Последняя Эпоха

Мемуары. Связной Офицер. Винарско-Годдарская война.

«Всё началось в полночь, сразу, как пропала связь с окружными полисами противовоздушной обороны. За ними прекратила отвечать авиабаза в Свири, ещё раньше замолчал генштаб. Пришлось отправить группы быстрого реагирования в ближайшие к нам штабы ракетных войск, да только ни одна из них не вернулась.

Годдарский Союз остался без командования и никто не понимал, что предпринять в такой ситуации.

Обстановка прояснилась иначе. Все всё поняли, когда за горизонтом стали прокатываться огненные вспышки. Это началось примерно в три часа ночи, когда я вместе с другими офицерами вышел на крышу цитадели. В двенадцати километрах от Стендаля находилась ставка пятой танковой армии, и запылало всё именно там. Из-за горизонта били огненные протуберанцы, а ночное небо над лесом мерцало в золотистых красках.

Затем с нами сумел связаться резервный штаб в Ольвихе. Они и сообщили, что Винария начала войну, связи со штабом больше нет, как и самого штаба, а все активные пункты-дублёры давят. Следующие три часа мы вместе с ольвихцами пытались выводить попавшие под огонь подразделения, но получалось это крайне редко. Стоило нам связаться с кем-то и передать указания, как их тут же накрывали, и связь обрывалась. Мы смогли вывести лишь несколько ракетных батальонов, чтобы затем пожертвовать ими же, отправив залп в сторону известных нам военных баз северян на границе. Через двадцать минут их стёрли ответным ударом, после чего больше мы ни с кем, кроме пограничных частей на юге связаться не могли.

Уровень помех из-за ионизации с каждым часом лишь увеличился, и к утру наши станции связи, лишённые спутников, уже едва дотягивались до резервного штаба в Ольвихе и пары других выживших на севере Полисов Союза. Оттуда к нам приходили все новости о том, что творится на фронте, и они были совсем не утешительные. Уже тогда было известно, что восточную границу полностью прорвали, а армии на западе держатся лишь за счёт существования Ольвиха. С Земранской границы к нам спешили резервные части, но даже я понимал, что они либо не успеют, либо будут уничтожены ещё на марше.

Винарцы вспомнили про нас в полночь второго дня. Мы с некоторыми офицерами решили выкурить по второй, когда над нашими головами и по северной оконечности барьера разошлось огненное море. Будто три выпуклые линзы из огня обклеили часть щита, затем объединились и начали вдавливать энергетическую прослойку. Барьер сию же секунду от такого удара потускнел в несколько раз и те, кто не успел убрать взгляд, получили ожоги сетчатки. Я инстинктивно бросился лицом вниз, а когда поднял взгляд – огонь ещё оставался. Снизу казалось, будто купол барьера горит, хотя это было не так. Ещё с минуту над нашими головами играли языки пламени. Мы стояли, словно вкопанные, то ли благодаря всех богов за такое зрелище, то ли молясь, лишь бы щит выдержал.

Он устоял. Предки делали оборудование на славу, хоть после этого удара его свечение стало ещё более тусклым, а сама оболочка – более прозрачной. Наверное, через него можно было увидеть звёзды на небе. Только звёзд не было, всё пространство над нами оказалось затянуто пепельными облаками. Страшно было подумать, какое месиво происходило на границе из взрывов и пожаров.

Затем пришли бомбардировщики. Они нагло маневрировали прямо над верхушкой полусферы барьера и сбрасывали бомбы с низкой высоты, видимо считая, что наша защита уже может пропускать небольшие объекты. Но бомбы взрывались над нашими головами, мы слышали это, будто кто-то кулаками бил по толстому бронестеклу.

Оставалось наблюдать, лишь иногда возвращаясь в радиоэфир для связи с ольвихцами и резервными бригадами на юге. К утру командующий обороной, генерал Бозидар Вильясов, приказал большей части офицеров ступать домой. Собираясь за остальными, я подошёл к нему с вопросом.

− Как долго продержится барьер?

Командующий думал не меньше минуты. Я всегда видел его суровым и крепким, а в тот момент на несколько секунд уловил в его взгляде отчаяние.

− Может, пару дней. Неделю, если повезёт.

− И что будет потом?

− Если не подоспеют резервы… Не знаю.

Последние слова он прошептал. Это был наш последний разговор. Весь следующий день я провёл рядом с семьёй, а затем меня вернули в штаб для подготовки столицы к обороне.

В последний раз я видел генерала Вильясова в день капитуляции. Когда я вошел, он лежал на кровати. Он лежал в парадном костюме и в фуражке. На щеках у него была недельная щетина, под глазами чёрные мешки от недосыпа и казалось, он утратил все свое мужество. Это на самом деле было так, потому что через несколько часов командующий приказал войскам Стендаля сложить оружие. К тому моменту барьер два дня, как упал, а подкрепления с юга сгорели. Все мы понимали, что дальнейшее сопротивление приведёт к атомным бомбардировкам города и сотням тысяч потерь…

Винария взяла нашу столицу за десять дней. Но впереди им предстояло ещё расправиться с сопротивлением западного фронта и собранной генерал-лейтенантом Роговичем обороной на юге Годдарского Союза»

— из записок штабного офицера при связном пункте генерального штаба Годдарского Союза в Стендале, 1864 год. Винарско-Годдарская война.

"Как офицер..." Винарско-Земранская война.

Вдохновлённые количеством боевых судов младшие офицеры, только недавно прошедшие подготовку в академиях, с гордостью выкрикивали Земранские лозунги о единстве и скорой расправе над врагом. Вогорский, глядя на это, лишь качал головой.

− Огромная сила! Мы выставили более сотни кораблей. Уверен, товарищ капитан, сейчас Винарцы наблюдают за этим великолепием через свои спутники и жмутся от страха. — как-то заявил ему лейтенант Миронов.

Вогорский в ту минуту промолчал, а затем вдруг вспомнил, как двадцать лет назад он участвовал в «Севере-68», учениях военно-морского флота в море Плачей. Руководил в то время адмирал Порфирьев, и как-то при визите на их судно, стоя на ещё скользком после всплытия из морской глади корпусе подлодки, адмирал проговорил:

− Двадцать лет назад мы проводили такие же манёвры, но кораблей собрали втрое больше. Теперь же я вижу лишь жалкие остатки от флота, когда-то бывшего сильнейшим на всём Просторе. В этом зрелище гуляет лишь тень от былого величия Земрании… На кораблях, когда-то служивших армии, мы теперь возим оборудование и еду. Если начнётся война с Империей или, не дай военный совет, Винарией, мы что, будем бросать в врага консервные банки с тушёнкой?

Его взгляд, по-отцовски опечаленный, надолго запал в душу офицера. Теперь, глядя на стягивающиеся в порт суда, Вогорский видел, что даже несмотря на старания нового Комземранса по восстановлению армии державы, флот за двадцать лет лишь сократился.

Но говорить Миронову об этом капитан не стал. Во время войны подобные умозаключения приводят лишь к падению морального духа бойцов, что недопустимо. Как капитан, командир корабля, Михаил обязан поддерживать состояние экипажа. От этого зависит будущее страны.

"Новая Молитва"

Вершины − это не острые пики, они будто овальные. Выше них – только небо. Их склоны густо поросли хвойным, тёмно-зелёным лесом. Глядя на эти зелёные точечки издали, Махуэй всегда с наслаждением вспоминает особенной запах хвойного леса и костра. В своей юности он часто ходил в походы, а сейчас… Ноги не позволяют. Остаётся только довольствоваться воспоминаниями или симулируемым запахом из имитатора.

Но искусственное влияние на обонятельные рецепторы никогда не сравнится с реальными ощущениями. Хотя порой, закрывая глаза, Махуэй будто наяву оказывается в густой горно-лесистой местности с товарищами. Рядом снова потрескивает костёр, испускаются жёлто-оранжевые языки пламени вокруг наспех накиданных «колодцем» палочек, мокрых, после прошедшего дождя. В котелке рядом заваривается чай из хвойных веток. Товарищи смеются, рассказывают истории. В ночи Кельтских гор кажется, будто они единственные, кто остался в живых на всём Просторе. От этого по телу прокатывается приятная и одновременно тревожная волна чего-то.

Махуэй молча вглядывался в горные вершины вокруг. Сегодня они, казалось, ещё дальше, чем всегда, а подножия окружающих Долину гор и вовсе скрылись под плотным слоем тумана, смешанным с снегом и сажей. Сажа была повсюду. Она крупными комками планировала в воздухе и плотным слоем покрывала улицы Центра. Перемешиваясь со снегом, падала на спешащих по делам немногочисленных прохожих, и его – Маха, руки, голову, плечи. Она забивалась в нос, провоцируя чих или кашель.

Но вдали цепью вздымаются высотные пики. Из Долины они казались просто белыми конусами, но, если подняться к горам, станет ясно, что они тянутся на много километров ввысь. Вершины громоздятся одна за другой. Им нет конца. Далеко на горизонте уже не видно самих гор, только их очертания. За этими очертаниями каждые несколько секунд то тут, то там, возникали и исчезали короткие жёлтые вспышки. Звуки от взрывов до Долины практически не доносились. Изредка, лишь при самых сильных вспышках, через несколько секунд обитель кельтов сотрясал гром. Он прокатывался сквозь улицы и исчезал в ночи.

А горы были всё также прекрасны. Несмотря на три года войны, они не показывали виду. Вносили какую-то уверенность в умы подавленных людей. Ведь если кельтов сотрут с лица Простора, эти массивы продолжат стоять, как ни в чём не бывало. Даже не заметят их исчезновения.

Странное дело − прожить столько лет в мире и гармонии, не отвлекаясь на дела за пределами Долины, а теперь видеть, как к вашему дому с каждым днём всё ближе и ближе подбирается враг. Ещё месяц назад тем кельтам, что удачно добрались до Центра, не приходилось видеть и слышать борьбу их мужчин. Но теперь – с падением Барьера, причастным к войне стал каждый. Больше нельзя стоять в стороне, надеясь, что она само собой закончится, как заканчивались и раньше. Даже дети, до этого непринуждённо играющие в салки в коридорах своих жилых комплексов, начали понимать и с тревожными выражениями лиц откладывать все свои дела в моменты особенно громких происшествий.

Каждая ночь для Мэхуэя и многих других людей в тылу была настоящим мучением, с переисполнением боли, ненависти от чудовищной несправедливости и страха, за тех парней и девушек, что насмерть стояли в каких-то жалких километрах от них в горах. Ужасно не спать по ночам от взрывов, доносящихся до всех уголков Долины и света огненных протуберанцев в горах, а на утро с замиранием сердца читать официальные сводки новостей со списком потерь, молясь лишь бы не увидеть главное: «Они вошли в Долину». Ведь тогда – всё. Но когда каждый новый день сопротивление лишь продолжается, от осознания масштаба катастрофы: три мировые державы против маленькой страны — невольно тело Махуэя окутывает эйфория и гордость за сопротивление своих братьев. И всё же…

Канонада из взрывов или вспышек в глубокие ночи стала новым богом для него, как и многих других кельтов. Особенно матерей, чьи сыновья ушли на фронт. Теперь они верили вовсе не в мудрость Совета, о нет! Молитва шла за тех парней и девушек, что, несмотря на весь страх, отчаяние и лишения стоят насмерть, дерутся за каждый метр горных массивов, всеми силами стараясь не допустить проникновения врага в Долину.

«Невиданная стойкость» − быть может именно так генералы врагов описывали их воинов. Впрочем, это вряд ли. Несвойственно проявлять уважение к своему врагу во время войны.

Махуэй тридцать лет отслужил в армии. Но так и не познал, что такое настоящая война. Высший свет уберёг выпасть разрушительному событию на его век: драться было суждено молодым. Порой, в подростковом или ещё не зрелом возрасте, в поисках ощущений, он крал из библиотеки фотокарточки с разрушенным Верлиром. Там, казалось, было всё. Огонь, паникующие люди, древние боевые машины, выжигающие город и мирное население дотла, стойкие Паладины-лоялисты, своими мечами пытающиеся пробить щиты многотонных ходоков. В огне Махуэй находил какое-то успокоение. Он разглядывал такие фотокарточки часами, выискивая все детали.

То, что испытывает человек, когда его родина пылает в огне, трудно сравнить с ощущениями при взгляде на картинки с битвами, которые, вдобавок ко всему, почти не касаются истории его страны…

Воспоминания бригадного генерала Винарских ССО Карла Лауренбаха

Из воспоминаний бригадного генерала винарских ССО Карла Лауренбаха. Винарско-Годдарская война.

«...так что, вопреки сочинённым уже после войны байкам жёлтой земранской прессы, вступая весной 1866 года в командование новосформированным 34м полком Люфтунтернейменкоммандо я, как и все другие командиры среднего звена, ещё не знал, для чего Штаб решил доверить слаживание совершенно новых войск молодому офицеру с достаточно небольшим опытом управления подразделением в условиях мобильной войны.

Я решительно не понимал, как мой готомский опыт может пригодиться в условиях масштабных ТВД Отираса. Бывшие мои однокашники из военного училища, с которыми мы всего парой месяцев ранее вместе преподали пару неплохих уроков конклавским soldado в пампе, разделяли подобные убеждения, оказавшись в том же положении.

Впрочем, на тот момент о подготовке к военным действиям и речи не шло. Ещё когда я прибыл для рапорта в региональный штаб, мне дали понять: основной причиной моего назначения на этот пост стало банальное отсутствие желающих возиться с набранным из добровольцев центральных областей подразделением.

Я не могу сказать, что горел энтузиазмом, но выбора не было – в наши неспокойные времена одного боевого опыта уже недостаточно для продвижения карьеры, и компетентность претендующего на дальнейшие повышения военного должна быть доказана достаточно продолжительным опытом управления любой боевой единицей крупнее батальона. К моменту нашего возвращения с Готома, лучшие части уже были разобраны выпускниками лейхмирских офицерских училищ, так что нам, "пампенкэпферам" (так прозвали нас в штабе), ещё повезло вообще найти для себя более-менее подходящие по военной специальности подразделения.

В моём случае это был 34й полк воздушных ССО. Вообще мы редко подпускаем южан к столь престижной работе, но стартовавшая программа расширения вооружённых сил громко требовала свежей крови, а желающих получить путёвку в богатые под-столичные Территории в центральных провинциях всегда хватает. Лейхмирцы не хотели возиться с этим, как они выражались, "социальным экспериментом", а вот офицерам вроде меня такое назначение было, в целом, по нраву.

<...>

...не смотря на общее положительное впечатление, производимое бойцами 34го вскоре стало ясно, что в полку накопилась масса проблем. Выходцы из Штайре были высоко замотивированы, выносливы и обладали поразительными навыками выживания в поле (учитывая запрет на охоту в южных провинциях, ради их же и своего блага мне не стоит рассуждать об источнике таких знаний), но плохо понимали смысл армейской дисциплины и чувствовали себя достаточно неловко в экзоскелетной броне.

Можно сказать, что она на них не приживалась, превращая ловкого и сметливого бойца в неповоротливого увальня. Приходилось удваивать и утраивать объёмы проводимых в доспехах тренировок, чтобы добиться удовлетворительных результатов.

Но самой большой проблемой, конечно, стала спецтехника. Однажды лейтенант Лейшвиц чуть было не погубил весь свой взвод, запутавшись в вводе координат для работы боевого робота – если бы не включённые на время тренировок опознавательные радиомаячки бронекостюмов, эта махина расплавила плазменными зарядами бы не только мишени, но и двадцать хороших солдат.

Я лично приказал смягчить наказание, так как маячки и были активированы по приказу Лейшвица... но сама мысль о том, что мы подвергаем смертельному риску ещё на полигоне с таким трудом отобранных из Штайрейского сброда специалистов, заставила меня ужесточить правила техники безопасности. Подозреваю, что кое-кто из младшего офицерского состава меня за это возненавидел, но видит бог, дополнительные перепроверки брони и долгие упражнения с интерфейсом боевых машин сослужили нам позднее добрую службу.

<...>

...осенью 1868 года наша двухлетняя подготовка понемногу подходила к концу. Всё лето ушло на то, чтобы отработать синхронное десантирование вместе с многотонными шагоходами, что стоило немалого объёма испорченных нервных тканей пилотам 73-ей транспортной эскадрильи, лишь благодаря чьему мастерству и придирчивости к техникам Фалькенхаузенского аэродрома мы не потеряли ни одного бесценного робота на тренировках.

И вот, ближе к августу, учения начали обретать конкретный характер. Сначала «спущенное» из Региональкоммандо ужесточение нормативов по зачистке помещений, потом дополнительные языковые курсы годдарского и земранского в теоретической подготовке, наконец, выброс десанта в поле с последующим штурмом закрытого объекта условного противника, действия в условях работы РЭБ, в условиях применения ядерного оружия...

Мы всё ещё не получали конкретных указаний от Штаба, но старые контакты в том же региональном командовании вскоре подтвердили мои догадки.

Именно в те дни, в холодном октянобре 1867-го, безумное годдарское бравирование бронетанковыми мускулами и вынудило наше руководство принять решение о подготовке к превентивному удару. И, как показало дальнейшее развитие событий, удар этот стал для годдарской агрессии фатальным.»

Гражданин

− Да что же это творится! Вы посмотрите, доктор, прямо посреди белого дня! – в сторону разбудившей улицу толпы кричал Чемберлен. – А ну отпустите его, чёртовы гуки! Это Фюнстадт, вторая столица Конфедерации, а не ваша деревня!

На другой стороне проспекта, рядом с стеной безликого жилого комплекса, шла драка. Скорее даже избиение: в нём принимало участие не менее пяти остранцев, об этом свидетельствовал небольшой рост участников, забивающих ногами кого-то – вероятно, ютландца, потому как южан в Фюнстадте почти не водилось. Вокруг этого процесса собралась небольшая толпа, но вступиться никто не спешил. Все молча наблюдали, как бедолаге прилетает сапогами по лицу и корпусу. Лишь изредка доносились неотчётливые крики с требованиями прекратить.

− Они что, так и будут стоять?! Опять нашего бьют, и вы посмотрите, им плевать! Долбанные трусы! – прокомментировал Чемберлен.

− Но ты ведь здесь, Чем, а не бежишь через переход разнимать их. – скучным голосом ответил доктор. Казалось, происходящее его совсем не заботило.

− Я уже в возрасте, будь помоложе… Да я бы их, ногами, вот так…! – он принялся показывать, будто избивает лежащего. – Сапогами им в рёбра! Мрази! Они бы у меня за минуту все легли!

Тут показалась машина патруля и мужчина удовлетворённо закричал:

− Ну-ка, парни, давайте!

Но прежде чем из машины вылезли полицейские, след нападавших простыл: они затерялись в толпе, то ли быстро юркнули в жилой комплекс. Так что прибывшим на место блюстителям правопорядка осталось только оказать помощь избитому под неодобрительные крики зевак и наоборот, удовлетворённые ухмылки той половины, сородичи которых сбежали с места преступления.

− Это просто ужас какой-то… − качая головой нарушил тишину Чемберлен, возвращаясь на своё место.

− И не говорите, господин Чем… Едва ли не каждый день вижу. Правительству, видимо, глубоко плевать на происходящее. – понимающе кивнул третий участник беседы.

− Надо выходить на митинг, пора донести до нашей власти, что мы не собираемся терпеть подобное…

− Согласен. – без особого энтузиазма в голосе ответил доктор и сделал глоток кофе. Хотя внутри его также тревожило происходящее и злило бездействие правительства, он считал, что уже слишком стар для участия в чём-то кроме своей личной жизни.

− После такого страшно отправлять сына одного в школу, а жену – за покупками. Чего уж, я в последнее время перестал выходить на улицу ночью, хотя раньше очень любил вечерние прогулки… − продолжал мужчина. – За жизнь страшно! Если такое творится здесь, представьте, что происходит в остальных Территориях?

− Да, мой друг. С каждым годом становится всё страшнее за себя и близких.

Наступила пауза. Предчувствуя, что совсем скоро Чемберлен захочет продолжить беседу, доктор Винвид залпом допил из стаканчика кофе и, удовлетворённо вздохнув, поднялся из-за стола. Кажется, он опаздывал на работу.

Быстро распрощавшись с товарищами, мужчина оплатил напиток и неспешным шагом направился дальше от центра. Одна из четырёх главных улиц Фюнстадта – ульвесватенский проспект, в преддверии национального праздника, дня Ютландии был украшена флагами, плакатами с изображениями висеврата Трондланинской Республики Чишина Минамато, остранца по происхождению и верхнового висеврата Авы Пей. Что, в целом, было не удивительно: плакатов с изображениями Авы было в несколько раз меньше.

Винвид же был недоволен и об этом свидетельствовало его хмурое выражение лица. Как коренной ютландец, он всё-таки испытывал противоречивые чувства от победы на последних выборах самовыдвиженца остранского происхождения. Остранцев в Трондланинской Республике было слишком много, они продвигали своих управленцев, а с того момента как на пост верховного висеврата попала Ава Пей, словосочетание «власть народа» вновь вернуло себе смысл и перестало быть буквами на изношенных страницах конституции.

Так, на следующих выборах региональных лидеров, в тринадцати из семнадцати республик Конфедерации висевратами стали остранцы или южане. Ава Пей загоняла себя в ловушку, теряя контроль над страной. Казалось это понимали все, кроме неё. С другой стороны, женщину-лидера чуть ли не боготворили все эти иммигранты.

Но только делать что-либо с этим Винвид не хотел, хотя себя убеждал, что он уже в возрасте и общественная жизнь – это для молодых. Старик выполнял единственный и минимальный гражданский долг – участвовал в выборах.

Да только как показывала практика, с каждым годом смысла от его голоса становилось не больше, чем от стрельбы из пистолета по жизу.

К вопросу о Земрании…

Копиград считался едва ли не самым красивым и развитым на Просторе городом, почти последним отголоском той эпохи на планете, когда люди жили в раю.

Конечно, малоэтажная застройка, тихие спокойные улочки и каналы уступают в роскоши винарским столичным небоскрёбам, но земранские города никогда и не претендовали на звание лучших…

− Тут ещё очень важно понимать, что для тебя – лучше? Кому-то Копинград покажется превосходным местом для жизни, а вот винарцы скажут, что уж слишком там тихо и скучно. Хотя опять же, только те, что живут на севере… Сам знаешь, что у них в центральной части и на юге творится. Ну-ка, поднажми!

− Знаю. И не завидую. – ответил товарищу Серб, возвращаясь к рычагу. Сетка с рыбой стала медленно подниматься из-под воды. Внутри шевелилось целое море серых, небольших созданий. За три месяца практики парень так и не научился различать их виды, да оно и не требовалось. Вот и сейчас, видел он в сетке лишь единственное слово – деньги. Или еду. Зависело от того, будет ли в этом месяце нормальная зарплата.

Стоило ему поднять сетку достаточно высоко, как товарищи подхватили её крюками и стали подтягивать к борту.

Серб вернулся к Вильису, который, также запыхавшись крутить рычаг (а это было нетрудно заметить по его прерывистому дыханию), теперь курил в сторонке, глядя на работу сортировщиков.

− Только в отличие от южных винарцев, у нас с тобой шансов вырваться в люди куда меньше… − заметив парня задумчиво произнёс он, выпуская из лёгких густое облако дыма.

− У тебя ещё меньше, если продолжишь эту дрянь курить. Лучше мои, – шутливо произнёс парень, и полез в карман за сигаретами. Вильис в ответ скорчил рожицу, и как бы дразняще заявил:

− Конечно! «Кролевецкий Табак» − лучшие самокрутки на всём Просторе!». У наших даже лозунг хреновый. Вот дело – Остранские, – он демонстративно показал жёлтую глянцевую пачку. – Совсем другое качество.

− Да, другое. Им ведь как-то надо избавляться от трёх-миллиардного населения, то-то их курящие чаще мрут. Да ты сам на остранца похож, смотри какие глаза у тебя узкие, вот и косишь под них во всём! – весело заявил Серб, и, как ему это было свойственно, вместо смеха гыгыкнул.

− Вообще-то двух, даже меньше … − нетвёрдо ответил Вильис, но курить не перестал.

Наступило молчание. На палубе, перекрикиваясь, сортировщики опустошали сетку и сбрасывали ещё живых рыбёшек, отчаянно дергающих хвостами и борющихся за жизнь, в трюм. Серб достал сигарету из картонной упаковки, принюхался, будто он что-то мыслил в табаке. В нос ударил мягкий, знакомый запах – и парень закурил.

Старое судно размеренно качалось на волнах Внешнего океана. Серб глубоко вдохнул, и помимо дыма ощутил уже давно ставшие привычными запахи: морской соли, рыбы, крови. Парень взглянул на небо, где не было солнца. Он вдруг поймал себя на мысли, что давно не видел солнца, хотя не живёт под энергетическим барьером, как состоявшиеся люди. Вспомнил, как будучи ребёнком солнце видел гораздо чаще, нежели сейчас. Теперь если не шторм, то облака. Сплошные, беспросветные, пепельного цвета. И холоднее стало, чем в детстве.

− Почему у нас нет шансов вырваться? – обратился к товарищу Серб, выпуская дым.

Вильис усмехнулся, докуривая. Несколько секунд он молчал, думая, и наконец ответил:

− У винарцев всё просто. Хочешь хорошо жить – пробирайся на север. А мы с тобой и так на самом севере, дальше только Ютландия.

− И что с этого?

− То, что где бы ты не оказался, хреново и мрачно для тебя будет везде. Потому что это Земрания.

Имперский Приказ

«… таким образом, было бы рационально, чтобы учения наших войск, вне зависимости от их масштаба, производили втрое большее впечатление на врага, чем на наших граждан.»

О'вэй задумался над этими строками. Может, втрое – мало? Сможем ли впятеро больше? Самолётов пока хватает, да и экипажей как грязи. Каждый мечтает обучиться хоть какому-то ремеслу, и конкуренция среди сотен тысяч претендентов позволяет отбирать прекрасных, самоотверженных воинов. Лучше только на флоте.

Наверное, можно. Потом эти кабинетные крысы посчитают, возмутятся, но разве можно перечить Императору?

И найдут ведь технику! Найдут! Давно пора с ними разобраться, в отчётах резервы явно меньше реальных, небось на континет что-нибудь продают, из невостребованного.

Предатели. Точно продают!

Нужно установить надзор. И кого-нибудь надёжного назначить. А может наоборот? Ослабить хватку, а затем всех разом поймать и расстрелять… Всё равно ведь договорятся, зачем своих людей терять…

За окном беззвучно ходил океан. Ничто не тревожит его спокойные воды, но это ненадолго. С часу на час должны показаться подводные линкоры, гордость его Империи! А уж под конец О’Вэй распорядился устроить ядерные испытания, и на толстые, полуметровые окна ещё вчера нанесли слой светофильтра.

Чуть ближе к берегу окапывался батальон личной охраны Императора. Они сопровождали его даже во время этого отпуска, и сегодня особо внимательны – утром Императору показалось, что на горизонте что-то плывёт, и он поднял тревогу.

Код «Вторжение – Отирас» один из самых строгих. За пару часов личной охране предписано создать укрепления, способные остановить десантную операцию, а флот обязан прочесать всё побережье и, если Император пожелает, провести внеплановые учения.

А Император желает. Впрочем, сперва надо передать указ об этом, который он как раз и закончил писать.

Вереница подводных линкоров вскоре будет разрезать спокойные воды океана.

Жаль не стоят сейчас рядом с ним приговоренные Ютландские пленные! Как же у них округляются глаза, когда пушки кораблей поворачиваются прямо на их нестройные, дрожащие от страха ряды!

Но всему своё время. Пока нужно просто передать приказ. И наслаждаться, помня, что враг увидит впятеро больше…

Граната

Это случилось утром. В его дверь громко постучали и открыв её, он увидел лейтенанта и пару солдат. Они сказали, что приказом главнокомандующего он призван на военную службу, что надо собрать вещи и выйти из квартиры сейчас, иначе будет применена сила.

Понимая, что их больше, Вадир подчинился. В паркинге жилого комплекса стояли несколько десятков старых, повидавших больше чем его дед за свою жизнь, автобусов. В них набивались соседи, даже те самые − с первых этажей, солидные мужчины в пиджаках и дорогих лейхмирских пальтишках.

Всех повезли в ближайшую учебку.

Дэвин, сосед и такой же мобилизованный, по дороге туда в красках посвятил Вадира в несколько историй о своей военной службе. Из них парень вынес самое главное – если умереть ему и придётся, эта смерть будет мгновенной и безболезненной. Мысль об этом помогала сохранять внутренне спокойствие, в то время как привычный мир рухнул.

− Обычный солдат на поле боя живёт несколько минут. Ты даже ничего не почувствуешь, ведь нервные импульсы не успеют добраться до мозга: от тебя останется только тень. Ядерный огонь всех забирает, – говорил ему Дэвин. Казалось, он совсем не боялся и даже жаждал вернуться на службу.

В учебке парень вырыл пять окопов, отстрелял две сотни патронов из автомата, покидал муляжи гранат, научился затягивать жгуты. Один раз он пробежал в бронежилете и шлеме по полю под взрывы петард, прополз под колючей проволокой и измотался в склизкой годдарской грязи. В течение недели обучения с каждым днём приходили всё более тревожные новости, а по ночам горизонт за северо-восточными холмами всё ярче и громче пылал огненными красками.

В последние дни вместе с пепельными облаками оттуда стали тянуться остатки танковых бригад. В броне многотонных машин зияли дыры и вмятины, засохшая кровь украшала потускневшую под слоем пепла зелёного цвета обшивку.

Но куда страшнее было видеть толпы бредущей в беспамятстве пехоты.

Побросав оружие, в одной форме они шли нескончаемой цепью по дороге, падали, вновь вставали и кое-как добирались до точки сбора в их учебке. Лица многих не выражали ничего, кроме безразличия. Другие каждую секунду терпели боль от множества ожогов по всему телу, одежда таких во многих местах была прожжена.

— Ублюдки фосфор используют! Ну мы им тоже скоро покажем, — приговаривал Дэвин при виде таких.

Третьи были измазаны в грязи и саже, а вместо ран и ожогов на их лицах и теле находились волдыри: тогда полевые медики молча качали головами, подносили дозиметры и что-то шептали друг другу, записывая в блокноты.

Вскоре такие как Вадир в сборочном пункте встретили других – тех, что прошли обучение на танках. Но приехали они не на современных «ТН-22», что он видел на военных парадах, а ржавых, едва работающих кусках металла прошлого века, с пулемётными болванками вместо орудий. Затем приехали третьи – которые стреляли из пушек, вытащенных с консервационных складов. Подтянулись четвёртые – у этих были конфискованные или реанимированные с долголетнего хранения грузовики. В конце концов в сборочную точку доставили старших офицеров, и когда Вадиру удалось заглянуть глаза одному из таких, он увидел лишь страх, отчаяние и жалость.

Парню выдали обшарпанную стальную каску – не полноценный шлем, в котором появлялись солдаты на парадах, а без излишеств ведро времён позднего Раскола, когда людей отправляли на убой и жизнь стоила ещё меньше, чем сейчас. Вместе с ней вручили старый противогаз с двумя фильтрами, промаркированными цифрой «1785 г.». Ему не дали бронежилет, только стальную кирасу, которая даже выстрел из куркача не остановит. Вместо современной армейской формы, он получил шинель и натирающие стопы кирзачи.

На следующий день приехал хмурый седой генерал. Он вручил командиру знамя, сказал, что теперь они все − 239-я механизированная бригада имени какого-то командующего времён Раскола, должны храбро нести это имя, и лишь от них зависит будущее Годдарского Союза. Вадир услышал, с каким трудом ему удаётся выдавливать из себя нотки гордости и сохранять уверенность.

Затем генерал сказал, что регулярная армия, где были настоящие танки и настоящие солдаты, у которых были нормальные кевларовые каски и бронежилеты, хорошее тяжёлое вооружение, уже погибла. Кроме них и крохотных остатков пограничных частей никого не осталось. Закончив, генерал молча уехал.

В конце всем выдали противотанковые средства − кому-то одноразовые РПГ, Вадиру старые противотанковые гранаты. У некоторых в руках оказались винтовки или охотничьи карабины вместо автоматов. И таких было много. Потом на грузовиках, таща на буксире старые пушки, они направились в район развёртывания – за холмы. Пришлось не раз объезжать воронки от бомб и вдоволь насмотреться на разбитые колонны бронетехники с телами, ещё тёплыми.

Им повезло. Группа Вадира успела проскользнуть по дороге и окопаться.

Но лишь в последнюю секунду перед первым взрывом промытые военными парадами и пропагандой мозги Вадира наконец-то осознали, насколько Винария сильнее.

А потом позиции накрыл атомный огонь, и от него не мог спасти никакой окоп. Парня впечатало в стенку укрытия и засыпало слоем земли, ударная волна же выбила весь воздух из лёгких. Откопал его какой-то сержант, выдал в руки противотанковую гранату, крикнул:

— Выжди три секунды и кидай им под ноги! — и тут же убежал поднимать следующего. Им оказался Дэвин. Парню хватило секунды, чтобы понять — опытный солдат, пару дней назад передававший ему свой опыт, контужен и сломлен. Гранату, выданную сержантом, Дэвин тут же выронил.

Затем Вадира затошнило так, что он не смог подняться. Облокотившись на стенку окопа и думая о чём-то своём, одному ему известном он сжимал гранату. Возможно, он даже не понимал, где находится. Так продолжалось и после того как по окопу стали отрабатывать из гранатомётов наступающие бронемашины.

Отвечать на огонь было почти некому. Живых после бомбардировки осталось мало, еще меньше было способных держать в руках оружие.

Когда стрельба прекратилась, парень впервые вспомнил о наставлениях уже, вероятно, погибшего сержанта: кидать под ноги. Но кому? Он было захотел обратиться за советом к Дэвину, да только тот своим взглядом сверлил торчащую из-под земли чью-то руку и вряд ли бы отреагировал.

Но ответ на вопрос не заставил себя долго ждать. Слева, метрах в десяти, на перекрёстке ходов осыпалась земля и вниз спрыгнул… Сперва парню показалось, что робот. Неестественно крупной была фигура. Вадир медленно повернул голову, убедившись, что это человек.

Он видел и раньше силовую броню, но лишь на картинках учебников истории Раскола. Да и там, на картинках, облачённые в неё люди не казались такими массивными. Этот солдат выходил в два с лишним роста окопа и занимал весь коридор. Он неторопливо повернулся к Дэвину, не скрывающему своё местоположение негромкими, но отчётливыми всхлипами:

— Пожалуйста, не надо… Пожалуйста… Слава Винарии…

Раздался выстрел, и голова бывалого солдата разлетелась по земляной стене окопа. Вадир даже не вздрогнул, продолжил безразличным взглядом сверлить стальные доспехи.

Ведь это просто консервная банка.

А он понял, кому под ноги приказал кидать гранату сержант.

Меньшее Зло

Подставив руку под подбородок и изредка проводя ей по огромной лысине, как бы пытаясь в очередной раз удостовериться, что новые волосы так и не появились, на кожаном кресле полулежал человек.

Обычный, но в свои годы очень здоровый, с редкими седыми волосками на большой голове и ухоженной длинной белой бородой.

На самом деле, для северных остранцев редкостью было отращивать бороду: она либо попросту не росла, либо совсем не шла. В этом плане Вэйдун отличался от других и сильно гордился свидетельством своей мужественности и возраста.

В свободной руке мужчина держал бокал с виноградным напитком, белым сухим вином. Изредка он подносил его к губам и делал маленький глоток, но не отрывал взгляд от собеседника.

Им и по совместительству вторым из трёх присутствующим в комнате был молодой Боджинг, помощник Вэйдуна.

Не скрывая тревогу в голосе, Боджинг говорил:

— …Звонили из администрации императора, угрожают ввести временное управление в провинции, если вы не уйдёте с поста. Сегодня днём приходили к генералу Вию и командиру вашей гвардии, а главу внутреннего отдела безопасности провинции мы нашли три часа назад в лесу… вместе с телохранителями. — Боджинг через силу сглотнул и продолжил: — Пока что никто не решается на активные действия, но администрация через остальных шигхатов подговаривает наших офице…

— Мы готовы начать борьбу, брат Вэйдун! Шигхат Силиан на севере поддержит нас, повстанцы тоже… Император отправит армию, но это наша земля! Здесь мы их разобьём! Линии снабжения растянуты, у нас есть преимущество! — перебив, закричал Цао Сынь, до этого молча курящий земранские папиросы и пускающий клубы дыма в сторону старинной статуи неизвестного скульптора.

Вэйдун знал, что Сынь вставит свою монету. Непутёвый и вспыльчивый советник говорил очевидные вещи, которые Вэйдун понимал и без него — за ним пойдут. Большинство, если не все до единого ратника, что когда-то умирали от голода и болезней, а сейчас спят в чистых казармах и получают за работу пайки. Достаточно лишь донести им, за что они будут сражаться.

Вэйдун стал шигхатом десять лет назад и за это время успел скопить достаточно противников. Но кто бы мог подумать, что завистливые взгляды соседей обратят внимание самого Императора и вместо типичного для таких случаев силового смещения ему позвонят с настойчивой просьбой уйти с поста самостоятельно.

Да, старик прекрасно понимал страх администрации Императора и соседей. Они все боялись, что Острания узнает о шигхате Вэйдуне и чуде провинции Юмень, где жизнь стала неожиданным образом на долю лучше. У них, конечно, далеко не Кайликия и даже не одна из её четырёх континентальных провинций, но экспорт горючих сланцев, риса и одежды в Земранию стал приносить достаточные для развития промышленности региона средства.

Вэйдун стабильно отправлял процент с добычи и вырученных средств в администрацию, увеличивая его пропорционально прибыли. Однако наверху решили, что он слишком много прикарманивает. Ещё и с земранцами выстраивает плотные контакты. А из соседнего шигхатства во главе с презренным Мао Вэйосом чуть ли не напрямую донесли, что якобы Вэйдун готовит армию для военного переворота в империи и сотрудничает с повстанцами.

Такое не могло не заинтересовать администрацию императора.

— Мы не повстанцы, Сынь, — жёстко отрезал Вэйдун, задумчиво потирая бороду. — Мы — законная администрация провинции Юмень Единой Империи. И раз сами Предки желают моего ухода, я…

— Но разве ты не видишь, брат Вэйдун! — перебил его Сынь, спрыгнув с кресла и начав нервно расхаживать вокруг камина. — Они поставят другого шигхата, за несколько лет от нашего дома не останется ничего! Вспыхнет восстание, ведь люди не станут терпеть резкое падение после стремительного взлёта, и Юмень превратится в руины… Или всё закончится куда раньше. Император ничего не сделает, если сюда после твоей отставки войдёт гвардия Вингвена или Бьян-ху! Первые давно хотят прибрать нашу добычу, а вторые порт на востоке!

Он замолчал, и его руки застыли, поднятые к потолку, словно в молитве. Через полумрак было не видно, но старик прекрасно ощущал на себе взгляд Сыня.

Старик поднял старую, помятую жестяную фляжку со столика. От огня из камина на её корпусе переливались оранжевые язычки.

Было в этой фляжке ещё кое-что своё — белый ромбик в центре, заметный только при пятикратном увеличении. Символ революционеров. Такие же фляжки были некогда и у других собравшихся в резиденции. Но старик и Цао Сынь единственные держали их постоянно при себе.

Будто так они напоминали себе, кем были когда-то.

— Методы меняются, смысл остаётся, не так ли, Сынь? — нарушил наступившую тишину Вэйдун.

— У нас есть восемь дивизий, генерал Вий сможет поднять к ним ещё до полумиллиона ратников, столько же у Силиана! Революционеры потянутся к нам, можем нанять парочку бригад из вольных, а если договоримся с Земранией — получим оружие! — мужчина не слышал его. Он рванул к настенной карте континента, стал рассказывать что-то про опережающий удар, подготовку ядерного арсенала и указывать куда-то, но старик уже тоже не слушал его.

Он вспомнил, как точно так же убеждал шигхата Дэшэна Триведи поднять войска и вместе с остальными направиться в Эдем. Как не без его посильной помощи началась гражданская война. Как уже через несколько месяцев боёв Вэйдун направлялся вместе с армией в Наньинь на усиление десантной группировки, что должна была высадиться в столице. Как, отдыхая после броска на стоянке, он увидел летящие на оставшийся позади родной город атомные бомбы.

Сперва откуда-то издали зазвучал гул воздушной тревоги, но уже через несколько минут в воздухе пронеслись пестрящие бомбардировщики и так же быстро скрылись за вспышками грибов из оранжевого огня.

От Шончжоу остался один только пепел, кости и немного руин.

Прошло почти пятьдесят лет, и вот теперь Цао Сынь хочет повторить то, что не получилось тогда. А ведь семьи многих соратников и друзей сгорели в атомном огне той ночью, не говоря уже о том, сколько людей лишились родных, дожидаясь их появления в бомбоубежищах пригорода Шончжоу.

Сынь прекратил жестикулировать и объяснять свой план, застыл и с надеждой впился взглядом в Вэйдуна. Наступила минута молчания, тишину прерывало лишь потрескивание древесины в уже затухающем камине.

— Я больше не полезу на баррикады. — Голос Вэйдуна слегка дрогнул, и мужчина еле заметно дёрнулся, как бы оглядываясь. — Мне жаль. Так будет лучше для моих родных, для Единой Империи и всех остранцев.

Дирижёр

Это был настоящий оркестр, слившиеся воедино звуки стрельбы орудий, пулемётов, разрывов ракет, криков офицеров и пронизывающего гула дизельной техники.

Тысячи и тысячи вновь собирались на плацдарме для новой атаки. Полковник Чештин стоял на пороге недавно взятого бетонного укрепления, поглаживая рукой управляемую стрелковую установку — ещё горячую после прошедшего боя, но не выстоявшую против ютландских гранатомётов и бесконечных атак.

Уголки губ офицера невольно расходились в стороны и подрагивали. Из-за холма доносились взрывы и стрельба. Приятные для глаз вспышки желтоватого пламени заставляли чуть прищуриваться. Недавно за холм полковник Лиам отправил свой бронеполк, а теперь оттуда по одной выкатывались горящие в пламени, полуразрушенные машины. Одна, вторая, третья… Из некоторых на ходу выбирались охваченные пламенем бойцы. Они падали наземь, катились и неистово кричали. Но никто к ним на помощь не спешил. Чештин довольно улыбался.

В этом хаосе он был будто бы дирижёром. Махнёт правой рукой, и пехота в считаные секунды рассядется по бронированным машинам, и те медленно поползут за густо усеянный деревьями холм к следующей линии обороны кельтов.

Махнёт левой рукой — и начнут бить гранатомёты. Вполне возможно, что в спину своим же, но кого это волнует? Все они пойдут в самоубийственную атаку, конечно. Когда-нибудь даже полковника достанут кельтские снайперы или неудачно скорректированный артиллерийский боеприпас союзного орудия.

Но война на то и война, что порой есть жертвы. В особенности когда многомиллионное население страны позволяет не щадить бойцов. Если полковник дойдёт до конца войны, его ещё и наградят в конце: «за помощь в развитии пищевой промышленности родины». Чештин почему-то был уверен, что подобные награды в штабе есть. Ведь не зря им сказали с потерями не считаться. В Ютландии слишком много людей, а больше, чем людей, разве что винтовок.

— Го-дин полховник! — Из-за угла бетонной постройки вылетел лейтенант. Он хромал. Половина его лица была обожжена фосфором, там осталась только чёрная, надрывистая кожа с кровоточащими ранами. Его левый глаз опух, волосы скрывала красная от обильного кровотечения повязка. Лейтенант явно желал, чтобы полковник увидел его раны и пожалел, так как не прятал обрубок правой руки в плаще, а лицо не закрывал капюшоном и лицевой маской. — Лейтинан Кью-вей. Прошу отмьенить наступленье. Всьему составу полка требуестя…

— Отставить, лейтенант, — спокойно и жёстко отрезал полковник, скрывая улыбку.

Этот остранец был приписан к его полку месяц назад, сразу после гибели ютландского лейтенанта Дойля вместе с третьим батальоном. Чештин сразу невзлюбил иммигранта со столь высоким офицерским званием. Он даже выговаривать их слова так и не научился, куда ему командовать?

Но Чештину давно нужна замена личного состава. Отменять атаку он не будет.

Сжав руки за спиной, полковник проходил сквозь… нет, вовсе не стройные, и даже не ряды. Мужчина шёл через остатки своего полка: прожжённая одежда, повязки, обожжённые лица. Лейтенант покорно плёлся следом. Будто бы дети на отца, смотрели они на него. С надеждой, какая свойственна лишь тем, кто уже погиб. Например, подводникам, оказавшимся в запертом, наполняющемся океанской водой отсеке потопленной лодки. Без малейшего шанса на выживание.

Конечно, они были обречены. Не он, так высшее командование всё равно отдаст приказ. В их мыслях не было ничего, что можно было бы охарактеризовать как «желание бунтовать». Только надежда и пустота, немного боли, мысли о родных, ожидающих их возвращения домой.

Но если кто-то из стоящих перед Чештином и вернётся, то лишь в гробу или инвалидной коляске.

Как в жизни, так и на войне, надо помнить и мириться с тем фактом, что если ты не на вершине пищевой цепи, а всего-навсего мелкоразрядная рыбёшка, если ты — рядовой боец, которому легко найти замену, то считаться с тобой не будут. По крайней мере, половина из тех, что смотрели на полковника, видели его своей высшей силой. Понимающей, доброй, способной защитить, спасти, укрыть… Многие желали верить, что у бога есть планы на каждого. Надеялись, что эти планы не основываются на бесславной смерти в бою.

Говорят, религиозные войны давно прошли. Теперь мы верим в нечто другое: свою нацию, страну, лидеров, идеологию. Но никакая идеология в движении к идеалу не будет беречь пешки на шахматной доске противостояния другим идеологиям. Даже если в её основе лежит ориентир на каждого. В некотором роде полковник, уже достаточно проживший на этом свете и разочаровавшийся в нём, надеялся на бунт. Беспощадный, импульсивный и кровавый, когда войска под новыми знамёнами отправляются в столицу и устанавливают свой порядок. Какой? А столь ли это важно? После революций люди всегда желают верить, что смена власти произошла не зря. На какое-то время всем вдруг покажется, что в теперь-то станет по-другому и новый порядок будет считаться с каждым. Рано или поздно революции случаются. Одна за другой они будут, пока человек полностью не разочаруется в самом себе.

Вот только, как показывает тенденция, когда это случится, людей уже практически не останется. Мужчина ещё раз окинул чутким взглядом толпу оборванцев, мысленно представляя, как через пару часов будет писать рапорт с просьбой отправить ему новых солдат.

Он наконец-то набрал в лёгкие воздух и отдал приказ.