Последняя зима

Глава 1

Последняя зима

Богу богово, а людям прах и забвение.

Колонна растянулась и начала, ревя моторами, втягиваться в расчищенный проезд внутрь периметра блокпоста. Пяток разномастных бэтеров, сплошь увешанных сверху народом — не десантом, а именно разномастно одетыми людьми вперемешку с вояками. Еще пяток армейских «КамАЗов» с наливняком, их замыкавшим, и «Выстрелом» в летнем, каком-то диковинно-пестром камуфляже. Машины, рыкая дизелями, расползлись по перекрестку, и сразу же с них посыпался народ. Так много людей мы тут уже давно не видели.

Наливняк сразу же под крик и явно нервное поведение вояк стал заполнять им баки, и все это было как-то суетливо и нервно.

Леха, открыв пачку дерьмовых местных сигарет, знаком попросил у меня огня и, закурив, затянувшись, тут же закашлявшись, спросил:

— Заметил, что не то у них?

— Гражданских много?

— Да нет, бро. — Леха успел повоевать еще в трехбуквенные годы, да и знали они друг друга с детства, хоть никогда сильно и не общались. — Смотри, техника старая, с хранения, точно, — он указал на ставшие полукругом бэтеры и направившие толстые стволы крупнокалиберных пулеметов в сторону периметра, — но то такое, все время что-то со складов тащили — времена такие. А вот кучу стволов на турелях раньше не видел, — он кивнул на бэтеры и застывшие внутри периметра «КамАЗы», забитые беженцами. Я присмотрелся и сейчас тоже заметил, что на всех «КамАЗах» тенты были сняты, а в кузовах было по несколько смонтированных, явно кустарно, пулеметов. И вояки явно держали секторы обстрела во все стороны, не расслабляясь даже внутри охраняемого периметра. Странно это.

— А еще они сильно напуганы... — Я посмотрел на Леху, и тот устало, утвердительно кивнул, закашлялся вновь и махнул рукой в сторону своего поста — заваленного мешками с песком импровизированного дота с «Утесом». — Пойду я, что-то нехорошее тут...

Леха закинул за спину тяжелый, старый РПК и поплелся к палаткам.

Я пошел к суетящимся военным, там уже разговаривал на повышенных тонах наш Олегыч, старый глава нашего поста. Подходя, только и успел услышать обрывки их ругани. Он стоял спиной, поэтому я слышал только ответы ему военного.

— Все, последних вывезли, больше там никого... Связывались раньше... Приказа нет... Так что вы остаетесь. Куда нам вас запихать??? — орал, махая руками, бледный, с темными кругами под глазами майор в дорогом обвесе, явно не для понтов купленном, а именно повседневной снаряге; то же говорило и его затюнингованный АК-103 с дорогим коллиматором.

— Хоть дизеля нам слейте, технику какую-то найдем сами.

— Где я тебе его насосу?! — устало, поумерив пыл, ответил майор. — У самих на донышке на сотку километров, как раз впритык.

Олегыч махнул рукой, харкнул под ноги майору и, развернувшись, пошел назад к башне и палаткам блокпоста, кинув в сердцах назад:

— Ебитесь вы конем, защитнички.

Майор же за его спиной обложил его трехэтажным развесистым матом и скрылся в люке своего потрепанного «Выстрела».

Олегыч же, махнув мне приветственно рукой и кивнув в сторону вояк, зло кинул: «Да пропади все пропадом», — потопал по грязюке к палаткам.

Фольксштурм воякам не указ, и мы нахрен не нужны им. Притом, что они на самом деле полные, явно некуда всунуться.

Я же решил пойти другим путем: из потрепанного кармана разгрузки выудил свою заначку — пачку «Собрания», непонятно как оказавшихся тут, которую я нашел чисто случайно в начале всего этого в одной из проверяемых квартир.Смешавшись с толпой, я теперь только понял, что сразу определил Леха и что-то тут видел не так. Группа явно была сборной, притом что два десятка солдат майора возле «Выстрела» и у головного бэтера были явно профессионалами и по поведению, и по экипировке, а вот остальные... Еще пару десятков сапогов были явно какими-то то ли ментами, которых мобилизовали, то ли свежемобилизованными в начале этого всего... Между ними сновал, что-то выпрашивая, Степа, прибившийся к посту колдырь, которого за еду припрягли выполнять всякие работы, а оружие ему не выдали из-за алкогольной профнепригодности. Люди в большинстве были точно не военные, хоть и в форме, а еще вокруг них толпа гражданских: все затертые, грязные, запах сигарет и дизеля даже эту амбру не мог перебить. Цыганский табор из баб, детей, стариков, мужиков со стволами. Создавалось впечатление, что вояки какой-то анклав выживших эвакуируют. Вот только чего они так на взводе?

Дойдя до последних растянувшихся машин перед выездом с периметра, я еще больше напрягся, увидев, что кроме пары наших охламонов возле сваренных из старых рельсов козлов с колючкой, перекрывавших дорогу, стоят и трое модно экипированных солдатиков майора. Вроде как страхуют наших. Один даже со «Шмелем» за плечом и с редким «Валом» в руках, другой — плечистый боец со стандартным АК-103 — присел устало на кусок бетонной стены и перешнуровывал ботинки, последний из них присел за низким бруствером из разлезшихся мешков с землей со снайперской винтовкой — обзор тут был замечательный: серые степные поля в переплетение ажурных столбов электропередач уходили до самого горизонта и с одной стороны в нескольких километрах упирались в застройку города, которая тянулась уже до самого закрытого дымом пожарищ горизонта. В городской агломерации все горело уже не первую неделю — гарь от пожаров доносила и сюда. Сначала они все недоумевали, что может там так долго гореть, а потом приняли это как факт. Мир умирает, корчится в судорогах, а огонь вроде как погребальный саван для него. Пусть горит...

Выбрав их, подошел, поздоровавшись со своими бойцами, вроде как пароль назвав, чтоб вопросов меньше задавали.

— Сигареты будете, ребята?

Бойцы и майоровские, и мои, заулыбавшись, полезли опорожнять пачку.

Один из наших бойцов, Женька, вроде как для чужих, настороженных, вставил:

— Зам нашего главного, — и, хохотнув, добавил, — почти замполит.

— Ого. Какое богатство, и не жалко? — спросил сильно картавя здоровый, квадратный парень со «Шмелем».

— А толку его беречь сейчас? — вопросом на вопрос ответил я.

— Есть такое дело, — боец устало улыбнулся. Он, как и майор, явно не спал и не первый день, еще от него разило застоялой вонью пота, которую перебивала вонь сгоревшего пороха — они явно где-то успели пострелять от души. Я решил попробовать вытянуть из них хоть какую-то информацию.

— Откуда народа-то столько везете?

— У нас давно таких толп не было! — включился в разговор один из наших с поста. Худой с лицом, состоящим, кажется, из одних улыбающихся морщинок, Евген. — Где эту орду надыбали, парни?

Плечистый боец с АК, перешнуровав ботинки, тяжело кряхтя, встал и тоже потянулся к пачке, кинув через плечо с высоты своего богатырского роста вниз Женьке.

— Поговорку про любопытную Варвару слышал, боец?

Женька уже хотел ответить и, судя по лицу, резко, когда его перебил круглолицый со «Шмелем».

— Ладно тебе, сержант! Какая уже разница? В нашем-то общем положении дел... Может, им пригодится инфа.

Сержант махнул в его сторону рукой, ничего не ответил и, взяв сразу три сигареты из пачки, отошел, сочно чиркая «Зиппо».

Классная вещь, я прям по-доброму позавидовал, даже прикинул, на что можно попробовать выменять. Да сразу же закинул эту мысль, что мы, голожопые, им могли предложить. Сами вон напрашиваемся в попутчики.

Круглолицый же продолжил:

— Нашли их в центре спасения, — хрипло пробубнил он и шумно высморкался пальцами на потрескавшийся асфальт. — Далеко от города в промке. Тихо там было: никаких инфицированных, ни трупов даже. Странно — таких центров мы проехали с десяток, и везде было одно и то же. Ковер из трупов или, что еще страшнее, полное их отсутствие, словно стерильные места, где люди вроде на минуту куда-то вышли и пропали.

— И тишина кругом! — тяжело роняя слова, вставил сержант. — Ни кошек, ни собак... — сержант стоял к нам спиной, смотря устало на дымящийся на горизонте город. — Не бывает так в зонах эпидемий или БД. Да мы и вас тут не чаяли живых обнаружить — десяток таких постов от города проехали.

— Спасибо, что заехали! — съязвил Женька сержанту.

— Тишь да гладь! — продолжил круглолицый. — Вот только куда люди делись и почему другие словно по команде перемерли?!

— Может, вывез до вас кто-то, как вы этих... — предположил я. — Дальше от города — меньше движения. Я фактически в центре города начало Хрени застал. В аэропорту. Насмотрелся.

Что я уже такое видел, не стал ему рассказывать. Не поверит. Хотя...

— Да, нет, — он, хмыкнув, посмотрел на криво написанный маркером на стандартном армейском полушубке, чтоб не перепутать одежку, позывной. — «Немец», что-то тут не так. Считай, это шестое чувство говорит...

— Опыт это, — сыто чиркая «Зиппо», пытаясь прикурить вторую мою сигарету, добавил серый от усталости и недосыпа сержант. — И они, — он махнул в сторону машин с беженцами, закончил, выбив огонь, — странные. Ляксеич, майор наш, — он кивнул, выпуская и явно наслаждаясь сигаретным дымом в темные небеса, — не видит, кроме последнего приказа, ничего вокруг. Вроде как последний отблеск нормальности был...

— Выполнит до конца, хоть трава не рости, — вставил круглолицый. — Да и мы с ним заодно, куда тут деваться.

— Где вы пострелять-то успели? К нам уже неделю никто не забредал из этих... И чем беженцы странные, сержант? — настороженно переспросил я. И Женька рядом подобрался, насторожился: он успел уже меня узнать за те пару месяцев, что мы тут.

— Постреляли мы при отъезде на все деньги, — глухо прокаркавил квадратный с «Валом» и вроде как пропустил мой вопрос о странности их пассажиров мимо ушей, — и треть отряда там осталась — не успели с одного проверяемого объекта уйти. Вот главный наш и решил уже сворачиваться.

От растекшейся по кругу колонны донеслось протяжное:

— По машинам! Грузимся!

Майоровские заторопились, собираясь, так и не ответив на мой вопрос. — Отвезем их и наверняка за вами вернемся. Приказ был всех собирать в нашем ПД, — бросил нам через плечо картавый со «Шмелем».

— Так связи нет уже неделю...

Связь с базой пропала еще до первых осенних холодов, но поначалу никто особо и не волновался — такое частенько бывало: далековато, да и сеансы связи три раза в неделю. Сейчас, через неделю, все уже насторожились — связь не появилась, и эфир рычал помехами и атмосферным треском.

Я догнал их и пошел рядом. Попытался я вытянуть с них хоть еще каплю информации.

— Когда еще приказ пришел... — он кивнул и устало прищурился на лезущих в машины людей. — Будущее нового мира везем. Понятно?

И зло сплюнул в грязь.

Меня оттер от круглолицего сержант, простуженно протрубив:

— Не ссы, пехота, точно вернемся.

Я остановился и кинул в их удаляющиеся спины:

— Удачи, ребята.

— Взаимно, «Немец». Взаимно, — неожиданно обернувшись, ответил враз потеплевшим голосом, без налета кирзы, сержант, и добавил потише: — Точно вернемся, если только...

— Да, понятно все... Постарайтесь.

Внезапно я ощутил на себе чей-то взгляд. Нехороший. Злой. Такое нельзя ничем объяснить — когда-то читал, что это срабатывает время от времени уже почти атрофировавшееся одно из древних чувств, предупреждающее об опасности. Кто знает, но холодная волна пробежала по спине, и волосы словно зашевелились под замызганной шапкой-гондонкой. Я, стараясь не реагировать резко, обернулся и попытался найти причину. Людей на перекрестке, в периметре, огороженном колючкой, разминающихся, пытавшихся чем-то подкрепиться и оправиться за машинами, было много — под две сотни, если с вояками считать. Но пару смотревших мне в спину и резко заскочивших под тенты КамАЗов, когда я обернулся, я все же срисовать сумел. Колонна, погрузив людей и окутавшись воем дизелей и клубами едкого дыма, словно змея, стронулась с места. С «Выстрела» нам замахали, это был круглолицый. И, перекрикивая рокот движков, донеслось:

— Дождитесь нас... Приедем.

Дойдя до водонапорной башни и низких насыпей из мешков, я стал, как и оставшиеся два с гаком десятка ополченцев, совершенно без радости смотреть, как, плюясь черными дизельными выхлопами, стали отъезжать переполненные бэтеры и тентованные грузовики. Майор не соврал, было видно, насколько они перегружены: в бэтерах сидели женщины и дети, а наверху, скармливая простуде здоровье, разместились бойцы.

Что-то было не так, я что-то почувствовал. Хотелось предупредить бойцов, с которыми мы только что курили. Но тут я отчетливо понял, что и они пытались нас, вопреки приказу, о чем-то предупредить, хотя, видимо, и сами не понимали о чем.

Я подошел к старому и тихо проговорил ему, стоя ко всем спиной:

— Что-то тут нехорошее происходит. Не знаю...

— Конечно, нехорошее — эти хуе... козлы пиксельные нас с собой брать не захотели. Типа потом приедут за нами. Приказа в дупу им не дали! А кто тот приказ им даст, если и у них с Центром связи неделю уже как нет.

— И куда они едут сейчас? — щелкнув зажигалкой, прикурил я помятую сигарету.

— А наугад, я думаю, — невесело хохотнул Олегыч. — Откуда выезжали, туда и попрут. Там несколько центров было, где армейцы окопались и о беженцах заботились.

— А мы как дальше? Вояки-то вроде напуганные, или мне показалось? Людей там... — я махнул себе за спину рукой в сторону коптящего города, решив поделиться тем, что заметил сразу более опытный Леха. Старый был тоже тертым калачом и не мог этого же не заметить.

— А мы остаемся... — он скомкал со злостью и затоптал берцем в грязь окурок. — Пока остаемся. А что такие дерганые... Да и не сказал мне старший, что там у них случилось точно. Связи нет, на стреме просто.

Успокоительно привел свои умозаключения Олегыч, сам понимая их зыбкость.

Я вопросительно на него посмотрел и медленно произнес:

— Через неделю от нас тут только ошметки могут остаться.

— На неделю, «немец», на неделю, а потом...

— Как карта ляжет...

— Вот, шаришь, когда хочешь.

Сначала все списывали на очередную волну какого-то вируса, потом уже стало не до того... И случилось это очень быстро. Многие и не успели испугаться. Ведь летом о «Хрени» еще и не слышал никто, так, где-то очередной вирус появился — по новостям передали. Фарма снова деньги начала сосать и клянчить у правительств, потом начали маски и карантин продвигать — проходили уже такое... И перегибы, и прививки с закручиванием гаек. Эта та скептичность, да еще то, что в этот раз угроза была куда как реальнее и опаснее, и, видимо, сыграло свою роль. Упало все быстро. Никто и испугаться не успел.

Вахту на башне не любили — слишком ветрено и холодно. Особенно в собачьи ночные осенние часы, поэтому наверх заперли их с Лехой, как самых морально устойчивых, хоть еще внешне не упавших духом и не положивших на все. Я закурил очередную, наверное, пятую дрянную сигарету, поежившись, поплотнее укутался порванным куском брезента и сплюнул вниз. Там, в темноте, неярко горели костры вокруг палаток и в отдалении, возле колючки. Сновали еле видимые фигуры, и даже сейчас, ночью, вспыхивали разговоры, звон стекла — то тихие, еле слышные, то на грани ссор и драки. Их люди, солдатами язык назвать не поворачивался, отдыхали, как могли. Олегыч сначала хотел запретить алкоголь, да после серии дезертирств бросил все на самотек... Все понимали, что некоторые по-другому не выдюжат — главное, чтоб не уходили и не стрелялись.

От невеселых размышлений меня отвлек Леха.

— Смотри, что я нашел вчера, когда ходили в патруль... — он перевернул раскрытую книгу обложкой ко мне. — Почти дочитал.

— «Жук в муравейнике», — прочел я на старой, добротной, видимо, еще советской, сильно потрепанной обложке. — Читал когда-то. В детстве. Поселок-то наш интеллектуальный... был.

— Я раньше не читал. Стругацких читал, как и все, а вот эта вещь не попадалась. И знаешь, что меня тут впечатлило? Тут же фактически про нас написано.

— Нет, Лех, ну это не смешно... — прервал его я.

— Ты послушай.

Он откинулся на мешки бруствера и, выудив помятую сигарету из пачки, пару раз чиркнув зажигалкой, быстро затянулся, продолжил:

— Тут, если помнишь, они — он постучал пальцем по лежащей на колене книге — расследуют странные случаи, в которых подозревают работу третьей силы. Там и отказ от прививок, считай, наши недавние странные эпидемии, и странные сны — этого сейчас у всех бывает, а третье — необъяснимые исчезновения людей. Ну так этого добра у нас в избытке как раз...

Я, наклонившись, выудил из его сигаретной пачки сигарету и, прикурив от своей дешевой зажигалки, к чему-то вспомнив мягко щелкавшую «Зиппо» сержанта из колонны.

— Лех, к чему ты клонишь-то?! Эти все случаи можно как-то объяснить.

— В том-то и дело, что как-то...

Я постарался припомнить, о чем там была речь в трилогии. — То есть у нас тут и сейчас действуют прогрессоры значительно более развитых неземных рас, «зеленые человечки» в простонародье. И каковы их действия? — я кивнул в сторону горизонта, с поднимавшимся к небу множеством лениво размазанных ветром столбов пожарищ. — Добить нахрен нашу и так кривую и косую цивилизацию?

Леха криво ухмыльнулся:

— Вот видишь, помнишь суть. Там есть такая вещь, как «меморандум Бромберга», — он начал рыться в книге. — Я тут закладывал страницы, где мне что-то интересное попалось. Во, нашел, — он начал читать, тыкая в мою сторону потухшей сигаретой: — «Человечество будет разделено на две неравные части по неизвестному нам параметру, меньшая часть его форсированно и навсегда обгонит бо́льшую, и свершится это волею и искусством сверхцивилизации, решительно человечеству чуждой».

— Ну, это про люденов же, да? Вроде как гипотетический новый вид, венец нашей эволюции... Че-то у нас, — я кивнул на мертвый поселок слева, где не дымила ни одна труба и не горело ни одно окно, — больше на полное и окончательное вымирание смахивает.

— А пропавшие? Вон и вояки вчера то же самое рассказывали, да и мы такое тоже видели: сегодня люди живут в городке, а наутро кто мертв, а кого просто нет. Словно растворились, не взяв ни одежды, ни лекарств, ни еды.

— Хочешь сказать, что пропавшие — это такие наши людены? — я, усмехнувшись, начал конструировать набросанную Лехой теорию дальше. — И эти первые превращенные, видимо, поняли, что они не смогут жить с нами, убогими, в одном обществе, так как у них с нами стала слишком большая разница в чем-то там. Только ты забыл, что эти пропавшие у нас еще и часто возвращаются группами и, видимо, не считая нас нормальными людьми, или не воспринимая нас как равных партнеров по социуму, начинают нас убивать. Мы тут с тобой и сидим из-за этого за бруствером, и парни внизу так же, потому что эти людены иногда практикуются по нам в стрельбе. Но тут ты прав, — я задумчиво почесал заросшую колючей, неухоженной щетиной щеку, — как там в книге было, что большинство этих новосапиенсов-люденов после превращения быстро утрачивает былые привязанности? Это явно имеет место.

— Вот видишь, — Леха заметил наконец истлевший до фильтра окурок у себя в пальцах и выкинул его вниз, — есть же совпадения.

— Да у нас тут и с тупыми сериалами про зомбаков совпадений хоть отбавляй...

— Ну, там-то все просто было, а у нас...

-Ну допусти, Лёх. У нас тут появился новый вид людей, почему-то ушедший куда-то в сторону от нас, основного вида. Откинем этих зелёных кукловодов, как в книге. Там же в книге белой нитью прописана мысль, что человечество когда-нибудь может перестать быть единым видом. Кстати, если я правильно помню, людены не хотели Землю завоевать или построить новую Империю, им просто тесно и некомфортно с нами, недоразвитыми, рядом, поэтому они в итоге и уходят. Если там вообще об этом и речь..

Лёха хитро посмотрел на меня.

-Вот видишь, и ты начинаешь натягивать сову на глобус вместе со мной. Но припустим, что в нашем случае эти наши новые соседи как раз и стремятся очистить поле для себя. Для нового вида. Им просто стало тесно, я не знаю, неприятно с нами рядом, и они начали действовать.

-То есть мы как раз тот переход на очередной виток эволюции наблюдаем? Какой-то он уж слишком кровавый... Хотя, — я устало присел рядом с ним на мягкие мешки с песком, — дорога нашего вида и так проходила всегда по колено в крови своего же вида. А сейчас вот: кто перемер, кто ушёл непонятно куда, и только мы, огрызки, отчего-то живы и пытаемся как-то функционировать по привычке... Нонсенс тот ещё, если задуматься. Кровожадная аксиома развития, так сказать..

-Может, ресурсов больше на всех не хватает, а времени всё решить по-доброму у них уже не осталось, — задумчиво вставил Лёха. — Решить с нами вопрос окончательно.

-Да ты философ, Лёх... Если это и так, то тут уж точно не проделки инопланетных прогрессоров, а наша земная хрень... Как всегда, замешанная на власти, тупом проёбе очередного хитрого плана, утопленного в море крови. И выживет ли наш вид или тот новый — ещё совсем не ясно...

-Кто-то же останется... Вот они и будут цивилизацией.

Я, хрустя повреждённым коленом, встал с мешков и махнул на Лёху рукой.

Снизу раздался топот по лестнице — наверх поднимались их сменщики.

-Ну, видишь, немец, и тебя проняла моя неожиданная теория, — хохотнул Лёха. — Хорошо, что ты в отпуск к нам выбрался...

-Я тоже рад, дальше некуда. Как теперь из этого отпуска выбраться-то...

Лёха тоже встал и стал разглядывать пелену пожаров, застлавших весь горизонт дымными столбами копоти.

-Есть в этом что-то... — грустно и как-то враз похладевшим голосом произнёс он.

-Да. Последняя зима, а дальше — лето тьмы, — задумчиво, глядя на поднимающиеся на горизонте дымы от бесчисленных пожарищ, ответил я. — Это уже без нас, бро. С меня точно хватит, — как-то облегченно ответил мне Лёха, и я понял, что он окончательно перегорел.

— Теперь нужно понять, не скрывается ли в наших рядах, как в книгах братьев, кто-то чужой... Подкидыш, — я хлопнул встающего Лёху по плечу и направился к лестнице сдавать пост.

Мне почему-то вспомнились те странные взгляды эвакуируемых вояками беженцев и тот холодок, пробежавший отчего-то тогда у меня по спине. Интуиция, как сказал сержант, или уже психоз. Бросив в сердцах на ходу:

— Да ну тебя, Лёха, загрузил к концу вахты. Умеешь ты...

На следующий день связь так и не появилась, как и через день. С колонной связь также прервалась через сутки после их отъезда с нашего блокпоста.

Все молчали.

Хотя наш радист сидел сутками у передатчика, а антенну мы растянули на крыше водонапорной башни, то есть прием должен был быть отличным.

Это было два дня назад, и нас тогда еще было почти три десятка человек. Кто ютился в узком колодце водонапорной башни, а кто в палатках с печками, рядами выставленными в периметре окутанного тремя слоями колючей проволоки перекрестка дорог на возвышенности у маленького, уже давно полусонного, или полумертвого шахтерского поселка. Осень в этом году наступила рано, все деревья скинули листву, вся неухоженность и серая унылость вылезла, бросаясь в глаза. Там, в серых домах, все еще жили люди — немного, с пару десятков стариков и тех, кто не захотел или не смог уехать. Мы их изредка навещали и подкармливали. Поселок умирал долго и до этого всего — вот, видимо, и настала его последняя зима.

Через день, в такую же ночную смену, снизу раздались вопли. Животные крики — словно людей раздирали на части. Я проснулся на лестнице и еще в полусне побежал вверх на платформу. Внизу суетливо отпирали дверь, одновременно нервно щелкая затворами.

На площадке столпилось уже трое: Лёха, дрожащий от холода в одном тонком свитере дядя Саня и еще один молодой, конопатый парень, не запомнил его имени. Внизу под нами в полной темноте расстилалось покрывало тумана, и из него слабо мигали несколькими островками костры, а еще там сверкали нечастым пламенем выстрелы. Они словно поглощались туманом, звуча нестрашно, даже мягко.

— Что делать-то? — обратился, стуча зубами, ко мне дядя Саша.

Я перегнулся через перила, стараясь хоть что-то разглядеть внизу.

— Не видно ни хрена... — сквозь зубы вытолкнул я. И зло выругался.

Прямо над моей головой раздалась короткая очередь, и горячие гильзы сыпанули мне прямо за шиворот, заставив зашипеть от боли и неожиданности.

Лёха зло выругался и отдернул молодого с дымящимся на холоде АК.

— Я в сторону переднего поста. Там уже не стреляют... — зло ответил ему молодой.

И точно: костры внизу стали гаснуть один за другим. Выстрелы раздавались только под нами у входа в башню. Оттуда же неслись и крики. Ругань и вопли:

— Аааааааа, больно. Откройте дверь. Свои. Суки... Откройте, мать вашу за ногу... Идутттттт.

Вспышки дульного пламени от очередей словно веер запылали внизу возле двери.

А затем там перестали кричать. И стрелять.

Перезарядить им уже не позволили. Только кто-то еще стонал несколько секунд, а затем, с треском, и этот звук пропал.

Я стал лихорадочно, трясущимися пальцами выдергивать холодную РГДшку из лежащей на мешках с песком разгрузки. Чека врезалась в пальцы, и яйцо, негромко хлопнув запалом, полетело вниз, под самую дверь. Рядом, быстро, на автомате, одновременно грязно матерясь, кинул одну за другой две гранаты вниз Леха.

Я крикнул внутрь:

— От дверей. Гранаты.

Внизу негромко захлопали разрывы.

До самого рассвета внизу была мертвая тишина. Мы, сами себя подбадривая, стреляли вниз, кидали гранаты, но... Утром повалил белый пушистый снег — громадными хлопьями. И когда мы, ощетинившись стволами, вышли наружу, то не обнаружили никого. Ни мертвых, ни живых. Словно тут ничего не произошло. Только лужи, запорошенные свежим снегом крови, выдавали всю страшную иллюзию красивого солнечного снежного утра.

Олегыч ходил, утопая по щиколотку в свежем снегу, от одной красной лужи к другой. Повторял себе под нос:

— Трупов нет. Только кровь. Много крови.

И это доломало даже тех, кто еще держался...

Прошла пара дней. Вроде бы.

В этот раз я проснулся от сильного толчка в плечо.

Изумленно огляделся, пытаясь понять, где я. Сквозь грязное окно сочился лунный свет. Комната, где я находился — огромное пустое пространство с полукруглыми стенами и длинной лестницей, уходящей куда-то вверх, — казалась чужой, совершенно незнакомой.

Отойдя наконец ото сна, я вспомнил, что это за комната — зал водонапорной башни. Вспомнил и то, как я здесь очутился. К сожалению...

Рядом на полу спал мой спутник.

И все же я сумел поймать ускользавшее воспоминание: я проснулся от кошмарного сна, от невыносимого ужаса. Кошмар сгинул, но отвратительные картины ярко запечатлелись в мозгу.

А было ли это сном? Наверное, как же иначе? Но сновидения так причудливо переплелись с реальными событиями, что я не мог понять, где кончается действительность и начинается фантазия.

Похоже, во сне я как-то в мельчайших подробностях пережил последние часы бодрствования. Сон начинался с того момента, когда я, продрогший до костей, стоял на дальнем посту, возле самого нагромождения егозы и редко натыканных противопехоток за периметром. Было холодно и от промерзлой ночной сырости, и от такого же холодного степного ветерка, норовящего залезть во все дыры в одежде и выстудить тело. Я точно помнил, что тогда ничего не чувствовал, в голове полностью отсутствовали мысли, тело рвали только холод и усталость. Но во сне было и кое-что другое. Такое себе дежавю, когда чувствуешь и помнишь очень странные вещи, которых не было, просто не могло быть. Или просто еще не могло быть?!

В этом сне я ясно, как наяву, видел множество мертвых тел, стоящих в чем-то белом вокруг нашего поста, неподвижных. И они будили в душе ледяной страх. Мертвые — да, но вот то, что скрывалось между ними — нет. Я не слышал ни единого звука, или не вспомнил их, но ощутил присутствие кого-то страшного, определенно опасного, притаившегося там, в темноте.

Потом по венам побежал холодок страха, и я проснулся. Если, конечно, это был сон. Дядя Саня, морщинистый, длинный и нескладно худой мужик, заросший полуседой неряшливой бородкой, устало и беззлобно кинул, отворачиваясь и кутаясь в порванное блестящее термопокрывало:

— Орал опять во сне. Вставай — все равно на пост уже надо... — и устало закончил, отворачиваясь. — Я хоть еще покемарю....

Откашлявшись, и натянув на влажную от пота тельняшку, модную когда-то, а сейчас покрывшуюся неопрятными пятнами и слоем грязи, все еще теплый после сна пуховик, служивший мне одеялом. Перегнувшись через перила, я посмотрел вниз — там вповалку возле коптившей железной печки спали остальные. Они же с Сашкой спали на втором пролете водонапорной башни — места в ней было не особо много, при том, что половину свободного пространства занимали сгруженные еще в конце лета припасы, генератор и боеприпасы.

Дверь внизу, железная и надежная, была заперта и подперта с их стороны ящиками «Пятерки».

Теперь их осталось тут всего восемь с половиной человек. Спитый Степа Счастливчик, местный колдырь, прибившийся к ним еще летом, и так и оставшийся при блокпосте на побегушках за полную единицу человека, и считать было обидно. Счастливчиком его прозвали после того, как он единственный успел вскочить в дверь той ночью. Вскочить и запереть, оттолкнув всех.

Поднявшись на еще пару пролетов наверх, туда, где на узком ободе прохода, опоясывающем давно пустую цистерну, у них были посты наблюдения. На единственном балкончике возле невысокого, по колено, бруствера из мешков с землей, прислонившись к покрытой инеем треноге «Корда», подремывая, курил Леха.

— Привет, пехота, — пожал крепко протянутую мне руку.

— И тебе не хворать, — простуженно ответил явно продрогший Леха. — Сегодня немцу добрый день, а завтра НАТЕ сдашься в плен...

Мы тихо заржали от тупой до невозможности сейчас шутки.

Я посмотрел вниз и вокруг — темнота только немного начала рассеиваться на востоке, и вокруг еще ни зги не было видно. Только грязно-белые пятна снега внизу, да расплывчатые темные дома правее.

— Ага, очень смешно. Та НАТА так же в труху небось, как и тут... Тихо все? А где твой напарник-то? — спросил я, закуривая от его бычка.

— Дрыхнет с той стороны, — он кивнул внутрь башни. — Хули тут еще делать-то?! Тихо, как в могиле, мля...

— Сплюнь — накаркаешь... — отдернул я его.

— Да куда уж лучше... — он нервно выбросил вниз докуренный до фильтра бычок. И привстал немного, помахав руками, снова присел возле «Корда» и тихо спросил: — Слушай, немец, мы друг друга знаем, — он кивнул и открыто, как-то по-деревенски, что ли, улыбнулся, — давно. Считай, родня почти. — Он нахмурился и явно сам себя расстроил таким же самым собой придуманным сравнением.

— Да, не буксуй. Сам такой — все непонятно, где все теперь... Надеемся и живем — живем и надеемся. Помнишь, что я тебе говорил? Не думай, не вспоминай много — выживай, а там видно будет, — я потрепал его по припорошенному инеем бушлату. — Че спросить-то хотел, Лех?

Леха тяжело вздохнул, прикурил еще одну сигарету, снял мокрую балаклаву с головы и, повертев ее в руке зачем-то, посмотрел мне в глаза, вроде как проверяя, сказал:

— Выбираться отсюда надо, и чем скорее, тем лучше.

Я покачал головой.

— Лех, к технике топлива нет — сам проверял. То, что на ходу было, дезертиры еще осенью угнали, а в городке только хлам, и тот с пустыми баками.

Леха упрямо мотнул головой.

— Похрен! Хоть пешком, и то лучше будет. Тут точно гаплык нам настанет.

Я посмотрел на разгорающийся на востоке пожар рассвета и, медленно бросая слова, ответил:

— Ты эту мысль при Олегыче не озвучивай. Лады? — и остановил его, открывшего рот возразить. — У него после всего этого немного, мне кажется, — я понизил голос до полушепота, — крыша протекла. Мужик-то он железный. Кремень. Но...

— Ага, был. Только огонь уже некому высекать скоро будет.

— Я тебя услышал, — начал медленно я, говоря то, о чем сам думал всю последнюю неделю, когда начались редкие мокрые снегопады и ночные ноябрьские холода. — Пешком идти — это последнее дело.

— Да, пройдем, — он похлопал по своему АКМу. — Прорвемся! ПКМ еще прихватим.

— Не прорвемся! — я посмотрел на Леху. — Кто к нам пеходралом за последний месяц выходил?

Леха нахмурился, отвернулся в темноту, медленно куря в кулак и выпуская светлый дым в темно-красные утренние небеса.

— Вот, вот, дуржище! Если не выходят, то не могут, или уже некому. Точнее, нет незараженных, а кое-кто бродит ночами. К нам вот неделю назад забрел... Нелюдень твой выдуманный.

— Оставаться тут все равно нельзя... — упрямо сказал Леха в темноту.— Вояки-то не вернулись, — тихо ответил я ему и добавил то, что вертелось у всех в головах, не давая нормально спать: — Может, и нет уже никого...

— Напомню твои слова, дружище. «Не думай, не вспоминай много — выживай, а там видно будет», — он ткнул меня в плечо. — Сам тоже не раскисай-то.

— Тут ты прав, — я тяжело вздохнул. — Если до конца недели не найдем где-то топлива или связь не появится... — Леха хмыкнул. — То я с тобой согласен. Рискнем. Пойдем пешком в сторону эвакуационных лагерей. По дорогам днем и ночью будем где-то искать укрытия.

— Как крысы...

Я одернул его:

— Ты ж видел, что было той ночью. Хрена тут геройствовать уже...

Что было той ночью, я и сам помнил, словно в туманных клипах, записанных сознанием.

И тут в темноте, где-то в стороне освещенного полной луной террикона старой шахты, раздался очень четкий звук завывавших моторов, разнесшийся в мертвой тишине ночи, словно раскат грома.

Леха вскочил на ноги, пытаясь в темноте разглядеть свет фар.

— Не видно ничего, — всматриваясь в темноту, напряженно сказал он. — Из-за горы выскочили, до того их и не слышно было. Газуют, — и настороженно добавил: — Без фар идут, что ли? Свет отсюда точно должен был быть виден.

Я закричал вниз:

— Олегыч, Саня, поднимитесь! Контакт. Едет что-то от шахты.

Снизу загромыхали быстрые шаги по винтовой лестнице. И Олегыч, как и Саня, запыхавшись, выскочили на смотровую платформу. Олегыч же предусмотрительно захватил с собой бинокль.

— Не, даже фар не видели, — покачал головой Леха. — Или на приборах идут, или при полной луне нормально освещало дорогу.

— А сколько машин? Колонна?

Я покачал головой и ответил:

— Не, максимум пара-тройка бортов. Но что-то большое, не легковушки. — Я отмахнулся от начавшей сыпать с неба холодной крупы. Темные тучи сомкнулись, и полная луна исчезла, погрузив все вокруг в темноту.

Внезапно где-то, судя по эху, на въезде в городок, в промке или возле жилых пятиэтажек заполошно затрещали очереди. Зарычал надсадно дизель и замолк. Калаши начали стрекотню, не заполошную, а четкую, еще несколько раз дудукнуло что-то тяжелое, вроде нашего «Корда», и все... И тишина. Ни выстрелов, ни звуков моторов.

Они стояли на площадке несколько минут, словно ожидая чуда.

Внезапно из-за темных, беременных снегом туч вновь выплыл полный месяц, осветив все вокруг, но ничего внизу и возле темных домов поселка не изменилось. Ни машин, ни фигур людей, ни огней. Только тишина.

Олегыч, вздрогнув от холода (выскочил-то он наверх в одной тельняшке), зло сквозь зубы выругался:

— Короче, ждем еще пятнадцать минут. «Немец», понаблюдай тут, и если никто не выйдет, то пойдем в поселок.

Дядь Саня сквозь зубы выругался и поплелся вниз.

Я задержал Олегыча:

— Это наверняка спецура, та, что у нас проезжала. Стреляли они так... — я не смог подобрать слова.

— Профессионально, не как наш сброд, — вставил Леха.

Видимо уже что-то решив, Олегыч пробасил, тыкая нас по очереди в грудь указательным пальцем:

— «Немец», со мной пойдешь в городок, а ты, Лешка, тут за старшего остаешься, оставлю тебе синяка нашего и Сашка, — у него колено распухло.Через пятнадцать минут к нам, на развязку дорог, где стоял блокпост, никто так и не вышел. А проезжать дальше можно было только через наш перекресток.

Внизу засуетились, собираясь в рейд. Олегыч времени зря не терял. Зарычал снизу:

— Все вниз! — и мы потопали по гулким ступеням, уже ощущая прилив адреналина.

По пути я подхватил с перил свой бушлат и, сняв, отдал Лехе свою красную спальную куртку.

— Возьми, теплая еще.

А Леха, молча сняв с шеи ремень, передал мне свой старый РПК, затем еще подсумок с двумя бубликами.

Внизу уже собрались, стоя молча, столпившись, забивая магазины в разгрузки и проверяя фонари.

Когда мы спустились, все замолчали, и как-то враз сильно сдавший Олегыч начал говорить:

— Нужно в городок... Я знаю, это глупо и надо подождать, но машины, что шли, не могли дальше промки уйти, — мы б услышали. Может, еще сможем кому-то помочь, Луна полная — видно хорошо, да и рассветет скоро. — Он тяжело помолчал. — Может, это наш шанс, а то... — он посмотрел на нас с Лехой. — Пешком мы отсюда далеко не уйдем.

Я подошел к дверям, ящики с пятеркой от них уже отодвинули.

— Все готовы? Впереди идет Женька, — я кивнул худому и напрягшемуся парню. — Потом идем двойками, прикрываем друг друга, не шумим. Замыкающим я пойду. — Я приподнял РПК. — Ну, удачи нам, мужики.

И повернулся к остающимся:

— Леха, ты за старшего. Ждите нас тут. Не выходите. И если что — прикройте огнем сверху...

Олегыч тяжело сказал Лехе, показывая красный фальшфейер:

— Если нам амба будет, то постараюсь зажечь. Шоб вы знали. Увидите свечение точно.

— Удачи, братан...

— К черту...

Осторожно открыв дверь, мы выбрались наружу. Полная Луна все освещала вокруг получше любого фонаря, а белый снег сиял, словно стекло.

Шесть человек осторожно шли в сторону темных безмолвных домов поселка. До домов все было спокойно, видно было далеко.

Хруст снега под нашими ногами эхом отдавался между домов в мертвом поселке. Пока шли по широкой улице к поселку при свете полной луны, все казалось еще не таким серьезным, что ли, а вот когда пошли возле темных зданий с мертвыми проломами окон, где вокруг стояла сгустившаяся, осязаемая тишина, то мне стало сразу сильно не по себе. Казалось, что за каждым провалом окна какая-то тварь готовится броситься на нас.

Мертвый поселок, который освещает мертвенно-белесый череп Луны.

Поселок фактически умер с приходом холодов. Впрочем, он уже давно опустел. Люди уезжали по одному, тонким ручейком, и наконец закончились, оставив за пыльными стеклами стариков, больных и тех, кто давно сам уже умер внутри себя. Да и похоронил себя заживо тоже.

До холодов мы еще подкармливали нескольких стариков и пару оставшихся семей, но после первых ночных снегопадов, на удивление обильных в этих краях, в ту самую ночь мы услышали, что больше ходить в городок не к кому... После той ночи мы уже не выходили за опутанный колючкой периметр блокпоста.

Сейчас же нам пришлось выйти в городок...

Луну внезапно закрыла туча, и стало темно, словно мгла скачком подкатилась прямо к ним. Мы замерли, напряженно шевеля стволами. Никто не хотел пока включать фонари. Медленно двинулись к перекрестку.

На перекрестке остановились, возле задней части магазина, старой, советской еще постройки, украшенного на всю стену, как бы сейчас сказали бы модным словом муралом-мозаикой, искрившейся в свете выглянувшей из-за темных туч полной луны.

Здесь просто воняло опасностью.

Женька, идущий впереди, поднял кулак и присел на колено.Тут следов не было, машины сюда точно не доехали. Подойдя поближе, я увидел, куда они доехали.

Метрах в пятидесяти — возле промки, сбив передним бампером и наехав на бетонный столб, накренившись, стоял «Выстрел». Я сразу понял, что это тот самый, что приезжал к нам с колонной-нестандартный камуфляж было видно даже отсюда. Дальше прямо на дороге стоял КАМАЗ. У обоих были открыты двери, и незаметно было никакого движения рядом.

Мы двинулись к машинам. Сердце бешено колотилось в груди.

Вновь появилась Луна, осветив всё кругом.

Вокруг только мертвый город — убитый и разлагающийся, а теперь заваливаемый снегом, накрывший его словно погребальным саваном.

Я оглянулся по сторонам. Ребята осторожно подошли к машинам и начали, светя фонарями, осматривать их.

Темные, беременные снегом тучи висели, казалось, над самой крышей старой двухэтажной хрущевки, и скоро снова должны были закрыть лунный свет.

Кого-то возле машин начало рвать, а Олегыч заматерился так, как я еще не слышал.

— Что там? — подошел я поближе, спиной все еще пытаясь контролировать свой сектор.

— Трупы. Свежие. Подранные, как... — он сплюнул в снег и вновь заматерился.

— А машины? — прервал его я.

— «Выстрелу» хана. Там весь перед разворочен, и с той стороны колесо вырвало. А КАМАЗ...

Его прервал подошедший Женька, вытирающий рот воротом полушубка.

— Когда они палили, то по мотору прилетело — там все течет.

Теперь заматерился я.

Подшедший молодой пацан, тот самый веснушчатый, что был с нами наверху в ту ночь и чье имя я так и не смог запомнить, тяжело дыша, проговорил:

— Отходим назад или как?

— Стоять! — его прервал возглас длинного Сереги, что стоял с другой стороны, контролируя жилые дома. — Тут следы. Кто-то выжил из «Выстрела». Оттуда идут.

Они подошли к нему. Цепочка следов отчетливо виднелась в лунном свете.

Дом чуть дальше них, куда вели следы, скалился разбитыми клыками стекол, словно чудной, побитый временем череп ушедшей индустриальной эпохи. Так оно в принципе и было... Череп и его осколки умирающей окончательно эры, — пронеслась у меня в голове мысль. Ни вызвав, впрочем, как раньше, никакого сопротивления и боли, — только уставшее до смерти равнодушие. Я сплюнул на молодой снег неожиданно горькую слюну. Будь что будет.

Женька снова двинулся впереди.

Цепочка следов, препорошенная алыми каплями крови и кое-где впаянные в свежий снег россыпью гильзы, уходила от разбитого «Выстрела» к крайнему дому. Темные провалы окон мертво таращились на нас, не подавая признаков жизни. Я присмотрелся к следам, а дядя Саня, шедший передо мной, присел, приглядываясь к следам, и, откинув ладонью свежие снежинки, сказал:

— Их вроде как трое шло. Одного точно тащили, а тот, что спереди шел, отстреливался туда, — он кивнул в сторону центра поселка.

— Раненного тащили, — согласился я. — Только что-то их мало, да и хули они назад-то к нам приперлись?

Женька, шедший настороженно, первым осторожно поднял руку и выкрикнул:

— Эй, мы свои! — он помолчал и продолжил, повысив голос, который громко разносился эхом между домами. — Мы с блокпоста. Не стреляйте!

Темные глазницы двухэтажки остались безмолвными.

— Приперло их, видимо, — подошел, настороженно оглядываясь, Олегыч. — Хватит трындеть — надо хрущевку осмотреть.

Я поморщился.

— Если б они там были, то уже обозначили б себя. Может, того... — дядя Саша кивнул на замершие у дороги машины. — Осмотрим сначала на предмет нужной техники, чтоб отсюда свалить? Может, можно подлатать все же...

— Ага, осмотрим, — криво одернул его Олегыч. — А ехать куда будем, если даже эти назад в наш тупик рванули?! Надо их найти и узнать, что да как... Да и баки там точно уже пустые, — он махнул на уже начавшие скрываться под белесым саваном снега машины. — Потом посмотрим.

Неожиданно меня по спине окатило холодом. Как тогда, когда колонна уходила с блокпоста. Я быстро оглянулся, поведя стволом РПК, но темные тени возле зданий были безжизненны. Пока там никого не было. Пока.

Лунный свет вновь постепенно пропал.

Казалось, сама ночь затаила дыхание. Подойдя к хрущевке, мы внезапно заметили за ней и по всей улице дальше застывшие, черные, как на негативе старых фотографий, фигуры на фоне падающего стеной белого снега. Они преграждали нам путь вглубь поселка появившейся тенью в тумане мельтешивших снежинок, стояли прямо перед уже почти заметенной вереницей следов.

Ожидание становилось невыносимым; держать себя в руках, чтоб не нажать на курок, стоило таких усилий, что я весь обливался холодным потом. Я до боли стиснул зубы и сжал кулаки, вонзив ногти в ладони. Мы, по-моему, и сами толком не знали, что делать. Невидимый враг, возможно, нападет вновь, но как?

Женька впереди упал на колено, подняв волной вокруг снег, вскинув к плечу свое затертое «весло».

— Что там?

Вопрос повис в воздухе, и напряжение, казалось, замедлило падение тяжелых хлопьев снега. Снегопад уменьшился, и меня окатило холодным потом, пропитавшим за мгновенье всю тельняшку под драным пуховиком. Впереди них и по сторонам от дороги в проплешинах между темных, мертвых домов стояли неподвижные фигуры. Десятки, если не сотни... Когда они проходили тут пару недель назад, тут было пусто.

Вышедший из-за туч Месяц осветил перекошенные, деформированные лица, распахнутые в немых криках рты. Некоторые уже начали разлагаться, и только морозы не давали волнам смрада наброситься на нас быстрее своих хозяев.

— Не стрелять! — рыкнул на всех Старый, единственный среди нас, более или менее, кого можно было считать военным. — Вы двое за мной! Остальные — круговая.

Мы медленно, стараясь не перекрывать секторы обстрела, двинулись к застывшим фигурам.

Кто-то собрал мертвецов со всего города и расставил их тут. Тела стояли в разных позах, кто как принял смерть, закоченев в ее объятиях.

— Кому это понадобилось?! — процедил сквозь сжатые губы Олегыч. — Эпидемия, война, везде смерть, так какой-то мудак еще и чекнулся.

Старый яростно сплюнул в сугроб, не отводя взгляда от закоченевших фигур. Страх прошел, оставив только ярость и злость.

— Ты так и не понял... — я, стараясь не перейти на крик, подошел к Олегычу вплотную. — Все изменилось. Что-то появилось. Не зараженные — они просто больны и сошли с ума от боли. Другое. Опасное. То, что выманило нас сюда! — я ткнул стволом своего РПК в одну из фигур, полусидящую между другими. Подошел осторожно и потрогал тело ногой, отчего то немного шевельнулось. — Этот свежий, форма армейская, и тело еще не закоченело.

— Из тех, кто стрелял?

Я пожал плечами:

— Наверное, но кто мог расставить весь этот театр?!

— А вот мы их и спросим... — Олегыч тихо сказал, указав на темный дом перед ними, куда уходили следы.

— Иди с Женькой внутрь, если что, прикроешь его огнем. Проверите и быстро уходим назад.

Остальные полукругом заняли позиции возле подъезда.

Мы медленно зашли в темный проем двери и одновременно включили фонарики. Да, вояки тут были: свежий снег натоптали и капли крови. И тут у меня зашевелились волосы на голове: откуда-то из расположенной слева квартиры с распахнутыми настежь дверями доносилось чавканье.

Мы не дыша двинулись к открытым дверям.

Там в коридорчике вповалку лежали вояки, а над ними стояло... Нет, не человек, хотя это когда-то точно им было, судя по остаткам тряпья на нем. Тонкие руки и ноги, худое туловище, которое венчала приплюснутая голова с окровавленной пастью, полной острых клыков, которая рвала одного из лежащих на грязном полу. Существо заметило нас и резко, неожиданно быстро, не по-человечески рвануло к нам.

Факелы от выстрелов ударили вспышками по облупившимся стенам и кулаком по барабанным перепонкам. Темная, какая-то скособоченная фигура в коридоре пролетела рядом со мной и снесла Женку, выбила дверь в квартире напролом, упала под градом моих пуль, страшно завыв и смолкнув на высокой ноте, перегородив проход и забрызгав чем-то черным все стены.

Только сейчас я понял, что ору на одной ноте, и перестал кричать. Луч фонаря передо мной ходил ходуном от трясущихся рук.

Женька скорчился в проеме двери, неестественно выгнув голову назад. Точно был мертв.

Внезапно позади меня раздалось знакомое мягкое пощелкивание. «Зиппо». То самое.

Я повернулся, осветив фонарем бойню в квартире.

— «Немец», это ты? — из-под одного из военных раздался слабый голос.

Я подскочил, оттолкнув труп, который драло то... Существо.

Под ним лежал сержант. Весь в крови. На губах пузыри, и кровь, и вся форма ей же пропитана.

— Видишь, вернулись за вами. Не наеба... — он закашлялся и протянул мне свою зажигалку. — Прикури, будь другом.

Я на автомате прикурил ему и дал затянуться.

— Что... — я сглотнул. Все вопросы застряли у меня в горле. — Как вы? Зачем назад?

— Там Ад! — он затянулся и выхаркнул сигарету с потоком крови прямо себе на разгрузку. — Запомни, нельзя никому верить... Они рядом ждут. Меняются твари. Эти, — он кивнул на иссеченный пулями проем квартиры напротив и кадавра, лежащего в проломленных дверях. — Просто звери. Орудия. Есть другие, те опаснее. Венец, мать его, нашей деградации...

Он вновь закашлялся, как-то вздрогнул и обмяк, привалившись к стене.

Только тут я понял, что было не так. На выстрелы не явился никто из моих снаружи. Там была тишина. Мертвая.

Только красное марево от разгорающегося фальшфейера освещало разгромленный подъезд передо мной.

Послышался скрип, словно где-то неподалеку отворилась дверь. Мне показалось, что тьма угрожающе вибрирует. Но все же я осторожно дошел до лестницы и спустился. Снаружи, в красном свете горящего фальшфейера, было тихо, сыпал мелкий снег. Ни его товарищей, ни оружия, никого. Я попытался осмотреть место, поискать следы, но мгновенно покрылся холодным потом, когда подумал, что такие же твари где-то рядом сейчас ждут одного моего неверного шага.

Я повернулся и помчался по дороге, оглядываясь и водя стволом РПК вокруг.

Сзади что-то зашуршало, и я перечеркнул тени возле дома длинной очередью, повернулся и понесся сквозь набирающую силу метель к башне.

Жуткий и вместе с тем странно нечеловеческий вой раздался за моей спиной. У меня душа ушла в пятки, но не от мысли, что рядом кто-то из этих, а от того, что не успею предупредить своих. Сгину тихо, как все остальные, и присоединюсь к тем мертвым фигурам.

Впереди из стены снега внезапно прорезался луч света, стало видно отчетливо соскобоченный проем двери. Я рванул вперед, до спасительной двери, и спасения осталось несколько десятков шагов.

И тут прямо на дороге в наших полузаметенных следах я увидел полуприсыпанные бугорки. Один грязный защитного цвета, а рядом — красный. Моя куртка. А вокруг расходились лужи, окрашивая свежий снег в темные тона.

Зря они вышли, но спасибо, друг, — я бы наверняка поступил так же...

Левее в снегу я заметил движение, что-то встало, отряхнув снег. Кто-то... Степа-счастливчик. Фигура неестественно быстро и как-то странно, скособочившись, плавно перетекла ближе ко мне — я даже среагировать не успел.

«Вот и все», — весело пронеслось в голове. — «Наконец-то».

Он еще больше искривил и так неестественно перекошенное лицо тягуче произнес:

— Последний-и-и-и-и-й.

И я с ужасом понял, что это была улыбка.

Я посмотрел в его черные глаза, и в тот же миг он рванул с нечеловеческой скоростью ко мне, а я начал стрелять, явно не поспевая...