой посудины. Матросы вопили и ругались, один, самый сообразительный, быстро поплыл прочь и вылез на причал на безопасном удалении от солдат. Показав им неприличный жест, темнокожий юркнул в щель между сараями и был таков.

Измождённая седая женщина рвала на себе волосы над умирающим ребёнком. Могучий мужчина нёс на вытянутых руках тело возлюбленной. Облачённые в тёмные одежды могильщики огромной лебёдкой втаскивали сеть с трупами на вершину полуразрушенной башни крепостной стены. На пороге величественного златоглавого собора лежал мёртвый священник, сжимавший в окоченевшей руке украшенное драгоценностями распятие.

Невидимые крылья несли Яна к императорскому дворцу. Площадь, над которой он завис, была оцеплена двумя рядами длинноволосых стражников-северян. Стражники охраняли покой Юстиниана, который и сам заразился чумой от одного из придворных – но, в отличие от миллионов жителей Восточной Римской империи – выжил.

На этот раз надпись вспыхнула прямо над изогнувшейся драконьим гребнем черепичной крышей дворца – как будто в небе зажглись огненные факелы:

ПРЕДСТАВТЬТЕ, ЧТО ВЫ – ИМПЕРАТОР ЮСТИНИАН.

КАКИЕ МЕРЫ ВЫ ПРЕДПРИМЕТЕ, ЧТОБЫ ПРОТИВОСТОЯТЬ ПАНДЕМИИ? УТОЧНЕНИЕ: ВЫ МОЖЕТЕ ИСПОЛЬЗОВАТЬ ТОЛЬКО ДОСТУПНЫЕ В ЭТУ ЭПОХУ СРЕДСТВА.

К этому вопросу Ян тоже был готов – и вообще пока было не о чем волноваться, кроме как о стремительно утекающем времени.

– Прежде всего, я объявил бы карантин, – ответил он. – Закрыл бы порт для всех судов, прибывающих из Египта и Западного Средиземноморья. Инфекция попадала в Константинополь в основном оттуда.

В ГОРОДЕ НЕМЕДЛЕННО НАЧНУТСЯ ПЕРЕБОИ С ХЛЕБОМ, – огненные буквы бросали багровые отблески на полированные шлемы стражников.

– Я увеличу закупочные цены на хлеб из европейских провинций, – быстро сказал Ян. – На Балканах чумы почти нет, а земледельцы Фракии и Иллирии будут рады продавать излишки по дорогим ценам. А расходы компенсирую, подняв пошлины на весь импорт, особенно на предметы роскоши.

Новых вводных не появлялось, и Ян, приободрившись, продолжил:

– Организую специальные команды крысоловов, чтобы вытравить грызунов – переносчиков бактерии Yersinia pestis. Открою доступ к цистернам с уксусом, который будут бесплатно разливать всем нуждающимся. Специальным указом введу обязательное использование масок из тряпиц, пропитанных уксусом – вместо бесполезных вонючих накидок из козлиных шкур, которые, как считали византийцы, отгоняют бесов болезни. Всем состоятельным горожанам будет предписано окуривать свои дома благовониями. Я сделаю бесплатными общественные термы, врачам прикажу выдавать посетителям бань гигиенические смеси из кожуры цитрусовых и розмарина, майорана, мяты и ромашки.

ПОДОБНЫЕ РАСХОДЫ БЫСТРО ПРИВЕДУТ К ЭКОНОМИЧЕСКОМУ КРИЗИСУ, – возразило ему грозовое небо над дворцом Юстиниана.

– Ресурсы империи велики. Нужно всего лишь продолжать вести дела так, как будто никакой катастрофы не происходит, не поддаваясь панике. Продолжать строительство храмов, крепостей, дорог как в Константинополе, так и за его пределами. Вести торговлю с другими странами – при строгом соблюдении карантинных мер, разумеется. Проводить гибкую налоговую политику, что позволит наполнить рынок продуктами. Вдобавок я сократил бы расходы на армию, отказавшись от завоевательных походов в далёких от империи землях.

Ян перевёл дух. Очень хотелось вытереть пот со лба, но в защитном шлеме это было невозможно, а поднять сейчас забрало означало гарантировано провалить экзамен.

– И ещё я на месте Юстиниана обязательно расселил бы население Константинополя по провинциям. Раздал земельные участки тем горожанам, которые хотели бы их обрабатывать. А тех, кто не хотел бы покидать город – выселял бы насильно. Организовал бы обязательные, но оплачиваемые работы вне городских стен – либо индивидуально, либо небольшими коллективами. Я запретил бы врачам прижигать чумные бубоны калёным железом, а тем более их вырезать – это гарантировано убивает даже тех, чей организм способен победить инфекцию. И ещё – думаю, если бы я был императором, то сумел бы убедить Патриарха позволить сжигать трупы. Жители Константинополя сваливали трупы умерших в старые башни крепостных стен, пока не забивали их до самой крыши… а это, естественно, привлекало крыс и птиц-падальщиков. Так византийцы сами оцепили свою столицу постоянными очагами заражения…

ДОСТАТОЧНО, – зажглось над терракотовыми крышами дворца. –ПРЕДЛАГАЕМАЯ ВАМИ СТРАТЕГИЯ СОКРАТИТ ЧИСЛО ЖЕРТВ ЮСТИНИАНОВОЙ ЧУМЫ НА 20-30 %, ИЛИ ОТ ПЯТИ ДО СЕМИ С ПОЛОВИНОЙ МИЛЛИОНОВ ЧЕЛОВЕК, ЧТО МОЖНО СЧИТАТЬ ХОРОШИМ РЕЗУЛЬТАТОМ ДЛЯ ЭТОЙ ЭПОХИ. ОТВЕТ ЗАСЧИТАН. ПЕРЕХОДИТЕ КО ВТОРОМУ ВОПРОСУ.

Даже через забрало шлема Ян почувствовал дуновение тёплого ветра – и чудовищный город, раскинувшийся у него под ногами, смяло, как акварельный рисунок на рисовой бумаге. Вместо него появился совсем другой – блистающие иглы небоскрёбов на берегу океана, статуя женщины в короне из семи лучей, с бронзовым факелом в высоко поднятой руке, переброшенные через проливы между островами стальные стрелы мостов. Ян и так узнал бы это место, но всё же невольно усмехнулся, прочитав надпись, загоревшуюся над громадами Манхэттена:

НЬЮ-ЙОРК, США, 2023 ГОД НАШЕЙ ЭРЫ

Перед тем, как ответить, Ян сверился с таймером. 32 минуты – на первый вопрос он неожиданно истратил почти половину отпущенного времени. Он поневоле заторопился:

– Третья волна пандемии коронавируса COVID-19, охватившая все страны мира в 2020-2028 годах. Общее количество жертв – около 20 миллионов человек. США пострадали больше других развитых стран мира, во многом из-за того, что 2020 – первый год пандемии, когда её распространение ещё можно было остановить – был годом президентских выборов и президент Трамп, опасаясь за свой рейтинг, поначалу не решался признать масштабы нависшей над страной угрозы. В дальнейшем он всё же принял ряд мер, которые помогли на время сдержать распространение болезни, но чрезмерная нагрузка на экономику привела к глубокому системному кризису. После того, как Трамп был переизбран, пандемия обрушилась на страну с утроенной силой. В 2022 г. вспышка нового штамма коронавируса, известная, как – «погибель Города Ангелов», когда в Лос-Анжелесе в течение месяца умерло около полумиллиона человек, заставила Конгресс штата Калифорния проголосовать за выход из состава США – демократы, составлявшие большинство, возложили ответственность за катастрофу на Трампа и его республиканцев. На Западном побережье США была провозглашена независимая конфедерация Каскадия, федеральное правительство вывело на улицы Сан-Франциско и Сиэтла Национальную гвардию…

Закладка:

ВЫ ОТКЛОНИЛИСЬ ОТ ТЕМЫ,– просигналил невидимый экзаменатор. –ЧТО ПРОИЗОШЛО В НЬЮ-ЙОРКЕ В 2023 ГОДУ?

Вопрос сбил Яна с мысли. Ему казалось, что он очень логично подводит свой рассказ к главному событию десятилетия, но, когда экзаменатор спросил его напрямую, он растерялся. Как же ответить, чтобы не пропустить ничего существенного? И времени, как назло, оставалось всё меньше и меньше.

– В апреле 2023 года, – сказал он медленно, – в Нью-Йорке состоялось заседание Генеральной Ассамблеи ООН, на котором российская делегация представила свой план борьбы с пандемией. В основе этого плана лежала теория, разработанная группой русских ученых из Новосибирского Академгородка под руководством профессора Пирогова, по странному совпадению – однофамильца гениального врача, основоположника полевой хирургии, участника Крымской и Русско-турецкой войн.

ПОДРОБНЕЕ ОБ ЭТОЙ ТЕОРИИ

Лес царапающих небо многоугольников рванулся навстречу Яну. Он пронёсся между бликующих стеклянных стен, над улицами, забитыми жёлтыми, надсадно сигналящими реанимобилями, скользнул к украшенному массивным куполом зданию Генеральной Ассамблеи и оказался внутри – в зале, где на трибуне стоял сухощавый мужчина с наголо бритым черепом – профессор Иван Пирогов. Он что-то энергично объяснял собравшимся в зале дипломатам, но звук был предусмотрительно отключён экзаменаторами.

– Пирогов и его группа, – сказал Ян, зависнув над рядами внимательно слушавших русского ученого делегатов ГА ООН, – исходили из того, что вирусы – это не просто организмы на грани живой и неживой природы, как считалось ранее. Пирогов считал, что вирусы – это форма неклеточной жизни, существующая на Земле миллиарды лет, возможно даже, первоначальные обитатели нашей планеты. А клеточная жизнь, согласно этой теории, пришла на Землю извне, была занесена с кометами из других миров. Иными словами, человечество – это очень отдалённые потомки пришельцев со звёзд, а вирусы – автохтоны, приспособившиеся к существованию бок о бок с захватчиками.

Ян вздохнул и помимо воли снова взглянул на таймер. Времени оставалось всё меньше.

– Приспособившиеся, но не смирившиеся с тем, что их мир был однажды захвачен.

Экзаменатор молчал, как показалось Яну – поощряя его продолжать.

– И всё это время вирусы ведут с нами войну на уничтожение…Сначала они убили неандертальцев – которые вовсе не были примитивными обезьяноподобными приматами, какими их изображали в старых учебниках истории. Продвинутые, чрезвычайно эмпатичные и создавшие оригинальную культуру существа, они могли бы построить развитую цивилизацию на несколько десятков тысяч лет раньше Египта и Месопотамии. До недавних пор считалось, что неандертальцев уничтожили и частично ассимилировали наши предки, пришедшие из глубин Африки – но последние исследования генетиков показали, что неандертальцы вымерли от эпидемий вирусного происхождения. Штамм, покончивший с неандертальцами, погиб вместе с ними – но эта потеря ничего не значила для странной, полуорганической жизни, насчитывающей сто миллионов видов и процветавшей на планете в течение трех миллиардов лет. Потом вирусы убили строителей первых храмов, которые 12 тысяч лет назад поклонялись звёздным богам на пустынных равнинах Анатолии. В костях строителей Гёбекли-Тепе и Чатал-Хююка нашли следы древней РНК, оставшейся от каких-то неизвестных ныне вирусов – а человечеству потребовалось без малого семь тысяч лет, чтобы оправиться от страшного удара и начать строить пирамиды и зиккураты. А спустя ещё пять тысяч лет Yersinia pestis обрушилась на самую высокую цивилизацию того времени – византийскую – и стёрла с лица земли половину человеческого рода.

И тут над головой профессора Пирогова, продолжавшего беззвучно выступать перед делегатами Генеральной Ассамблеи, зажглись беспощадные багровые буквы:

ОШИБКА. YERSINIA PESTIS – БАКТЕРИЯ, А НЕ ВИРУС. ЧУМА – НЕ ВИРУСНОЕ ЗАБОЛЕВАНИЕ.

«Пытается подловить, – подумал Ян, усмехнувшись про себя. – Рассчитывает, что я занервничаю и ошибусь по-настоящему».

– Так и есть. Но профессор Пирогов установил, что эволюция Yersinia pseudotuberculosis была не случайной мутацией, вызванной горизонтальным переносом гена Pla, как считали раньше. Это был результат воздействия вируса. Вирусы внедрились в предка Yersinia Pestis и произвели в его генной структуре простую, но эффективную модификацию, превратившую безобидную земляную бактерию в самого страшного массового убийцу на планете. Фактически, вирусы впервые в истории использовали искусственно созданное биологическое оружие. И сами вирусы всё это время не просто мутировали, они эволюционировали, повышая свою эффективность, свою смертоносность в борьбе с главным врагом – с человеком. Об этом наверняка догадывались и раньше, но профессор Пирогов был первым, кто не побоялся сказать это вслух с самой высокой трибуны.

ИЗЛОЖИТЕ ВКРАТЦЕ ВЫСТУПЛЕНИЕ ПИРОГОВА В ООН

– Нам объявлена война, сказал Пирогов на заседании Генеральной ассамблеи ООН. Мы ещё не понимаем этого, потому что на этот раз войну нам объявило не враждебное государство, населённое такими же, как и мы, людьми. Не пришельцы из космоса и не роботы-терминаторы из будущего. Всё это было бы не так страшно, потому что было бы слишком привычно, ведь все мы читали фантастические романы о вторжении пришельцев и смотрели голливудские фильмы про чужих. Но сейчас войну с нами ведёт нечто, что мы даже жизнью признать не можем – до такой степени оно не вписывается в рамки, которые мы сами для жизни определили. Нечто, имеющее гораздо больше оснований считать эту планету своей. Я знаю, что большинство моих коллег сочтут то, что я говорю, антинаучным бредом, но прошу вас меня выслушать, и выслушать внимательно. Не имеет значения, может ли коронавирус COVID-19 реплицировать сам себя, синтезировать белок и есть ли у него собственная иммунная система. Важно то, что в той войне, которую он ведёт против человечества, он действует не как природный фактор, а как разумный противник, руководствующийся сложной стратегией. Это – главное, а выяснением тонкостей и деталей можно будет заняться потом, после победы.

События последних лет, заключил Пирогов, это не просто борьба с пандемией, а война со смертельно опасным, обладающим огромными скрытыми резервами и совершенно недоговороспособным врагом. Соответственно, и вести себя с этим врагом следовало как ведут себя страны, подвергшиеся вооружённому нападению.

… Разумеется, выступление Пирогова вызвало скандал. «Washington Post» опубликовала карикатуру, на которой русский профессор в широких казацких шароварах и ушанке с красной звездой, танцуя вприсядку, палит из двух револьверов по уворачивающемуся от пуль зелёному коронавирусу. «New York Times» разразилась глубокомысленной статьёй о традиционной русской паранойе, заставляющей Москву выискивать врагов даже с помощью электронного микроскопа. Но многие СМИ к Пирогову прислушались. Любимый телеканал американского президента Fox выделил профессору из Новосибирска полчаса в прайм-тайм. К разочарованию карикатуристов, Пирогов пришёл в студию не в шароварах и не в ушанке, а в скромном, но дорогом костюме от Brook’s Brothers. В руках у него была папка из тиснёной кожи с золотым гербом России.

«Итак, вы заявляете, что нам объявлена война?» – спросил профессора любимый телеведущий президента Трампа Шон Хэннити.

«Именно так, – ответил Пирогов на прекрасном английском. – И война эта ведётся по всем правилам военного искусства. В самом начале войны наш враг нанёс удар по нескольким ключевым точкам, сразу же лишив нас возможности эффективно обороняться. Так, китайская провинция Хубэй, где находится город Ухань, с которого в 2020 г. и началась пандемия, была центром производства медицинских масок, обеспечивавшим ими 90 % стран мира. В результате на протяжении полугода мир испытывал жестокий дефицит этого простейшего средства защиты – помните, как государства буквально воровали друг у друга грузы с масками?»

Шон Хэннити был слишком профессионален, чтобы покраснеть. Он ограничился понимающей улыбкой.

Закладка:

«Второй удар пандемии пришелся по Ломбардии, – продолжал Пирогов. – В этой итальянской провинции, сильнее всего в Европе пострадавшей от пандемии, расположены заводы одного из крупнейших в мире производителей оборудования для забора мазков – без них тестирования на COVID-19 не проведёшь. Враг выбил это звено – и последствия тут же стали ощущаться по всему миру, особенно, кстати, в Америке. А знаете, почему? Всё дело в глобализации. Мировая экономика настолько широко раскинула свои производственные цепочки, настолько растянула линии снабжения, говоря военным языком, что несколько хорошо выверенных точечных ударов оказались способны обрушить всю нашу систему обороны. Точнее, вашу систему. Россия, в силу многих причин – в том числе, кстати, и благодаря западным санкциям – с 2014 г. была вынуждена рассчитывать сама на себя. Поэтому и тесты мы делали сами, не рассчитывая на импортные комплектующие. И вакцины разработали раньше других, потому что нашим учёным и производителям не было нужды спрашивать разрешения у Биг Фармы. Ну и потом, то, что вы всё время ставили нам в вину – синдром осаждённой крепости, русская паранойя… Знаете, это, конечно, было сильным преувеличением, но память поколений так просто не сотрёшь. Когда пришла беда, опыт многих войн, пережитых моей страной, помог нам быстро собраться с силами и приготовиться к отражению атаки. А она последовала – пусть враг и напал на нас чуть позже, чем на Китай, Италию и США».

«ОК, Иван, – перебил его Хэннити, – мы всё уже поняли, что круче вас только hard-boiled eggs. Но вы прилетели сюда из своей Сибири, или Монголии, или где там находится ваш Академгородок – приехали к нам, в Штаты, устроили шухер в ООН, подняли на уши всё Восточное побережье… спрашивается – зачем? У меня возникает подозрение, что вы под шумок хотите порешать здесь какие-то важные для вас вопросы. Вы видите, что мы сейчас не так сильны, как раньше – и пытаетесь воспользоваться моментом. Ну не могу я всерьёз поверить в этот ваш бред со страшной вражеской цивилизацией вирусов, которая якобы с нами воюет».

«Шон, – сказал Пирогов, подвигая к ведущему папку с золотым гербом, – аналитики из моей группы собрали здесь самые очевидные факты, свидетельствующие о том, что враг действует сознательно. Я назвал только два – Хубэй и Ломбардия – а в этой папке их сто. Прочитайте и поговорим… потом».

Хэннити папку взял. Но поговорить у них не получилось – на следующий день Пирогов срочно вылетел в Индию, где в трущобах двадцатимиллионного Мумбаи вырвался на свободу новый штамм коронавируса, ещё более смертоносный, чем два предыдущих. Невероятными усилиями Мумбайскую вспышку удалось локализовать, но Пирогов застрял в Индии на целый год. За этот год в мире изменилось многое.

Хэннити внимательно изучил переданные ему документы. Они потрясли его настолько, что Шон добился встречи с президентом США и, зная, что тот не большой любитель читать, коротко пересказал ему содержимое папки Пирогова. Президент не поверил, но поручил директору разведки проверить полученную информацию, и через некоторое время получил доклад, в основном подтверждающий выводы русского профессора.

А спустя ещё несколько месяцев президенты США и России встретились на Азорских островах – единственном клочке суши, куда ещё не проник COVID-19. Руки друг другу они не пожали, потому что каждый находился в герметичном помещении с автономной системой кондиционирования, но это не помешало лидерам двух сверхдержав подписать Договор Сан-Мигел – документ, положивший начало новой эре в истории человечества. Спустя восемьдесят лет после открытия Второго фронта против Третьего рейха Россия и США вновь стали союзниками в борьбе с древним, коварным и жестоким врагом.

ВАШ ОТВЕТ НА ВТОРОЙ ВОПРОС ЗАСЧИТАН. ПЕРЕХОДИТЕ К ТРЕТЬЕМУ ВОПРОСУ.

Небоскрёбы Нью-Йорка подёрнулись рябью и огромный город на берегу Атлантики стал сворачиваться, словно свиток. За ним проступало какое-то новое, мрачно багровеющее пространство, но Ян не мог оторвать взгляда от стремительно убегающих зелёных цифр на внутренней стороне забрала – 4.05, 4.04., 4.03…

Четыре минуты, подумал он в отчаянии. У меня осталось всего четыре минуты. На первые два вопроса я отвечал в общей сложности пятьдесят минут… Не успеть, ни за что не успеть!

Тут Ян с удивлением понял, что третьего вопроса так и не прозвучало. Багровое пространство продолжало переливаться тёмными сполохами, но Ян не видел ничего, что походило бы на вопрос, пусть и зашифрованный. Между тем, таймер уже показывал – 3.55, 3.54, 3.53…

– Повторите вопрос, пожалуйста! – закричал Ян в микрофон. Молчание. Никаких букв, никаких надписей. Только пылающее, тревожно вспыхивающее пространство впереди.

Стоп, сказал он себе. Ты был невнимателен! Вопросов на самом деле УЖЕ было три. Первый – табличка с цитатой из Гераклита Эфесского. Второй – Юстинианова чума. Третий – COVID-19 и план Пирогова. Но первый вопрос так и не был засчитан, ответ на него просто открыл мне дверь… а это значит… это значит…

А не значит ли это, что третий вопрос каким-то образом вытекает из первых двух? Может быть, ответ на него должен связать все три в одно логическое целое? Но – какое?

Ян вдруг обнаружил, что говорит – хотя ум его ещё продолжал лихорадочно искать связи между Юстиниановой чумой, пандемией 2020 года и философом, жившим в городе Эфесе за тысячу с лишним лет до катастрофы, постигшей Византию.

– Формула Гераклита, – он произносил слова чётко, как и учил его Доктор, но значительно быстрее, чем требовалось на экзамене, – выводит развитие из войны. Состояние покоя губительно для живого, утверждает философ. Жизнь – это постоянный конфликт, в этом смысл слов – «война – это отец всех и царь всех». Человечество развивается, пока воюет, и воюет, пока развивается. Чем бы ни были силы, с которыми мы ведём борьбу – чуждым враждебным разумом или косной природой – нам нельзя складывать оружие, нельзя расслабляться. Мы все солдаты великой войны, и каждый из нас с рождения и до смерти стоит на своём посту.

2.15, 2.14., 2.13., 2.12…

– Есть ещё одно высказывание Гераклита из Эфеса, – Ян уже почти кричал в микрофон, – «Бессмертные смертны, смертные – бессмертны, одни живут за счёт смерти других, за счёт жизни других умирают». Те, кто отдал жизни за спасение человечества от пандемий – заслужили бессмертие! Доктор Ли Вэньлян, открывший коронавирус COVID-19… Профессор Пирогов, убедивший мир в том, что вирусы – это враждебная цивилизация, которая ведёт против людей войну… Виктория Чернова, изобретатель вакцины от ВИЧ… Это – герои человечества, они навсегда в нашей памяти. Но они погибли за то, чтобы люди не просто жили, а жили счастливо! Не прожигали жизнь бесцельно, а делали её лучше.

1.08, 1.07., 1.06…

– Ведь если мы забудем, для чего они сражались… мы проиграем.

Он остановился, потому что слова у него вдруг кончились. Стоял и тяжело дышал, глядя в пульсирующее багровым пространство. А таймер неумолимо отсчитывал оставшуюся в запасе минуту…

0.10, 0.09, 0.08, 0.07…

Багряная тьма впереди посветлела, вылиняла, превращаясь в ровную серую поверхность. На ней появились буквы – на этот раз для разнообразия не золотые и не пламенные, а скучного чёрного цвета:

ОТВЕТ НА ТРЕТИЙ ВОПРОС ЗАСЧИТАН.

Через несколько секунд надпись стёрло невидимой тряпкой и на сером фоне появились новые слова:

ЭКЗАМЕН СДАН УСПЕШНО. ПОЗДРАВЛЯЮ, КУРСАНТ.

Рука Яна потянулась к забралу, но замерла на полпути. Он слышал истории о торопыгах, снявших шлем или стянувших перчатки до выхода с полигона и благополучно отправившихся на переэкзаменовку. Может быть, обычные курсантские байки… но рисковать всё-таки не стоило. Поэтому он просто отдал честь, приложив ладонь к щитку шлема.

– Служу России, – сказал он коротко.

Ян шёл по аллее ливадийского ботанического сада. Сквозь густую зелень олеандров и бугенвиллий просвечивала яркая лазурь моря. Майский Крым, щедро залитый солнечными лучами, кружил голову ароматом роз – миллионы их были высажены по всему побережью, от Севастополя до Феодосии. На фоне этого земного рая казались дурным сном площади опустошённого чумой Константинополя, забитые реанимобилями улицы Нью-Йорка, только что виденные им в виртуальных галереях полигона…

Закладка:

Ян подошёл к воротам дворца, в котором больше века назад союзники решали судьбы послевоенного мира. Изящное белое здание утопало в роскошной зелени. Перед фонтаном на каменной скамье, опираясь на антикварного вида трость из красного дерева, сидел старик в смешной соломенной шляпе.

– Доктор, – сказал Ян, подходя, – я сдал экзамен.

– Что ж, – проговорил старик, не оборачиваясь, – я в тебе никогда не сомневался.

– Я ожидал более сложных вопросов, – признался Ян.

– Всё ещё впереди, мой мальчик, – хмыкнул Доктор.

– Как вы думаете, экзаменаторы знали, кто мой наставник?

– Полагаю, да.

– Тогда это было… – Ян запнулся.

– Было – что?

– Не совсем честно. Как будто мне специально задали вопрос, на который я точно знал ответ.

– Почему же?

– Если мой наставник работал с профессором Пироговым – очевидно, что я буду хорошо знаком с его теорией.

– Ты в любом случае должен был знать её наизусть, – ворчливо сказал старик. – Это основа основ. Впрочем, могу тебя утешить. Всем первокурсникам задают вопрос о теории Пирогова.

– А в чём тогда разница?

– В третьем вопросе. Он самый главный. Он показывает, можешь ли ты самостоятельно мыслить. Если экзаменаторы сочтут, что можешь – то ты перейдёшь на второй курс. Если нет…

Доктор замолчал и некоторое время чертил тростью на песке какие-то знаки.

– Это был самый лёгкий экзамен, курсант, – сказал он, наконец. – Не расслабляйся, дальше будет гораздо тяжелее.

– Вы говорили, – напомнил Ян, – что от этого экзамена зависит вся наша жизнь…

– Правда, – согласился старик. – Потому что именно этот экзамен определяет, будете ли вы дальше учиться на врачей, или эта ноша вам не по плечу.

– Ещё семь лет, – сказал Ян.

– Да, ещё семь лет. А потом ещё всю жизнь. Сначала история и философия, потом экономика и политика, квантовая физика и статистические методы MaxEnt, моделирование органических структур… Врач должен быть универсально образован, иначе – какой это врач?

– Раньше было проще, – сказал Ян.

– Это так кажется. Сложно было всегда. Думаешь, земским врачам с их стетоскопами и ланцетами было легко? Без антибиотиков, без КТ и МРТ, без нейросканирования и биосинтезаторов? А они честно выполняли свой долг, как положено солдатам. Не жаловались. А каково приходилось врачам, которые несли свою вахту во время Великой войны? Знаешь, что это – оперировать по двенадцать, пятнадцать, семнадцать часов в сутки? Когда руки трясутся от усталости, а глаза почти не видят из-за лопнувших от перенапряжения сосудов? И заметь – у них не было молекулярных скальпелей, 3D-принтеров и полигонов виртуальной реальности. Они не могли позвонить из тылового госпиталя в Москву и попросить светило хирургии провести онлайн-операцию по сети 7G. И ничего, справились.

Доктор поднялся со скамьи с неожиданной для человека его возраста стремительностью.

– Привыкай, курсант. Тебе говорили, что врачи – элита человечества, но это не так. Мы – щит человечества. Мы защищаем светлый и радостный мир, построенный после одержанной много лет назад победы над страшным врагом. Защищаем, потому что враг побеждён, но не уничтожен. На Земле все ещё обитают сто миллионов видов вирусов. И они по-прежнему эволюционируют – а значит, опасность всё ещё существует.

В голосе Доктора лязгнул металл. Нелепая шляпа у него на голове вдруг показалась Яну генеральской фуражкой, и курсант ощутил желание вытянуться по стойке «смирно».

– Для нынешнего счастливого человечества угроза пандемий осталась далеко в прошлом, но мы, врачи, знаем – эта война никогда не заканчивается. И мы всегда должны быть на страже.

Старый доктор лихо отсалютовал Яну своей антикварной тростью, развернулся и, демонстрируя великолепную офицерскую выправку, направился ко входу во дворец, над которым трепетала в полуденном воздухе сотканная из холодного золотого огня надпись:

Ялтинское медицинское училище № 1.

Александр Делакруа

Эвакуация

– Вжух-вжух-вжух, – этот навязчивый однообразный звук – единственное, что можно было различить сквозь порывы ветра и доносящиеся обрывки фраз из кабины пилотов. На борту боевого вертолёта мы стремительно отдалялись от Бреста. Именно здесь, на рубеже нашего Союзного государства, проходила граница, отделяющая последний оплот человечества от того, что раньше мы называли «Западным миром». Кто бы мог подумать, что так всё обернётся? Тогда, в далёком 2020-м, нам казалось, что спасение найдено. Эпидемия вируса, охватившая весь мир, наконец отступит. Невидимый враг падёт жертвой гения и мысли ведущих учёных мира. Страны, словно одержимые, в погоне за пальмой первенства выпускали одну вакцину за другой. Испытания проводились в спешке, пропускались все возможные формальности, закрывались глаза на ничтожные, как им казалось, отклонения и побочные эффекты. Лишь амбициозные слоганы очередного чудо-спасения не сходили с первых полос газет и рекламных щитов. Я всё ещё помню эту радость, это всеобщее ликование. Избавление от пандемии… Как же мы тогда заблуждались… Их вакцины не только не остановили заражение, а, наоборот, ускорили его в сотни раз. Под предлогами дефицита и изоляции они распространяли эти препараты только среди союзников, пока мы терпеливо ждали создания наших собственных. В результате Россия осталась в стороне от этой роковой ошибки человечества, смиренно наблюдая, как весь мир скосило буквально за пару лет. Конечно, немногие выжившие искали спасения в наших обсервационных центрах, смиренно стекаясь со всего мира, проходя через все тягости карантина и начиная новую жизнь в стремительно заселяющейся Сибири. Опустевшие города приходили в запустение, а дикая природа брала своё, пробиваясь сквозь стены, асфальт и окутывая небоскрёбы своими зелёными объятиями. Но это было лишь начало, а следом планету стали сотрясать мощнейшие землетрясения и извержения вулканов. Один из крупнейших, Везувий, извергается и по сей день, в то время как континенты планеты теперь бороздят лишь стаи диких животных, птиц и бродячих собак. Но это всё за пределами наших земель, а здесь жизнь течёт, как и прежде. Люди работают, отдыхают, строят семьи. Словно и не было ничего. И только суровый запрет на выход за границу – отголоском прошлого напоминает о былой трагедии. Предполагается, что там всё ещё могут оставаться очаги заражения, так что даже у самых заядлых авантюристов желания рисковать в «большом мире» не возникает.

– Приготовьтесь, снижаемся, – один из пилотов прервал мой поток ностальгических блужданий. Готовиться особо было не к чему, так как посадка прошла довольно гладко, и всего через пару минут мы оказались прямо посреди небольшого полевого лагеря. Стоит отметить, что само по себе это место было весьма непримечательным. Десятки палаток, наблюдательные посты, пропускные пункты, единственное, что выделялось – внушительная колонна боевой техники. Однако основное внимание, конечно, привлекало другое.

– Завораживает, – невольно вырвалось из моих уст. Прямо перед нами возвышался огромный величественный лес. Зелёные кроны деревьев, пение птиц, шелест листвы – это чудо простиралось на сотни миль вдоль границы, застилая весь горизонт. Прямо у кромки леса были установлены сотни силовых установок, излучающих постоянное магнитно-звуковое поле – оно отпугивало животных, насекомых, птиц и, кто знает, что ещё там поселилось за эти десятилетия. Но мы здесь были, конечно, не для того, чтобы любоваться видами. Если военным понадобилась помощь сил специальных операций, значит, на то есть веская причина.

– Добро пожаловать, лейтенант, – до боли знакомый голос раздался прямо за моей спиной. Действительно, это был генерал Буров. Все наши прошлые встречи проходили в Москве, а здесь, на передовой, я вижу его впервые.

– Рад встрече, генерал, – я вытянулся по стойке смирно и с улыбкой продолжил: неужели на границе всё так плохо, что вам понадобился спецназ? Докучают волки и медведи?

Закладка:

– Вроде того, Горин, – генерал тоже расплылся в непринуждённой улыбке. – Вообще, я просил прислать каких-нибудь лоботрясов и бездельников, которым нечем заняться, а прислали вас.

– Надо же… – я попытался изобразить максимальное замешательство. – А к нам поступил запрос на лучших армейских профи для дела, на которое никто другой не решится.

– Одно другое не исключает, – генерал самодовольно улыбнулся и жестом подозвал меня отойти в сторону: рад видеть тебя, Горин! К сожалению, времени совсем нет, так что давай сразу к делу. – Мы медленно отдалялись от основной группы, и тон генерала становился всё более тихим и загадочным:

– Задача простая. Недалеко от Варшавы находится натовский бункер «Отвоцк». Там сейчас тридцать человек. В основном гражданские. Их запасы продовольствия на исходе, так что вы с отрядом должны их эвакуировать. Заберёшь их сюда, в Брест. Пойдёте в колонне. Четыре бронемашины «Тигр», три десантных «Тайфуна». Ещё бульдозер-путепрокладчик на случай, если дорога где-то завалена или разрушена. Вопросы есть?

Вопросов была уйма! До этой минуты я вообще понятия не имел, что за пределами границ всё ещё есть люди. А тут целый бункер, гражданские, военные и спокойный голос генерала, словно такие операции у них здесь случаются каждый день. Но куда больше меня смущал размах планируемого: спецназ, бронетехника, двухсоткилометровый марш-бросок, и всё ради горстки людей посреди леса?

– Не проще ли послать вертолёты? – я высказал первую пришедшую в голову альтернативу.

– Нелётная погода, так что не выйдет, – тут же среагировал генерал.

– Нелётная? Серьёзно? – я указал рукой на яркое слепящее солнце, возвышающееся над горизонтом. Но генерал настаивал:

– Здесь да, погода отличная. Но там, поверь, мрак жуткий.

– Генерал, это всего лишь в двух сотнях километров, – я также не отступал.

– Слушай, лейтенант, – похоже, терпение моего собеседника было на пределе. – У меня таких умников, как ты, полный штаб. Не думай, что ты предложишь что-то, что мы ещё не пробовали. Вчера мы уже потеряли вертушку и вместе с ней пять человек, так что давай лучше по существу.

– Разрешите говорить прямо? – Мой вопрос у генерала вызвал секундное замешательство, но выбора особо не было, так что чопорное «разрешаю» вырвалось из его уст.

– Какого чёрта здесь происходит, сэр? – едва не криком я начал с главного: –Ещё минуту назад я был уверен, что там нет никаких людей и единственное, что можно найти, это чёртов вирус! А теперь вы говорите, что, оказывается, есть какой-то бункер. И мы должны поехать туда вооружённые до зубов на броневиках. Для чего такая экипировка? Отбиваться от зайцев и белок?

– Ты знаешь ровно столько, сколько тебе положено, лейтенант, – моя эмоциональная речь явно не убедила генерала. – Ровно столько, сколько нужно, чтобы справиться с простейшей задачей. Забрать три десятка человек из укреплённого бункера. Считай это миссией спасения. Выезжаете немедленно, так что к вечеру уже вернётесь.

– Есть, сэр, – фыркнул я, не особо скрывая своё недовольство. Безусловно, генерал что-то недоговаривал, но шансов получить от него ответы попросту не оставалось.

– Отлично, – Буров ещё пару мгновений сверлил меня пристальным взглядом, пока, наконец, не убедился в моей решимости выполнить обозначенный приказ. После этого он протянул мне распечатку. Это была фотография. Девочка лет пяти.

– Её зовут Мари Лефье, – генерал продолжал: – Единственный ребёнок на объекте, так что не ошибёшься. Дочь французского командующего. Это ваша цель номер один. Девочка обладает информацией, ради которой мы и ввязались в эту «гуманитарную миссию».

– Что может знать маленькая девочка? – я явно не понимал услышанного.

– Она знает, что приказы надо выполнять без лишних вопросов, Горин, – рявкнул генерал. – Так что, что бы ни случилось, доставь её целой и невредимой.

– Что бы ни случилось? – иронично вырвалось из моих уст. – Вы имеете в виду возможную аллергию на пыльцу или ожоги от куста крапивы, генерал? Или, может быть, там есть что-то, что может угрожать жизни моих людей, и хорошо бы мне об этом знать заранее?

После последней фразы повисло немое молчание. Безусловно, мы оба понимали, что есть что-то недосказанное, но озвучить это генерал не решался. Он неспешно приблизился практически вплотную и едва слышно произнёс:

– Не глупи, Горин! Ты же знаешь, я не могу сказать. У тебя нет допуска. Обоих под трибунал отдадут. Если повезёт, вся эта техника и оружие вам не понадобится, и ты больше никогда не услышишь об операциях за периметром. Но, если не повезёт, будь готов.

– Быть готовым к чему, генерал? – так же тихо вырвалось в ответ. Конечно, он хотел рассказать мне правду. Я видел это в его глазах, слегка подёргивающихся от внутренних терзаний и противоречий. Но, какие бы желания его ни переполняли, всё это с лихвой перевешивал вес генеральских погон, так что в ответ прозвучало лишь формальное:

– Будь готов ко всему, лейтенант. Как тебя и учили.

– Есть быть готовым ко всему, – с последней фразой я небрежно преподнёс руку к козырьку и направился к своим людям озвучивать полученные вводные. Тридцать два бойца сил специальных операций. Элита войск и настоящая гордость армии. Трудно представить задачу, с которой не смог бы справиться мой взвод. Но спасать группу гражданских из леса нам явно ещё не приходилось. Впрочем, приказы не обсуждаются, так что спустя полчаса мы уже въезжали в лес в составе одной из самых внушительных колонн на моей памяти. Мы стремительно отдалялись от родных мест и погружались всё глубже и глубже в пугающий мир дикой природы…

– Пройдено больше половины пути, сэр, – мой штурман Гектор выдал отчёт о преодолении очередного участка маршрута. – Судя по всему, мы направляемся прямо в эпицентр этого шторма… – он указал рукой на огромное чёрное облако, нависшее над горизонтом.

– Похоже, генерал говорил правду. Возможно, там действительно льёт как из ведра и авиации не подступиться, – эта мысль плотно засела в моей голове. Быть может, если в этом генерал не соврал, то и в остальном тоже. Возможно, это всё же обычная операция спасения?

– Что-то животных мало, – встревоженный голос пулемётчика Батыра раздался с заднего ряда. – Даже в наших краях полно всякой живности, а тут уже два часа едем и ни одной зверюшки. Я себе это не так представлял.

– Может, померли от вируса? – звенящий женский голос категорично озвучил своё видение ситуации. Это была Лиза, наш взрывотехник и один из лучших стрелков.

– Мне кажется, я зайца видел, когда в лес въезжали.

– Один заяц ещё не показатель, Гектор, – Лиза не отступала. – Серьёзно, лейтенант. Нас же со школы учат, что тут вирус повсюду, а мы сейчас этим дышим. Без респираторов и противогазов. Это вообще нормально?

– Командование заверило меня, что на этом участке вируса нет.

– А, ну отлично, – сарказм Лизы сквозил через слово. – Когда буду захлёбываться кровью, скажу вирусу, что командование заверило меня, что его не существует.

– И я уверен, он прислушается, – я пристально посмотрел на Лизу, всем своим взглядом показывая, что стоит заканчивать сеять панику.

– Эй, народ, вы заметили? – Вновь голос Гектора привлёк наше внимание. – Чего это так потемнело? Мы что, уже въехали в шторм?

– Вышка, что скажешь? – тут же адресовал я вопрос пулемётчику, который в этот самый момент наблюдал за происходящим, выглядывая из верхнего люка бронеавтомобиля.

– Ни черта не видно, сэр, – Серега не особо подбирал выражения. – Всё небо заволокло какой-то дрянью. Это даже на облака-то не похоже. Я бы сказал, как пепел или пыль. Видимость никакая. И да, Батыр прав, ни зверей, ни птиц. Ещё у границы как-то поживее было, а сейчас, вообще, словно по кладбищу катаемся.

– Ладно вам, не драматизируйте, – мне срочно нужно было привести боевой дух отряда в норму, так что я потянулся к рации и озвучил вводные остальным машинам:

– Конвой, это машина-1. Видимость резко упала, входим в шторм. Держим дистанцию и смотрим в оба.

Закладка:

Действительно, по ощущениям казалось, словно уже ночь, однако стрелки часов упрямо показывали полдень. Как такое возможно? Ни дождя, ни грома, ни молний. И этот мрак. С этим местом явно что-то не так. Я в очередной раз проверил предохранитель автомата и, откинувшись на сиденье, постарался расслабиться, отгоняя тревожные мысли как можно дальше. Это просто шторм…

– Сэр, приближаемся, – наконец, первая хорошая новость за это изнурительное путешествие.

– Конвой, это машина-1. Приближаемся. Боевая готовность, – раздав указания, я вновь переключился на дозорного:

– Вышка, что видишь?

– Вижу какие-то развалины на десять часов.

Впереди на небольшой поляне виднелись несколько заброшенных вышек и остатки забора с колючей проволокой. Вся эта конструкция огораживала старое здание, по виду напоминающее бетонный куб. Без лишних усилий наш бульдозер протаранил остатки ограждения, расчистив дорогу остальным. Вслед за ним все машины колонны въехали на участок, расположившись полукругом у главного здания. Без промедления бойцы первого отделения бросились врассыпную, в считанные мгновения заняв все ключевые позиции на подступах к конвою.

– Периметр под контролем, – донеслось из рации.

– Второе отделение за мной, – скомандовал я и направился в сторону убежища. В этот куб вела всего одна дверь. Точнее, там должна была быть дверь, но на её месте сейчас красовалась огромная дыра. Внутри предсказуемо пусто, разбитые старые столы, остатки мебели и, конечно же, лестница вниз, под землю.

– Спускаемся, – солдаты постоянно озвучивали свои действия по рации, чтобы, в случае непредвиденной ситуации, у всех было чёткое понимание, в какой момент и где именно всё пошло не так. Освещения никакого не было. Мрачный длинный коридор. Спасали только подствольные фонари, создававшие достаточно света, чтобы рассеять царившую вокруг тьму.

– Прошли десять метров, конца не наблюдаю, – ведущий боец продолжал озвучивать обстановку. Эта лестница была действительно длинной. Бетонный короб, в котором не было ничего, кроме ступеней и неработающего аварийного освещения, опускался вниз на внушительную глубину.

– Двадцать метров, впереди проход, – наконец, группа оказалась в небольшом холле. Снова пустые стены. Из шахт вентиляции доносились едва различимые звуки турбин. А прямо перед нами – очередная дыра на месте, где когда-то располагалась огромная шлюзовая дверь.

– Так и должно быть? – Гектор решил внести немного ясности в увиденное.

– Нет, – вырвалось у меня на автомате. – Похоже, нас кто-то опередил. Входим.

Мы медленно, шаг за шагом продвигались вглубь комплекса. Очередные лестницы, очередные холлы. Вокруг не было ни единого признака жизни. Кругом только разруха. Раздробленная мебель, техника, глубокие следы на стенах – словно от десятка лезвий.

– Не нравится мне всё это, – прошептал Батыр, словно озвучивая всё то, что было в этот момент в голове у каждого. – И сигнал рации не проходит.

– А это что? – Лиза указала на тёмно-красные разводы у очередной двери. – Это что, кровь?

– Похоже на то, – без сомнения это была кровь. – Не отвлекайтесь.

Мы спускались всё ниже и ниже по, казалось, бесконечным коридорам бункера, и чем ближе мы были к его завершению, тем отчётливее вырисовывалась горькая правда. Все комнаты перевернуты с ног на голову. Всё разрушено и раздроблено. Чем дальше – тем больше мы встречали кровавых следов, пустых гильз и выбоин на стенах. Здесь был бой, точнее побоище. Но тела, по всей видимости, забрали. Наконец последний зал. Дверь вновь выломана. Видимо, здесь располагался центр управления. Десятки уничтоженных компьютеров и оргтехники. И, конечно же, пол, залитый засохшей кровью настолько, что уже сложно было различить его изначальный цвет.

– Похоже, бункер пуст, – голос Сергея разлетелся эхом по опустевшей комнате. И в тот же миг какой-то шорох раздался в дальнем углу помещения.

– Всем тихо! – отдав приказ, я начал медленно двигаться в указанном направлении. Действительно, почти у самого потолка, из-за вентиляционной решётки доносилось едва различимое поскрипывание.

– Есть кто живой? – я направил свет фонаря прямо на шум и… в ответ раздался едва различимый детский голосок:

– Вузе дэ Русси?

– Господи, это ребёнок, – тут же среагировал Гектор и бросился двигать огромный стол к стене. Вентиляционная шахта располагалась довольно высоко, так что без чего-то крупного было попросту не дотянуться.

– Да, Русси, Русси, – я всячески старался поддержать диалог с девочкой. – Всё хорошо, мы заберём тебя. Потерпи немного.

– Это французский? – Батыр явно был на своей волне.

Спустя несколько мгновений ребята выломали решётку и вытащили оттуда маленькую напуганную девочку. Растрёпанные светлые волосы и испачканное грязью платье. Без сомнения, это была Мари. Её руки дрожали, а глаза словно застыли в испуге. Она с опаской оглядывалась вокруг, сжимая маленькую плюшевую игрушку.

– Мари, что случилось? Ты видела, что произошло? – я перешёл сразу к делу. Конечно, напуганный ребенок не лучший свидетель, но что ещё оставалось?

– Серьёзно? – Лиза тут же указала на мою бестактность. – Дайте ей прийти в себя, – она обняла девочку и накрыла небольшим покрывалом.

– Не думаю, что она понимает русский, – Батыр также вставил свои пять копеек.

– Ладно, уходим, – я отдал приказ, и группа вновь начала движение. Стремительным шагом, периодически переходя на бег, мы двигались по извилистым коридорам в обратном направлении.

– Сигнал всё ещё не проходит, – Гектор то и дело проверял доступность связи.

Очередной коридор позади, очередная комната, и вот, наконец, мы снова в центральном холле у разрушенной шлюзовой двери. В тот же миг рации заработали, и сплошным шумом, наперебой, оттуда начали доноситься радиограммы моих бойцов:

– Седьмой, удерживаю позицию, нас атакуют!

– Противник наступает с запада и юга!

– «Тигр-4» уничтожен!

– Отступаем! Отступаем!

Мы все замерли. Словно не веря в происходящее и не в силах осмыслить услышанное. Но мгновение замешательства прошло так же стремительно, как и началось.

– На нас напали! – выкрикнул Гектор, словно озвучивая очевидное.

– Лиза, ты с девочкой в конце, остальные за мной! – очередной приказ, и мы бросились вверх по последней лестнице, отделяющей нас от основного взвода. Чем выше мы поднимались, тем отчётливее доносились звуки беспорядочной стрельбы с улицы. Взрывы подствольных гранат, крики и снова выстрелы. Меня словно разрывало изнутри от невозможности помочь, и я бежал что есть силы. Наконец мы вырвались из плена убежища и оказались прямо посреди сражения у пустующего бульдозера. Со всех сторон доносились звуки стрельбы, у дальнего края леса полыхала бронемашина. Я не мог различить ровным счётом ничего.

– Откуда огонь? Кто-нибудь видит? – пытался я зацепиться хоть за что-то.

– Вроде там, сэр, – Гектор направил ствол автомата в направлении леса, и в тот же миг ему пробило плечо случайным выстрелом.

– Спрячь девочку в «тайфун»! – крикнул я Лизе и бросился к ближайшей бронемашине. – Батыр, на пулемёт!

Спустя считанные секунды он запрыгнул в автомобиль и уже был готов выпустить очередь 30-миллиметровых снарядов в направлении леса. Затвор взведён, и пошла стрельба. Непрекращающаяся череда трассирующих снарядов словно ураган ворвалась в лесную чащу, не оставляя никакого шанса на выживание. Подобно огромной газонокосилке под гнётом выстрелов заваливались деревья и кустарники, пока, наконец, выстрелы не прекратились. Над поляной вновь повисла тишина, разбавленная разве что треском полыхающих машин и стонами бойцов, доносившимися со всех сторон.

– Докладывайте, – зажав тангенту на рации, я обратился к подчинённым.

– У западного края противника не наблюдаю, – отчитался один из бойцов.

– На юге тоже тихо.

– Восточный – никого, – очередной отчёт подытожил картину. Кем бы ни были эти незваные гости, они отступили. Но надолго ли? Проверять это точно не хотелось:

Закладка:

– Забираем раненых и убитых, – начал я с очередного приказа. – Провести перекличку и выдвигаемся. Лиза, ты где? Девочка с тобой?

– Так точно, сэр, – звенящий взволнованный голос Лизы был как никогда кстати. – Мы в первом «тайфуне», – продолжила она.

– Отлично. Сейчас буду.

Даже для беглого взгляда было понятно, что враг застал нас врасплох. Две машины уничтожено. По меньшей мере десяток раненых и убитых. Конечно, никто не ожидал нападения на безлюдных землях, но это едва ли могло оправдать столь значительные потери. Одна из худших моих операций.

– Сэр, – раздался голос из-за спины. Это был Фролов, командир первого отделения. – Вам это понравится.

За ним шли двое бойцов и тащили нечто очень странное. На мгновение я даже потерял дар речи.

– Какого чёрта, Фролов? – это, пожалуй, всё, что я мог выдавить из себя в этот момент.

– Одна из этих тварей, сэр. Её скосило пулеметной очередью Батыра у первого «тигра».

Я не мог поверить своим глазам. Это было существо, совсем не похожее на нас. Гигантское, размером в три метра. Кожа чёрная, тонкие жилистые конечности. Худощавое телосложение, словно жертва анорексии. Огромная уродливая морда с раскрытой пастью и торчащие из неё десятки отростков, словно кожаные дреды. Это существо не просто вселяло ужас, а словно было живым воплощением кошмаров.

– Что за?.. – я всё ещё пытался представить, как это создание могло выглядеть в полный рост, но это с трудом получалось. – У него что, шесть рук?

– Не, похоже, четыре, – поправил меня сержант. – А это ноги. Но, видимо, он и на эти две руки опираться может. А это, похоже, его оружие.

– Вроде автомата? – тут же уточнил я.

– Бьёт как из автомата, но пороха не видно, – ответил сержант.

– Ладно, – я всё ещё пребывал в некотором шоке, и мне нужно было начинать действовать. Время играло не в нашу пользу: – Грузи его в кузов, и надо убираться.

– Есть, сэр, – рапортовал сержант и направился в сторону первой машины.

Мои мысли и взгляд блуждали по периметру, пытаясь зацепиться за остатки рациональности. Что здесь происходит? Эта навязчивая мысль эхом разносилась по моей голове. Наконец, беглый взгляд встретился с одним из бойцов, и меня осенило:

– Ерёмин, ты вроде французский знаешь?

– Так точно, сэр.

– Отлично, давай за мной! Нам нужен переводчик.

Спустя ещё несколько секунд мы уже находились в кузове бронеавтомобиля, засев на скамье прямо напротив Лизы и Мари. Девочка выглядела уже куда лучше. Она сжимала в руке плюшевого медведя и доедала небольшую шоколадку из нашего сухого пайка, попутно что-то рассказывая своей игрушке.

– Похоже, ей немного лучше? – обратился я к Лизе.

– Да, она всё ещё напугана, но, по крайней мере, уже ест.

– Так, Мари, нам нужна помощь, – к сожалению, у меня не было времени на долгие прелюдии. – Где информация от твоего отца?

– У сю лиз афермасьон де вутра пе? – тут же продублировал меня сержант на французском.

Девочка на мгновение впала в замешательство и посмотрела на сидящую рядом Лизу. Словно почувствовав её поддержку, она прошептала:

– Тут е тиси, – и тут же жестом указала на себя.

– Похоже, всё в её голове, сэр, – сержант озвучил очевидное.

– Класс, – очередная новость в духе всего происходящего. Мне ничего не оставалось, как тяжело вздохнуть и откинуться на скамью.

– Сэр, личный состав погружен, готовы выдвигаться, – из рации в очередной раз донёсся голос командира первого отделения.

– Да, действуй, Фролов.

В тот же миг мы почувствовали небольшой рывок, и колонна медленно начала движение.

– В общем, они чем-то похожи на нас, – коротая время в пути, я делился впечатлениями об увиденном. – Только выше гораздо. Больше конечностей и такие, дистрофичные. Как, не знаю, высушенный медведь. Только морда другая, и лапы, и вообще – всё другое. Короче, не знаю, адские твари. Как демон, только вместо рогов косички из кожи. Жесть, в общем.

– Абитон дю донжун, – девочка вмешалась в мой рассказ и тут же приковала к себе внимание всех собравшихся. Я многозначительно посмотрел на Ерёмина.

– Она говорит, это жители подземелья, – пояснил он.

Девочка дальше продолжала свой взволнованный рассказ, а наш переводчик, стараясь не отставать, синхронно озвучивал основные моменты:

– Так называл их её отец. А она считает, что они просто демоны. Они появились, когда земля начала трястись, а из вулканов пошла лава.

– Последнее крупное землетрясение было семь лет назад, – Лиза добавляла немного ясности.

– На земле стали появляться трещины, – Ерёмин продолжал, – глубокие и тёмные. Ведущие глубоко-глубоко вниз. Оттуда они и пришли.

Мы молча смотрели как завороженные на эту маленькую девочку, всю свою жизнь прожившую в мире, полном монстров и чудовищ. Она рассказывала о них так просто, словно о чём-то обыденном и привычном.

– Сначала они боялись света и приходили только ночью, – Ерёмин продолжал свой беглый перевод. – Потом они научились создавать чёрные облака. И ночь больше не кончалась.

– Вот же твари, – вырвалось у Лизы.

– А твой отец? Чем он занимался? – почувствовав возможность узнать больше, мне не хотелось её упускать.

– Кю фэ тун пэр? – тут же повторил мой вопрос Ерёмин, и девочка без промедления ответила:

– Мон пэр шерше лё мэзун.

– Мой папа искал их дом.

В эту же секунду раздался ужасающий взрыв впереди конвоя. В рации вновь возникла череда беспорядочных рапортов:

– На нас напали!

– Огонь с востока!

Не успел я схватиться за автомат, как резкий удар о борт перевернул нашу машину на бок. Непрекращающиеся выстрелы доносились со всех сторон.

– Всё в порядке? – едва приходя в себя, я бегло окинул людей взглядом.

– Да, нормально.

– Надо выбираться, за мной, – резким рывком я выбил заднюю дверь, и мы оказались на улице. Это зрелище уже становилось привычным. Горящие машины, крики, раскаты выстрелов. Но на этот раз на фоне полыхающего пламени я мог отчетливо различить их силуэты. Эти монстры пробирались с конца конвоя, передвигаясь на четырёх лапах и отстреливаясь своими навороченными автоматами.

– Уведи девчонку в первую машину! – тут же скомандовал я и бросился вперёд, стараясь сдержать напор противника. Лиза, схватив Мари, что есть сил бросилась к головной машине. Мы с Ерёминым перебежками двигались следом, стараясь не упускать их надолго из вида.

– Сэр, смотрите, там просвет, – прямо на пути конвоя, буквально в километре виднелась яркая полоса света. Похоже, здесь проходила граница этого «ночного шторма».

– Они же боятся света! – Ерёмин не унимался. – Надо только добраться туда.

И в ту же секунду очередная пуля врага пробила ему голову.

– Лиза! – выкрикнул я вперёд, но ответа не последовало. Всё ещё несколько бойцов удерживали позиции сзади, и я бросился на поиски девчонки. Первая машина полыхала в огне… Вторая – цела. Слава Богу, они были внутри.

– Я на пулемёт, – скомандовав, я взобрался на крышу и начал отстреливаться от подступавших со всех сторон монстров. В этот же миг Лиза ударила по газам. Машина дёрнулась вперёд, и мы устремились прямо по дороге.

– Лиза, стой! Надо помочь остальным, – пытался я остановить её, но спустя мгновение тормозить уже не было смысла. За нами гнались по меньшей мере десятки этих тварей. Они разгонялись практически до скорости машины. Место одного убитого монстра тут же занимали ещё два таких же. Я едва успевал сбивать их с ног чередой выстрелов, но всё же некоторым удавалось зацепиться за борта машины. Своими стальными когтями они пробивали обшивку и карабкались по ней, словно по канату. Я выстрелил в голову очередному повисшему на правом борту монстру, и в тот же миг мы вырвались из мрака прямиком на солнечный свет. Впереди была небольшая равнина. Внедорожник мчал под лучами солнца, отдаляясь всё дальше от злополучного леса. Кристально чистое небо, яркий свет, зелёная трава… Я на мгновение потерялся, не в силах поверить в то, что мы вырвались…Но машина медленно начинала крениться в сторону от дороги.

Закладка:

– Лиза, ровнее, – едва успел я выкрикнуть и тут же запрыгнул внутрь салона. В ту же секунду машина съехала в кювет и несколько раз перевернулась.

Медленно приходя в себя, я на мгновение подумал, что это был просто сон. Но секундное замешательство прошло так же быстро, как и появилось. Наша машина лежала перевёрнутой, а через обшивку со всех сторон сквозили лучи света. Она была буквально изрешечена порезами. Находясь наверху, я даже не представлял, насколько сильно эти твари истерзали машину.

– Лиза, Мари? – я пытался докричаться, но ответа не было. Протиснувшись в кабину, я осознал горькую и необратимую правду. Когти этих созданий изрезали не только машину, но и достали всех пассажиров. Мари и Лиза были мертвы. Я не мог поверить. Не хотел верить. Тридцать два бойца. Они все были живы ещё сегодня утром. Лиза…Нет. Этого просто не может быть. Собравшись с силами, я вытащил тела из машины и, собираясь с последними силами, перезаряжал обойму автомата. Я должен был вернуться. Ослеплённый своей жаждой мести, я не замечал ничего вокруг. Только чёрный безжизненный лес на горизонте.

– Вжух-вжух-вжух, – этот навязчивый однообразный звук гудел эхом в моей голове. Я не мог понять, это шум в ушах или просто ветер. Лишь спустя мгновение я увидел десятки солдат, выбегающих из приземлившихся вертолётов. Среди них был и генерал Буров.

– Как ты, Горин? – он наклонился ко мне, и в его глазах читалось искреннее раскаяние.

– Они всё ещё там, сэр, мы должны вернуться, – сдерживая боль, я пытался не потерять сознание.

– Да, да, я знаю. Не волнуйся, мы вернёмся.

– Я не справился, сэр, – я продолжал: – Девочка, она мертва. Информацию знала только она.

Буров неспешно подошёл к телу ребенка и без промедлений, холодной хваткой, сорвал с её шеи цепочку:

– Горин, не глупи. Ты правда думаешь, что кто-то в здравом уме доверится памяти маленькой девочки? Всё на флешке. И теперь она у нас. Так что ты справился.

– Справился? Флешка? – с недоумением я смотрел на генерала. – Но что на ней?

И вновь взгляд генерала поник от невозможности раскрыть всю правду. Но, по всей видимости, в этот раз вес его погон был не столь значимым. Буров наклонился ко мне и произнёс вполголоса:

– Таких бункеров, как «Отвоцк», много. По всей Европе. Западный мир уже больше пяти лет борется с этими тварями за каждый клочок своей земли. Мы помогаем как можем. И в этот раз они достигли определённых успехов. Отец этой девочки нашёл их дом. Столицу подземного царства. И использовал эту информацию, чтобы спасти дочь.

– Зачем нам их столица? – я всё ещё не мог понять главного.

– Там их предводитель. И пленные, – коротко выдал генерал.

– Пленные? – я в очередной раз устремил растерянный взгляд в сторону леса.

– Да, Горин. Теперь они там, – генерал в очередной раз похлопал меня по плечу: – И мы их вернём!

Андрей Потапов

Нечаянный круиз

12 июня 2020

– Здравствуйте! – послышалось в трубке у главврача «Санкт-Петербургской инфекционной больницы». – Я слышал, у вас полно свободных мест.

– Да, – не без гордости ответил профессор. – Есть деловое предложение?

– Скорее, дипломатическое, – осторожно ответили на том конце.

– А кто спрашивает? – напрягся главврач.

– Министр.

– Какой такой министр?

4 января 2020

Ромочка, это пишет твой папа – Израиль Сигизмундович. Мама – как всегда, в своём репертуаре. Толкает меня в бок и приговаривает, что ты в курсе, как зовут отца. Но правила хорошего тона никто не отменял, Сарочка, поэтому я ничего не сотру.

Мы прилетели в Пекин, уже поселились в отеле. Конечно, без приключений не обошлось. Прямые билеты из Тель-Авива встали бы нам слишком дорого, и, посовещавшись, мы выбрали маршрут с пересадкой через Франкфурт, который пока ещё на Майне. Окно между самолётами оказалось слишком коротким, и мы еле успели к закрытию ворот. Пока ехали к другому терминалу, мама вся извелась, пила капли. Хорошо, что мы проскочили, иначе бы капли пил уже я.

Стоя возле багажной ленты, Сарочка снова хваталась за сердце. Толпа китайцев, спешно рассасываясь, разбирала сумки, как на базаре, а наших всё не было. Позже выяснилось, что поклажу не успели перекинуть на следующий рейс, и нам пришлось писать заявление об утере багажа, консультируясь с какой-то глухонемой, по ощущениям, девушкой.

Уже в номере я даже сказал твоей маме спасибо за то, что заставила меня положить запасное бельё в ручную кладь. Как бы я не отмахивался со словами: «Не надо, чтоб они там себе в рентгене видели мои трусы» – Сарочка была права.

Очень неудобно тыкать мышкой в виртуальные клавиши. Мало того, что я ни черта не вижу, так у китайцев, ещё и ко всему – нет русских буковок, и я вынужден изощряться. Скоро привезут багаж, уже звонили. А завтра мы поедем смотреть город и окрестности. Разогреваемся перед Великой Китайской Стеной.

Так что, до связи, сынок. Мы тебя любим.

11 января 2020

Представляешь, всю неделю мотались по Пекину, как ошпаренные, сил не оставалось написать. Сегодня мы вернулись пораньше, и портье снова любезно одолжил мне компьютер.

Чего мы уже только не навидались. Больше всего запомнился Запретный город. Смешно загнутые азиатские крыши смотрят в небо, пестрея цветами, как из старых мультиков. Когда мама услышала, что в комплексе около десяти тысяч комнат, первым делом она спросила, у кого хватит сил их убирать.

А вообще, китайцы странные, конечно. Носятся по улицам, облепляют тротуары что мошкара по весне. Ты бы видел, что они едят! Не хочу об этом думать, иначе пропущу ужин.

Завтра наконец поедем смотреть Стену, а потом нас ждёт Шанхай.

21 января 2020

Я тебе скажу, Ромочка, что их Китайская Стена не такая уж и Великая. Если даже наш Давид смог её пройти насквозь, то грош цена такой постройке. Правда, всю дорогу пришлось успокаивать маму. Не знал я, что она боится высоты. Сорок лет вместе живём, и тут такие новости!

Как мы добирались до Шанхая – это отдельная история. Нас никто не понимал, и мы никого, конечно. Пришлось покупать карты и учиться находить одинаковые иероглифы, чтобы сопоставлять маршруты автобусов с названиями их деревенек. Один раз мы всё-таки сели не в ту сторону. Зато прокатились дважды по мосту через речку Янцзы, а в Наньтунском автовокзале меня чуть не заставили принять буддизм.

24 января 2020

Что-то не нравятся мне последние новости. Когда мы поднимались на обзорную площадку «Жемчужины Востока», узкоглазые приятели смотрели в телефоны и обеспокоенно перешёптывались. Сначала мы не обратили внимания, но вскоре народ стал расходиться, ускоряя шаг, и Сарочка потащила меня в номер. Судя по их телевизору, та непонятная пневмония довольно заразная и даже успела до Шанхая добраться, несмотря на добрых восемьсот километров от источника. Похоже, вечером объявят карантин не только в Ухани. Мама предлагает лететь обратно, а я не хочу прерывать отпуск из-за того, что какой-то шлимазл съел заразную летучую мышь.

Будем держать тебя в курсе. Только не волнуйся, всё будет хорошо.

25 января 2020

Ромочка, планы меняются. Карантин таки ввели, да ещё и Шанхайский аэропорт закрыли. Мы думаем над вариантами. Скорее всего, поедем в круиз. Так получится аккуратно вынуть себя из Китая и поместить в нормальное место, где самолёты ходят. То есть, летают, Сарочка. Конечно, летают.

28 января 2020

Можешь нас поздравить! Мы попали на лайнер. Сарочка, конечно, была против, чтобы мы столько разом потратили, но я твёрдо настоял на своём. А вдруг конец света, говорю.

Выглядит оно всё ну совсем как космический корабль, только плавает не среди звёзд, а по воде. Корма – большой балкон, вся в стекле, выдающаяся. Оттуда хорошо смотреть, как удаляется берег, и вода окружает тебя со всех сторон.

Закладка:

Тут все удобства. Можно, например, поплавать в бассейне с волнами, или прыгнуть с парашюта, почти как в жизни. Может, займусь на старости лет всякой виртуальной ерундой, на которую в реальности здоровья уже нет. А маму твою оставлю сидеть с роботом-барменом. Пусть он слушает, что ей сегодня приснилось.

P. S. После этой фразы шея ещё не прошла.

1 февраля 2020

Что называется, приплыли. Мы сейчас стоим у причала Йокогамы. Пустить судно пустили, а на берег сходить нельзя. Японцы, зная, откуда мы, решили не рисковать. Сарочка очень расстроилась. Все теребила меня за плечо и показывала шпиль обзорной башни, который видно даже из порта. Сколько я не твердил, что шанхайская ёлочная верхушка превосходит её по высоте, мама упорно хвасталась своим врождённым глазомером. Я уж не стал напоминать ей, как она повесила недавно картину в прихожей. Пусть походит довольная.

Пока с капитаном что-то там решают, мы пошли прогуляться по верхней палубе и наткнулись на соседей по каюте – семью немцев. Детишки очаровательные, а вот их отец, некто Ганс Штуденбекер мне сразу не понравился. Он прямо сказал, что его дед служил в гестапо, и заранее просил прощения за возможные трудности в общении. Хотя, ноутбук одолжил. Интересно, догадывается ли он, что я пишу на его собственной клавиатуре.

2 февраля 2020

Ромочка, ты не поверишь, но мы плывём обратно в Китай! Вроде бы, в порядке исключения нас смогут отправить домой. Капитан сказал, что ради экономии топлива, которого уже мало, мы сильно сбросим скорость, и дорога будет в два раза дольше. Я, в общем-то, не огорчён. Здесь намного интереснее, чем дома. Я уже пару раз сходил в бассейн, а завтра хочу прокрасться на прыжки с парашютом, пока Сарочка будет занята на камбузе.

На все твои возможные вопросы отвечу сразу: да, маме не понравилась здешняя еда, и она решила показать профессиональным поварам, как надо готовить. Самое смешное, что менеджер ресторана оставил попытки спорить с ней, когда увидел, что Сарочка схватилась за нож и принялась демонстративно резать лук, а потом расплакалась. Бедный итальянец бросился её утешать, мило приговаривая на своём языке: «Скузи, сеньора!»

Я уже полчаса набираю это письмо, и Ганс нехорошо на меня поглядывает. Думаю, стоит вернуть ему ноутбук.

3 февраля 2020

Я просто обязан поделиться с тобой впечатлениями!

Симулятор оказался настолько популярным, что я час ждал своей очереди. Даже с учётом нереальности прыжка, сердце билось, как умалишённое. Хорошо, давление чудом не подскочило, а то я пошёл бы красными пятнами, а Сарочка это сразу замечает.

Кстати, насчёт твоей мамы. Её кулинарные изыски кончились тем, что мне пришлось кучу времени держать противень, пока наша хозяюшка очищала его от подгоревшего теста. Зачем, зачем она решила добавить столько сахара? Наверное, современная молодежь показалась ей какой-то недокормленной.

5 февраля 2020

Так вышло, Ромочка, что пишу я тебе прямо из номера Штуденбекеров в одном халате на голое тело.

Занесло меня опять в бассейн. Никого вокруг не было – в большом кинотеатре сегодня крутили свежий сериал по «Звездным войнам» с неприличным названием. Озвучивать не буду, ты и так поймёшь.

Устав от размашистых движений руками, я просто упал на воздушный матрац, наслаждаясь покачиванием на мелких волнах. Кто ж знал, что в момент легкий бриз обернётся штормом, и меня окатит серьёзным напором воды. Захлёбываясь, я услышал приглушённое – «Шайзе!» и ухватился за поролоновую колбасу, которую мне протянул Ганс.

Представляешь, так он хотел проучить меня за то, что мешаю ему работать, пока пишу тебе. Только с режимом он переборщил. Ну ничего, зато теперь мне позволено сидеть за ноутбуком столько, сколько я посчитаю нужным.

Сарочка ничего не знает, и это греет душу.

11 февраля 2020

Здравствуй, Ромочка!

Пишет тебе мама, потому что у папы нет мозгов. Говорила я ему не купаться так часто. Вот, слёг теперь с температурой. Дошло до того, что Изю отправили в отдельную палату. А то вдруг у него коронавирус. Так эта зараза называется, вроде.

Сейчас у всех пассажиров забирают кровь на анализ. И всё из-за твоего отца – он один умудрился заболеть по пути в Шанхай. Из четырёх тысяч человек!

Как ты уже догадался, никто не сможет сойти на берег, пока китайцы не удостоверятся, что мы здоровы. Теперь бог знает, сколько простоим у причала.

Береги себя и жди новостей. Целую.

21 февраля 2020

Изя просто невозможный. И за что мне только этот гембель на голову свалился…

Как только температура спала, твой папа начал требовать, чтобы его сняли с карантина. Сто раз же говорили – пока результатов не будет, не выпустим. Так знаешь, что сделал наш красавец?

Он разбил телевизор и затребовал разговора с капитаном. Хотел взять его на хап-геволт, да только промахнулся, и теперь нам оплачивать ущерб. В том числе, моральный.

Из палаты сразу убрали всё, до чего он ещё мог дотянуться, а меня приставили следить, чтобы он не сильно буянил.

Зато я теперь буду рассказывать ему о снах, а то робот-бармен забанил меня.

1 марта 2020

Ромочка, ты только не волнуйся. Пришли результаты анализов. Оказалось, что Изя подхватил коронавирус.

Странно то, что чувствует он себя хорошо, и температура больше не поднималась.

У остальных пассажиров инфекцию не обнаружили, так что, папу продолжают держать в изоляции одного. Конечно, с такой красотой под боком китайцы даже не думают кого-то пускать на берег. Придётся нам плыть до Африки, где пока нет таких жёстких мер. Глядишь, там и повезёт улететь домой.

Папа просил передать, чтобы ты был молодцом и сам не заболел. Мы очень переживаем за тебя.

19 марта 2020

Сынок, ты будешь смеяться, но мы не сможем улететь! После нескольких упёртых стран в Южной Африке разрешили сойти, и надо же было Нетаньяху именно сегодня объявить карантин. Да и видел бы ты, как все покидали лайнер. Пассажиры так испугались Изи, что полезли на трап всей гурьбой, пока отважный матросик тормозил их, приговаривая: «Он проломится!». Мы прождали несколько часов, пока борт опустеет, чтобы сойти в отдельном порядке. Изю запаковали в набор юного космонавта, а мне просто дали маску, как потенциальному носителю. Не знаю, что они там себе думают, но я бы и сама не пустила нас на берег. Хорошо, что они – не я.

Оставаться здесь дольше, чем на день, всё равно запретили, поэтому придётся искать другое судно, чтобы добраться поближе к дому. Там, глядишь, и карантин снимут.

20 марта 2020

Это путешествие пустит нас по миру. Единственное, чего мы добились, и то, за непомерную цену – разместиться на небольшом торговом судёнышке, пока не достигнем северной Европы. Нас уже предупредили, что связи в море не будет, поэтому писать получится крайне редко.

Изе строго наказали жить в госпитале. Конечно, папа сражался как лев за место в каюте, бил себя в грудь и говорил, что – «тесты ваши бракованные», но его никто не слушал. И вообще, экипаж косо на нас поглядывает. Принесли на борт коронавирус, гады. Но ничего, я им приготовлю свой фирменный леках, и они нас сразу полюбят. Во всяком случае, меня.

15 апреля 2020

Ромочка, это папа. Почему ты не ответил на предыдущее письмо? Надеемся, у тебя всё в порядке.

Сарочка падала в обморок, и её вынужденно поместили в госпиталь. Теперь мы на карантине вместе. А знаешь, почему?

Когда судно проплывало у берегов Нигерии, за нами увязалась лодочка. Все говорили, что это пираты. Только не такие весёлые, как в Карибском море. Какой-то юморист предложил мне заразить их короной. Вообще, не смешная шутка.

Закладка:

Капитану пришлось петлять и отрываться от лодки. Вот мама и разволновалась.

И, хотя я сплю теперь на матраце (койка всего одна), даже радостно слушать бормотание Сарочки обо всём на свете. Милостью одного индусского офицера я целыми днями следил за судьбой Ананди и Жагдиша в каком-то странном сериале, но теперь могу отвлечься.

Ромочка, ответь, не расстраивай маму.

10 мая 2020

Когда мы вернёмся, Ромочка, ты получишь. Мог бы отвечать родителям!

Твой папа решил, что он крутой моряк и хапнул в Ирландии пива. Раз не пускают в порт, сказал он, это не повод отказываться от «Гиннеса». Стоит ли говорить, что в числе продуктов баржа привезла много-много ящиков с этой дрянью? Правда, в экипаже все такие шутники. Изе принесли пару бутылок «Короны» и долго стояли под дверью, чтобы насладиться реакцией.

А ещё на борт не везут экспресс-тесты на вирус. Говорят, их уже перестают выпускать. Папа выглядит здоровым, но проверить мы это не можем.

12 июня 2020

«Нам только что передали информацию. Пока все страны отмечают снижение уровня заболеваемости, в Северном море болтается грузовое судно с подтверждённым случаем коронавируса. Не удостоверившись, что на борту все здоровы, страны Европы отказываются пускать «Indian Summer» в порты. Однако, у них нет тестов, и команда не в состоянии предоставить достоверные данные. Мы будем следить за развитием ситуации.

И к другим новостям. Больницы Санкт-Петербурга сообщили, что выписали последнего выздоровевшего…»

Экран потух от нажатия кнопки. Человек в отражении решительно куда-то направился. Из угла комнаты послышалось:

– Здравствуйте! Я слышал, у вас полно свободных мест.

13 июня 2020

– Вы в своём уме? – громко произнёс Израиль Сигизмундович, расхаживая по каюте капитана. – Не для того я в юности учился рвать зубы, чтобы вернуться в Россию с позором.

– При всём уважении, – отвечал капитан через маску. – Это единственное место, где нам разрешат сойти. Сейчас мы все повязаны. А я домой хочу. Дочка уже, наверное, совсем выросла.

– Я бы так не радовался на вашем месте, – парировал Изя. – Взрослея, они перестают даже отвечать на письма.

– Я уверен, с почтой какой-то сбой. Вряд ли бы сын забыл про вас.

– Хорошо, и как вы это видите? – еврейский стоматолог сел на диван. – Они же явно что-то недоговаривают. Не может такого быть, чтобы с их медициной выздоровело больше людей, чем в Европе.

– Может, не может, – передразнил Израиля капитан. – Сойдём, проверимся и поглядим, что дальше.

– Я просто не понимаю, почему они согласны нас пустить, когда весь мир шарахается.

– А вдруг не всё так плохо, как вам кажется?

– Вы же с Украины, – осуждающе сказал Изя. – Откуда эти надежды?

– Так, – отрезал статный мужчина в форме. – Капитан я, или где? Сказал, причалим, значит, причалим!

17 июня 2020

Иллюминатор был совсем небольшой, но даже его хватало, чтобы узнать поросшие камышом берега Питера.

Город детства.

Израиль Сигизмундович не сводил глаз с приближающейся надписи, уведомлявшей, что судно, если хотело попасть именно сюда, не промахнулось. Где-то вдалеке прямоугольником виднелся Кировский завод. В школьные годы станция метро казалась такой далёкой, а там всего два квартала идти. Перед глазами встали знакомые улочки, полнящиеся тёплыми воспоминаниями. Вряд ли они изменились до неузнаваемости…

– Переживаешь? – спросила подсевшая к мужу Сара.

– Да, – коротко ответил он и снова погрузился в свои мысли.

– Кто-то нам очень помогает.

– Если бы помогал, мы бы давно были дома, – отрезал Изя.

– Думала, ты такой нетерпеливый по молодости, – мягко сказала Сара. – Надеялась, что пройдёт, а оно только усугубилось.

– Уж как вышло, – виновато ответил Изя.

– Не надо, – остановила его жена. – Я бы не хотела иначе.

Немолодая пара продолжала сидеть в обнимку, наблюдая за стремительно растущей линией причала, пока судно не остановилось, а в динамике не зазвучал капитанский голос:

– Внимание всему экипажу! Пройдите каждый в свою каюту, оставьте двери открытыми и ждите.

– Это и нас касается? – растерянно спросила Сара.

– Да, – коротко ответил Изя и открыл дверь наружу.

Через минут пятнадцать в проёме показалась длинная мордочка служебной собаки, вслед за которой зашла полноватая совдеповского вида женщина в форме.

– Оружие, наркотики везёте? – безучастно спросила она.

– Нет, один коронавирус, – заметил доморощенный остряк и тут же получил тычок от Сары.

– Почему не в маске? – так же безучастно спросила барышня в теле. – Я не хочу из-за вас снова платить за профилактику.

– Да шутит он, шутит, – приторно ответила Сара. – Он давно здоров, просто мы не можем это подтвердить.

– Наслышана я о вас. Думала, будете сознательнее, – почти засыпая сказала дама в форме. – Ладно, на первый раз прощаю.

Собака, закончив обнюхивать шкафы, довольно хмыкнула и утащила хозяйку за собой. Изя посмотрел на Сару, и оба пожали плечами.

Неужели тут и правда победили болезнь?

18 июня 2020

– И что ты скажешь за этот шухер? Сара, я ему теперь устрою аусвайс-контроль.

– Ну пап…

– Ромочка, папа прав. Мы все извелись, от тебя ни ответа, ни привета!

– Ну мам…

– Думаешь, стал замминистра, и можно игнорировать родителей?

– Вокруг столько прессы, я потом объясню.

– Конечно, объяснишь, куда же ты денешься!

За дверью больницы стояло полчище журналистов, готовых накинуться в любой момент. Сейчас начнутся расспросы: «А как?», «А почему?». Но чего только не сделаешь, чтобы вытащить родителей с корабля. Так и до геополитики дойти можно.

Целый час Изя, Сара и Ромочка отвечали на град одинаковых вопросов, улыбались и рассказывали, как всё удачно сложилось, спасибо Российской медицине. В их словах не было ни капли вранья, но полную картину знал один Роман Израилевич (всё же, он официальное лицо). Когда семейке наконец удалось прорваться к машине, начался серьёзный разговор:

– Ну? – коротко спросил Изя.

– Вы писали с подозрительных адресов и часто употребляли слово «коронавирус», – сконфуженно объяснял Ромочка. – Айтишники получат своё за то, что сделали мою почту слишком самостоятельной. Письма даже не доходили!

– А как? – с нажимом уточнила Сара.

– Я написал какому-то Гансу. Кажется, вы его ноутбуком пользовались на лайнере.

– Так, – одобрительно кивнули родители.

– Он очень извинялся за то, что был сердит на папу и чуть его не утопил.

Сара выразительно посмотрела на Изю. Отец семейства съёжился и переменил тему:

– Почему именно Россия?

– Больше никто не брал вас без страховки, – ответил Ромочка. – Да и начальник за умеренную рекламу выбил скидку на местное лекарство. Санкции санкциями, а лечить еврейский народ надо. Теперь и другие страны последуют нашему примеру.

19 июня 2020

"Перейдём к итогам недели. Вчера на брифинге министр здравоохранения Израиля объявил о начале большой дружбы с Российскими медиками. Только благодаря усилиям наших специалистов экипаж торгового судна «Indian Summer» смог попасть домой. Действенность российского лекарства восприняли всерьёз, и ВОЗ ожидает полной победы над коронавирусом в течение ближайших недель.

Также нам передают, что единственный случай болезни на борту не подтвердился: проведённый в Китае тест оказался ложноположительным…"

Сергей Чекмаев

Продолжаем работать

Посвящается слушательницам программы “Менеджмент игровых проектов” ВШБИ ВШЭ и всем коллегам из игровой среды

– Тоже хочешь в волонтёры?

Усталый мужик в камуфляжной форме потёр виски и глянул на меня так, словно я просилась на панель. Судя по синякам под глазами, он не спал уже дня три. В кабинете всё пропиталось усталостью: чайник с накипью, беззвучные новости на плазменной панели на стене, даже экран монитора мерцал как будто измождённо.

Закладка:

Шалит воображение. Опять воспринимаю мир нарративными образами, а не логикой. Меня так учили.

– Ну?

– Да.

– Восемнадцать-то хоть есть? Родители не против?

– Мама не пускала, – честно призналась я. – Еле уговорила.

– Сбежала небось, – хмыкнул инспектор. – Что вы все идёте и идёте, словно тут маслом намазано. Декабристки, мать вашу… Или Европу захотела посмотреть за государственный счёт?

– Я. Пришла. Помогать.

– Ладно-ладно, помощница. Документы давай.

Инспектор просканировал паспорт, развернул к себе экран и ненадолго завис. Пощёлкал мышью, опять хмыкнул.

– В заявлении написано, что ты языки знаешь?

– Да. Английский и испанский. Немецкий немного… со словарём.

– Профессию не спрашиваю, не успела ещё, но хоть училась на кого?

Я смутилась – надеялась избежать этого вопроса. С моей специальностью в европейские волонтёры точно не возьмут. Там медики нужны.

– Гейм-дизайнер.

– Кто???

– Ну… игры делаю.

– О, боже! И зачем ты нам така…

Из-за ширмы выглянул всклокоченный парень с куцей рыжей бородой, сдвинул на лоб VR-очки и сказал:

– Виталмихалыч, давайте девушку к нам. Не по вашему профилю.

Марс потом долго всем рассказывал, как вырвал “бедную девочку из лап кровавой военщины”. Крагин Виталий Михайлович, правда, был из МЧС и погоны никогда не надевал. Но звание имел – прапорщик внутренней службы, и потому анархисты из игромехаников над ним постоянно подтрунивали.

Он не обижался: сил не хватало. Через пункт волонтёров в день проходили человек триста, Крагин отбирал перспективных. Лаборанты, санитарки, водители… все, кто может понадобиться для медицинских конвоев.

В общем, “наивная девочка едва избежала страшной участи” и всё такое. Поймав подачу, я поначалу Марсу старательно подыгрывала. С самого первого разговора. Вот и сейчас, когда он в очередной раз пересказывал историю моего спасения новичку, чернявому живчику с ником Леший, я прилежно изображала сильные эмоции:

– Думала, он меня прогонит сейчас! Типа “у нас тут серьёзные дела, девочка, какие к дьяволу могут быть игрушки!”

Марс почесал бородёнку и хитро подмигнул:

– Так и есть. Военная братия нас в чёрном теле держит, для них гумпомощь – это конвои, борта с контейнерами масок и мобильные госпитали. В крайнем случае, спецы по цифровизации и нейросетям, которых сейчас сотнями за границу отправляют, чтоб настроить системы по образцу наших “госуслуг”. А мы – так, баловство, детский сад. Игра в бирюльки.

– И почему тогда…

– А потому, Эли, что психологи на нас только что не молятся. Количество суицидов снижено на 41 % – раз! Случаи домашнего насилия упали на 32 % – два. А для карантинных сидельцев это, поверь мне, дорогого стоит. Когда торчишь безвылазно в четырёх стенах и два месяца видишь одни и те же рожи вокруг, конфликты вспыхивают по любому поводу. Посуду не помыла, носки разбросал, форточку закрой. Нож, сковородка под руку подвернулась и…сама понимаешь. Ну и одиночек на себе тащим сколько, никаких волонтёров не хватит.

Вообще-то я Елизавета, ну или Ветка, как друзья обычно называют. Но в группе игромеханики у всех ники, ребята первым делом объяснили. Так привычнее. Марс… он тоже Борис на самом деле, но шевелюра рыжеватая, нечёсаная вечно – как марсианские скалы. А меня Эли назвали за то, что в разноцветных кедах хожу: один красный, второй – серебряный. Как башмачок волшебницы Гингемы, той, что в Изумрудном городе.

Есть у нас парень один, Злой. Очень начитанный, вот он всем прозвища и раздаёт.

Как раз на пару с ним Марс мне и разъяснил на пальцах, откуда вдруг появилась на волонтёрском пункте группа игромеханики, чему меня будут учить и за каким чёртом через две недели пошлют в Европу.

Не одну, конечно, мы все вместе поехали. И Марс, и Леший, и Злой, Комар, Стич, Торнадо, Кислый, в общем – много. И я тоже.

Сразу поняла только одно: не любят нас тут. Боятся по привычке до дрожи – и потому не любят.

ВОЗ может сколько угодно заявлять, что игры, мол, полезны на карантине и могут служить отличным развлечением. Не вопрос, скандинавские или там британские, кипрские, даже японские – могут. А если вдруг русская игра становится популярной, ясное дело – инструмент кремлёвской пропаганды. Злые русские хакеры написали, чтобы смущать незрелые умы. В общем, давайте исходники на проверку или ставьте сервера на национальной территории и адаптируйте к нашим стандартам. Чтобы мы могли инспектировать, если что.

Парни из первого набора, что уже давно здесь, говорят: поначалу чуть ли не по три раза в неделю приезжали. Сейчас поспокойнее стало, но всё равно то и дело какой-нибудь скучающий пенсионер Холодной войны жалобу напишет. Мол, порабощают сознание подлые коммунисты. Полиция, само собой, вынуждена реагировать. Приезжает, протокол составляет, часто извиняется – мол, мы всё понимаем, просто служба такая.

Ну а как ещё, если у каждого полицейского в Симулайфе дочка, жена или брат сидят. А то и сам карантинный стресс снимал, ещё когда выходить нельзя было.

Но стучат всё равно регулярно. Если не копам, то в наши мозги. У поддержки вообще каждый второй вопрос – об этом. По настройкам и регистрации: в эту европейскую глушь интернет проник не так сильно, как в России, местные пока к цифровым сервисам не слишком привычные, не то, что мы – и вот такое подозрительное “а вам-то зачем?”

Когда у меня смены нет, бывает, там сижу, девчонкам из московского офиса помогаю. Вроде как считается, что с девушкой приятнее общаться, да и признаваться в своих страхах не стыдно.

Вот они и общаются. Иногда хочется общалку выдернуть и в одно место засунуть.

Марс поймал меня в маленькой кухоньке, которую мы использовали, скорее, как комнату отдыха. Кофемашина плевалась скверным кофе, а я – примерно таким же ядом.

Три часа на линии поддержки кого угодно мизантропом сделают.

– Тяжело, систер? – посочувствовал Марс.

– Знаешь, меня всё время спрашивают в чате… местные, неместные, короче – все… Мол, что вы, русские, всё время лезете со своей помощью? У себя-то только разгребли, а притащились Евросоюз спасать.

– Мы как в том кино, Эли. Русские войн не начинают, они их заканчивают. Вот мы и пришли заканчивать.

– И с кем у нас война?

– А ты как думаешь? Не с этими же дурачками, что вон у ограды митингуют, а по ночам тишком пытаются серверную взломать…

– С вирусом?

Марс молчал, хитро поглядывая на меня. Я не выдержала.

– Ну? Колись. С местными?

– Война не с вирусом, Эли. Со страхами, обычными человеческими страхами, что рождают чудовищ.

Никто не ожидал, конечно, что “Симулайф” вдруг наберёт такую популярность. Два независимых разраба из Томска, Аркадий Фролов и Стас Баковский, скорее со скуки написали VR-симулятор обыденной жизни. Надеваешь очки и идешь в магазин, кормишь голубей в парке, прогуливаешься по набережной или бежишь домой под проливным дождём.

И всё.

В игре не было ни сюжета, ни идеи. Просто бесконечный, повторяющийся День сурка обычного человека. Симулятор бессмысленной ходьбы.

Игру купил издатель, не из самых крупных, и начал продавать на всех площадках, как курьёз. Посмотрите, мол, какая у вас может быть скучная жизнь. Лучше живите ярко и не делайте так.

“Симулайф”…то есть тогда он ещё так не назывался. Разработчики изначально назвали игру “Прогулкой” или просто – “Симулятом.” Так вот, проект поначалу даже не особо заметили. Профильные сайты написали по паре ёрнических рецензий, кто-то мимоходом похвалил за красивую картинку и почти сюрреалистическое ощущение застывшей реальности.

Потихоньку создатели прикручивали в “Прогулку” новые места, локации – столь же нарочито неоригинальные. Магазин шаговой доступности, автобусная остановка, пустырь, заброшенный сквер.

И тут грянул COVID.

Нет, все помнят, что опасность осознали не сразу. Что взялись за него дружно, но немного вразнобой: где-то жёстко, а где-то – спустя рукава. Мол, само пройдёт.

Закладка:

И даже через полгода, в апреле, карантин ещё не успел надоесть, хотя в новостях уже было всё: очереди из “скорых”, срочно возведённые инфекционные корпуса, чёрный пластик мешков для трупов.

Простые жители пели хором с балконов, хлопали медикам. Записывали онлайн-уроки, привыкали работать на удалёнке и учить детей дистанционным методом. Государственные сервисы по всему миру рванули в цифру, местами они сильно в этом отставали от привычного нам в России уровня. Иногда нас просто оторопь брала – неужели в начале третьего десятилетия 21 века можно быть такими дремучими? Впрочем, это был просто культурный шок. Привыкли дома к цифровой среде…

Были и протесты, куда без них. Заражённые назло выходили на улицу – “потому что нам надо”, пациенты с подозрением на ковид-19 сбегали из больниц.

Беда пришла, откуда не ждали. Летом.

Когда кривая заражения в странах ЕС пошла на убыль и власти начали осторожно снимать ограничения.

Люди отказались выходить.

Запуганные новостями из интернета и ТВ, они буквально захлёбывались под девятым валом аналитических статей “экспертов” и популярных блогеров. А они обожают нагнетать, так проще продать новость.

Да и государственные мужи здесь несколько… поторопились с прогнозами. Некоторые, как выражался Злой, вообще с разбегу вляпались мордой в грязь.

Разумеется, им перестали верить.

И когда на фоне ужасов “жёлтой прессы”, которая вещает про “три миллиона неопознанных гробов” и “следующей волне заражения, в пять раз сильнее предыдущей”, про “новую мутацию вируса”, про “ложные тесты”, когда на фоне всего этого очередной чиновник Еврокомиссии призывает возвращаться к нормальной жизни, ему никто не верит…

Только “Симулайф”, его уже так называли, и спасал.

Сначала помогал пережить изоляцию, побродить по знакомым улицам и паркам, пусть и виртуально. А дальше… дальше понадобились мы, операторы.

Психологи написали кучу методичек, но, по большому счёту, мы работали интуитивно. Находили у каждого из зависших цель, мечту, цеплялись за неё, словно крючком. И приучали не бояться внешнего мира.

Перестать бояться, чтобы всё стало таким, как раньше.

Ведь тут никогда не угадаешь, что сработает. Один обещал сыну запускать змея, другой – привык по утрам пить кофе в бистро на углу. Прокатиться до работы на скутере или посидеть пятничным вечером с друзьями в баре…

Одна беда: страшно. Страшно выйти из уютной и безопасной клетки собственной квартиры, к которой уже привык. Страшно увидеть, как оно там снаружи? Вдруг всё изменилось? Так, что и не узнаешь.

Конечно, их было не так много. Может быть, треть населения.

Тяжелее всего приходилось с отказниками.

С теми, кто потерял близких во время пандемии и не хотел возвращаться в реальность.

Как запускать змея с сыном, если даже не видел его тело? Не выдали, захоронили в братской могиле под неприметным номером. На работу ехать некуда, разорилась фирма. Бистро на углу закрыли, там до сих висит жёлтая полицейская лента.

Не знаю, как я не сломалась в первые же дни. Марс говорил, что парни куда крепче меня не выдерживали и двух смен. Может, потому, что я очень хорошо запомнила его слова:

– Победим не мы, систер. Мир спасают те, кто на передовой: врачи, санитары, эпидемиологи, инфекционисты. Нам с ними не равняться, те парни резали Землю без наркоза и по живому: последние месяцы, считай, операция шла. А вот как швы наложили… тащить, выхаживать – как раз наше дело. Не только наше с тобой, конечно, таких сотни и тысячи. Психологи, кризисные консультанты, но помочь миру очухаться, сгладить осложнения, привести, короче, всё в норму… как раз это мы и делаем. Тащим из депрессии всю планету.

– Прямо всю?

– А тебе какая разница? Парня, который семью похоронил, да так, что могил не осталось – кто вчера вернул, не подскажешь? Оператор Эли. Или старушку из мелкого городка, я даже название не запомнил, что Леший сопроводил – помнишь, он рассказывал вчера? Письмо ему прислала, что впервые за полгода спустилась на лавочке перед домом посидеть. Тащить мир целиком силёнок не хватит ни у кого. Да и нервов. А вот так, одного, второго, каждого, по кому пандемия катком прошлась! Эх, что там говорить… Кто-то должен помогать им в себя прийти, показать, что всё плохое – позади. Просто работать, без пафоса, без надрыва.

– Без надрыва не получается, Марс, – тихо сказала я. – Скольких уже к психам увезли. Ребята не выдерживают.

– Но мы-то пока здесь, верно? Вот и садись, хватит языком молоть. Продолжай работать, Эли, мир ждёт.

Он засмеялся, но я не услышала в обычно бодром голосе ни радости, ни веселья.

Мы все ломаемся. Кто-то сразу, как сухая тростинка, а кто-то долго стоит, как могучий дуб, чью сердцевину грызёт изнутри червячок чужой ненависти и страха. Он тоже рухнет однажды, но пока и стоит, и вселяет уверенность крепкой корой и мощными корнями.

Тащим, Марс. Тащим, ребята. Продолжаем работать.

Когда из полиции позвонили насчёт Торнадо, мы едва сервера не поотключали. Собрались в кухоньке отдыха обсудить, да и завелись.

Злой громче всех кричал, конечно.

Шустрый очень был Торнадо, за что и схлопотал ник. Энергии в нём через край, фонтанами била во все стороны. Он всем хотел помочь. И радовался, если получалось.

После смены пошёл в бар, нервы лечить. С третьей кружки развезло его, много ли надо субтильному мальку в пятьдесят кило весом? Он даже на меня снизу вверх смотрел…

В общем, напился и решил поделиться с местными радостью. Что он, оператор “Симулайфа” Пирогов, сегодня девчонку вывел шестнадцатилетнюю. Очень радостно ему было, весь мир собирался обнять.

В реанимации. Три перелома, сотрясение мозга. Говорит с трудом, нападавших вспомнить не может.

Что-то про оккупантов они ему кричали. Убирайся, мол, без тебя справимся.

– Отключаем, – сказал Злой. – Извините, мол, ведутся технические работы. И пока полиция не привезёт сюда тех уродов… А юзеры переживут, им не привыкать, что у топовых игр сервера от перегруза падают, они ж не знают, что мы давно такой сценарий просчитали.

Марс покачал головой.

– Тебе это надо? Чтобы из-за такого вот саботажа ещё с дюжину человек в окно вышли? Хочешь этого?! Или чтоб в многодетной семье из-за бесконечных взаимных претензий отец семейства двустволку в жену разрядил? Как ты потом засыпать будешь? Как в зеркало сам на себя смотреть, подумал?

– А как ты будешь родителям Дениса в глаза смотреть? Завтра его борт МЧС в Москву забирает. Чтобы довезти, сказали – введут в искусственную кому. Что ты скажешь, если Торнадо не долетит?

Только теперь я узнала, что Торнадо зовут Денисом.

– Подождите, мальчики. Последнее дело – друг на друга орать. Злой, если мы станем мстить всем из-за нескольких отморозков, то, чем мы от них отличаемся тогда? Мы к ним приехали, мы помогаем.

– Всё верно. А их пятьдесят лет учили, что мы кроме атомных бомб и зонтика с рицином ничего хорошего прислать не можем. Вот и реагируют… на раздражители, когда картина мира вдруг дала сбой. Потреблять их научили, а думать – нет. Как собачки, сказали “фас” – кусай. А тут вдруг тот, кого кусали всю жизнь, руку помощи протягивает.

– Ладно, братья… – тихо сказал Марс, вспомнил про меня, добавил: – и сёстры. Все по местам. Продолжаем работать…

Вечером я снова попыталась вызвать Марса на откровенный разговор. Но так, чтобы слышали все. Торнадо в сознание не пришёл, и транспортный Ил-76МД, что возил реанимационные боксы, впервые летел обратно в Россию не пустым.

– Мы должны хотя бы заявить протест!

– И что это даст? Только ещё больше разозлим местную прессу. Они и так через раз пишут, что “Симулайф” бесполезен, вреден, вызывает привыкание. Что через него русские спецслужбы собирают информацию. А тут ещё скажут, что поучать их приехали. Типа: преступниками должна полиция заниматься. Да и вообще – это обычная кабацкая драка…

Закладка:

– Какая драка, ты смеешься! Они его оккупантом называли. Он их спасать приехал, себя здесь жёг, не жалея, а теперь – в коме?! Да он лучше их в сто раз! Мы все – лучше!

– Ничем мы не лучше, Эли. Мы тоже давно заразились этим вирусом.

– Эй-эй, – крикнул Леший, который внимательно прислушивался к разговору. – Не знаю, как вы, а у меня тест отрицательный. Каждый день сдаю.

– Да не ковидлом, чтоб ему сгореть, твари. Другим вирусом, тем, что красивой жизнью зовётся. Нам теперь тоже хочется потреблять и не отвечать ни за что. А не мир спасать.

Я покосилась на Марса. Ну да, как же, “потреблять”.

– А ты тогда что здесь делаешь?

Он смутился.

– Да… от подруги своей сбежал. Требовала, чтобы остепенился, сменил работу, взял кредит на квартиру и тачку – в общем, как все.

И я поняла, что он соврал. До сего момента говорил правду, пусть и неприятную иногда, а теперь – соврал.

Хотя, он никогда ничего не делал зря. Я даже думала временами, что Марс никакой не гейм-дизайнер. Идеальный коллективный психолог или вообще – из органов. Мотивировал он нас как гимн добровольцев перед отправкой на фронт. Я в воспоминаниях солдата одного читала. Вот и Марс для нас таким оркестром работал.

Но – соврал.

– Тогда почему мы? Фролов, Баковский – чем они лучше? – Злой хотел сплюнуть под ноги, но сдержался.

– А ты спроси любого новичка, да хоть вон её, – Марс кивнул в мою сторону. – Зачем она пришла в индустрию? Что в Европе, что за океаном тебе каждый джуниор ответит, не задумываясь: бабла поднять. Сделать такую игру, что заработает миллионы. Только успевай грести. Не зря же и до пандемии цифровая экономика в России росла на сотни миллиардов в год.

– Можно подумать, мы не… – начал Злой.

– Спроси.

Марс явно развлекался. Блин, что он от меня хочет! Сказал бы заранее, я бы знала, как отвечать…

Злой уставился на меня так, будто впервые увидел. Я машинально схватилась за челку, когда меня смущают – всегда так делаю. Защитная реакция.

– Так зачем ты пришла в геймдев, Эли?

Я пожала плечами. Все ж знают ответ, дело не в деньгах – у нас и до вируса геймлев на подъёме был.

– Как все. Сделать игру мечты, а вы – разве нет?

Злой выругался и отвернулся. А когда посмотрел снова, привычного цинизма в его глазах я не увидела.

– Тебе идёт крашеная челка, – вдруг сказал он. – Очень идёт.

Марс хихикнул.

– Вот так-то, котаны.

Ещё через три дня улетел Леший. Психологи не дали добро на очередную смену.

Он тащил двух близняшек, что третий месяц не видели маму. Никак не могла она справиться с осложнениями, то подключали к ИВЛ, то снимали и переводили в палату выздоравливающих. Посетителей, разумеется, не пускали – и девчонки общались с мамой по видеосвязи.

Врачи только руками разводили – неизвестно, что двойняшки видели там, на улице. Страшной улице, которая уже забрала у них мать, но выходить отказывались наотрез. Только в “Симулайфе” бегали в сад наряжать ленточками цветущую яблоню.

Леший возился с ними долго. Слабый канал в маленьком поселении, где они жили, не тянул среду на полных настройках, ему приходилось чуть ли не вручную моделировать объекты. Он не раз и не два недобрым словом помянул медленный интернет от которого в России давным-давно успели отвыкнуть.

И, похоже, надорвался.

Я плакала на кухне, то и дело включая давно опустевшую кофемашину. Не хотела, чтобы ребята меня слышали.

Но, думаю, они всё поняли, потому что за долгий час в комнатку заглянули почти все.

За какой-то ерундой. Перехватить печеньку, стрельнуть сигарету, просто пожелать доброго утра.

Даже Злой улыбнулся. Он теперь часто улыбался, когда я по привычке встряхивала челкой, снимая VR-очки.

И именно он предложил Марсу в тот день отметить два месяца работы. Удивительно, что кто-то вёл подсчёт дням, для меня они все слились в один.

Мы звонили Торнадо, корчили рожи в камеру и размахивали руками. А он слабо улыбался из-под бинтов.

Мы вытащили одиннадцать человек в тот день.

Больше, чем когда бы то ни было.

После второго нападения нас перевели на казарменное положение.

Досталось Стичу, общительному танцору из Уфы. Он хвастался, что занимался спортивным рок-н-роллом и всё обещал показать – “когда все закончится”.

Первое, что спросил, когда пришёл в себя – “а танцевать я смогу?”

Слава богу, доктор попался понимающий и ответил – “да”.

Ноги-то ему не ломали.

Следователь потом рассказывал Марсу – я слышала через тонкие стены переговорной – что Стич долго закрывался руками, защищая голову и живот. Но от свинцовых вставок в носки тяжелых гриндеров хрупкие человеческие кости – плохая защита.

Теперь мы больше не ездили на такси через половину города, от той дешёвой гостиницы, где нас поселили власти. Перевалочный лагерь МЧС стоял прямо на лётном поле, и нам выделили одну большую армейскую палатку на всех.

Кто-то один оставался на ночь, в дежурную смену, а остальных военные на “Тайфунах” везли отсыпаться. Хотя какой может быть сон, когда над головой постоянно ревут самолётные турбины?

Говорят, была попытка прорыва на поле, толпа местных с битами и велосипедными цепями набросилась на охрану. Хорошо, рядом стоял заправщик, струи сжатого воздуха под давлением быстро разогнали агрессивную стаю.

Может быть, тогда они и решили отомстить…

Когда я проснулась, в палатке никого не было.

Парни специально завесили ширмами уголок для меня, чтобы не смущать. Но сейчас пустовала не только соседняя койка, но и все остальные.

Я выскочила наружу, увидела знакомого техника из аэродромной обслуги и побежала к нему.

– А-а, где все… наши?

– Уехали. У вас там что-то случилось.

– А меня почему не взяли? Чёрт, ладно!

Я не стала слушать сбивчивый ответ, помчалась к стоянке.

Там всегда собирали конвои для отправки в город всего, что прибыло за ночь. Я надеялась найти попутку.

Такси нам вызывать запретили.

К счастью, повезло. Военные врачи как раз отбывали в госпиталь, и меня обещали подбросить до места.

В серверную я влетела разъярённым вихрем и почти сразу почувствовала запах гари.

– Марс! Злой! Ребята, где вы? Что случилось?

На полу, покрытом странным узором сажевых пятен и таких же чёрных отпечатков ног, валялся пустой огнетушитель.

В разбитое окно врывался ветер, а на стенах пузырилась штукатурка.

– ПАРНИ!!

В проёме двери показался Злой. Сегодня ник подходил ему как никогда. Сердитый и хмурый, он недовольно смотрел исподлобья.

– Кто тебя сюда привёз?

– Что случилось? Пожар?! Злой, что ты молчишь?!

Он нехотя ответил:

– Пожар.

– Техника цела? Серверы? Ничего не сгорело?

– Потушили… – ответил он невнятно.

– А с чего вдруг пожар?

Злой помолчал, потом крайне неохотно, медленно и тихо произнёс.

– Бензин на стены плеснули и подожгли.

– КТО???

– Радикалы. Помнишь, у ограды всё пикетировали и кричали, чтобы мы убирались в свою Сибирь? Видимо, устали ждать. Решили ускорить процесс, суки.

– А Марс – что?

Он дико посмотрел на меня, потом уставился в пол.

– Ничего.

– В смысле?

– Он больше ничего, Эли. Погиб Борис.

– Как? По… почему?

– Он же дежурил ночью, в виртуалке сидел. Вот в дыму и задохнулся, потому что не видел, что в реальности происходит. А может, и чувствовал, но не стал выходить. Мы подняли логи – он парочку туристов тащил. Раньше любили на пикник выезжать, барбекю там, глэмпинг, волейбол. А теперь боятся. Вот Боря их и тащил…

Я помотала головой, как в детстве, когда сонный морок уходящего кошмара никак не спадает и хочется поскорее проснуться.

Злой сделал над собой усилие и добавил:

– С утра писали на форум, просили передать благодарность. Говорят, что собираются на природу. Настоящую природу.

Закладка:

– Эли! Эли! Твоя смена через три минуты. Ты… сможешь?

– Да. Смогу. Подключай.

Слёзы текли по щекам, но я упрямо надвинула на лицо очки для погружения в виртуальность.

Инициация…

Подключение оборудования…

Старт программы SimuLife…

Мы здесь, Марс. Мы никуда не уйдём, пока не выходим мир после той страшной операции. По кусочку. По человеку.

Мы…

Продолжаем работать.

Влад Вегашин

Времена года

2095 год. Дальний Космос. Планета Алунтаана.

3 марта по земному времяисчислению.

– Вы хотите сказать, что нашли нас по этому вирусу? – Лаэп-аль-Краалан медленно проводит рукой по волосам, индигово-синие пряди искрятся в прихотливо смешивающемся свете зенитной Лаунги и заходящего Эльтарана.

«Ох, попался бы ты мне лет так тридцать назад», думает доктор Ленгермейт. Усилием воли отгоняет неуместную мысль. Какая разница, что этот космический эльф в четыре или пять раз старше ее? Человеческие девяносто – это все-таки человеческие девяносто: молодость уже позади, да и зрелость потихоньку заканчивается, уступая место вполне себе пожилому возрасту: еще лет тридцать – и надо заканчивать с дальним космосом.

– Именно так.

– То есть, вы исследуете Пространство в поисках обитаемых планет, и находите их… по вирусу?

– Именно так, – повторяет доктор Ленгермейт, и в который уже раз объясняет: – Пока мы не нашли вакцину, единственным способом борьбы с вирусом была самоизоляция. Представьте миллионы людей, запертых в домах. Из развлечений – только надоедающие к концу второго месяца книги и фильмы. И – великолепная система самообразования. Учись на кого хочешь. Менеджмент, финансы, реклама – за не очень большие, но все-таки деньги. Медицина, энергетика, инженерные специальности – бесплатно, а после первых экзаменов начинает выплачиваться стипендия. В итоге к концу эпидемии мы получили десятки тысяч еще недоученных – не все можно постичь без практики – но полных энтузиазма специалистов. Через десять лет построили первый межзвездный корабль «Победа». Еще через пятнадцать лет звездолет «Максим Кимов» совершил первый полет за пределы солнечной системы, где обнаружилось несколько планет земного типа. Я была на этом корабле в качестве главы медицинской службы. Экипаж здоров, работы нет… интереса ради настраивала биосканеры на поиск по различным параметрам. По случайности ввела в программу характеристики вируса, который как раз вызывает заболевание. И биосканер тут же его обнаружил! Так мы нашли первую внеземную цивилизацию. Уровень развития – ну, примерно как у вас лет триста назад, или у нас – двести. Высокая плотность населения, паршивые представления о личной гигиене, в итоге – сами понимаете. Нас восприняли, как богов. Ну, что ж, вакцинировали население, обменялись контактами, сейчас подбрасываем информацию для размышления – пусть развиваются… впрочем, это уже не моя задача, это к Корпусу Прогрессоров. По тем же настройкам сканеров нашли еще две населенные планеты, а потом – вас.

– Что же такое этот вирус? Если он в практически неизменном виде встречается в одно и то же время на разных планетах…

– Больше того, в разных галактиках. Я тоже задаюсь этим вопросом. Мы все задаемся. Что он такое, откуда… Мы изучаем его, тестируем, пытаемся посмотреть под другим углом… рано или поздно, мы найдем ответ. А пока что мы просто вакцинируем вселенную от этого вируса… и всех прочих заодно.

– Из ваших слов я понял, что вы пока что не нашли ни одной цивилизации, которая справилась с вирусом самостоятельно. Как же это удалось вашей планете?

– Нашей стране, – уточнила доктор Ленгермейт. Улыбнулась, не скрывая заслуженной гордости: – Мы русские. Мы не умеем сдаваться, не умеем проигрывать. Мы объявили вирусу войну – и мы победили.

2020 год. Россия, Санкт-Петербург.

Майский рассвет прекрасен. Лена сидит на подоконнике, смотрит на лохматую пахучую черемуху за окном – пушистые веточки совсем близко от окна третьего этажа, кажется, можно руку протянуть и дотронуться. Лена протягивает. Ухватывает кончиками пальцев нежные цветочки, подтаскивает к себе, обламывает веточку и начинает яростно обдирать белые звездочки.

Ну вот какого черта? Почему сейчас, когда все цветет и пахнет, когда такие чудные теплые ночи, она должна сидеть дома? Какое, к черту, дистанционное обучение? Да зачем ей вообще эта дурацкая школа, зачем согласилась на уговоры родителей и пошла в идиотский десятый класс? Все равно она не будет работать, это для лохов. Лена талантлива, Лена красива, Лена ведет блог, у нее несколько тысяч подписчиков. А будет еще больше! Было бы еще больше, если бы не долбанная самоизоляция. Все клубы закрыты! Откуда, спрашивается, вести репортажи, откуда выкладывать фоточки и сторисы в инсту? Всю жизнь ей сломали, уроды. Ну ничего, еще чуть-чуть потерпеть, все блогеры говорят, что скоро правительству надоест ломать комедию, и все откроется. Даже если вирус и существует, не могут же бизнесмены и прочие крутые чуваки, на которых все держится, долго терпеть такую угрозу бизнесу?

– Лена, ты чего так рано встала? – мать, приглаживая всклокоченные со сна волосы, заходит в кухню.

– Я не ложилась, – буркает девушка. Ну вот, сейчас опять будет лекция о важности учебы, о том, как здорово постаралось министерство образования, сделав все, чтобы дети могли продолжать учиться, несмотря на тяжелую ситуацию…

Мать ничего не говорит. Тяжело вздыхает, уходит обратно в спальню.

Лена достает смартфон, открывает инстаграм. Ничего нового не запостить, разве что черемуху эту дурацкую, да только кому она нужна?

Июньские белые ночи Максим ненавидел. Он вообще ненавидел спать при малейшем источнике света. Конечно, окно в спальне затягивала надежная блэкаут-штора, не пропускающая ни единого лучика сумасшедшего солнца, но он-то знал, что на самом деле уже светло!

Время – четыре тридцать. Спал всего пять с половиной часов… мало, но заснуть все равно не удастся. Слишком много интубаций за вчерашний вечер, слишком многих пришлось переводить на искусственную вентиляцию легких. Да, аппаратов ИВЛ в избытке, неделю назад даже отправили штук сто в Мурманск – не то, чтобы там в них остро нуждались, просто пусть будет запас. Но каждое использование ИВЛ – лишнее, его нельзя было допускать. Увы, пока что вирус сильнее.

Встал, посмотрел на мирно спящую Веру, тихо вышел из спальни. Включил кофеварку, пошел бриться – он брился каждое утро, хотя щетина не успевала отрастать: это позволяло собраться. Пока пил кофе – вызвал бесплатное для медиков такси, заказал в больничной столовой яичницу с беконом и овсянку на завтрак: в новом приложении это делалось так легко и быстро, что Максим уже давно перестал тратить время на еду дома.

Такси мчалось по пустым улицам. Максим посмотрел в окно – то же самое, что и всегда: никого нет, магазины закрыты, общественный транспорт уже месяц как не выходит из парков. Отвернулся, открыл инстаграм на смартфоне. Пролистал – как же тихо… никто ничего не постит, не пишет, не выкладывает фотографии из поездок и с шашлыков. Разве что котики заполонили ленту. Стоп, это что-то другое… кто вообще эта девушка, откуда она в его подписках? А снимок красивый: залитая розовыми рассветными лучами, черемуховая ветка будто бы сама сияет нежно-нежно… не задумываясь, тапнул дважды по экрану, ставя лайк.

Машина остановилась у КПП больницы. Максим благодарно кивнул водителю – звуков пластиковая перегородка между сиденьями не пропускала. Вышел.

Начинался новый день.

Июльское солнце жарит, как ненормальное. Лена лежит на кровати, закинув ноги на стенку. Читает новости – больше читать нечего, даже самые популярные блогеры уже устали по сотому разу писать одно и то же. Карантин продолжается. Люди болеют – по крайней мере, так говорят по телевизору. В интернете мнения расходятся – кое-кто все еще утверждает, что никакого вируса не существует, кто-то уже соглашается, что четвертый месяц самоизоляции на что-то намекает.

Закладка:

Щелкнул замок – мать вернулась. Вчера на каком-то ютьюб-канале появилось видео: люди лежат в коридорах, больные вперемешку со здоровыми, многие задыхаются, что аппаратов искусственной вентиляции легких в стране не хватает – все, что было, продали в Америку, а деньги распилили. А теперь правительство еще и тайно снимает деньги со счетов граждан, чтобы пополнить казну. Вот мать и поверила, побежав снимать деньги, пока не украли, хотя Лена и убеждала ее, что видео – откровенная постановка, а местами и вовсе не слишком аккуратный монтаж: за полгода ведения своего блога она научилась определять такие вещи.

– Ты как-то долго, – Лена выходит в коридор, машинально берет с полки дезинфектор, протягивает матери – та отмахивается, бросая сумку в угол.

– Банкомат сломан, представляешь?

– Ну так не надо было выбирать банк, у которого полтора банкомата на район, – пожимает плечами Лена, и уходит в комнату.

Ка-ран-тин. Еще, говорят, минимум на месяц. Свихнуться можно. Скучно настолько, что Лена даже подумывает, не попробовать ли и в самом деле заняться хоть немного учебой? Хотя бы английским: блогеру полезно знать языки. Когда-нибудь же она вернется к ведению инстаграма…

Августовские ночи полны темного неба и ослепительно-ярких звезд, чей летящий миллионы лет свет легко пронзает прозрачный до звона воздух.

Максим стоял у окна, смотрел в бархатную полночь сквозь забрало костюма полной биозащиты. Стоял, глубоко дышал – последнюю разработку нижегородского исследовательского центра, новейшие, совершенно не затрудняющие дыханиереспираторы, доставили в больницу только два дня назад, и Максим никак не мог надышаться.

Глубокий вдох. Медленный выдох.

Удары сердца: один, два, три, четыре, пять.

И еще раз: глубокий вдох и медленный выдох.

Все. Пора. Времени в обрез, времени всегда в обрез.

Некоторые покидали Красную зону на время законного часового перерыва: в основном, совсем зеленая молодежь, едва успевшая получить диплом, ну и не выдерживающие взятой на себя нагрузки старики. Последним пытались и вовсе запретить работать – мало ли что, все-таки группа риска – но сами заслуженные медики взбунтовались: это их Долг, и никто не имеет права на него покушаться! Хоть соглашались работать укороченные смены по шесть часов, и перерыв отсиживали сполна, весь час – в Зеленой зоне, без костюма, без респиратора.

Максим не выходил из Красной всю смену. Вернее, полторы смены, двенадцать часов: такие переработки не поощрялись, но и не запрещались, все сугубо добровольно. Максим начал работать с COVID-19 еще в начале марта, когда появились первые заболевшие, но еще казалось, что Россию эта беда обойдет стороной, что предпринятые меры безопасности позволят обойтись без карантина, что сознательности граждан хватит, чтобы не выходить из дома без крайней необходимости – но увы, любители шашлыков вкупе с нежелающими сидеть на домашнем карантине путешественниками, скрывающими посещение стран с негативной эпидемиологической обстановкой, сделали свое черное дело. В апреле медики работали практически без выходных – так много поступало заболевших. И пусть большая часть тех, кого привезли с предварительным диагнозом COVID-19, в итоге давали отрицательный тест и отправлялись в другие отделения – нагрузка была невероятной. Максим перестал приходить домой: вроде бы понимал, что при всех принимаемых мерах не может принести в семью никакую заразу, но когда речь идет о самых близких, самых любимых – всегда перестраховываешься. И не он один – многие коллеги приняли такое же решение. Петр Семенович, главврач, сначала ругался, топал ногами, кричал, даже матом ругался – какого пиип, да вы просто пиип все, у вас в головах только пиип. Но Петр Семенович всегда ругался и кричал, когда пиип от переживаний за коллег. Сам-то он по здоровью уже не мог заниматься непосредственно лечением, ему и вовсе работать не стоило, но оставить больницу был не в силах. Повезло – кроме таланта хирургического, у него обнаружился талант административный, и теперь его подчиненные сражались за жизни пациентов, а Петр Семенович сражался за них. И когда несколько десятков врачей и медсестер с медбратьями заявили о желании не покидать больницу до окончания эпидемии – позвонил по десятку номеров, с кем-то поговорил тихо и спокойно, на кого-то накричал – пиип! пиип! пиип! – и уже через три дня возле больницы был развернут жилой модуль, подаренный военными.

Лежа на узкой, но на удивление удобной койке, Максим звонил домой по видеосвязи. Надевал наушники, пристраивал на коленях планшет, и по часу разговаривал с Настенькой о ее уроках, с женой – о домашних делах и о том, как они поедут в отпуск в Севастополь, когда все это закончится. Иногда Вера смахивала слезинку и говорила: как жаль, что мы не переехали в Крым жить, когда была возможность: у них ситуация гораздо лучше! Максим хмурился и переводил разговор на другую тему: Вера прекрасно знала, что если бы даже они переехали в Крым – он все равно с началом эпидемии уехал бы из благополучного региона туда, где нужна его помощь, да не в Петербург, где все более или менее терпимо, а в самую Москву. Закончив разговор, Максим убирал планшет в тумбочку, вытягивался во весь рост, и мгновенно засыпал.

Завтра – новый день. И новая битва. Битва, которую нельзя проиграть.

Сентябрьские дожди плачут по ушедшему лету.

Лена сидит на любимом подоконнике, смотрит в окно, на затянутую мутной пеленой дождя дорогу, ведущую к подъезду.

Лена ждет «Скорую».

Лене очень, очень страшно.

У матери температура тридцать восемь и девять. Уже пятый день. Сухой кашель, слабость. Болят мышцы. У матери – коронавирусная инфекция. Кто знает, где она ее подхватила? Может, пока стояла у неработающего банкомата. Может, по дороге: содержащие вирус частицы влаги, повисшие в воздухе после того, как покашлял кто-то зараженный, сохраняются долго. Может – когда открывала дверь подъезда или прикасалась к перилам, поднимаясь по лестнице. В любом случае – отказываться от дезинфектора не стоило.

Лена почему-то совсем не думает, что к банкомату мать ходила больше месяца назад.

Двор озаряется красно-синими огнями. Лена опрометью бросается к двери. Стоит, ждет, вслушиваясь в сухой кашель матери. Ну зачем, зачем Лена ее слушала, зачем верила в «просто продуло на балконе, нет никакой температуры, тебе кажется»?

Врачи в полном защитном облачении входят в квартиру. Кивком здороваются с Леной, сразу идут на звук кашля, закрывают за собой дверь. Через десять минут зовут Лену.

– Вы дочь? Мы забираем ее в больницу. Инфекция запущена, возможно, придется подключать к ИВЛ.

– А они есть? – испуганно пищит Лена, пугаясь собственной наглости.

Один из врачей поворачивается к ней: лица за маской почти не видно, но глаза усталые.

– Меньше смотрите новости в интернете. У нас есть все, что нужно.

– Мама поправится? – самый важный вопрос.

– Мы сделаем все, что в наших силах. А теперь откройте рот, мне нужно сделать вам анализ.

Конечно, они не могут давать никаких обещаний – еще полгода назад за опрометчивые слова на медиков подавали в суд.

Лена послушно открывает рот.

– Все в порядке, – через пару минут говорит врач. – Даже удивительно: вы столько времени в контакте с больной… Повезло вам. Ожидайте, через пятнадцать минут приедут дезинфекторы, обработают квартиру. Сразу предупреждаю: ближайшие три недели вам строжайше запрещено покидать дом. Если что-то потребуется – в приложении СОН делаете запрос, вам все доставят в течение часа-двух. Через три, шесть, девять дней – визит врача для повторных тестов. Вам все понятно?

– Понятно, – шепчет Лена немеющими от страха губами.

Кажется, вирус все-таки совсем не выдумка.

Октябрь мутен и тускл, он признает только один цвет: серый.

Максим чувствовал себя подогретым в микроволновке желе, растекаясь в объятиях роскошного кресла в комнате отдыха. Надо было встать, пересесть на менее удобную, но позволяющую оставаться собранным кушетку, и просмотреть, наконец, результаты странной пациентки. Конечно, он не должен был заниматься этим в перерыве, но кто из них, сражающихся на передовой, мог себе позволитьна самом делеотвлечься от мыслей о работе?

Закладка:

Сделав над собой невероятное усилие, Максим кое-как выбрался из трясины кресла. Сел за стол, развернул на планшете лабораторный файл. Просмотрел сначала наскоро, почти не вчитываясь, потом – более внимательно: он давно заметил, что это наиболее эффективный способ чтения.

Стоп.

Вернулся к предыдущей строчке. Помотал головой. Прошептал что-то сугубо неприличное. Перечитал еще раз. Перелистнул страницу, посмотрел внимательно на чертов бугристый шарик. Вернулся к подробному описанию.

Выругался уже в голос, сунул планшет в карман и быстрым шагом направился к границе красной зоны.

Ноябрьский первый снег быстро ложится и быстро тает.

По телевизору кто-то серьезно уверяет:

– Наши больницы обеспечены всем необходимым, включая персонал. Ответственные органы власти сделали все, что только можно, и даже больше. Теперь дело за вами. Не теряйте даром время, которое у вас есть, получайте образование, улучшайте свои навыки. Держитесь. Вирус мутировал, почти разработанную вакцину предстоит переделывать, хотя уже и не с нуля. Без вашей помощи, без вашей поддержки, без вашей готовности соблюдать правила карантина победить вирус будет сложно.

Лена внимательно слушает. Она и так следует озвученным рекомендациям, но все равно каждый раз внимательно слушает: вдруг что-то упустила? И каждый раз думает о том, что нужно было соблюдать все эти меры раньше. и тогда удалось бы избежать беды…

Звонок в дверь – СОН принесли продукты. Лена старалась лишний раз к ним не обращаться: мало ли что может прилипнуть к спецкостюмамснаружи? Подошла к двери, стукнула изнутри. На лестничной клетке раздались звуки шагов, отдалились, стихли. Лена натянула респиратор, бахилы и перчатки, надела халат, взяла большую сумку с непроницаемым зип-локом. Быстро вышла на лестницу, загрузила принесенный пакет в сумку, закрыла замок, вернулась в квартиру. Респиратор, перчатки, бахилы, халат, сумку – все в портативный стерилизатор! Удобнейшая вещь, две недели назад привезли во все квартиры. Бесплатно. Наверное, уже тогда знали о новом типе вируса, только по телевизору еще не сообщали, а в интернет Лена особенно и не выходила, только на дистанс-точка-ру.

Пока вещи дезинфицировались, Лена обработала пол в коридоре, и вернулась в свою комнату. Забралась с ногами на стул, открыла последний урок по биологии, и долго-долго смотрела на один абзац. Кажется, сегодня учиться она уже не могла, все-таки, есть у человеческого мозга предел восприятия информации за один день.

И все-таки она молодец. За два месяца стала первой в классе по биологии и химии! Русский еще надо подтянуть, но он не профильный, просто обязательный. Математика еще проседает… но главное – это биология и химия!

Лена перешла на сайт первого меда, кликнула «пройти тестирование (не является основанием для поступления)», и на два с половиной часа выпала из реальности.

«Поздравляем! Вы прошли вступительное испытание! Повторите ваш результат на экзаменах – и станете студентом нашего университета!»

– Мам, ты могла бы мною гордиться, – прошептала Лена, сдерживая слезы.

Она не позволяла себе плакать. Больше никогда.

Декабрьская вьюга завывает за окном, вторя сиренам «Скорых».

Максим надевает защитный костюм, проходит через дезинфектор в реанимацию. Боже милосердный, как же их много… Новый штаммс некоторой вероятностьюможет передаваться через воду. Он безжалостен и стремителен: пять дней инкубационного периода, три-четыре дня болезни, и смерть. Если Максим не успевает. Если они все не успевают.

Максим привычно включается в работу, стараясь не думать о родных. Вера и Настенька сейчас тоже в больнице. У обеих – положительный тест.

Максим работает. Он должен успеть.

Чтобы тот, другой, тоже успел.

Декабрьская вьюга завывает за окном, вторя сиренам «Скорых».

Лена надевает защитный костюм, выходит из квартиры. У парадной – вода, много воды в больших десятилитровых бутылях. Все системы водоснабжения и канализации в городе перекрыты – губернатор стремится минимизировать риски, а к январю обещает установить новейшие системы обеззараживания, способные обезвредить даже новый вирус.

Но до тех пор людям нужна вода.

Лена берет первые две бутылки: она сильная, гораздо сильнее, чем раньше, она ежедневно тратит не меньше часа на комплекс упражнений. Кто-то рядом тоже берет две бутылки: за тусклым стеклом маски сложно разглядеть лицо, но Лена узнает Антона – и отстраненно удивляется: она помнит его веселым тусовщиком, завсегдатаем клубов, автором инстаграм-канала, соперничающего с ее собственным, а сейчас перед ней взрослый парень с серьезным взглядом. Волонтер, как и она сама.

Квартир очень много, людей в них – еще больше. Служба обеспечения населения впервые обратилась за помощью – и уже через два часа объявила, что больше помощь не требуется: не было ни одной парадной ни в одном доме, откуда не откликнулись бы люди.

Вдвоем Лена и Антон разносят воду за пару часов. Когда они заканчивают, подъезжает еще один грузовик. Водитель – как и все, в защитном костюме – подходит к Лене.

– Я знаю, вы подписывались на воду, но тут это… ну, на Новый год. Сможете разнести?

– Конечно, – уверенно отвечает Антон, и Лена вдруг думает: может, попробовать ему написать? Ну, просто… поговорить о жизни. Может, он что-то смыслит в математике, которая так упорно ей не дается?

Зеленые ящики с эмблемой в виде елочки не тяжелые, но объемные. Когда они, наконец, заканчиваются, Лена думает, что завтра, пожалуй, она имеет право пропустить тренировку.

Уже оказавшись дома и загрузив все, что на ней было, в стерилизатор, Лена открывает свой ящик.

Не слишком большая ярко-зеленая елка – искусственная, конечно. Украшения к ней: шарики, мишура, гирлянда с лампочками. Сырокопченая колбаса, баночка красной икры, свежее сливочное масло, шоколадные конфеты, утиные ножки в вакуумной упаковке, сыр. Открытка: «С Новым, две тысячи двадцать первым Годом!». Лена растерянно смотрит на календарь: двадцать девятое декабря.

– Ну надо же… а ведь я и не подумала.

2021 год. Россия, Санкт-Петербург

Январь прозрачен и холоден.

Разум Максима прозрачен и холоден.

Глупо получилось: когда внезапный звонок принес страшную весть, Максим спускался по лестнице. Потерял сознание, скатился по ступенькам. Теперь на несколько месяцев прикован к постели: сложный перелом голени, ушиб позвоночника, риск паралича.

Ничего, главное, что дали ассистента и оборудовали палату по его запросу.

Разум прозрачен, как воздух, и холоден, как скальпель. Мысленный скальпель, которым Максим препарирует SARS-CoV-3.

Он больше не может лечить людей? Что ж, он сделает так, чтобы их не нужно было лечить.

Когда усталость берет верх над упорством, Максим отрывается от работы и достает планшет. Долго смотрит на фотографии жены и дочки. Потом открывает инстаграм и листает ленту, пытаясь найти что-нибудь, что позволит хоть немного отвлечься.

Новогодние елочки, какие-то самодельные подарки, семьи за праздничным столом, стоп-кадры речи президента… внезапно – задачка по биохимии, примерно третий курс. Интересно. Максим увеличивает изображение, читает формулы, хмурится: что-то здесь не так. Наконец, находит ошибку: пожалуй, нет, не третий курс, для них сложновато. Заглядывает в описание фото: «едва ли здесь есть кто-нибудь, кто может мне помочь с #биохимия – но я просто хочу что-нибудь выложить, чем-нибудь поделиться. Пусть это будут моипервые #вступительныеэкзамены в #медицинскийвуз».

Вступительные экзамены? Максим усмехнулся, перешел в директ и начал набирать ответ с объяснением ошибки. Если эта девушка и впрямь только абитуриентка, то к ней нужно присмотреться – таланты часто пропадают просто потому, что некому было вовремя их заметить.

А еще фамилия ее казалась смутно знакомой…

Закладка:

Февраль звенит морозами, но уже чувствуется, что это последний аккорд зимы.

Лена не замечает погоду за окном. Лена штудирует очередной учебник, присланный Максимом Игоревичем, и не отвлекается ни на что. Ей нет дела ни до мороза, ни до давно остывшего обеда – она читает про вирусы. Кто бы мог подумать, что это настолько интересно? И злая ненависть к проклятому вирусу, поселившаяся в груди после смерти мамы, только раззадоривает этот интерес. Максим Игоревич не говорит прямо, но Лена догадывается, что он тоже кого-то потерял. А позавчера он признался, что это он пытался вылечить ее маму, и что даже понял, что она болеет другим видом инфекции, но вот спасти ее уже не успел, и теперь чувствовал себя виноватым. Лена не пыталась его переубедить, она уже представляла себя в недалеком будущем и, кажется, понимала, что переубеждать – бесполезно. Надо просто быть рядом, насколько это возможно, и поддерживать.

И учиться. Много-много учиться.

Ради будущего. Ради создания активной вакцины против вообще любых вирусов.

Фантастика? Может быть.

Но только наш талант и наше упорство определяет, что останется фантастикой, а что станет правдой.

Лена собиралась воплотить в жизнь очень много фантастики. Поэтому она просыпалась утром, делала разминку, завтракала – и садилась за учебу. Потом делала перерыв на обед, и снова училась. После ужина – переписывалась с Максимом Игоревичем.

Правда, про обед иногда забывала.

Март пахнет весной и надеждой.

Максиму, наконец, разрешили вставать и даже немного ходить, и ему очень хочется верить, что теперь дело пойдет быстрее. Вдохновленный полученной относительной свободой перемещений, Максим во вспышке озарения нашел подход к старому вирусу, и буквально за неделю создал пробную вакцину – теперь ждал первых результатов и пытался применить тот же подход к последнему штамму. Даже не столько к последнему, как к коронавирусу в целом: что толку изобретать вакцину, когда она будет устаревать каждые полгода?

Максим просыпался – и начинал работать. Ему приносили завтрак – он проглатывал еду, не чувствуя вкуса. Работал, прерывался на обед, снова работал. А вечером, после ужина, читал присланные Леной задачи, разбирал ее нечастые ошибки и думал, что самое главное – не дать девочке свернуть с выбранного пути: такие таланты случаются нечасто.

Апрель звенит капелью и шелестит пробивающейся листвой.

У Лены кружится голова от этих звуков и запаха мокрой земли, она хочет выбежать на улицу, промчаться по сверкающему асфальту, закружиться на месте, обнять весь мир, смять в ладонях тающий снег, расцеловать набухающие почки.

Лена ограничивается тем, что широко распахивает окно и несколько минут стоит, высунувшись по пояс, глубоко дышит, улыбается первым по-настоящему весенним лучам.

Потом закрывает окно и садится за медицинский справочник, мысленно ругая себя за неосторожность: никто не знает, где в следующий раз проявит себя вирус.

Захлопывает справочник, тянется за смартфоном: сегодня она ждет очень важную новость, и ожидание это – невыносимо.

Знает, что торопить незачем, что Максим Игоревич напишет сразу, как только сможет.

И все-таки…

Лена достает смартфон, открывает мессенджер.

«Ну как?»

Максим смотрит на обезьянку. Обезьянка смотрит на Максима.

Две недели назад обезьянка получила вакцину.

Неделю назад обезьянка была заражена коронавирусом последнего типа.

Обезьянка должна быть мертва уже два дня.

Но она жива, вполне бодра, у нее нет температуры и других симптомов.

Максим достает смартфон, открывает мессенджер.

«Получилось!»

Май проходит мимо. Тестирования, проверки, новые тестирования, производство, распространение… Максим сделал все, что мог, теперь он просто спит по двенадцать часов в сутки, и по шесть часов разговаривает с Леной.

Лена сдает ЕГЭ – ее баллы по биологии и химии наполняют сердце Максима гордостью. Лена готовится поступать в Первый Медицинский, не спит ночами, боится – Максим смеется над ее страхами и говорит, что она могла бы поступить прямо сейчас, не готовясь больше ни минуты. Лена обижается: «Максим Игоревич, вы не в приемной комиссии, чтобы так говорить». Максим хочет попросить ее называть его по имени, но боится, что Лена может неправильно его понять. Лена младше его всего на пятнадцать лет… или все-таки на целых пятнадцать лет?

В июне страна оживает. Все население вакцинировано, включая бездомных и бродяг. В кои-то годы правительство проявило жесткость: всем антипрививочникам предлагалось засунуть свои убеждения куда подальше и явиться на вакцинацию – либо покинуть страну в течение недели. Что характерно, никто в итоге от прививки не отказался.

Люди ходят по улицам. Не торопясь, разглядывают прохожих. Улыбаются, радуясь свободе, хмурятся, все еще до конца не веря, что карантин закончился. Живые. Здоровые. В безопасности. По крайней мере, вирус им больше точно не грозит. По крайней мере, этот вирус.

Максим и Лена сидят за столиком летнего кафе на Невском, пьют кофе, разговаривают о какой-то ерунде. Робот-официант, похожий на эр-два-дэ-два с подносом, приносит им пирожные.

– Вот ты могла пару лет назад представить, что тебе робот будет на стол накрывать? – спрашивает Максим.

Лена на минуту задумывается.

– Могла. И обязательно написала бы в блог что-нибудь скандальное, вроде «роботизация отнимает рабочие места у населения, бывшие официанты умирают от голода»… а, стоп, нет, это я сейчас придумала. Могла представить, да… в основном – в виде смешных фотографий для инстаграма.

– Хорошо, что можно больше не переживать за официантов, – Максим смеется, Лена – тоже.

– У меня был знакомый, который работал официантом. Сейчас сдает экзамены в Институт космических исследований, представляешь? Мечтает построить межзвездный корабль…

Максим прикладывает смартфон к цифровой панели на столике, оплачивая заказ.

– Знаешь, сейчас такое удивительное время… если по-настоящему мечтает – то обязательно построит! Ты мне вот что скажи: ты уверена, что хочешь именно в микробиологию?

– Ох, это слишком сложный вопрос для такого утра! Если честно, я все еще разрываюсь между ней и геронтологией, но все-таки выбираю микробиологию.

– Жаль…

– Почему?

– Если бы ты, с твоим талантом, занялась бы геронтологией, то нам не пришлось бы больше стареть. Может, подумаешь?

Они смеются. Теперь можно.

Сияло июньское солнце. Жаркое, терпко обжигающее губы, торжествующе-яркое, оно ослепительно высвечивало белоснежные полотна с Гиппократовой чашей – алой, синей, и самой гордой, черно-желтой. Той, что стала символом Максима и его коллег-эпидемиологов. Той, что стала знаменем новой Победы.

Максим шел в первых рядах колонны. Самый знаменитый врач в мире, самый уважаемый, самый обожаемый, он, как мог, пытался откреститься от этой славы – ведь не один, ведь просто повезло, ведь сотни и тысячи коллег по всей стране работали одновременно с ним! Но первым оказался он. Так уж вышло. И теперь именно его имя ассоциировалось во всем мире с победой над страшным, неуловимым, безжалостным врагом.

Сияло июльское солнце, и под его радостными лучами по Невскому проспекту шла колонна победителей. Первыми – главные герои дня: врачи, фармацевты, медицинские сестры и братья, младший персонал: все те, кто весь прошлый год был на передовой. За ними – люди, работавшие в СОН, люди, которые этот год привозили людям еду, воду, лекарства. Следом – полиция и Росгвардия: в дни Беды они проводили на улицах целые дни, постоянно рискуя встретиться с врагом, перед которым бессильны их выучка и подготовка: патрулировали, уговаривали нарушителей вернуться в дома, не подвергать свою жизнь напрасному риску. За ними впервые в истории шли на параде программисты и специалисты по информационным технологиям: люди, благодаря которым жизнь в захваченной врагом стране не остановилась, не встала, разве что немного замедлила свое движение. Благодаря их работе дети смогли закончить учебный год и продолжить образование осенью, благодаря их работе СОН всегда вовремя реагировали на запросы людей, благодаря их работе сотни тысяч оставшихся без заработка человек смогли за считанные недели освоить элементарные навыки информационных профессий и не оказаться в финансовом кризисе. Были на параде и те, кого, на первый взгляд, здесь не должно было быть, и все же своими действиями в разгар Беды заслужившие это почетное право. Рестораторы, снабжавшие зашивающихся на службе медиков бесплатной горячей едой. Таксисты, бесплатно перевозившие по пустым карантинным улицам тех, без чьей помощи город не мог продолжать жить. Банкиры, предоставившие всем гражданам отсрочки по кредитам. И многие, многие другие…

Закладка:

Следом за основными колоннами парада шли простые горожане. Шли, зная и осознавая свое право быть здесь, вместе с героями. Шли, подставляя свободные, наконец, от защитных масок лица июльскому солнцу. Они тоже могли гордиться: выдержали! Справились! Просидели дома больше года, пережили три волны страшного вируса, но не сдались, не спились, не вышли на улицы в бесполезном, опасном протесте, как некоторые. Нашли для себя новые специальности и новые интересы. Сто раз перессорившись – научились, наконец, разговаривать друг с другом и решать проблемы словами. Ведь сколько разговоров было в первые месяцы карантина: едва откроются ЗАГСы – сразу на развод! А в результате – крепкие, пережившие вместе страшную Беду семьи. И вся страна такая: крепкая, сплоченная, дружная.

Впереди был новый мир, свободный не только от вируса, но и от многих других проблем. Столкнувшись с Бедой, люди пересмотрели свои взгляды, а главное – пересмотрели приоритеты. Великолепная и совершенно бесплатная система самообразования, изначально созданная в помощь школьникам, а позже развернутая в качестве платформы для всех граждан, принесла невиданной щедрости плоды. Бывшие официанты, менеджеры, блогеры, продавцы за прошедший в режиме жесткого карантина год перепрофилировались, и сейчас штурмовали приемные комиссии. Большинство офисов закрылось – выяснилось, что люди гораздо охотнее работают в комфортной домашней обстановке, не тратя время и деньги на дорогу. Исчезли и многочисленные магазинчики со всякой ерундой – во-первых, большую часть всего теперь заказывали дистанционно, во-вторых, не так-то просто теперь было найти желающих тратить свое время на бессмысленную и бесперспективную работу ради одних только денег, а в-третьих… да, люди действительно пересмотрели приоритеты. И многое, что раньше казалось едва ли не смыслом жизни, теперь потеряло свою ценность.

Впереди был совершенно новый мир.

2046 год. Россия, Архангельская область, космодром «Плесецк».

– Я хочу поблагодарить всех вас, кто вложил свои силы, свой интеллект, свой талант, свое время и саму жизнь в этот проект. Вы проделали невероятных масштабов работу, и я уверяю: ваш подвиг – тихий подвиг титанического труда – никогда не будет забыт. Вы – первые, вы – лучшие. Спасибо! (Аплодисменты) Отдельно я хочу лично от себя поблагодарить тех, кто согласился поддержать мое предложение, и благодаря кому я могу сегодня торжественно объявить: наш звездолет получает имя «Максим Кимов» – в честь человека, спасшего Россию и все человечество двадцать пять лет назад, в честь человека, который был моим мужем, и навсегда останется в моем сердце. Спасибо.

(речь Елены Ленгермейт-Кимовой во время торжественной церемонии наречения звездолета «Максим Кимов»)

2095 год. Дальний Космос. Вблизи планеты Алунтаана.

28 февраля по земному времяисчислению.

– Доктор Ленгермейт! Готовы результаты глубокого сканирования. Уровень цивилизации соответствует началу наших две тысячи сороковых, плотность населения низкая, у них очень высокий уровень сопротивляемости, но и вирус тут более агрессивный, чем обычно, похож на последний земной штамм.

– Что за население? – уточняет Лена, принимая на головизор пересланный отчет, тут же начинает просматривать, перелистывая страницы взглядом.

Леня запинается.

– Ну… мы еще не до конца реконструировали среднестатистическую внешность населения, но по предварительным данным они выглядят довольно… похоже на людей, но не совсем…

– Не мямли, – морщится Лена.

– Как скажете, доктор. Вот, я сделал три-дэ проекцию.

В воздухе повисает яркое, плотное изображение: кажется, можно даже его потрогать.

Лена давится насмешкой.

– Серьезно? Космические эльфы?

Олег Дивов

Эффект плаце́бо

Так получилось, что ковид-117 у нас открыла разведка. Правда, не санитарная, для которой поиск биологических угроз – служебный долг (потом всех наказали), и не какие-нибудь суперсекретные русские шпионы в логове дорогих зарубежных партнёров (говорят, шпионам тоже влетело), а самая обыкновенная разведка N-ского флота.

Только не подумайте, что её за это наградили.

Без взысканий обошлось, и на том спасибо.

С эпидемией, подступившей к границам Родины, моряки столкнулись, мягко говоря, не вовремя; любой поспешный манёвр, в том числе информационный, грозил срывом задачи государственной важности. Если по-простому, флот был в море, на крупнейших совместных учениях с китайскими товарищами, да ещё и под бдительным присмотром зарубежных партнёров. Вот только вируса не хватало, чтобы дым пошёл из-под фуражек. Посудите сами: обстановка, приближенная к боевой, вычислительные мощности загружены до отказа, думать на отвлечённые темы буквально нечем, и тут на тебе – зараза. А у нас понятийный аппарат не готов к такой экзотике. Против биологической опасности мы знаем два приёма: «срочное погружение» и «топи их всех, пока не началось».

Строго говоря, это русские народные стратагемы на любой случай. И обе никуда не годятся. Нырнуть и спрятаться – значит бросить миллиарды людей на произвол судьбы; нет, так нельзя, не по-нашему. А утопить всех, чтобы не мучились… Мы ведь не можем утопить реальновсех, правда? То есть, очень даже можем, нам это раз плюнуть, но мешает миролюбивый национальный характер.

Иначе давно бы утопили и зажили наконец спокойно.

Враги просто не подозревают, что у нас других стратегий нет. А мы им не расскажем, вдруг неправильно поймут. Они и так говорят, что русские агрессивные. Ничего себе агрессоры: уже лет семьдесят как всё готово для термоядерной войны на полное уничтожение тех, кто нас неправильно понимает, – то есть остального человечества, – но совесть не позволяет её начать.

И ведь не объяснишь, какие мы на самом деле хорошие.

Но и с того, что мы плохие, нам тоже не полагается бонусов в международном диалоге! Наоборот, вечно ищем компромиссы и делаем скидки на чужой менталитет. И где-то на окраине мозга бродит недобрая мысль: о'кей, гугл, если «историю пишут победители», отчего век за веком Россия спасает мир, ломая хребты непобедимым армиям лютых злодеев, но спасённые делают вид, будто этого не было? То есть, побеждаем физически мы, а исторически – какие-то черти нерусские?

В христианской парадигме такую несправедливость надо принять со смирением, а в военно-морской – очень хочется всех утопить и пойти домой. Но нельзя. Ты должен стойко держаться, забыв про нервы и самолюбие. Ты обязан решать задачу, а в случае непредвиденных обстоятельств изыскать резервы – и эти обстоятельства тоже порешать. Иначе они свалятся на остальных россиян, а у них резервов нет. Между бедой и гражданскими – только ты. И вертись как знаешь.

А если – не знаешь?

Когда на горизонте нарисовался ковид-117, это было первое, что пришло в голову командующему флотом.

Командующий так и сказал: ну, приплыли.

И ещё сказал: ну, началось.

И добавил: вот чего не хватало нашему краснознамённому флоту! А ведь скажут – точно скажут! – военные должны были знать, что делать!

Давайте теперь бегом: узнали – и сделали!..

Оглядываясь назад, легко язвить и потешаться, говоря, что привлечённые силы и средства выглядели нетривиально (это такое человеческое слово вместо морского термина, означающего выход из безвыходного положения через вход). Но когда у тебя аврал перетекает в стадию полундры (это тоже нормальные слова), а на кону сохранение лица державы в обстоятельствах непреодолимой силы, выбирать не приходится.

Они и не выбирали.

Учения были масштабные, но без фанатизма. Отрабатывали с китайскими товарищами совместное прикрытие «восточной дуги обороны» и переход в контратаку. А почему без фанатизма – ну, если всё делать «по полному чину», то неплохо бы, пока морская группировка оттянула внимание противника на себя, имитировать операцию по высадке на Аляску легендарной чукотской Армии Вторжения.

Закладка:

Но в этот раз позвонили с самого верха и сказали: ребята, давайте попроще. Дорогие зарубежные партнёры намекнули, что манёвры манёврами, тем более, Китай очень хочет, – пускай развлекается, кто ж ему запретит, – но если мы намерены следующие четыре года общаться с тем же президентом США… Короче, большая просьба: непобедимую и легендарную, наводящую ужас на все живое, чукотскую десантную армию – придержать. Это у нас никто не верит в её существование, а американцы – очень даже. Не будем обострять. Иначе они своего президента окончательно съедят, и так уже почти обглодали. Никаких десантов, никаких вторжений, он вас умоляет.

Штаб ВМФ взял под козырёк – и завоевание Аляски вычеркнул. Осадочек неприятный остался, конечно. Согласитесь, греет душу идея снова поднять на той стороне пролива наш флаг. Пусть даже, так сказать, учебный. На булавочке воткнуть в бумажную карту – и порадоваться… Ладно, ну её, эту Русскую Америку, как ни вспомнишь о ней, одно расстройство.

Утвердили план, назначили дату – и, помолясь, начали. Приняли делегацию китайских военных специалистов, провели без потерь совместные культурные мероприятия (торжественная встреча, концерт флотской самодеятельности, баня), снялись с якорей, вышли в район развёртывания – и давай там разворачиваться. И китайские товарищи работают поблизости – любо-дорого смотреть. И всё идёт по плану.

Если бы не одно «но».

Чем больше ширился размах учений, тем слабее интересовались ими дорогие зарубежные партнёры. Американская эскадра наблюдения поначалу вела себя как обычно: лезла вплотную, провоцировала, нарушала и нарывалась. С первого же дня мы отгоняли залетевшие как бы невзначай в нашу зону самолёты, вылавливали заброшенные куда не положено буи, а один наглый корвет вообще чудом не задавили. Но чем дальше, тем меньше мы видели машин в воздухе, реже фиксировали облёты, а потом и сама эскадра начала потихоньку таять.

Командующий заволновался. Если люди, чья единственная задача – следить за тобой, вдруг начинают этим пренебрегать, тут одно из двух: либо нашёлся кто-то пострашнее тебя, либо ты что-то делаешь не так. Ни марсианских боевых треножников, ни всадников Апокалипсиса средства объективного контроля не фиксировали. Значит, причина в нас, и следует выразить своё адмиральское неудовольствие, но кому именно, черт разберёт. Совершенно непонятно, кого и за что наказывать.

Адмирал саркастически усмехнулся (это не предвещало ничего хорошего) и вызвал того, чья задача следить за теми, кто следит за нами, и знать, почему они делают это плохо.

Начальник разведки флота контр-адмирал Бунин прибыл в командный пост флагмана так стремительно, будто спешил на доклад сам.

Каков бы ни был профиль войск, главный разведчик у них обязательно непоседа, задира и авантюрист; его надо постоянно озадачивать, чтобы он сам не выдумал себе занятие и не спровоцировал международный инцидент. Бунин в этом смысле был типичнее некуда. Его почти не видели в штабе: вечно он «изучал обстановку лично», «налаживал взаимодействие с источниками» или замышлял очередную военную хитрость на выезде. Злые языки поговаривали, Бунин имитирует бурную деятельность, чтобы лишний раз не попадаться начальству под горячую руку. Начальство знало, что это не так, но всё-таки сердилось: Бунин и правда нюхом чуял моменты, когда командующий ободрял личный состав добрым словом и нестрогим выговором.

Но если начальство вызывало, Бунин появлялся мигом. А иногда и быстрее быстрого, вот как сейчас. Хотя, куда ты денешься с флагмана без особого разрешения. И не спрячешься тут.

– Что мы делаем не так? – спросил командующий, нервно барабаня пальцами по столу. То есть, демонстрируя степень раздражения, за которой могут последовать организационные выводы.

– Разрешите доложить, мы в порядке, – сказал Бунин. – Я как раз по этому поводу. Сейчас расшифровали свежий перехват, и всё стало ясно. У американцев эпидемия гриппа.

– М-да? – буркнул командующий.

Он нашим дорогим зарубежным партнёрам не верил ни на грош.

– Никаких сомнений. Они уже в тихой панике, там физически некому летать, половина пилотов лежит с температурой. И корабли начинают отзывать по той же причине.

– Хм, – сказал командующий. – Не нравится мне это.

– Согласен, товарищ адмирал, непорядок! – ляпнул Бунин.

Командующий прищурился, раздумывая, не издеваются ли сейчас над начальством, и как начальству следует пошутить в ответ, чтобы некоторым остроумцам стало не смешно. Чтобы осознали, какая на адмирале нагрузка, и в каком он напряжении, и нечего тут цепляться к словам. И вообще нечего тут!

Бунин тем временем пытался понять, что он, собственно, имел в виду под «непорядком». Решил на всякий случай пояснить свою мысль: «Мы-то стараемся, а они чего?!..», даже рот открыл, и тут у него в ухе пискнуло.

– Группа перехвата, – негромко произнёс вкрадчивый голос. – У клиента код «лесной пожар». Название штамма «ковид сто семнадцать». Продолжаем работать.

Бунин так и застыл.

– Ну, что у нас ещё плохого? – спросил командующий заинтересованно.

Понятно же: когда идут к старшему, подчинённым оставляют право вызова только для событий с высшим приоритетом. Типа «на нас напали».

– Не готов к докладу, товарищ адмирал. Надо уточнить.

– Давай-давай. В черновом варианте.

Бунин вздохнул.

– Американцы считают, это не грипп, – сказал он. – Объявлена скрытая биологическая тревога. Товарищ адмирал, прошу…

Командующий снова барабанил пальцами по столу.

В такие моменты просить разрешения на любые действия бесполезно: не отпустят. Проще самому убежать: тогда ещё остается призрачный шанс, что тебя поймут и простят.

– Ну, приплыли… – протянул командующий. – Пятнадцать минут тебе хватит на уточнение? Я пока вызываю химика и доктора. Устроим, извини за выражение, консилиум.

– Да что же вы так сразу-то? – почти растерянно и по-граждански спросил Бунин.

На миг ему пришло в голову, что всё совсем не страшно, просто адмирал загрустил, ищет повода взбодрить личный состав и увидел подходящий случай. С начальством такое бывает. Но… Учения в самом разгаре, у командующего хлопот полон рот. Ему сейчас точно не до воспитательной работы.

– Дай хоть один аргумент против, – скучным голосом предложил командующий. – Если у них биотревога. Да ещё и скрытая, чтобы своих не напугать.

– Ну так у них, а не у нас! – воззвал к логике Бунин.

– М-да… И это мой начальник разведки… – окончательно скучным голосом протянул адмирал. – Нет-нет, я тебя не тороплю с аргументами, ты подумай, осмотрись пока, вдруг что интересное заметишь.

Бунин оглянулся и похолодел.

В глубине командного поста сидел в окружении мониторов и бодро щёлкал клавишами советник-координатор товарищ старший капитан Ли Шенли, для друзей просто Ли. Бунин лично его в баню водил ради укрепления взаимопонимания. Они ещё после хором пели «Москва-Пекин», нещадно путая слова, зато от всей души.

«А ведь прав адмирал: приплыли…»

Любой, кто ступил на нашу землю, хоть с борта гражданского самолёта, хоть с трапа военного корабля, проходит санитарный контроль. Но «корона», подлая тварь, на ранних стадиях плохо ловится. Прыгнуть через океан ей ничего не стоило: от прибрежных городов США до Шанхая, главной базы Восточного флота КНР, часов двенадцать пути. И откуда пошла инфекция, кто кого первым заразил, для нас не играет роли. Если ты начальник разведки флота, то обязан думать и действовать так, словно весь мир уже подцепил вирус, и китайские моряки в том числе. И принимать меры.

«А если мы впустую паникуем? Нынче порядки не такие раздолбайские, как четверть века назад, когда для ковида-19 несколько месяцев не было границ… Стоп! Люди всё равно летают по планете, разнося заразу. Удаётся им это или нет – неправильный вопрос. Правильный – как сохранить боеспособность флота, если вирус уже на кораблях… А что делать с городом?!»

Бунин за секунду вспомнил всё: и торжественную встречу, и концерт в Доме офицеров, и организованную толпу, окружавшую китайцев – он же сам её инструктировал. В принципе, начальник разведки мог прикинуть все контакты до последнего рукопожатия, хотя это скорее задача Особого отдела… Мама дорогая, если построить возможные цепочки и считать по максимуму, половину базы точно заразили. А база, в свою очередь, сейчас заражает город.

Закладка:

Неужели опять карантин? Молодым лейтенантом Бунин сидел в карантине по ковиду-19, и запах дезинфекции так въелся в память с той поры, что разведчик невольно сморщился.

– Вижу, ты меня понял, – сказал командующий. – Разрешаю идти. Пятнадцать минут… Чего ждешь? Докладывай, какая там ещё пакость. Начал – так добивай своего адмирала, что уж с ним церемониться.

– Передайте доктору и химику, информация предварительная, но… По данным перехвата, мои клиенты зовут вирус «ковид сто семнадцать».

– Ковид, – повторил командующий. – Ну, началось.

– Ничего ещё не… – шепотом взмолился Бунин. – Мы будем уточнять! Может, они сами ошибаются!

– А почему сто семнадцать?!

– Выясняем.

– Только этого и не хватало нашему краснознамённому флоту! – рявкнул адмирал, да так убедительно, что в командном посту замерли, подобрали животы и крепко сомкнули ягодицы все-все-все, даже товарищ старший капитан Ли.

А Бунин незаметно испарился.

Он вдруг догадался, какие сведения искать, но пока не понял, где.

– Мне придётся сойти на берег, – сказал Бунин через час. – Разрешите убыть?

Они втроем уговаривали командующего не пороть горячку: Бунин и начальник службы РХБЗ лично, а начальник медслужбы – с берега по видео. В итоге адмирал переубедил всех троих. Мог бы приказать, но ведь именно переубедил, носом потыкал в факты: положение-то аховое.

«А скажут, – рычал командующий, – скажут, что мы должны были знать! И правильно! А мы – не знаем! Это просто какой-то позор! Куда пропали данные о том, как наши убереглись?! Почему только общие слова?! Ничего себе рекомендация – мойте руки! Хорошо мы будем выглядеть, когда об нас вытрут ноги! И поделом!»

Двадцать пять лет назад N-ский флот удивительно благополучно пережил вспышку ковида-19. Как показал быстрый анализ архивов, сразу после пандемии уволился по состоянию здоровья тогдашний доктор, и этим де-факто ограничилась неплановая убыль личного состава. В городе тоже умирали не чаще обычного, да ещё умудрялись рожать, как ни в чем не бывало.

Официальная версия гласила: распространение вируса победили чёткие мероприятия по изоляции, а также образцовая дисциплина моряков, членов их семей и гражданских специалистов. Флот спокойно дождался появления вакцины, ну и вот. Он только выполнял карантинные нормы как положено, а не как некоторые.

Это выглядело очень красиво, очень логично – и не внушало ни малейшего доверия. Именно так и надо делать, но ведь никогда не получается! Даже при организации, близкой к идеалу, вирус дырочку найдёт. Тем не менее, флот непонятным образом держался без потерь задолго до появления специальных санитарных методик и апробированных медицинских решений. С самого начала пандемии что-то берегло здоровье N-ского флота, и очень неплохо. Некий таинственный фактор, либо так и не раскрытый тогда, либо забытый за давностью лет.

– Может, всё засекретили? – предположил химик.

– Ага! От тебя! – едко сказал командующий.

– Ну, если они нетрадиционными методами…

– Конечно. Диетой и фитнесом!

Естественно, у доктора и химика были подробные инструкции по защите от коронавирусных инфекций, но без советов, как отбить своими силами первую атаку неизвестного штамма. Изолируйте заболевших, возьмите образцы, доложите наверх и ждите указаний, а пока мойте руки и носите маски. Ни слова о плазме выздоровевших, хотя про неё даже Бунин знал, ничего о кислородно-гелиевых смесях… Понятное дело: это чтобы никакой самодеятельности. Помните, в Москве гражданские с перепугу весь имбирь съели? А военные хуже гражданских, они упорные, им только задай направление мысли, съедят всё без имбиря.

Но что-то ведь тогда придумали – и помогло?

У нас до конца манёвров неделя, учебная битва в самом разгаре, сворачиваться уже просто бессмысленно, в случае ЧП будем держаться на пресловутых резервах. И где они? На что хотя бы похожи?..

Как нарочно, никто из участников «извини за выражение, консилиума» не служил на N-ском флоте в дни пандемии. Список личного состава, затребованный из строевой части под честное слово расписаться в секретной тетради когда-нибудь потом, вызвал оторопь: ну и ну, спросить-то некого! Кто помоложе, тогда ещё не кончили училищ, а кто постарше, тех сюда перевели десять, пятнадцать, но никак не двадцать пять лет назад. Береговой состав тоже обновился, живые свидетели событий давно разъехались. Нет, должен был остаться кто-то, но как найти этих людей, не привлекая внимания? Да и что они помнят – загадка.

Командующего буквально разрывало пополам: с одной стороны, он хотел немедленно ввести карантин, с другой – удержать информацию внутри узкого круга во избежание паники и истерики. Сейчас о возможной угрозе знали только они четверо, и ещё дешифровщики службы перехвата, которым Бунин сказал: ребята, вы подписку давали, и не волнуйтесь, у нас всё под контролем.

Ничего под контролем не было, вообще ничего.

– Приказываю исходить из того, что носители уже на кораблях, – заявил командующий. – В лучшем случае ничего не случится, а в худшем – со дня на день флот начнёт терять боеспособность. Готовимся к худшему. Задача – предотвратить. Думать уже некогда, надо искать готовые решения. Они где-то у нас под носом, я уверен. Значит, узнайте, что делать – и делайте! Контр-адмирал Бунин, справку о данных перехвата немедленно мне на стол… Чего уставились, дорогие товарищи?! Да, я собираюсь доложить наверх. «Мы можем не верить в чертей, но если дома запахло серой, обязаны принять все меры, вплоть до производства святой воды в промышленных масштабах!» Не помню, чьи это слова, но сказано верно. Дайте мне справку, я доложу – а если потом окажется, что я паникёр, пусть об меня вытирают ноги! Но сначала пусть вымоют руки! И вы тоже!

Химик и Бунин спрятали руки за спину. Доктор на мониторе посмотрел куда-то вниз.

– Ковид сто семнадцать… – пробормотал командующий. – Почему?!

– Это бортовой номер фрегата, на котором засекли первую вспышку, – сказал Бунин. – Товарищ адмирал, мне придётся сойти на берег. Разрешите убыть? Есть наводка на интересного человека. Ну и дальнейшую нашу работу мне лучше координировать с базы, если позволите.

– На берегу соблюдай дистанцию, не дыши на людей, – бросил командующий. – Разрешаю.

– Если готовимся к худшему, там носителей уже… – сказал Бунин. – Более чем достаточно.

Командующий тихо зарычал.

– И им уже всё равно, – добавил Бунин. – И нам тоже. А надеть костюм химзащиты я не могу, сами понимаете.

– Хорошо. То есть, ничего хорошего, но… Действуй по обстановке. Кого ты там ищешь?

– Старого доктора.

– Он здесь?! – командующий так резко выпрямился, что слегка подпрыгнул в кресле.

– Да, но… Все сложно.

– Как ты его вычислил так быстро…

– По спискам. У него сын на берегу служит, тоже медик. А сам полковник запаса Федосеев был научным сотрудником гражданского института, теперь пенсионер, но… Короче, сложно всё. Родственники неохотно идут на контакт. А я не могу давить на них, пока мы секретим эту историю.

– Даже если он бичует – найди! – приказал командующий.

– Да не бичует, – Бунин досадливо скривился. – Я кое-что заподозрил по некоторым обмолвкам, навёл справки – и угадал. У старого доктора плохо с головой. Он сейчас в неврологическом отделении нашего госпиталя.

– В нашем?.. Так какие проблемы? – спросил командующий.

И, не дожидаясь ответа, подвел черту сам.

– Ах, да, неврология. Ты прав. Всё сложно.

Заведующий отделением полковник медицинской службы Цогоев встретил Бунина в маске.

«Откуда ты знаешь?!» – едва не ляпнул Бунин.

– Ты что-то знаешь, чего не знаю я? – осторожно спросил он.

– Я знаю всё! – прогудел Цогоев, делая страшные глаза. – А что случилось?

– Это секретная информация. Расскажи о Федосееве.

– Врачебная тайна! – мстительно отрезал Цогоев.

– М-да… Он хотя бы слегка вменяемый? Или вы его на таблетках держите?

Закладка:

– Что за дремучее представление о современной высокотехнологичной медицине!

– Я пришёл в современный высокотехнологичный дурдом! И первое, что вижу – психоневролога в маске! – перешёл в атаку Бунин. – Какое может быть представление? Боязно мне, понял?!

– Стыдно бояться, ты же моряк!

– Так, хватит! Что тут у вас творится?

– Да ничего… Допустим, у меня есть основания прятать морду лица. А работать надо. Вот и всё.

– Температуру мерял? – деловито спросил Бунин.

– Температуру… – протянул Цогоев. – Почему температуру? А ну-ка, больной, доложите мне! На что жалуетесь?

– Это ты докладывай старшему по званию! Мерял или нет, спрашиваю?!

– Зачем?!

– Но ты же кашляешь?!

– Не-ет… А какие ещё симптомы? – заинтересовался Цогоев.

Только сейчас Бунин понял, что у психоневролога в маске затруднена речь, словно тот катает во рту большой ком жвачки.

– Да иди ты, – сказал Бунин. – Ну так что с Федосеевым? У меня совсем нет времени.

– Да идёт он! – Цогоев усмехнулся и тут же тихонько ойкнул. – Сюда идёт, как будто ко мне на обследование, сядете в кабинете – и общайтесь. Секретная информация, пф-ф… Подписку не забудь взять. Со всех.

– Значит, Федосеев в норме? А почему он здесь?

– Старик принимает терапию, у которой неприятные побочки. Его замучили панические атаки. Он могучий дед, но ПА кого хочешь достанет.

– Всё-таки, терапия – от… – Бунин покрутил у виска пальцем.

Цогоев шумно засопел.

– Да пойми ты, у него могут быть важные данные, – почти взмолился Бунин. – Но если он сумасшедший…

– Ну что за дикий народ, а? Почему если неврология, обязательно сумасшедший? У нас не все сумасшедшие! Федосеева мы приводим в норму перед нейрохирургией. Вживят ему электроды в мозг… Ты чего? Опять испугался?

– Нет-нет, – быстро сказал Бунин. – Конечно электроды, как я сразу не догадался… А что у тебя с лицом?

– Ой, да Наташка сковородкой въехала. Так губу разнесло – третий день притворяюсь, что простужен.

– Надеюсь, не за дело, а от большой любви?

– Так точно. Но могла бы посуду найти и полегче… Ага, больного доставили. Пойдём.

У двери кабинета Цогоев придержал Бунина за плечо.

– И всё-таки, какие симптомы?

Бунин тяжело вздохнул.

– Я не знаю, – честно признался он.

– Сколько раз говорил, не доведут до добра чурки косоглазые, – буркнул Цогоев. – Кого они тогда сожрали, летучую собаку?.. А теперь небось дохлую! А вы с ними целуетесь… Значит, одышка, сухость во рту, отсутствие вкуса и обоняния, нарастающая тяжесть в грудной клетке…

«Кто начальник разведки, ты или я?» – подумал Бунин.

– …И зачем тебе Федосеев? Спросил бы меня, чего он натворил под конец своей карьеры.

– Ну, спрашиваю, – неохотно поддался Бунин.

– Ну, докладываю, наши съели весь наличный запас чеснока и лука.

Бунин вытаращил глаза.

– Значит, пока на Большой Земле ели имбирь…

– Имбирь? Гречку и туалетную бумагу! Федосеев увидел этот кошмар по телевизору, собрал наших и говорит: пока здесь не начался аналогичный массовый психоз, давайте спасать положение. Рекомендации поступят не скоро, будем искать свои резервы. А из резервов у нас, простите, только эффект плаце́бо. Дадим народу уверенность, что медицина о нём не забыла, что она знает свой манёвр, ищет выход и обязательно найдёт! Теперь думайте, как это сделать!.. Подумали – и решили: люди уважают старые народные средства, поддерживать иммунитет надо в любом случае, чеснок и лук для этого самое то, хуже точно не будет, а станет лучше, так и слава богу… И город конкретно ожил! Он сидел в карантине ровненько, жевал целебную траву в назначенных дозах и ждал, когда всё это кончится. И не болел!

– И что, так просто?.. – недоверчиво спросил Бунин.

– Чего – просто? Поди заставь целый город и целый флот ежедневно грызть чеснок хотя бы пару месяцев, я на тебя посмотрю! И знать, что если станет хуже – это ты, дурак, придумал.

– Э-э… – Бунин помотал головой. – Почему хуже-то?

– Ну так люди начнут лупить чеснок головками, дальше – острые гастриты, язвы… Мало раздать лекарство, надо контролировать, чтобы им не травились! И ведь сумели! Два месяца народ принимал чеснок ровно по норме, утверждённой начальником медслужбы, закусывал луком тоже по норме – и не болел! Но… Усталость, конечно, накопилась, особенно у врачей, а представь, каково было Федосееву. Один за всех! Ответственный за всё! С неапробированной методикой, бабушкиным рецептом! И думать об этом каждый день… И когда пандемия кончилась, шибанул беднягу инсульт.

– Жаль, – только и сказал Бунин.

– На фоне Паркинсона, – добавил Цогоев. – Тут врачебная тайна не поможет, сам увидишь сейчас… Федосеев двадцать лет сидел на терапии, но всё уже, надо ставить электроды, только с ними есть шанс на облегчение. Вот, готовим к операции… А знаешь, что самое обидное в этой истории с эффектом плаце́бо для народных масс? Так и не узнали, была ли польза от чеснока. Нигде в мире нет исследований. Думаю, повлияла позиция ВОЗ, они ведь прямо во время пандемии дали официальное разъяснение, что поедание чеснока антинаучно, ни от чего не помогает, а особенно не помогает при коронавирусе!

– Ох ты… А Федосеев – мог это видеть?

– Непременно. И представь его состояние, ага?.. Я тогда в училище от безделья втыкал в смартфон, читал ВОЗовские документы и восхищался: ах, как это правильно, вести разъяснительную работу, а то народ дурной, нажрётся чесноку до массовой вспышки гастрита…

– А как ты теперь считаешь? Помогает чеснок?

– Хуже точно не будет, язвенников сейчас на флоте не держат, – уклончиво ответил Цогоев. – Тут смысл вообще в другом. Когда я читал о чесноке, первым делом подумал, что люди идиоты. Когда о чесноке вспомнил Федосеев – он нашёл способ людям помочь! Как говорится, почувствуй разницу!

– Один за всех. И до инсульта… – Бунин покачал головой. – Ты-то откуда знаешь эту историю?

– Да её полгорода знает, – Цогоев развел руками. – Ладно, загнул, не полгорода, но это старая местная легенда. Удивлён? Я понимаю, в чём дело. Вы, ребята, слишком заняты проблемами флота, чтобы хоть иногда разговаривать с людьми, которые не в чёрной форме. Я не в обиду, чего ты надулся… У вас профессиональная деформация.

– Разболтаешь – тебя деформирую, – пообещал Бунин.

– Уже, – Цогоев вздохнул и поправил маску.

– …Иммунитет, дорогой товарищ контр-адмирал, он либо есть, либо его нет, – ровным мертвым голосом тянул Федосеев. – Если всю жизнь плевал на здоровье, можешь съесть тонну чеснока, не поможет. Впрочем, тонна и не усвоится, только испортит желудок. Один зубчик утром, один вечером – достаточно. Но тогда чтобы каждый. У нас было две проблемы: контролировать перемещения и всех кормить иммуномодуляторами. Уж какие нашли, теми и кормили. За жесткий карантин нас даже похвалили…

Кажется, он вяло и равнодушно отмахнулся – так Бунин понял нечеткий жест, распавшийся на множество коротких взмахов. Тяжелое зрелище, когда сильный человек разваливается. Внутри он все еще тверже камня, но камень со временем тоже начнет крошиться, и Бунин гнал от себя мысль, на что это будет похоже.

А еще он видел фото Федосеева в личном деле и представлял, каким действительно могучим дедом и красавцем мог быть доктор в свои семьдесят пять, если бы не болезнь Паркинсона.

– Когда все кончилось… Не было сил даже радоваться. Помню только усталость, – Федосеев держал голову боком, она тряслась, и Бунин с трудом подавил острое желание отвернуться хотя бы ради приличия, чтобы не смущать человека. – Да, усталость. Это было странно, я не привык. Я был такой… Крепкий. И я отвечаю за людей, я должен помогать. А я тогда устал, смертельно устал. Это была ошибка. Надо уметь хоть немного расслабляться. Даже когда война, когда эпидемия. Иначе… Иначе вы устанете, как я. Не повторяйте мою ошибку, молодой человек, послушайте доктора…

– Мы хотим повторить ваш успех, доктор. Значит, по дольке чеснока утром и вечером…

Закладка:

– До-ка-за-тельств-нет, – в одно слово выговорил Федосеев.

– У меня, возможно, есть.

– Хм… – в глазах «старого доктора» что-то блеснуло.

– Голова скоро треснет, столько я впитал медицинской информации, – Бунин слабо улыбнулся. – Узнал много лишнего. Понял, как узко образован… Но один вывод я сделал, и его не оспоришь: эффект плаце́бо бессилен против коронавирусной инфекции.

– Хм… – повторил Федосеев уже благосклоннее.

– Как вам такое заключение от непрофессионала?

– Смело, – произнес Федосеев с непонятным выражением. Оно показалось Бунину едва ли не злым. Хотя кто его разберет; при Паркинсоне речь монотонная, и Бунин приказал себе не домысливать эмоции собеседника. Хватит сопереживать, ты на службе. Не за эмоциями пришел, только за информацией.

– Вирус тоже как иммунитет, он либо есть, либо нет. Дальше все зависит от сопротивляемости организма и хронических заболеваний. Психология здесь побоку. Она не в состоянии поднять иммунитет.

– Смело, – повторил Федосеев.

– Конечно, психология поможет людям держать карантин и верить, что командование действует осмысленно. Тут эффект плаце́бо неоспорим – если его правомерно так назвать… К счастью, хроников мы в экипажах не имеем, и остается узкая задача – помочь флотским организмам выстоять против заразы. Одна беда – корабли в море, и это еще надолго…

– У нас тоже флот был в море, – сказал Федосеев. – Тоже учения. В точности, как сейчас, все повторяется… Еще вопросы? Мне пора на процедуру.

Теперь Бунин был уверен, что расслышал в голосе ледяной холод. Поймал взгляд Федосеева и почти испугался.

«Господи, – понял он, – ну конечно! Бедняга чертовски зол на меня. Потому что я на службе, а он нет. Федосеев все отдал бы, чтобы сейчас оказаться на моем месте и побежать спасать людей… Черт побери, могучий ты дед, только бы тебе воткнули электроды благополучно, и отпустило бы тебя хоть чуток, мы тогда что-нибудь придумаем…»

– Спасибо, наверное все, – сказал он. – Думаю, справимся. Жаль, наши уже далеко, придется скакать вертолетами с корабля на корабль, а это такая потеря времени…

– У нас тоже были корабли вне зоны дальности вертолетов, – Федосеев слегка оживился. – Прыгать с дозаправками – слишком медленно. И тогда наш начальник разведки Кондратьев… не знали его? Авантюрист и умница. Он предложил свой вариант, экстравагантный, но соблазнительный. Командующий сомневался, а потом решил попробовать, и все получилось.

– И как вы добирались до кораблей? – спросил Бунин с неподдельным интересом.

– Очень просто, – сказал Федосеев. – Мы их бомбили.

Бунин остался на берегу координировать работу. Бросать с самолётов водонепроницаемые мешки с чесноком оказалось не так уж трудно, многие даже попадали точно в корабли, и даже почти ничего там не сломали. Куда сложнее было наладить упаковку чеснока в мешки и выдержать их вес, чтобы авиаторы могли уверенно целиться. Не обошлось без забавных казусов. В один мешок, чтобы догнать до нужной массы, сунули несколько упаковок соли – и угодили прямёхонько в тральщик, на котором уже собирались бить кока, забывшего соль на берегу.

Командующий регулярно дёргал Бунина: как там перехват, что говорят наши зарубежные партнёры? Тем временем партнёры терялись в догадках. На берег ушла шифровка: «Русские бомбят свои корабли неопознанными предметами».

– Пожалел бы ты убогих, – сказал командующий.

Он был в хорошем настроении: доложил наверх о проблемах флота и своём решении – и сразу перестал волноваться. А чего теперь волноваться-то, действительно, работай по плану и радуйся жизни.

– О’кей, мастер, – ответил Бунин.

И попросил авиаторов как бы случайно уронить один мешок поближе к тому наглому американскому корвету, который, слава богу, не задавили.

Эффект превзошёл все ожидания. Сообщение с текстом «Русские бомбят свои корабли мешками с неопознанными растениями» отправилось непосредственно в Лэнгли.

Группа перехвата допустила утечку информации (абсолютно случайно, ну что вы), и русские шумно аплодировали этому сообщению всем флотом. А там и китайцы подключились.

Русские бомбят свои корабли мешками с какой-то фигнёй – ну да, мы такие, а вам слабо?

Потом все дружно затаили дыхание и развесили уши, но штаб-квартира ЦРУ как в рот воды набрала.

И только на следующий день, когда на N-ском флоте уже и думать забыли про ЦРУ, группа перехвата доложила: парни из Лэнгли нашли профессора-ботаника, который объяснил, что «неопознанное растение» – ничего страшного, и у коренных американцев была очень похожая травка, которую те использовали для лечения простудных заболеваний. Обобщив данные, ЦРУ делает вывод, что на русских кораблях вспышка ОРВИ. Продолжаем работать.

– Понятно. Только впустую мешок потратили, а могли бы съесть, – буркнул командующий разочарованно. – Надо завязывать с этим ложным гуманизмом.

Кажется, на тот момент о вспышке коронавируса на американском флоте уже не знал в остальном мире только глухой – из тех, кому положено знать, конечно. Все спецслужбы, временно отбросив противоречия, вели интенсивный обмен данными; правительства собирали оперативные штабы; медицину исподволь готовили к мобилизации; войска РХБЗ потихоньку расползались по заданным районам.

Китайцы вежливо отказались от чесночных бомбардировок, сказав, что у них есть свои бабушкины средства с недоказанной эффективностью, ничуть не хуже русских. Товарищу Ли на нашем флагмане мерили температуру с интервалом в три часа. Старший капитан переносил экзекуцию с выдержкой, присущей военному моряку. Одно лишь его мучило. Как временно состоящий на довольствии N-ского флота, дважды в день товарищ Ли получал по дольке чеснока на кусочке черного хлеба.

Каждый раз он отправлял Бунину фотографию, на которой очень выразительно глядел прямо ему в глаза поверх этого бутербродика: закуска есть, а где стакан?

Сначала Бунин нервно сглатывал, потом вроде привык и начал просто вздыхать.

Потенциальную пандемию удалось слаженными действиями разбить на несколько эпидемических очагов и довольно быстро задушить. Журналисты окрестили вирус «лёгкой короной», хотя ничего лёгкого в нём не было, и кому довелось переболеть этой гадостью, вспоминали о ней с содроганием. Просто надо вовремя работать на опережение, закрывать границы, держать карантин – тогда есть шансы отделаться легко.

Общественность так и не узнала, что в донесениях военных и разведслужб вирус проходил под загадочным именем «ковид-117» (и мы вам этого тоже не говорили, если вы понимаете).

Россия официально ввела заградительные меры первой на планете (хотя, по слухам, её втихую чуть-чуть опередил Китай) и прожила свою эпидемию так спокойно, насколько это вообще возможно с учётом масштабов страны и протяжённости границ. Больше было разговоров и беготни за гречкой с туалетной бумагой, чем самой эпидемии.

Что касается N-ского флота и пунктов его дислокации, там никто не заболел вовсе. Сыграли роль чёткие мероприятия по изоляции, высокая дисциплина и так далее, как обычно. Флот спокойно дождался появления вакцины, ну и вот.

Правда, по городу ходили слухи, что когда всё кончилось, адмирал и с ним некий старенький отставной полковник были приглашены в Москву. И будто бы это как-то связано с чем-то. И вроде мы не просто чеснок жевали по расписанию, утверждённому начальником медслужбы, а участвовали в секретном эксперименте… Но любой город базирования флота всегда территория военно-морских легенд, там вам такого наплетут, что уши отвиснут под тяжестью лапши. Одна лапша будет русская народная, другую грамотно сварила контрразведка, а третья вообще рикошетом вернулась с того берега – как, например, история Армии Вторжения, которая ещё ждёт своего исследователя и потянет на диссертацию о затейливых путях распространения мифов.

Контр-адмирал Бунин, отмечая с полковником Цогоевым двойной военно-морской праздник (окончание карантина и неналожение на себя взыскания по итогам учений), почти уговорил друга взяться за эту диссертацию. «…У тебя же специализация „психиатрия и неврология“? Сто процентов твоя тема! Ну сам подумай, русские не верят в Армию Вторжения, а американцы верят: что за бред?!» И обещал подбросить материалов из группы перехвата. Но Цогоев ответил, что такие источники сделают тему «закрытой», а судьба засекреченного кандидата наук ему не улыбается.

Закладка:

Зато фраза «русские бомбят», секретней некуда, из тех самых материалов, ушла в народ и прижилась в местном фольклоре. Откуда она взялась такая странная – кто в курсе, тот молчит, только ухмыляется. Да и не всё ли равно. Главное другое: эта фраза может означать любую ерунду, но всегда хорошую.

В смысле, вы не бойтесь, если русские бомбят, они знают, что делают.

В худшем случае возникнет эффект плаце́бо.

Будет не так сильно хотеться всех утопить и пойти домой.

Тарас Витковский

Небесный человек

1.

Чаще всего Полине вспоминался тот день, когда она в последний раз пила чай в магазине «Самовар». Там работала веселая рослая женщина лет сорока, которую все называли «Барышня-самоварышня»; она охотно рассказывала интересные байки про разные сорта чая, носящие диковинные названия, и предлагала попробовать уже заваренный. В прозрачном чайничке на крохотной жаровенке светился янтарным, медным, а то и бледно-зелёным, как трава, пронизанная солнцем, – чай, чай, чай…

Уже понятно было, что тень пандемии вот-вот накроет город, но ещё дорабатывали последние дни кафе и некоторые магазины, и Полина заглянула в «Самовар».

– Мы-то бессмертные, – сказала «барышня», улыбаясь, и Полина внезапно от всего сердца поверила, что так оно и есть. – Мы чай пьём. И покупатели наши бессмертные… – Она посмотрела на чайник и вздохнула: – Недавно заварила, а сейчас вот пришло постановление: никаких дегустаций. Давайте допьём…

И они вдвоем допили этот последний чайник, после чего «барышня» убрала и его, и одноразовые стаканчики. Как будто ёлочные игрушки спрятала в коробку, где они будут ждать следующего Нового года.

Полина купила несколько пачек разных сортов чая и вышла на улицу. Весна шагала по городу уверенной поступью, и ощущалось это не столько даже в победоносном щебете воробьёв, сколько в звоне трамваев. Странно было в такой день предчувствовать беду, уже стоящую на границе города, но всё объединилось и смешалось в чувствах: болезнь, подкатывающаяся тёмным валом, и весна, распахивающая небо, бессмертие, даруемое чаем, и чайник, спрятанный в коробку до лучших дней.

Вот эти полчаса и остались у Полины как последняя вспышка света перед тем, как жизнь её вся целиком превратилась в работу. Не-работой остались только несколько часов для сна.

Полина училась на последнем курсе медицинского, её специальностью были детские болезни. Она была высокой девушкой с ясными, небольшими серыми глазами. Если какой-нибудь молодой человек втайне и грезил об этих серых глазах, то Полине в любом случае не было о таком известно. Она интересовалась исключительно учёбой, будущей работой, карьерой, а не «всеми этими глупостями», и на дежурную фразу бабушки о том, что «часики-то тикают», отвечала пожатием плеч и предложением лучше поиграть в карты. Бабушка любила перекинуться в «подкидного дурака» и по-детски радовалась, когда выигрывала.

Полина жила с бабушкой. Её родители погибли, когда девочке было шесть лет, – разбились на автомобиле. Бабушку звали Прасковья Филипповна, Полину назвали в её честь, а когда бабушка воспротивилась и запретила записывать ребенка как «Прасковью» («в школе будут дразнить»), родители согласились на «Полину». И очень даже напрасно: в классе было четыре Полины, на «потоке» в институте – двенадцать. Двенадцать Полин! И ни одной Прасковьи…

…Когда «бедственное поветрие» (в бабушкиной формулировке) взошло на порог, Полина несколько дней обдумывала ситуацию. С одной стороны, бабушка, естественно, нуждается в заботе. Она ещё не старая, конечно, но все-таки старше шестидесяти. Заманчиво было бы просто оставаться дома, читать книги, учиться по удалёнке и время от времени выбираться в экспедицию за продуктами. Но Полина решила иначе.

Узнав о том, что внучка собирается стать волонтёром и работать медсестрой, бабушка долго молчала. Потом глаза её стали светлее, и она сказала: «И правильно, Поля! Какой же ты иначе будешь врач!» Потом вдруг всхлипнула и махнула рукой: «Только присылай мне сообщения. И фотки. Чтобы я знала, как ты там». Полина купила бабушке смартфон, а пользоваться им Прасковья Филипповна научилась сама. Она была, в общем, современным человеком. «Бабушка, ты мне тоже присылай, – сказала Полина, обнимая её. – Регулярно, слышишь?»

И снова девушке вспомнилась та последняя чашка чая в «Самоваре». Уже за чертой, в прошлой жизни. Бабушкины объятия, её доброе ворчание (по-домашнему – «жужжание»), бабушкина стряпня и разговоры – всё это, как и заварочный чайник из магазина «Самовар», отправлялось в коробку – ждать, пока пойдут неправильные времена.

2.

Кувшинников вёл самолёт над заливом. Впереди был виден форт и отчётливо, как на картинке, вырисовывались корабли, аккуратно расставленные по водной глади. Солнце опускалось ниже и ниже, его лучи выпукло вычерчивали мельчайшую деталь. Вот прошли внизу зубьями расчёски причалы, медленно вплыл тёмным золотом церковный купол, а затем над морским простором хлынуло чистое, свободное солнечное золото и поглотило всё. Самолёт влетал в закат.

Кувшинников любил этот момент, когда всё соединялось в линии горизонта: солнце, самолёт, человек, вода и небо. «Цессна» наполнялась светом… нет, она сама становилась светом, и именно этого мгновения Кувшинников и ждал. Оно было неуловимым, как переход от дремоты, когда обрывки мыслей ещё бродят в голове, к провалу в мягкую тьму, где нет ничего, кроме покоя.

Самолёт исчезал из видимого мира, растворяясь в свете заката, и влетал в сны других людей.

Человек во сне летает. Бабушка Полины говорила, что пока человек летает во сне – он растёт. А как вырастет – летать перестаёт. Но Кувшинников мог бы возразить ей, что это неправда: в те дни, когда ему удавалось поднять самолёт в закатные часы – а закаты на севере долгие, – он видел людей, взмывающих в небо: летящих по воздуху так, как плавают в воде, парящих с раскинутыми руками, дотягивающихся до облаков… разных людей, но всех их объединяло одно: они были счастливы. Некоторые во сне смеялись и от звука этого смеха просыпались. А Кувшинников вёл среди них самолет и смотрел на бледные звёзды, едва проглядывающие в лёгкой голубой вышине.

Однажды в самолёте обнаружился пассажир. Но поскольку дело происходило на линии горизонта, между сном и явью, Кувшинников не удивился. Мальчик лет двенадцати сидел рядом с ним на месте второго пилота и дерзко стрелял глазами.

– Что, хочешь порулить? – спросил Кувшинников.

Мальчик фыркнул носом, но в его взгляде появилась жадность. Кувшинников показал ему приборы, затем сказал: «Давай» – и прибавил: «Знаешь, как говорил в своё время Нестеров?» – «Это который мертвую петлю сделал?» – проявил познания мальчик. Даже не кивнув, потому что смысла не было, Кувшинников продолжил: «В воздухе везде есть опора. Понимаешь, что это значит?» – «Не очень», – признал мальчик. «На воде лежал когда-нибудь? В воздухе – то же самое. И только малая авиация позволит тебе это ощутить в полной мере…»

Они летели вместе, пока совсем не стемнело. Тогда мальчик исчез, а вместе с ним исчезла и лёгкость, даруемая светом, и Кувшинников понял, что вернулся в обычный мир. В мир не спящих людей. В мир, где ему пора поворачивать к аэродрому и садиться.

Он подумал об ангаре, где есть плитка и кипит чайник, где домашние печенья лежат в старой стеклянной вазочке. Стол, накрытый клеёнкой, и фотографии самолётов на стене. И разобранный аппарат, и разложенные по ранжиру инструменты для работы с ним. Всё это – там, дома. В месте, которое больше, чем дом.

Самолёт сел почти в полной темноте. Кувшинников слыл «лихачом» и имел несколько взысканий, но на его совести не было ни одной угробленной машины.

Когда началась пандемия, Кувшинников остался на аэродроме. Ночевал там же, на диване, конфигурацию которого следовало предварительно изучить, чтобы спать в удобной позе; самоуверенных зелёных новичков диван безжалостно карал. Закупались продуктами в ближайшем сельмаге, куда вход был воспрещен без масок и перчаток. В жизни аэродрома немногое поменялось – разве что не стало пассажиров, которые в былые времена обычно появлялись на выходных и заказывали прогулочные полёты. Но работа на аэродроме не прекращалась.

Закладка:

Кувшинников вылетал каждый день и всегда на закате. Он был единственным, у кого только прибавилось пассажиров. Но рассказывать об этом было нельзя.

Входя в линию горизонта, он проникал в чужие сны. В сны людей, борющихся с недугом, в сны врачей. Это были взрослые люди, которые больше не росли и давно уже забыли детское ощущение полёта. Он подхватывал их с больничных кроватей, с коек в комнате для дежурных, даже со стульев и скамей, и они оказывались в «Цессне», не понимая – что с ними происходит и как всё это произошло. Впрочем, и понимать-то не требовалось, ведь это были всего лишь сны.

Пассажиры Кувшинникова, невесомые и восхищённые, слушали успокаивающий гул мотора и любовались жидким золотом залива, сгустком церковного купола, кораблями-игрушками, резкими, словно кистью прочерченными облаками над линией горизонта. Они тыкали пальцами в звёзды и хватали ватные облака, прыгали на купол и проносились низко над водой, а затем вновь оказывались в самолёте. Но когда самолет разворачивался и в темноте, с догорающим закатным костром позади, шёл на посадку, в кабине уже никого, кроме самого лётчика, не было.

3.

Полина даже не могла бы сейчас сказать, когда она в последний раз нормально высыпалась. Спать приходилось урывками: дежурство отнимало всё время жизни и только немного оставалось на общение с бабушкой (бабушка ненавидела скайп, говорила, что на экране все «мутанты как жертвы ядерной войны», поэтому приходилось писать ей в чате и в чате же присылать фотографии). Звонить тоже получалось не всегда… Кроме бабушки, Полина пыталась поддерживать отношения с товарищами по институту. Волонтёрили многие. Двое заразились и лежали в больницах. Но разговаривать было, по сути, не о чем: у всех происходило одно и то же – работа. Ежедневный труд по спасению людей.

Полина выезжала с бригадой – обходила дома и брала анализы. Появление людей в защитных костюмах, масках, с контейнером, полным дезинфицирующих средств, который везли от санитарной машины на колёсиках к подъезду, вызывало в пустых дворах особенный интерес. Полина видела в окнах людей, некоторые снимали на мобильники. «Ангелы», – сказала маленькая девочка, которая ходила по двору вместе с мамой и собакой. Полина засмеялась. Старший по группе распределял объекты, которые предстояло обойти и обработать. «Апокалиптичненько», – высказалась мама маленькой девочки. Полина хмыкнула под маской. Девочка висела на маминой руке и повторяла: «Это ангелы, ангелы? Мама, это ведь ангелы? Они же белые целиком, люди так не бывают, да?» – «М-да», – сказала мама, думая о своём.

Полина сказала: «Это просто проверка». – «У меня такое чувство, будто я нахожусь посреди какого-то фильма, – призналась мама. Собака, которая, как и ребёнок, соскучилась без людей, усиленно махала хвостом. – Как будто мне прямо во двор подвезли какой-то боевик… Точнее, фильм-катастрофу». – «Это не фильм, – сказала Полина. – И уж точно не катастрофа». – «Вот это-то и странно», – отозвалась мама девочки. «Просто вы никогда раньше не видели вблизи людей в защитных костюмах, – объяснила Полина. – А это, в сущности, довольно простое дело».

Девочка и собака, которую Полина даже не могла погладить, показались девушке какими-то чудными сгустками энергии. Девушке сейчас катастрофически не хватало внутренних сил. Она даже не подозревала раньше о том, что у неё их так мало.

Тем более удивило её, когда одна из подруг, с которыми она разговаривала в обеденный перерыв, вдруг заметила: «Ну, ты-то у нас, Полинка, всегда была вулканом…» – «В смысле – вулканом?» – удивилась Полина. Она считала себя довольно сдержанным человеком. В общем-то интровертом. «В том смысле, что когда все уже валились с ног, ты продолжала заниматься», – напомнила подруга. На третьем курсе у них была компания, три девушки и парень, они вчетвером готовились к экзаменам. Полина никогда не подозревала, что её считают самой выносливой. Но сейчас даже её «вулканические» силы были на исходе.

Она задремала прямо на посту дежурной медсестры, уронив голову на руки.

…Ей приснился сон. Нет, выразиться точнее – ей приснился полёт. Уже во сне Полина удивилась: «Разве я до сих пор расту?» Ей захотелось позвонить бабушке и рассказать об этом, но было некогда – она страшно занята, нужно лететь… Она медленно оторвалась от земли, развела руки и, ощущая упругую опору под ладонями, оттолкнулась, ещё и ещё – и взмыла над верхушками деревьев.

Деревья кучерявились внизу, и когда Полина смотрела на них с высоты, ей было совершенно не страшно. Полёт наполнял её силой, которой ей так не хватало… Она сделала несколько энергичных движений руками, загребая воздух, и внезапно увидела самолёт. В кабине сидел молодой человек лет тридцати – тридцати пяти, с очень обыкновенным лицом, нос немножко картошкой, тонкие губы, хмурые светлые глаза.

Полина сама не поняла, как очутилась рядом. Она уселась в кресло второго пилота.

– Пристегнитесь, – потребовал молодой человек.

Полина подчинилась.

Он сунул ей руку, не глядя: «Кувшинников». – «Полина». – «Михаил». – «Лопатина». – Они встретились глазами и рассмеялись. Кувшинников смеялся удивлённо, как будто каждый раз внезапно обнаруживал в себе такую способность.

Полина не просила «порулить», она просто спокойно сидела рядом и смотрела, как внизу распахивается море, а наверху – небо. Кувшинников сказал:

– Почему я вас раньше не видел?

– А я почему вас тоже раньше не встречала? – отозвалась Полина.

– Наверное, вы раньше не летали, – высказал предположение Кувшинников.

– Все летают, пока растут, – ответила Полина. – А когда становятся взрослыми, то всё.

– Значит, вы ещё растёте? – удивился Кувшинников.

– Надеюсь, что нет! – засмеялась Полина. – Я и так метр семьдесят восемь. Бабушка говорит – трудно будет мне найти такого жениха, рядом с которым я смогу надеть туфли на каблуках.

– А это обязательно?

– Что? Жених или туфли на каблуках?

– И то, и другое.

– С моей точки зрения – нет, но бабушка огорчается.

– А, бабушка, – непонятно сказал Кувшинников. – Ну раз бабушка огорчается, тогда понятно.

Полина надулась:

– Вам-то какое дело?

– Да никакого, – сказал Кувшинников. – Идём на посадку.

4.

И после этого разговора, как и до него, Кувшинников исправно продолжал катать по небу сновидений врачей, медсестёр, больных, но та девушка по-прежнему не выходила у него из головы. Жених ей нужен и туфли на каблуках, потому что бабушка огорчается, скажите пожалуйста!.. Он усмехался, вспоминая эту фразу, и на сердце у него теплело.

– Я сегодня отлично выспалась, – сообщила утром заведующая отделением Анна Григорьевна. – Просто удивительно. – Она покачала головой, заправляя прядь волос под тугую шапочку. – Два месяца не высыпалась, а тут прямо как дитя. И снилось что-то приятное, детское…

Полина ничего не сказала, но про себя подумала, что и у неё был хороший, крепкий сон, хорошо восстановивший силы. Двое больных, которые до сих пор тяжело и почти безнадёжно боролись с болезнью, внезапно пошли на поправку. Полина ни о чём их не расспрашивала. Она решила задать вопрос тому лётчику из её сна, если они встретятся ещё раз.

«Интересно, как это сделать? – подумала она вечером. – Можно ли вообще заказать сон?»

Но никаких полётов с ней больше не происходило. Полина просто закрывала глаза и отрубалась, а утром вставала и снова заступала на дежурство. Но тот лётчик, его резкий профиль с чуть выступающим вперед подбородком по-прежнему так и стоял у неё перед глазами.

Бабушка докладывала о своих успехах. Полина купила для неё несколько онлайн-курсов, и Прасковья Филипповна увлечённо училась рисовать акварелью букеты цветов и домашнее растение алоэ, которое уже тридцать лет стояло у неё на подоконнике.

– Ещё не влюбилась? – в который уже раз осведомилась бабушка. Судя по звукам – стучал о разделочную доску нож, – она разговаривала и одновременно с этим готовила. – Что, в больнице совсем нет симпатичных неженатых докторов или пациентов? Ты расспрашивала? В документах обычно пишут, посмотри, не будь овцой…

Закладка:

– Бабуля, да они же все в масках, – отшучивалась Полина. – Как я пойму, который из них симпатичный?

– По глазам, – авторитетно заявляла бабушка. – У кого глаза добрые, тот хороший человек.

– Хороший или симпатичный?

– Это одно и то же.

– Бабуль, тут у всех глаза как у кроликов – красные с недосыпу…

– Да хоть фиолетовые в крапинку, главное – доброта! – смеялась бабушка. – Мужчина добрым должен быть, а вовсе не умным. Умной должна быть жена!

Полина слушала бабушкин смех, и у неё становилось легче на душе.

5.

– Что же вас так давно не было-то? – упрекнула Полину «барышня-самоварышня». – Мы вас ждали! Новый чай привезли, аромат богатейший.

…Пандемия отступила. Город, как живое существо, вырвавшееся из хватки чудовища, выдохнул с облегчением. На улицы хлынули люди. Ходили толпы, все толкались, но никто не обижался – радостно было ощущать рядом другого человека. Трамваи звенели торжествующе, наконец-то они набиты под завязку, и стоящие пассажиры нависают над сидящими, а при торможении падают друг на друга…

– Вы так и не закрывались? – спросила Полина у «барышни».

Та подмигнула:

– Мы же бессмертные! – И кивнула на чайник, стоящий на жаровенке: – Хотите попробовать новый сорт?

Полина взяла в руки одноразовый стаканчик и ощутила жар, пробивающийся сквозь пластик. Вдохнула аромат.

– Ну, так где вы были-то? Мы вас ждали. Не переболели, обошлось?

– Я… занята была, – сказала Полина. Ей не хотелось рассказывать о своей работе в больнице. Можно подумать, она хвастается. На самом деле она вполне серьёзно считала, что сделала слишком мало. Но, по крайней мере, она старалась изо всех сил.

Полина купила упаковку этого нового чая и вышла из магазина. Перешла трамвайные пути, дошла до парка. На двух или трёх деревьях ещё остались прикрученные клейкой лентой объявления о том, что прогулки запрещаются. Дворник как раз аккуратно снимал одно из них.

Полина села на скамейку и бездумно уставилась в небо. Ей припомнился сон, в котором она летала и после которого у нее странным образом восстановилась энергия. И потом уже больше ни разу не было такого упадка сил, что бы ни происходило. Любопытно, но ещё несколько коллег рассказывали ей то же самое: мол, снился полёт – впервые с детских лет, – и потом как будто «заново родились».

После окончания пандемии Полина ещё ни разу не видела таких снов. Да она, собственно, и до пандемии таких не видывала.

Рядом с девушкой остановился человек, закрыл солнечный свет своей тенью. Полина, недовольная, подняла на него глаза.

Его лицо тонуло в тени, но её лицо, напротив, было ярко освещено. Внезапно из полумрака донёсся странно знакомый мужской голос:

– Ого! Даже так?.. – А затем: – Хотите мороженого? Есть смысл купить… и съесть прямо сейчас.

– Что? – Полина так растерялась, что даже не знала, что сказать. – Причём тут мороженое? И вообще, вы кто?

Незнакомец бесцеремонно плюхнулся рядом, вытянул длинные ноги. Полина покосилась на его странно знакомый профиль.

– Мы… встречались? – спросила она и тут же прикусила язык. Что за дурацкий вопрос! Именно эту фразу произносят парни, когда хотят познакомиться с девушкой на улице. Так говорит бабушка.

– Конечно, встречались! – обрывая мысли Полины, хмыкнул незнакомец. – А вы настоящая цесарка, если не в состоянии этого вспомнить.

– Я кто? – Полину внезапно разобрал смех. – Цесарка? Почему цесарка?

– Типа курица, – пояснил незнакомец. – Вас как зовут вообще?

– Ну, Полина.

– А меня, Нуполина, вообразите вот, зовут Кувшинников.

– Лопатина, – еле слышно произнесла Полина, не веря совпадению.

– Михаил, – представился незнакомый человек, стремительно становясь самым близким и родным…

Станислав Литвинов

Дорожка

Отец Александр сидел на черном от времени и влаги крылечке и созерцал. Закатные небеса были цветов невероятных – багровое и золото на темной лазури.

Он ничуть не походил на «батюшку», а уж тем более на образ тиражируемый в соцсетях и отдельных СМИ – розовощекого, дородного, с благообразной окладистой бородой и непременным «мерседесом» в кирпичном гараже. Вовсе наоборот, отец Александр был худощав и почти щупловат, сутул, бородка росла клочьями, а «благородная седина» перемежалась прядями темно-металлического и почему-то желтоватого цвета. Вместо серебристого «мерса» владел затрепанной «Ладой-калиной».

В свои пятьдесят пять выглядел отец Александр лет на десять старше и обладал семейством в составе матушки Елены (вот она-то как раз выглядела образцовой женой приходского священника!), и двумя великовозрастными сыновьями – младший Вовка работал на «скорой помощи» фельдшером, старший же Миша давно уехал в Питер и поступил в Военно-Медицинскую.

– Знаю, грех, – вздохнул Александр Николаич, чуть украдкой затушив беломорину о доску всхода. Выкинул бычок в стоящее поодаль ржавое ведро. – Но с армии отучиться не могу. Ты не подумай, при прихожанах ни-ни, нехорошо…

– А почему грех? – спросил я, усаживаясь рядом. Тоже хотелось посмотреть на сказочный закат над Волховом.

– Потому, что вредная и ненужная бессмыслица, – пожал плечами отец Александр. – Бог создавал мир осмысленно: «И увидел Бог все, что Он создал, и вот, хорошо весьма…» Но ты же не веришь?

– Я не говорил, что совсем не верю. Что-то там наверняка есть.

Я непроизвольно взглянул на небо, вспыхнувшее совсем уж невероятным спектром красок: оранжевый, темно-синий, серебристый, алый…

– «Что-то…» – вздохнул батюшка. – Впрочем, однажды собственным умом дойдешь.

Замолчали. В кустах шебуршился Трофим – кот Александра Николаича, крутобокий и усатый, серый в полоску сибиряк. Иногда выглядывал из-за веток и взирал на нас светло-яшмовыми глазами. Потом снова исчезал.

Было тоскливо. Я уже месяц сидел на карантине с престарелым дедом. В приходской церкви отца Александра служб для прихожан не проводилось. Правда, он ходил в храм каждодневно: облачался, ставил на подоконник смартфон направленный камерой к алтарю, включал трансляцию «В Контакте» и служил литургию. Шутил потом, что пресловутая «информационная цивилизация» послужила для прославления Слова Божия куда больше, чем все печатные брошюры вместе взятые – щелкнул мышкой, и внимай проповеди. Интернет в нашем богоспасаемом отечестве копеечный, быстрый и доступный каждому в любое время, не взирая на любые чрезвычайные обстоятельства.

Двор у нас общий, по восточному «Торговому» берегу реки Волхов, неподалеку от устья Тарасовецкого ручья и Славенской рощи. Самая окраина Новгорода Великого.

Бревенчатый дом моего деда чудом уцелел во время войны, – и то потому, что при оккупации в нем жили немецкие офицеры, а когда в январе 1944 вернулись наши, в избе квартировал сам генерал-полковник Говоров, командующий фронтом. А вот одноэтажное кирпичное здание, которое занимал отец Александр с семьей было уже послевоенной постройки, конца сороковых годов.

Назначение на приход батюшка получил лет пять назад. До начала истории с коронавирусом я с ним общался нечасто, но теперь встречаемся ежедневно: все-таки соседи. Иногда беседуем о высоких материях – как сейчас.

Дед мой, Иван Ильич, в свои девяносто два еще крепок, может сходить за водой к колонке и дров наколоть. Однако едва в конце марта нынешнего года всех рассадили по домам, отец с матерью командировали меня из Чудово надзирать за дедом. Нечего на карантине штаны без толку протирать: жить у старика, следить, чтобы он ни шагу из дома, покупать продукты и готовить как умеешь. Заодно обучишься пользоваться русской печкой.

Обучился я довольно быстро, с учетом, что у деда были и горшки, и ухваты – как в кино. Новгородские томленые серые щи я (при дедовом активном руководстве) умудрился сделать как надо с первого раза.

Сижу я тут уже больше месяца – с начала апреля нынешнего 2020 года. Дед, как человек советской закалки, узнав что дан приказ жилища не покидать, пожал плечами, смирился, заявил, что «наверху виднее», освоил онлайн-кинотеатры на моем ноутбуке и теперь вовсю смотрит фильмы черно-белой эпохи да занимается делами по дому и по двору – наличник поправить да в сарае порядок навести.

Закладка:

Я раззнакомился с семьей отца Александра – скучно же. Как я и говорил, супруга батюшки Елена Аркадьевна полностью соответствовала стереотипу: женщина чуть полноватая, гостеприимства и доброты исключительной, за пирожки с капустой ей надо прижизненный памятник ставить. Вовка-фельдшер, младший сын, двадцати одного года, белобрысый с вихрами, будто у положительных киногероев сталинских фильмов, оказался общителен, пускай и было видно, что родительским домом слегка тяготится – все-таки надо соответствовать, чадо приходского священника.

Последние дни Вовка в основном на работе – берет дополнительные смены. Мол, время необычное, надо набираться опыта.

Самый обычный двор. Самые обычные дома. Самые обычные соседи. В конце концов приходской священник это такая же профессия как слесарь или библиотекарь. По моему скромному мнению.

Начало темнеть, ближе к девяти. Мы сидели на крыльце и молча любовались. Поднялся месяц, правее от него сияла Венера – огромная, яркая, будто сверхновая звезда.

Хлопнула калитка: Вовка явился, у него смена была с девяти утра до девяти вечера.

– Что? – настороженно спросил отец Александр без всякого приветствия.

– Сегодня туда-сюда тихо, – сказал подошедший к нам Вовка. Сбросил на крыльцо «городской» рюкзачок с вещами. Взъерошил пятерней соломенные кудри на лбу. – Вполне справляемся, ничего страшного. В Маловишерском и Чудовском районах зараза расползается, в городе пока тихо…

– Это хорошо, что тихо.

Последние недели Вовка, пусть и скупо, но рассказывал о происходящем. Так сказать, взгляд изнутри. Карантин одобрял – сперва все боялись взрывного роста заболеваемости и коллапса «по итальянскому типу», но по счастью успели вовремя: народ сидит по домам, пути распространения заразы радикально сокращены, стационары полностью готовы. Кто уехал за город, в деревню, без помощи в случае чего тоже не останутся: пускай нагрузки на системы связи выросли в разы, интернет с телефонией исправно работают даже в крошечных деревнях на пять дворов.

– Бать, я поем и спать пойду? Завтра опять рано подниматься.

– Ступай, ступай, – кивнул отец Александр. Повернулся ко мне и спросил внезапно. – Женя, а ты никогда от деда не слышал слово «дорожка»? Относящееся к какому-то определенному месту? Мол, вот там находится эта самая «дорожка»?

– Нет, – я пожал плечами. – Вообще никаких ассоциаций. Но при чем тут какая-то «дорожка»? Что вы имеете в виду?

– Ничего такого, – сказал отец Александр. Мне показалось что батюшка неискренен: такие люди как он врать не умеют. Встал, отряхнул брюки, – дома он носил мирское, а не подрясник, – еще раз недовольно посмотрел на ведро с окурком беломорины, и попрощался: – Спокойной ночи, Женя. Но если вдруг Иван Ильич однажды упомянет «дорожку» – скажи, пожалуйста, мне, хорошо?

Исходно я не придал никакого значения этому разговору, но о «дорожке» я неожиданно услышал от деда 9 мая 2020 года.

Мы смотрели интернет-трансляцию воздушного парада над Москвой – ну раз существует опасность заболеть всем, включая военных, значит лучше переждать и устроить парад самолетов. Пускай. Иван Ильич это понимал без малейших возражений, благо срочную и сверхсрочную служил еще при Сталине и, усмехаясь, говаривал, будто в фильме «Иван Бровкин» сняли его самого, только артист другой.

– Глядишь, 24 июня отпразднуем, – проворчал дед, наблюдая как над Кремлем проносятся Ту-160. – Никогда, ни разу не было, чтоб парад 1945 года повторили! Именно в тот самый день.

– Хорошая мысль, – согласился я. – Дедуль, а ты не жалеешь, что в войне не участвовал? Тебе же восемнадцать случилось в сорок шестом году.

– Упаси тебя Господь от войны, – сплюнул дед. – Нашел о чем жалеть. Видывал я такое на дорожке, не раз – никому не пожелаешь…

И тут Иван Ильич вдруг осекся, будто сболтнул лишнего. Уставился в экран ноутбука с прямой передачей в ютубе.

Я, озадачившись, по окончанию воздушного парада оставил деда в покое и вышел на двор – удобства у нас деревенские. Дальше за домом матушка Елена вешала на растянутые шнурки постиранное белье. Весна зеленела вовсю – кот Трофим валялся на травке подставив брюхо солнцу, распускались почки на яблонях. Густо жужжал шмель.

– Привет, – очень тихо сказал как из-под земли появившийся Вовка, едва я вышел и потопал к рукомойнику, прибитому к стене дедова дома. – Есть разговор. Отойдем, не хочу чтобы мать нас видела…

У Вовки выдалось двое суток отдыха. В Новгороде обстановка с вирусной пакостью более или менее спокойная, все-таки не Москва и не Питер, потому на «скорой» никакой особой чрезвычайщины. Да что за секреты?

…– «Дорожка», это такой местный мем, распространенный у старожилов, – втолковывал мне сын отца Александра, едва мы вышли на бережок Тарасовецкого ручья за домами. – Батя уже четвертый год интересуется, что это и откуда возникло. Знаю, он и тебя спрашивал, и Ивана Ильича тоже – только дед твой мигом дал от ворот поворот. Мол, знать не знаю.

– Есть такое, – признался я. – Первый раз услышал от твоего отца, второй раз от деда сегодня. Ничего не понимаю. Ты-то почему этой темой заинтересовался?

– Послушай! – Вовка был явно в некоем экстазе, когда человек столкнулся с невероятным секретом и желает им непременно поделиться. – Я читал кучу книжек про Новгород. В некоторых из них упоминается «дорожка», нечто вроде городской легенды. Фольклор. Если на нее зайдешь, то якобы увидишь град Китеж, найдешь Ильмень-царевну или откопаешь клад Рюрика. Я видел вчера человека с «дорожки». Из 2352 года.

– Что-что? – я поперхнулся. – Ты в уме?

– Да нет же, послушай, – горячо зашептал Вовка. Сумасшедшим он ни разу не выглядел, скорее невероятно заинтригованным, – Я работаю на фельдшерской скорой, один, без врача, только с водителем. Вчера к ночи был вызов – человек в частной квартире, лет за шестьдесят, тяжелая стенокардия. Снял кардиограмму, подтвердилось… Дальнейший протокол обязателен: надо везти в областную – там сейчас, слава Богу, тяжелых совсем мало, плановые госпитализации временно отложили, пока ситуация с короной не стабилизируется. Мест в больницах с избытком хватает! Я инструкцию нарушил.

– Но почему?!

– Дорожка.

То, что далее рассказал Вовка звучало почти что горячечным бредом, хотя я знал его как парня более чем вменяемого, спокойного и благоразумного: семейное воспитание и медицинское образование все-таки способствуют чистоте разума.

Где-то в Новгороде, на Торговой стороне есть… Нечто. Точка, связывающая финал и начало, конечность и бесконечность, былое и небылое. Некая автобусная остановка Вселенной, связывающая разные планы бытия. Таких точек по всей планете многие тысячи, но не все действуют и не все находятся в обитаемых местах.

– Не говори ерунды! Как можно в такую глупость поверить!

Оказывается, было можно.

– Соображал он уже не очень, – упрямо втолковывал Вовка, – однако как-то ухитрился почти сразу взять меня под контроль: похоже на телепатию. Сопротивляться я не мог. Понимаю что поступаю против своей воли, но ничего не могу поделать. Он и «скорую»-то вызвал только потому, что срочно требовался транспорт.

– Почему не такси? – озадачился я.

– Исключено, по лестнице бы не спустился, одышка убьет. А у нас носилки. Понимаешь?

Никогда не подвергай сомнению чудеса, если они происходят, как говаривал Рэй Бредбери. Новгород, как и все города с тысячелетней историей, знаменит бесчисленными легендами, от вполне позитивных, до неимоверно мрачных. Если о гусляре Садко и Рыбе Золотые перья знают все и каждый, то про застывшую голубку с купола Софийского собора или тень полковника Ковалевского в Кречевицах слышали только местные. Я сразу предположил, что «дорожка» проходит по линии сугубо локальных околомистических явлений – случается, что некий миф возникает и живет в пределах одного квартала или даже одной улицы.

Так или иначе Вовкин рассказ звучал странно до крайности. Ни в телепатию, ни тем более во внешний контроль над человеческим разумом я не верю, однако какой смысл врать и выдумывать? Выходило, что странный человек буквально заставил Вовку позвать на помощь соседей по лестничной клетке, которые помогли дотащить носилки с четвертого этажа вниз, а затем отвезти к Старому валу, что у Федоровского ручья: совсем недалеко от нашего двора, не больше полукилометра пешего хода.

Закладка:

Попутно незнакомец, не произнося ни слова, вложил Вовке в голову некий «пакет» знаний: откуда он взялся и куда его следует немедленно отвезти, поскольку «здесь» ему помочь в принципе не могут ни в какой больнице, пусть даже с самым лучшим оснащением. Между людьми «здесь» и людьми «оттуда» есть некая существенная разница, не то физиологическая, не то генетическая – непонятно…

Отвезли к валу Славенского конца. Он с огромным трудом выбрался из машины, сдержанно поблагодарил, – голосом, а не «мыслью», – посоветовал всё забыть (целее будешь, парень), опираясь на кладку XIV века правой рукой медленно двинулся в темноту и…

И сгинул. Будто фонарик выключили. Был и нету.

– Мнения, соображения? – безнадежным тоном спросил Вовка. – Я в отчете по вызову написал «ушел из машины», инструкции такое допускают, не арканом же его тащить?

– Алкоголь ты не употребляешь, – задумчиво сказал я. – Про изменяющие сознание вещества и говорить нечего. Для выдумки, ради развлечения собеседника, звучит слишком банально и неубедительно: никто в здравом уме не поверит. Значит, правда.

– Логично и обратное: значит, ты сейчас не в здравом уме, – буркнул Вовка. – Он четко сказал: на «дорожку» не суйся, опасно.

– А он вообще по-русски говорил?

– Словами по-русски. Если… Как бы это сказать?.. Если телепатически, то скорее вкладывал в мои мысли готовые образы. Он хотел посмотреть на «изменение мира», по его мнению происходящее прямо сейчас, из-за пандемии. Потому и пришел к нам. Взглянуть своими глазами.

– Две тысячи триста пятьдесят второй год, – медленно, почти по слогам произнес я. – Господи, триста тридцать два года тому вперед… С ума сойти. Но при чем тут «изменение мира»? Что такого у нас должно произойти, чтобы некто из предположительного будущего решил заглянуть в наше скучное столетие?

– Не «произойти», а «происходит». Ты будто новости не смотришь. Европейцы сидят в своих огородах за собственными заборами, таскают у соседей медицинское оборудование и надеются, что трудностей окажется меньше, чем у остальных… Нам куда проще – самодостаточность и богатое советское наследство, а всем прочим каково? По крайней мере сейчас у нас предостаточно аппаратуры и медикаментов, незачем позориться на весь свет и перекупать у китайцев маски с санитайзерами за конские деньги прямо на аэродроме… Ничего как раньше уже не будет. Был мир без границ, да весь вышел. Сгинул за несколько недель.

– Умеешь поднять настроение, – вздохнул я. – Ну хорошо, предположим этот твой «гость» явился к нам лично оценить события двадцатого года. Темпонавт, будто в книжках про попаданцев. Сразу встает вопрос: отчего он прибыл сюда абсолютно неподготовленным? Если бы я отправился в некое условное прошлое, то обязательно прихватил аптечку, оружие и что там еще полагается? Случайное, ненамеренное перемещение на триста с лишним лет? Исключено, иначе он не оказался бы на частной квартире, не знал наших реалий и не отвел тебя к «дорожке»…

– Элементарно, Ватсон, – почти не раздумывая отозвался Вовка. – Он ходит туда-сюда постоянно, соображаешь? А тут чистая случайность, сердечный приступ, но поскольку в их будущем у людей как-то изменилась физиология, нашими средствами помочь было бы невозможно. Эх, да чего тут гадать! Все равно никогда не узнаем.

– Это почему же? – осенило меня. – Говоришь, Старый вал? А ну пошли!

– Куда «пошли»? – Вовка аж попятился. – Сдурел?

– Это почему вдруг? Если «дорожка» всегда и постоянно находится в одном и том же месте, то заблудиться мы вряд ли сумеем. Сунемся «туда», оглядимся, и бегом назад. Зато получим доказательства! Сам сказал, идти вдоль ручья пять минут!

Первое, что я почувствовал – тяжелый смрад. Прежде всего чувствовался запах дыма, но так пахнет не костер и не дымок из трубы, так воняют сгоревшие деревни. Не просто сгоревшие – подожженные намеренно.

К величайшему изумлению нас обоих «дорожка» сработала безотказно. Вовка показал откуда именно начал движение человек-загадка, мы сделали всего пять шагов в нужном направлении и в один миг изменилось всё и вся, кроме, пожалуй, силы тяготения.

Низенькая, в рост человека, выветрившаяся кладка заместилась полноценной крепостной стеной – впереди виднелась башня с шатровой крышей. Дачные домики по левую руку исчезли, вместо них выросли солидные, в два этажа бревенчатые избы крытые темной дранкой. Никакого побитого асфальта, деревянная подгнившая мостовая.

Солнечный майский день обернулся низкими тучами, моросью и прохладным ветерком, приносившим запах тления, горелой плоти и горького дыма.

– Это явно никакое не будущее, – оторопело сказал Вовка. – Кажется, по незнанию, мы зашли не в том направлении! Слышишь, колокола звонят?

Улица вдоль стены была пуста – ни единого человека, никакого движения. В отдалении, видимо на той стороне Волхова, тяжело бил набат: я немного разбираюсь в типах церковного перезвона, это был именно тревожный набат: размеренный и грозный. От дыма хотелось прокашляться, но пожара, открытого огня, рядом не наблюдалось.

Медленно и осторожно мы добрались до башни, стоявшей шагах в пятидесяти от «дорожки». Ворота настежь, людей нет. Вошли под свод, выглянули наружу. Вместо Федоровского ручья – ров, мост опущен. За мостом, в отдалении, что-то наподобие пылающих рвов: длинные ямы, заваленные горящей древесиной. Несколько человеческих силуэтов, судя по рясам – монахов. Один, увидев нас, что-то крикнул, и замахал руками, но я решительно ничего не понял: это какой угодно язык, но только не русский…

– Почему в городе никого нет? – пробормотал Вовка и дернул меня за рукав. – Давай за мной. Не нравится мне всё это! Очень не нравится!

Мы нырнули обратно в проход под башней и свернули налево, вдоль стены – если это все-таки Новгород, то прямо впереди должна быть река. На берегу будет проще сориентироваться.

– Вот теперь я кажется знаю, где мы очутились, – сказал Вовка, едва мы вышли к Волхову. – И по-моему, нам надо срочно возвращаться. Лучше пятьдесят коронавирусов, чем… Чем то, что происходит здесь и сейчас.

На западном берегу реки, чуть правее, поднимался Новгородский детинец, совсем не похожий на кремль образца XXI века. Со стороны реки крепость белокаменная, но та часть, что прилегает к Людину концу города – деревянная. И опять столбы черного дыма за стенами.

– Да что такое? – я начал отчетливо нервничать, почти до дрожи. – Монголы какие-нибудь? И так понятно, что это прошлое! Дальнее прошлое!

– Книжки надо читать, – огрызнулся Вовка. – Люби и знай родной край. Откуда здесь монголы? Хуже. Великая чума. Черная смерть. Новый детинец начали строить при архиепископе Василии Калике, но в 1348 году работы остановили из-за войны со шведами, поэтому он сейчас на треть каменный, а дальше старинный, из бревен – стройку начнут заново только лет через семьдесят… Не перепутаешь! Понимаешь теперь почему люди исчезли?

– О, нет, – простонал я, наконец-то сообразив. – Только этого нам не хватало!

– Самоизоляция самоизоляций всех времен и народов, – подавленно сказал Вовка. – Самая лютая эпидемия в истории человечества, никого не пощадившая – Китай, Индия, Европа, Русь… Ты хоть понял, что монахи во рвах жгут? Умерших. Хоронить возможности нет. Живые сидят по домам безо всяких приказов вече или архиепископа – похоже, Василий Калика умер недавно: он заразился во Пскове, скончался по дороге в Новгород, тело выставили для прощания в Софийском соборе и в результате здесь тоже началась эпидемия… Теперь хотя бы ясно, что нам монах возле ворот орал – сгиньте отсюда, не вылезайте из дома!

– Я ни слова не разобрал.

– И не мог. В четырнадцатом веке русский язык звучал совсем иначе, но я ставлю что угодно – смысл был именно такой. Смертность от Черной смерти едва не поголовная: в Смоленске осталось всего пять или шесть жителей, они затворили ворота города и ушли, а в Белоозере и Глухове умерли вообще все.

… – Олухи царя небесного! – меня от неожиданности бросило в холодный пот. Это был голос деда. – Да кто вас сюда звал, а?! Уши надеру обоим!

Закладка:

Мы обернулись.

Не отнимешь, парочка живописная до крайности. Дед напялил древние как мир кирзачи, штаны в полоску и плащ-палатку, небось помнившую еще маршала Жукова. Стоявший за его плечом отец Александр был в подряснике, с корявой палкой в руках. С довольно большой натяжкой они вполне могли бы походить на новгородцев XIV века. Особенно если смотреть в сумерках и очень издалека.

– До кондратия меня едва не довели, – бушевал Иван Ильич. – Бегом назад! И чтоб ни шагу! В погребе запру!..

Какие-никакие объяснения мы получили уже «на нашей» стороне – «дорожка» пропустила беспрепятственно, будто улицу по зеленому светофору перешли. Добрались до родного двора по берегу ручья. Дед беспрерывно бухтел: нельзя мол, шутить, с тем, о чем толком не знаешь! Откуда только пронюхали, а?! И ведь как назло, сунулись туда, куда и помыслить страшно! Вы хоть с кем-нибудь там говорили, лоботрясы?! Нет? Слава Богу!

Отец Александр помалкивал, но судя по его озадаченному виду, раскрытие секрета «дорожки» вызвало у батюшки некоторое душевное смятение. Он потом признался мне, что взъерошенный Иван Ильич ворвался в дом, громогласно объявил, что «надо спасать мальцов», заставил надеть подрясник («Ты ж священник, примут за своего!») и потащил к Старому валу – вдвоем надежнее будет. Нашли они нас почти сразу, сообразив, что дорог всего две – или к воротам, или в сторону реки вдоль стены…

– В баню! Оба! – рявкнул дед, едва мы добрались до дома. – И ты, Александр Николаич, соберись! Сейчас растоплю! Мало ли какой заразы там нахватались!

– Зря дергается, – шепнул мне Вовка. – Чума передается от человека к человеку, иногда от собаки или от домашней свиньи. Мы ни с кем на той стороне не общались, опасности никакой…

Вечером 9 мая 2020 года посиделки на крыльце были уже втроем – я, отец Александр и его младший сын, не сказать, что непутевый, вовсе наоборот. Дед продолжал сердиться, от объяснений про «дорожку» отказывался, сидел после бани в доме и демонстративно смотрел комедию «Весна» с Любовью Орловой, нас целиком игнорируя.

– Уверены, что нам это не привиделось? – расстроено сказал Вовка. – Запах этого дыма поганого никак не отвяжется…

– Не привиделось, – отозвался батюшка. – Чудеса Господни несчитаны и разумом нашим неизмеримы. Говоря языком понятным тебе, Евгений, – Бог это бесконечность в плане Творения. Любое чудо возможно.

– Вы уверены, что тамошняя чума – это вот прям чудо? – не удержался я. – Не хотелось бы тогда оказаться во рву за городской стеной. Кстати, а почему умерших сжигали именно монахи?

– Больше некому было, я читал, – серьезно сказал Вовка. – Остальные попрятались, а монахи по тем временам были чем-то вроде МЧС. Пытались лечить заболевших, забирали к себе сирот, хоронили огненным погребением, поскольку на каждого погибшего от Черной смерти могилу не выроешь. Наше счастье, что сейчас все по-другому: больница с полным оборудованием, кровать с чистым бельем, лекарства… А главное вовремя приняли меры, в отличие от многих других. Вы только представьте, что случилось бы, очутись мы при серьезной эпидемии веке эдак в позапрошлом? Я уже не говорю про эпоху Василия Калики? У нас сейчас есть всё, о чем могли только мечтать монахи семьсот лет назад!

… – Сидите, значит? – Иван Ильич вдруг выбрался на крыльцо. Бородища веником, взгляд мрачноватый, но уверенный, будто принято некое решение. – Застынете после бани-то. Давайте в дом, я чай заварил. Заодно расскажу кое-что… Пускай и не хотел.

– Дед? – осторожно сказал я. – Уверен?

– Да чего там теперь, – махнул рукой Иван Ильич. – Надо же кому-то знание передать. Вовка, у этого твоего сердечника часом шрама на правой брови не было?

Дед чиркнул большим пальцем по лбу, показывая.

– Б-был… – заикнулся Вовка, разинув рот. – Сантиметра два.

– Так и знал, – сказал дед. – Он тут давно ходит. Турист, чтоб его…

И мы пошли в дом. Кот Трофим увязался следом.

PS: летом 1352 года эпидемия Черной смерти выкосила более половины населения Пскова и Новгорода Великого, придя туда из Скандинавии. Если верить летописям, большинство выживших укрылись в окрестных монастырях, закрывших ворота на карантин и не допускавших к себе посторонних, пока зараза не откатилась.