Последний разлом

Часть 1

13.10.443

Я чувствую, будто мне в грудную клетку засунули камень. Камень тяжелый и холодный. Когда я дышу, то чувствую его шершавые края, покрытые мелкими ямочками. Жить с камнем не очень приятно, потому что он мешает дышать, и иногда кажется, что ты во сне – пытаешься взлететь, но по факту просто делаешь какие-то странные пассы руками, похожие на плавание в надувном круге. У меня не очень хорошо получается объяснять, поэтому попрошу вас не ругаться. Все-таки я не писатель и не кто-то в этом духе. Вообще, этот дурацкий дневник меня буквально заставили вести. Наверное, чтобы отслеживать местоположение камня – как он движется в пространстве моего тела, и какие с ним происходят изменения. В конце концов, это серьезный прорыв в науке. Мало кто умудряется жить с камнем в груди. Может быть, я такой один во всем мире.

Док говорит, что никакого камня нет, но я знаю, что он просто врет, чтобы меня успокоить. Это же его работа – успокаивать людей. Если бы он плохо успокаивал, ему бы не платили. Ну или платили бы, но мало, и ему пришлось бы съехать со своих модных апартаментов. Апартаменты я не люблю еще сильнее, чем Дока. Вообще, я в принципе не люблю все, где слишком много света, воздуха и стекла. Стекло внушает мне неясное чувство опасности, и камень начинает особенно гнусно зудеть. Могут ли камни зудеть? Понятия не имею, я не биолог и не почвовед. Кстати, когда я учился в школе, всем, кто учился плохо или недостаточно, угрожали отправкой на факультет почвоведения. Возможно, это просто такое прикрытие для вживления камней в неокрепшие организмы. Так, кажется, я опять сбился с мысли. Так вот, я терпеть не могу стекла. Чем стекло больше, выше и, как сейчас модно говорить, панорамнее, тем более неуютно я себя рядом с ним чувствую. Иногда я слышу, как оно дрожит. Стекла ужасно непрочные, и я не понимаю, почему нельзя строить дома без них. На небе все равно не происходит ничего интересного, кроме вялого движения серых облаков, а на улице происходит исключительно какая-нибудь мерзость, на которую и смотреть-то не хочется.

Чересчурность света мне тоже не особенно нравится. Свет выжигает душу, превращая ее в голый скелет с подгоревшим мясом больных мыслей. Мысли обычно воняют дешевым машинным маслом. Хотя эту строчку надо вычеркнуть, потому что такое писать нельзя. Док говорил, что мысли не могут пахнуть. Он опять врет, но спорить с ним нельзя, это плохо кончится. Большие пространства хуже стекол и ламп вместе взятых. Мне нравятся места с низкой крышей, с укромностью, с плотными стенами. Когда вокруг слишком много пустоты, она может начать вести себя чересчур фривольно. Например, щекотать или внезапно пинать в живот, так, что дыхание сбивается, и перед глазами начинают мельтешить мушиные искры. И почему-то все эти ненавистные мне состояния я вынужден раз за разом переживать, как будто мне недостаточно разнообразных мучений, которые свалились на мою голову.

Когда мы приходим домой, Дед каждый раз спрашивает, стало мне легче. Мне не становится, и, более того, эффект все эти сеансы имеют прямо противоположный. После них я либо злюсь, либо плачу. Это я делаю секретно, пока никто не видит. Не знаю, что хуже – злиться или плакать, но Деда раздражают оба этих состояния. Если честно, я понятия не имею, зачем он вообще так со мной носится. Он давно мог бы оставить меня одного, раз я причиняю ему столько неудобств. Я даже не могу выучить, как его зовут, просто он похож на какого-то деда из рекламы морковных палочек. Когда я спросил, сколько ему заплатили за съемки, он швырнул в меня чайником. Не попал, кстати. Наверное, в старости зрение действительно ухудшается.

Впрочем, чайник — это даже хорошо. Горячая вода полезна для нервов. Так говорил Док, а он человек образованный, ему виднее. Правда, потом он же говорил, что нервов у меня почти нет, а есть только какие-то сбои в химии головного мозга. Не знаю, как химия может болеть.

Кстати, после сеансов камень обычно ведёт себя странно. Сначала он как будто тяжелеет, оседает глубже, и я начинаю дышать чаще, потому что лёгкие работают неравномерно. Потом, через какое-то время, появляется зуд — не снаружи, а изнутри, будто по его поверхности кто-то проводит металлической щёткой. От этого становится очень трудно сидеть спокойно. Наверное, если просунуть руку между рёбрами, я бы смог его почесать. Это глупая мысль, потому что руки туда не пролезают, и вообще люди не устроены так, чтобы чесать внутренние органы. Хотя было бы удобно.

Сегодня Док опять задавал одни и те же вопросы. Спал ли я. Слышал ли голоса. Видел ли «образы». Слово «образы» мне не нравится, оно слишком гладкое и скользкое, как кусок мыла. Я сказал, что иногда вижу тени. Он сделал пометку и кивнул, как будто мы обсуждаем прогноз погоды. Потом спросил, чувствую ли я тревогу. Я сказал, что да, конечно чувствую, потому что жизнь — это объективно опасно. Он снова кивнул и улыбнулся той улыбкой, от которой камень всегда становится холоднее. Не знаю, как он это делает. Возможно, у него просто холодные зубы. В конце он сказал, что мне нужно продолжать вести дневник. «Фиксируйте ощущения», — сказал он. Я кивнул, потому что спорить с Доками бессмысленно.

Сейчас я сижу за столом и пишу, потому что он велел писать сразу после сеанса, пока впечатления свежие. Чернила немного расплываются, потому что пальцы дрожат. Камень сегодня особенно активный, как будто ему тоже не понравился Док. Может быть, камни тоже чувствуют людей. Это было бы логично. Я, например, чувствую некоторых людей на расстоянии, даже когда их не вижу. Например, Деда. Когда он рядом, воздух становится плотнее, как перед грозой, только без молний.

Он сейчас ходит по кухне и гремит посудой. Наверное, готовит чай. Он всегда готовит чай после моих поездок, как будто чай — универсальное лекарство от всех болезней, включая камни, психику и плохую погоду. Иногда мне кажется, что если бы мир начал рушиться, он бы просто поставил чайник и подождал, пока всё само наладится. В этом есть какая-то своя логика, хотя я её не понимаю. Я слышу, как он кашляет. У него тяжёлый кашель, мокрый, будто в груди у него мешок с гравием. Возможно, камни передаются по воздуху, как простуда. Это тревожная мысль, её лучше не развивать.

Кажется, он идёт сюда.

Надо заканчивать, пока он не начал читать через плечо. Он говорит, что не читает, но я ему не верю. Люди всегда читают чужие записи, если видят возможность. Это нормальное человеческое любопытство, его нельзя осуждать.

В общем, на сегодня всё. Камень на месте. Дышать можно, хотя и не идеально. Если произойдут какие-то изменения, я обязательно зафиксирую.

15.10.443

Суп оказался слишком горячим, но я всё равно его съел, потому что Дед смотрел. Он умеет смотреть так, будто ты лично виноват в ядерной войне, если не делаешь, как он сказал. Я обжёг язык и теперь чувствую его отдельно от остального организма — как маленький посторонний предмет во рту. Возможно, у меня теперь два камня, просто второй намного меньше и временный.

Дед сказал, что горячее «расширяет сосуды». Я не знаю, что именно он имел в виду, потому что сосуды у меня ассоциируются с банками для огурцов. Если они расширятся, огурцы просто выпадут наружу. Но спорить с ним бесполезно. Он уверен в своих знаниях так же, как Док уверен в отсутствии камня. Люди вообще очень уверены в вещах, которые не могут проверить.

После чая камень немного потяжелел, но перестал зудеть. Это можно считать улучшением. Док говорил, что после сеансов возможна усталость, эмоциональная лабильность и сонливость. Я не знаю, что такое лабильность, но звучит подозрительно, как название болезни кожи. Усталость действительно есть. Такое ощущение, будто меня разобрали на детали и собрали обратно, но забыли прикрутить несколько винтов. Вроде всё работает, но как-то криво.

Кухня у Деда пахнет рыбой и дымом. Запах въедается в одежду так, что его потом невозможно выветрить, даже если стоять под душем полчаса. Иногда мне кажется, что я сам начинаю превращаться в рыбу. Это неприятно, но, с другой стороны, рыбы не ходят к Докам и не ведут дневники. Дед сегодня опять ругался на таблетки. Сказал, что они делают из меня тряпку. Я не совсем понял, что плохого в тряпках. Тряпки полезные, ими можно вытирать воду. Но, кажется, он имел в виду что-то оскорбительное. Я сказал, что это лечение. Он фыркнул и начал греметь кастрюлями. Когда Дед злится, он всегда что-то двигает — мебель, посуду, ящики. Возможно, так он перемещает агрессию в пространство, чтобы она не оставалась внутри. Это довольно умная стратегия.

Потом он спросил, когда мне снова ехать в Центр. Я сказал — через месяц, если ничего не случится. Он хмыкнул: «Лучше бы не ездил». Я не стал уточнять, почему. Люди часто говорят вещи, с которыми бессмысленно спорить. Вот Док говорит, что наблюдение важно для динамики. Я не знаю, какой именно динамики, но звучит серьёзно.

За окном сегодня серо даже по местным меркам. Облака как мокрая вата, прилипшая к стеклу. Ветер с моря тянет сыростью, и где-то скрипит металл. Здесь много металла — старые конструкции, заборы, какие-то остовы, которые никто не разбирает. Иногда кажется, что город постепенно ржавеет, как старый корабль, просто очень медленно. Дед после ужина пошёл проверять сети на берегу и позвал меня с собой, но я отказался. Камень после поездок обычно ведёт себя нервно, лучше переждать. Он буркнул что-то про «слабые лёгкие» и ушёл, хлопнув дверью так, что посуда звякнула. Я остался один, и в доме сразу стало тише. Тишина тут плотная, почти вязкая, как если бы звук тоже боялся выходить наружу.

Я попытался почитать, но буквы расплывались. Тогда просто сидел и слушал, как ветер ходит вокруг дома. Иногда мне казалось, что вместе с ветром движется что-то ещё — не звук, а скорее ощущение. Будто кто-то проходит мимо стены. Когда Дед вернулся, то сказал, что сегодня рыбы мало. «Что-то их пугает», — сказал он. Я спросил, что именно. Он пожал плечами. Море, по его словам, «ведёт себя странно». Я не стал уточнять, как еще море может себя вести, чтобы его не злить.

Сейчас уже поздно. Камень на месте, тяжёлый, но терпимый. Я думаю лечь пораньше, потому что глаза сами закрываются. Если приснится что-нибудь необычное, запишу завтра. Хотя… пока писал последние строки, мне показалось, что в коридоре кто-то стоял. Просто тёмное пятно у стены. Я посмотрел ещё раз — ничего нет. Наверное, свет от лампы так падает.

На сегодня всё. Камень стабилен. Дыхание удовлетворительное.

17.10.443

Сегодня ночью мне приснился сон, который не растворился сразу после пробуждения. Обычно сны ведут себя прилично — исчезают, как только открываешь глаза, оставляя только обрывки, которые невозможно собрать обратно. Этот оказался упрямым. Он держался за меня, как мокрая одежда за кожу. Во сне был ветер. Это первое, что я запомнил. Ветер сильный, но не холодный, а наоборот — тёплый, сухой, как будто воздух нагрели заранее. Я стоял где-то высоко, и под ногами чувствовался металл. Он вибрировал, словно внутри него работали огромные механизмы. От вибрации у меня зудели зубы, и камень в груди тоже отзывался — странно, потому что обычно во сне я его не чувствую.

Рядом кто-то был. Я не видел лица, но знал, что это важно. Знаете, бывает такое чувство — когда человек рядом, и ты уверен, что он для тебя что-то значит, хотя не можешь объяснить почему. Вот так и было. От него исходило тепло, и от этого камень становился легче, почти невесомым. Это было приятно и одновременно страшно, потому что я не привык к лёгкости внутри себя.

Потом я услышал голос. Женский. Он сказал что-то вроде: «Смотри». Я поднял голову — и увидел небо. Настоящее небо. Не серое, не ватное, не мутное, а глубокое и яркое, такого цвета, который даже трудно описать. Что-то вроде синей краски, которой мажут лодки, но ярче, намного ярче. Как будто цвет существовал сам по себе, без примесей. Я смотрел и не мог понять, почему от этого становится больно. Камень в груди начал нагреваться, словно его положили в печь. Боль была резкая, но я не хотел отворачиваться.

Ветер усилился. Металл под ногами задрожал сильнее. Где-то рядом раздался грохот, будто что-то огромное треснуло. Женщина схватила меня за руку — я это точно помню. У неё были тёплые пальцы, шершавые на кончиках, как у людей, которые много работают руками. Она сказала ещё что-то, но звук утонул в шуме.

А потом я почувствовал свет. Не просто увидел — именно почувствовал. Он коснулся лица, глаз, груди. Камень внутри меня на секунду стал настолько горячим, что я подумал: сейчас он расплавится и вытечет наружу. Но вместо боли появилась странная лёгкость. Как будто внутри меня образовалась пустота, но хорошая, правильная. В этот момент женщина засмеялась. Смех был очень знакомый. От него под рёбрами что-то дрогнуло. Я попытался повернуться к ней, увидеть лицо, но не успел.

Проснулся. Серый потолок. Тишина. Камень холодный и тяжёлый, как обычно.

Я лежал и пытался вспомнить голос, но он ускользал. Осталось только ощущение — что я потерял что-то важное. Это неприятное чувство, потому что невозможно искать то, чего не помнишь. Когда встал, заметил, что ладонь болит. На коже тонкая царапина, будто я провёл рукой по металлу. Я не помню, чтобы вчера где-то царапался. Возможно, задел что-то во сне. Люди иногда царапаются во сне, это нормально. Док говорил про психосоматику. Хотя не уверен, что психосоматика умеет оставлять следы.

Камень сегодня ведёт себя странно. Он не просто тяжёлый — он как будто сдвинулся немного влево. Дышать можно, но ощущение непривычное, словно внутренности поменяли расположение без моего согласия. Я думаю, это из-за сна. Сны иногда влияют на организм. Например, если снится падение, просыпаешься с таким безумным сердцем, словно оно вот-вот разломает тебе грудную клетку. Значит, и нагрев камня во сне мог повлиять на его положение. Это логично.

Дед утром сказал, что я выгляжу «как после драки». Я ответил, что дрался с подушкой и победил. Он не оценил шутку.

20.10.443

Сегодня Дед всё-таки вытащил меня на рыбалку. Сказал, что сидение в четырёх стенах ещё никого не лечило, и посмотрел так, будто лично собирался доказать это на практике. Я пытался возражать, но он просто сунул мне в руки куртку и сказал одеваться. У него есть удивительная способность превращать просьбы в приказы, не повышая голос. На улице было сыро. Не дождь, а такая мелкая влажность, которая висит в воздухе и оседает на лице тонкой плёнкой. От моря тянуло солью и чем-то металлическим. Запах не неприятный, просто холодный. Когда дышишь, кажется, что лёгкие становятся тяжелее.

Берег у нас неровный, с кусками старого бетона и ржавой арматурой. Когда-то тут, наверное, было что-то полезное, но теперь просто обломки. Вода серо-зелёная, мутная, почти без волн. Иногда водяная поверхность меня пугает — она не колышется, а как будто слегка дышит. Я спросил у Деда, нормально ли это. Он сказал: «Море всегда дышит». Возможно, он прав. У него больше опыта общения с морями, чем у меня. Лодка у него старая, но крепкая. Доски пропитаны смолой и пахнут дымом. Я сел осторожно, потому что камень сразу напомнил о себе — тяжесть усилилась, как будто он реагировал на движение воды. Может быть, внутренние органы не любят качку. Это логично.

Дед работал быстро и уверенно. Сети, узлы, крючки — всё в руках у него двигалось так, будто он делает это не думая. Люди, которые много лет повторяют одно и то же действие, становятся похожи на механизмы. Не хочу его обидеть, просто наблюдение. Я попытался помочь, но запутался в верёвке. Он вздохнул и сказал: «Руки у тебя есть, а толку мало». Я ответил, что руки у меня декоративные, для красоты. Он фыркнул. Думаю, это был почти комплимент. Когда мы отплыли немного дальше, стало тише. Берег растворился в сером, и вокруг осталась только вода и звук мотора. В такие моменты пространство кажется слишком большим. Камень начал зудеть изнутри, и мне пришлось сосредоточиться на дыхании. Вдох — выдох. Вдох — выдох. Я стараюсь считать, потому что счёт отвлекает мозг.

Пока Дед проверял сети, я смотрел в воду. В мутной глубине иногда мелькали тёмные пятна — рыба или мусор, непонятно. Один раз мне показалось, что что-то движется слишком быстро и неестественно, как будто скользит вдоль самой поверхности, но, когда я моргнул, ничего не было. Скорее всего, просто отражение. Вода любит обманывать глаза. Рыбы сегодня действительно было мало. В сети попались несколько мелких и одна крупнее, с бледными глазами. Я не знаю, бывают ли у рыб бледные глаза, но эта выглядела так, будто долго лежала без света. Дед сказал, что раньше ловилось больше. «Что-то их гоняет», — сказал он. Я спросил, что именно. Он пожал плечами и сплюнул за борт.

Мы сидели молча довольно долго. С ним удобно молчать, потому что он не требует разговоров. Это редкое качество. Камень постепенно успокоился, даже стал легче, чем дома. Возможно, дело в воздухе. Или в том, что вокруг меньше стен.

Потом Дед неожиданно спросил: «Тебе там опять что-нибудь снилось?». Я не сразу понял, о чём он. Потом вспомнил сон и ответил, что снилась всякая ерунда. Он посмотрел на меня внимательно, но ничего не сказал. У него взгляд тяжёлый, как будто он пытается увидеть сквозь кожу. Мне стало неуютно, и я отвернулся к воде.

Когда мы возвращались, мотор заглох. Просто кашлянул и замолчал. Вокруг стало тихо — настолько, что я услышал собственное сердце. И в этот момент мне показалось, что под лодкой что-то прошло. Не ударилось, не задело, а просто скользнуло. Маленькая подводная тень. Я наклонился посмотреть, но поверхность уже была обычной. Серой и мутной. Скорее всего, крупная рыба. Или доска. В воде много мусора. Дед завёл мотор снова, и мы поехали дальше, будто ничего не произошло.

Сейчас, когда пишу, камень чувствуется спокойнее, чем обычно. Возможно, организм просто устал и перестал реагировать. Но есть одно ощущение, которое не проходит — страх. Будто кто-то всё время находился под лодкой. Не рядом, а именно под. Глупая мысль. В воде полно живых существ, это нормально.

На сегодня всё. Камень стабилен. Дыхание удовлетворительное. Рыба есть.

Часть 2

02.11.443

Сегодня мне пришлось снова ехать в Центр. Я всегда начинаю нервничать ещё накануне, потому что поездки — это много людей, света и открытых пространств одновременно. Камень обычно реагирует заранее, как барометр перед дождём. С утра он был тяжёлый и холодный, будто ночью кто-то подложил к нему еще парочку камней поменьше. Возможно, это просто тревога. Док говорил, что ожидание события иногда хуже самого события. Он, кстати, часто говорит очевидные вещи с таким видом, будто открывает новые законы физики.

До станции идти минут двадцать. Дорога кривая, с провалами в асфальте и кусками старой плитки, которая давно перестала быть ровной. Между домами растёт трава, местами уже почти кусты. Некоторые здания пустые — окна выбиты, стены в трещинах. Иногда кажется, что район постепенно растворяется, как кусок сахара в воде. Возле станции людей больше, чем обычно. Все с пропусками. Их видно сразу — по напряжению в плечах и тому, как они держат руки ближе к телу. Когда у тебя есть документ, который нужно показать вооружённым людям, тело само становится осторожным. Это, наверное, древний инстинкт. Станция высокая. Металлические опоры уходят вверх, и на них серой грудой лежит платформа. Когда поднимаешь голову, кажется, что конструкция слишком тяжёлая для своих ног. Я всегда думаю, что однажды она просто сложится, как карточный домик. Это неприятная мысль, но вполне логичная, ведь металл стареет. Перед входом расположились рамки контроля и люди в форме, которые к ним прилагаются. Форма тёмная, почти чёрная, с жёсткими воротниками. У них одинаковые лица — не потому, что они похожи, а потому, что выражение одинаковое. Пустое и внимательное одновременно. Один проверяет документы, второй смотрит на людей. Просто смотрит, ничего не делает. От этого становится неуютно.

Когда подошла моя очередь, камень начал зудеть. Это всегда случается, когда я вижу форму и оружие в одном пространстве. Возможно, организм чувствует угрозу. Я протянул пропуск. Пластик холодный, края немного стёртые — я часто его держу в руках, даже когда не нужно. Сотрудник долго смотрел на карточку, потом на меня, потом снова на карточку. У меня появилось ощущение, что он ищет что-то неправильное. Сердце противно застучало. Я уже начал думать, что документ просрочен или повреждён, когда он молча кивнул и вернул его. Второй сотрудник провёл сканером вдоль тела. Прибор тихо пискнул возле груди, и я на секунду испугался, что он обнаружит камень. Глупо, конечно, потому что Док говорит, что камня нет. Но прибор всё равно пискнул. Человек в форме ничего не сказал, просто махнул рукой — проходите.

Внутри станции свет всегда ярче, чем снаружи. Лампы холодные, белые, без теней. Стеклянные стены пропускают серое дневное марево, и всё пространство кажется слишком пустынным. Камень начал давить сильнее. Люди стояли группами, но разговаривали мало. У всех одинаковые лица — нет ни радости, ни тревоги. Немая готовность двигаться дальше. Я сел на край скамейки и старался дышать ровно. Вдох — выдох. Когда подошёл поезд, сначала появился звук, низкий гул, который проходит через металл платформы прямо в ноги. Потом из-за поворота выехала длинная серебристая змея. Поезд всегда кажется мне слишком чистым для нашего района. Гладкие стены, большие окна, отражения. Как будто он принадлежит другому месту и просто иногда заезжает к нам по ошибке.

Внутри пахнет пластиком и чем-то стерильным. Сиденья мягкие, ровные, без пятен. Я сел у окна и сразу пожалел об этом, потому что стекло рядом с лицом — плохая идея. Но пересаживаться было неловко. Когда поезд тронулся, район начал уходить назад. Сначала медленно, потом быстрее. Я смотрел на дома — пыльные, низкие, облупленные. Между ними тянулись пустыри, куски леса, старые дороги. Иногда попадались люди, маленькие, как игрушечные фигурки. От высоты немного кружилась голова. Камень реагировал на пространство. Чем дальше мы ехали, тем сильнее становилось ощущение пустоты вокруг. В какой-то момент я поймал себя на мысли, что если поезд остановится прямо сейчас, я не смогу выбраться наружу. От этого неприятно застучало в висках.

Постепенно пейзаж начал меняться. Сначала дома стали выше. Потом появились новые дороги, широкие, ровные. Потом стеклянные здания. С каждым километром всё выглядело чище, аккуратнее, правильнее. Как будто город делился на две части, и граница проходила где-то посередине маршрута. Когда показались первые небоскрёбы, у меня перехватило дыхание. Они всегда производят странное впечатление — одновременно красивое и пугающее. Огромные стеклянные стены отражают серое небо, и кажется, что здания уходят бесконечно вверх. Камень в груди начал давить так сильно, что пришлось отвернуться от окна. Люди в вагоне тоже изменились. Одежда ярче, лица красивее (будто с них стерли все морщины), движения увереннее. Никто не держался за поручни так судорожно, как на окраине. У некоторых были прозрачные сумки с логотипами магазинов.

В какой-то момент я заметил в отражении окна силуэт позади себя. Черная тень человека стояла в проходе. Именно тень, мягкая, слегка неровная по краям, как плотное сгущение в воздухе, почему-то окрашенное в черный цвет. Я обернулся. В проходе никого не было. Снова посмотрел на стекло. В нем отражались только другие пассажиры. Тень исчезла. Наверное, окна поезда могут искажать картинку. Я постарался дышать глубоко, чтобы выровнять пульс. Все в порядке. Я в безопасности. Только камень стал холоднее.

Когда объявили нужную станцию, голос в динамике звучал слишком бодро. «Добро пожаловать», — сказал он. Я всегда думаю, кому именно рады. Мне точно нет. Поезд замедлился, и за его окнами остались только стекло, металл и свет.

**

Центр всегда ощущается как другой мир, хотя формально это тот же город. Просто более вертикальный. Когда выходишь со станции, первое, что чувствуешь — воздух. Он другой. Не чище, нет, просто суше. Как будто из него убрали лишнюю влагу. Дышать легче, но камень почему-то становится тяжелее. Возможно, организм не любит перемены. Платформа вытягивается в стеклянный переход. Стекло со всех сторон — стены, потолок, даже пол местами прозрачный. Я стараюсь смотреть вперёд, а не вниз. Когда видишь под ногами высоту, мозг начинает придумывать сценарии падения. Это бесполезная функция, но отключить её невозможно. Люди двигаются быстро. Никто не толкается, но поток плотный. У всех какие-то дела и направления.

На выходе снова проверка. Пропуск нужно приложить к панели, потом пройти через рамку. Рамка светится мягким голубым, почти приятным, но внутри неё всегда холодно. Когда я проходил, луч сканера на секунду задержался на груди. Я даже почувствовал лёгкую вибрацию, как будто что-то там сканировалось глубже, чем положено. Сотрудник посмотрел на экран, потом на меня, и кивнул. Ничего не сказал. Они редко говорят лишнее.

На выходе пространство открывается сразу — площадь, дороги, здания. Всё большое. Слишком большое. Небоскрёбы уходят вверх, пока взгляд не теряется в сером небе. Стеклянные фасады отражают друг друга, и получается странный эффект бесконечности — будто город умножает сам себя. Свет тут ярче, чем на окраинах. Не яркий, просто больше отражений. От стекла, металла, экранов. Камень реагирует на это плохо. Он начинает давить снизу вверх, будто пытается выдавить воздух из лёгких. Я стараюсь идти медленно и дышать ровно, чтобы не привлекать внимание. На зданиях висят голографические баннеры с рекламой. Лица улыбаются, люди в красивой одежде, надписи про комфорт, безопасность, стабильность. Я всегда думаю, для кого это. Уж точно не для меня. Но смотреть всё равно приходится, потому что экраны большие и яркие. На первых этажах небоскрёбов много магазинов. Прозрачные витрины, внутри мягкий свет, товары аккуратно разложены. Я видел там пару блестящих лакированных сапог — цена больше, чем Дедовские доходы за полгода. Люди заходят, выходят, несут пакеты. У некоторых лица усталые, но всё равно спокойнее, чем у нас на окраине. Как будто у них есть гарантия, что завтра будет похоже на сегодня. Иногда мне кажется, что Центр — это не просто район, а отдельный организм. Он живёт по своим законам. Дышит огнями голограмм, шумом, движением людей. Если долго стоять на месте, возникает ощущение, что тебя вытолкнет обратно, как чужеродный предмет.

По дороге к клинике я прошёл мимо полицейского участка. Перед входом охрана. У этих взгляд тяжелее, чем у тех, что на станциях. В руках какие-то новомодные легкие бластеры, а не просто автоматы. Я всегда стараюсь не смотреть прямо на них. Взгляд — это интерес. Интерес — это подозрительно. А когда что-то подозрительно — это проблемы. Лучше просто идти. На углу светился красным большой информационный стенд. Обычно там показывают объявления о пропусках, правилах передвижения, новостные сводки. Сегодня появилось что-то необычное. Я заметил краем глаза. Просто лица людей с надписями — такое часто бывает.

Потом одна картинка привлекла внимание сильнее остальных. Я не сразу понял почему. Женщина. Молодая. Светлые волосы, собранные назад. Взгляд прямой, почти вызывающий. Под фотографией крупно, большими буквами: «В розыске. Награда за любую информацию». Дальше имя, но я не успел прочитать полностью. Камень в груди резко дёрнулся, будто кто-то изнутри толкнул его кулаком. Дыхание сбилось. На секунду потемнело в глазах. Я остановился, сделал вид, что завязываю шнурок, и снова посмотрел на лицо. Лия Харпер. Ниже текст про опасность, какие-то преступления, контактные данные полиции.

Я не знаю, почему у меня появилась такая реакция. Лицо незнакомое. Я точно её не знаю. Камень стал горячим. Прямо физически горячим. Я приложил руку к груди, надеясь, что никто не заметит. Прошло секунд десять, и ощущение начало ослабевать. Я пошёл дальше, но несколько раз ловил себя на мысли, что пытаюсь вспомнить, где мог видеть это лицо. Ничего не получилось. Память была пустой, как Дедовское ведро для картофельных очисток.

Клиника находится в одном из средних зданий — не самом высоком, но всё равно выше всего, что есть у нас. Внутри тихо, ковры на полу, приглушённый свет. Здесь всегда пахнет чем-то стерильным и сладковатым. От этого запаха камень немного успокаивается, возможно, потому что мозг связывает его с лечением. Когда меня вызвали, я встал слишком резко, и на секунду потерял равновесие. Медсестра спросила, всё ли нормально. Я сказал, что да. Не хотелось объяснять про камень.

**

Домой я ехал так, будто меня кто-то вывернул наизнанку и оставил сохнуть на ветру. Центр всегда делает со мной такие вещи. Там внутри я держусь — потому что там нельзя не держаться. Там слишком много ровных линий и людей с лицами, как будто их кто-то тщательно вымыл. Там ты просто собираешься в маленький комок и ползёшь по маршруту. На подходе к станции мне сразу захотелось исчезнуть. Не в смысле «умереть», а в смысле стать чем-то маленьким и незаметным — гайкой в кармане, клочком бумаги, грязным жетоном на дне рюкзака. С такими проще: на них не смотрят, их не сканируют, им не задают вопросы.

Я вышел из клиники чуть раньше, чем планировал, потому что боялся просрочить пропуск. Это было глупо — он и так действовал до вечера. Почему-то мой мозг любит хвататься за всякие мелочи, раскручивать их и превращать в чудовищ. Например, та голограмма. То, как камень ударил меня изнутри, будто в грудной клетке кто-то проснулся и попытался вырваться наружу. Я старался не вспоминать, но воспоминание вспоминалось само. Оно было липкое, как рыбья чешуя на пальцах.

У станции было много людей. Кто-то смеялся, кто-то говорил по невидимой связи. Мне хотелось идти вдоль стены, но стены там в основном стеклянные, а вдоль стекла идти ещё хуже. Стекло делает тебя видимым со всех сторон, отражает, удваивает. В отражениях всегда можно встретить не то, на что рассчитывал. На контрольном пункте я приложил пропуск к панели. Панель мигнула, пропищала, и рамка раскрылась, как пасть. Мне всегда кажется, что эти рамки любят людей. В смысле — любят их пропускать через себя. Сканер пробежался по телу. Я снова почувствовал ту же вибрацию, как будто что-то уткнулось мне прямо в камень и проверяет, на месте ли он. Камень в ответ стал холоднее и тяжелее, как будто собирался изображать мертвого. Может быть, он тоже понимает правила игры: если будешь слишком активным — тебя заметят. Сотрудник посмотрел на экран. Потом на меня. Я сделал лицо нормального человека. Это сложно, но я тренируюсь. Нормальные люди не дышат так, будто им не хватает воздуха. Нормальные люди не прижимают ладонь к груди, как к тайнику. Нормальные люди не думают о камнях. Охранник вернул мне пропуск. Я прошёл, стараясь не ускоряться. Быстро ходят только те, кто знает, куда идёт. В Центре я всегда иду так, будто ошибся дверью и вот-вот меня выведут обратно.

На платформе было светло. Не солнечно — солнца все равно нет — просто светло, потому что всё вокруг отражает свет. Стены. Поручни. Пол. Лица. Даже одежда людей здесь будто сама светится. Когда я стою среди света, кажется, что с меня хотят снять кожу и посмотреть, что внутри. Не знаю, откуда эта мысль. Возможно, просто паранойя. Док говорил, что это тоже бывает. Поезд пришёл вовремя. В Центре всё всегда вовремя. Я вошёл и сразу почувствовал запах пластика. Он меня успокаивает и раздражает одновременно. Успокаивает — потому что ассоциируется с безопасностью. Раздражает — потому что в природе так не пахнет. Природа пахнет рыбой, сыростью, дымом и ржавчиной. В природе всё честнее. Я сел подальше от окна. После прошлой поездки я решил, что больше не буду добровольно сидеть рядом со стеклом. Сидеть рядом со стеклом — это как сидеть рядом с мыслью, которая может треснуть. И треснуть она может в любой момент. Не знаю, что тогда произойдёт. Возможно, ничего. Но мозг не любит «возможно».

Рядом сидел мужчина в красной куртке и читал новости на экране мобильного коммутатора. В его очках отражалось легкое мерцание. Мне было видно только мелькание строк и картинки, которые я не успевал рассмотреть. Я отвёл взгляд. Чужие новости — это чужая жизнь. Мне иногда кажется, что если слишком долго смотреть на чужую жизнь, она может прилипнуть. Когда поезд тронулся, напряжение чуть отпустило. Движение — это хорошо. Пока ты движешься, ты хотя бы понимаешь, что делаешь. Сначала мы ехали среди бесконечного стекла. Небоскрёбы отражали друг друга, будто смотрелись в зеркало и проверяли, достаточно ли они высокие. Рекламные экраны мерцали, как большие светляки. Потом поезд ушёл по длинной дуге, и постепенно Центр начал отступать. Стекла стало меньше. Металл стал грубее. Свет стал тусклее. Мир начал возвращаться к своему обычному серому состоянию, как будто кто-то выкрутил яркость вниз. Я чувствовал это телом. Камень внутри меня на каждом километре становился чуть легче. Не сразу, не резко — но будто меня понемногу отпускали. В Центре его как будто держат за поводок. На окраинах он гуляет посвободнее.

Поезд остановился на моей станции, и воздух сразу стал влажнее. Это было так заметно, что я даже на секунду подумал: неужели влажность может меняться на границе района? Потом понял, что, вероятно, просто ветер с моря. Здесь он ближе. Спускаясь по лестнице, я услышал, как под ногами скрипит металл. Скрип был знакомый, домашний. Я поймал себя на том, что мне даже приятен этот звук. В Центре ничего не скрипит. В Центре всё слишком новое.

Наша станция выглядит так, будто её строили для Центра, но забыли доделать на полпути. Опоры массивные, лестницы высокие, панели яркие, хоть и облезли местами. На одном из столбов кто-то написал что-то маркером, но дождь и время сделали надпись нечитаемой. Я люблю такие надписи. Они не врут и не пытаются быть вечными. Я пошёл домой по привычному маршруту. Через два перекрёстка, мимо продуктового магазина, который то работает, то нет. Дальше — через двор с пустой детской площадкой. Качели там давно не качаются. Они стоят неподвижно, как две металлические руки, которые больше никому не нужны. Иногда я думаю, что в детстве люди были проще. Потом вспоминаю, что у меня детство тоже было не очень, и понимаю, что мозг опять врёт.

Чем дальше от станции, тем меньше людей. Это нормально. Люди не любят ходить просто так. Они ходят только по делу: за водой, за рыбой, за лекарством, за пропуском. Гулять тут не принято. Я шёл и думал о женщине в розыске. О её лице. О том, как оно будто зацепило что-то внутри меня, как крючок цепляет влажную рыбью губу. Я пытался представить её голос, но в голове ничего не было. Пусто. Пустота тоже бывает громкой. Она шумит, как радиопомехи, только внутри черепа.

На третьем повороте я увидел дом. Он стоит чуть в стороне от дороги — старый, четырёхэтажный, с пустыми окнами. Стены облупленные, местами кирпич торчит наружу, как кость. Вокруг него трава выше колена и кусты, которые уже почти начали брать его в плен. Я проходил мимо него сотни раз. Я всегда его обходил, потому что заброшенные дома пахнут тем, что мне не нравится: тишиной, пылью и чужим присутствием. Сегодня я остановился. Не знаю, почему. Сначала я подумал, что просто устал и решил передохнуть. Но я не присел. Я просто стоял и смотрел. Камень внутри меня повёл себя странно: не сжался, не забился, не зазудел — а будто потянул куда-то. Как магнит, который вдруг вспомнил, что у него есть полюса.

Я сделал шаг ближе и почувствовал запах сырости. Из дома тянуло холодом. Такой холод бывает в подвалах, где вода стоит по щиколотку, и в местах, где долго никто не живёт. «Зачем?» — спросил я сам у себя. Ответа не было. Я подошёл к подъезду. Дверь была перекошена и приоткрыта. На ней висел ржавый замок, но он давно перестал выполнять свою основную функцию. Я заглянул внутрь. Там было темно, но не совсем. Сквозь выбитые окна проникал серый свет. Он ложился на бетонные ступени и мусор, и всё это выглядело как декорация. Мне сразу не понравилось, что я подумал слово «декорация». Декорации бывают в спектаклях. А у нас тут не спектакль. У нас тут, к сожалению, жизнь.

Я вошёл. Шаги отдались эхом. Эхо здесь было живое, как будто дом слушал меня и повторял. Камень тяжело опустился в груди. Я попытался сказать себе, что это глупо, что мне не надо сюда, что у меня вообще-то есть дела. Например, домой к Деду. Но ноги продолжали идти. Лестница вверх была завалена кусками штукатурки. На стенах — следы копоти. Возможно, здесь был пожар. Или просто кто-то жёг внутри костёр. В заброшенных домах люди иногда жгут костры. Это звучит неправильно, но люди вообще часто делают неправильные вещи. Особенно когда им холодно. На втором пролёте я увидел на стене рисунок — детскую рожицу мелом. Её нарисовали давно, но след остался. Круглые глаза, улыбка. Мне стало не по себе. Я не люблю, когда что-то слишком живое остаётся в мёртвом месте. Это как улыбка на трупе. Простите. Это опять плохая мысль.

Я поднялся этажом выше и остановился у двери одной из квартир. На самом деле, двери там почти не было — только рама и куски дерева. Внутри сгущался полумрак. Я не собирался заходить. Я даже не знаю, почему я дошёл до этого места. Но я почувствовал, что должен посмотреть. Я сделал шаг внутрь. В комнате пахло старостью и мокрым бетоном. На полу валялись обрывки обоев. В углу стоял старый шкаф, перекошенный, как будто его пытались вынести и бросили на полпути. Я прошёл дальше и увидел окно без стекла. Из него было видно серое море, но море отсюда казалось ещё более плоским, ещё более чужим. И в этот момент я заметил тень.

Она была не там, где должна быть. Тень стояла у стены — вязкое тёмное пятно, чуть выше человеческого роста. У неё не было деталей. Не было лица, рук, одежды. Просто сгусток темноты, как если бы кто-то вырезал из реальности кусок света. И самое неприятное — она не совпадала ни с одним предметом. Тень была там, где ей нечего было делать. Я замер. Камень внутри меня сжал грудь так, будто решил раздавить рёбра. Воздуха стало мало. Сердце ударило один раз, потом второй, потом начало стучать быстрее, и от этого стало ещё хуже. Я попытался себя успокоить. Это просто усталость. Это просто голова. Это отражение. Это…

Тень шевельнулась. Не резко. Не как человек. Скорее как дым, который на секунду поменял форму. Я понял, что это не отражение. Мне стало так страшно, что мозг перестал думать. Осталось только тело. Тело знает, что делать в таких ситуациях: уходить. Быстро. Желательно — вчера. Я развернулся и побежал. Я не помню, как спускался по лестнице. Помню только скрип, мусор под ногами и то, как я почти упал на одном пролёте. В голове звенело. Камень колотился в грудь, будто хотел выпрыгнуть. Воздух свистел, как в дырявой трубе. Выскочив на улицу, я остановился и согнулся, пытаясь дышать. Руки дрожали. Я оглянулся на дом. Дом стоял спокойно, как стоял всегда. Окна пустые. Дверь приоткрыта. Ничего не шевелилось.

«Ты видел это?» — спросил я сам у себя. Ответа не было. Я пошёл домой быстрее, чем обычно. Почти бегом, но так, чтобы не выглядеть слишком странно. Странно выглядеть опасно. Люди у нас не любят странных. И я тоже, если честно, не люблю. Потому что я сам такой, и это раздражает.

Когда дошёл до дома Деда, он был на кухне. Гремел посудой. Всё как обычно. Как будто ничего не произошло. Как будто я не залезал в заброшенный дом и не видел там тень.

— Ну? — сказал он, даже не поворачиваясь. — Доехал? Живой?

— Живой, — ответил я.

— В Центре опять тебя мучили?

Я хотел сказать «нет», но вспомнил женщину. И вспомнил дом. И понял, что, возможно, мучают меня не в Центре. Возможно, я мучаюсь просто по факту своего существования.

— Нормально, — сказал я, потому что это слово было удобным. Им можно закрыть любую дыру.

Дед поставил передо мной кружку. Чай. Конечно. Я взял кружку обеими руками, чтобы они перестали дрожать. Камень внутри всё ещё был холодный и тяжёлый, но постепенно начинал легчать. Я не рассказал ему про дом. Не потому, что не доверяю. А потому, что если произнести это вслух, оно станет реальным. А реальность — это такая вещь, с которой потом приходится что-то делать.

На сегодня всё. Камень на месте, хотя ведёт себя мерзко. Дыхание восстановилось. Руки всё ещё чуть дрожат. Возможно, это просто усталость.

Возможно.

06.11.443

Сегодня ночью мне снова приснился сон. Он начался странно — без перехода. Обычно сначала бывает что-то бессмысленное: комнаты, люди без лиц, какие-то разговоры, которые исчезают, как только просыпаешься. Здесь пространство появилось сразу.

Сначала я подумал, что падаю, потому что под ногами ничего не было. Но потом понял, что не падаю. Я висел. Или летел. Это трудно описать, потому что тело во сне ведёт себя иначе — оно не весит столько, сколько весит обычно. Камня тоже почти не было. Он присутствовал, но как будто далеко, на заднем плане. Воздух был плотный. Не холодный и не тёплый — просто плотный, как вода, в которой можно двигаться. Я попробовал пошевелить руками и неожиданно понял, что могу управлять движением. Это было очень естественно, будто я всегда так делал. Я наклонился вперёд — и полетел. Город подо мной был тёмный и серый. Огни кое-где светились, но не ярко. Сверху он казался меньше, чем на самом деле, как макет. Я видел улицы, крыши, редкие машины, тонкие линии дорог. Было тихо. Настолько тихо, что я слышал собственное дыхание.

Потом я поднялся выше и увидел купол. Он был огромным. Намного больше, чем кажется снизу. Снизу это просто серый свод, который торчит где-то там, над облаками. Здесь он был рядом — настоящая поверхность, бесконечно расползающаяся по сторонам. Полупрозрачная, но не стеклянная. Как толстый слой мутного льда с внутренними прожилками. Я подлетел ближе.

Серый свет проходил сквозь купол, но как будто фильтровался. Он становился мягче, тусклее. Поверхность была неровной, слегка шероховатой, с мелкими волнами. В некоторых местах шли линии, похожие на швы или соединения панелей. Я протянул руку. На секунду появилось сомнение — можно ли. Но во сне сомнения быстро заканчиваются. Я коснулся купола ладонью. Он обжег меня таким глубоким холодом, который проходит через кожу прямо в кость. От прикосновения пошла вибрация. Очень слабая, но ощутимая. Как если приложить руку к работающему механизму через толстую стену. Я провёл пальцами по поверхности. Под пальцами чувствовались бугорки, как у старого металла или камня, отполированного ветром. И вдруг появилось непонятное чувство. Узнавание. Ностальгия. Будто я уже трогал это раньше. Не во сне. На самом деле. От этой мысли внутри что-то дрогнуло. Камень на секунду потеплел.

Я посмотрел вверх — сквозь купол. Сначала ничего не было видно, только мутный свет. Потом я увидел движение. Очень далёкое, почти незаметное. Как тень, проходящая по обратной стороне стекла. Я прищурился, пытаясь сфокусироваться, но картинка расплылась. В этот момент я заметил линию. Тонкую. Она шла по поверхности купола, почти незаметная, как волос. Я поднёс руку ближе и понял — это трещина. Очень маленькая, но настоящая. Я провёл по ней пальцем, и в голове возникло чувство напряжения, будто я прикасаюсь к чему-то, что удерживает огромное давление.

Вибрация усилилась. Где-то внутри купола появился низкий звук. Не громкий — скорее ощущение звука. Он прошёл через руку, через плечо, через грудь. Камень внутри отозвался резкой болью, будто его на секунду сжали тисками. Я отдёрнул руку и вдруг понял, что боюсь. Не просто тревожусь, а боюсь по-настоящему. Как будто купол — это что-то живое.

Вдалеке снова мелькнуло движение за поверхностью. На этот раз я был уверен, что видел. Тёмная форма скользнула вдоль купола снаружи. Слишком большая для птицы. Слишком плавная для облака. Я хотел рассмотреть, но в этот момент поверхность под ладонью дрогнула. Появилось ощущение, будто материал напрягся. Как кожа, под которой двигается мышца. Камень в груди резко стал горячим. Настолько, что я вскрикнул.

И проснулся.

Комната была тёмной. Сердце колотилось так, будто я бежал. Грудь болела. Камень пульсировал, как воспалённая рана. Я лежал несколько минут, пытаясь дышать ровно. Постепенно жар начал уходить, но ощущение прикосновения осталось. Я даже провёл ладонью по груди, проверяя, не осталось ли следов. Ничего.

Сейчас, когда пишу, руки всё ещё немного дрожат. Сон был слишком реалистичным. Особенно поверхность купола. Я помню её текстуру почти так же чётко, как стол передо мной. Наверное, мозг просто перерабатывает впечатления после поездки в Центр. Там много стекла, высоты, пространства. Трещина, скорее всего, тоже просто фантазия. Купол не может трескаться. Если бы он треснул, это было бы в новостях. Новости всегда сообщают о важных вещах. Хотя ощущение давления под рукой было очень настоящим.

На сегодня всё. Камень постепенно остывает. Но почему-то не проходит чувство, что я коснулся чего-то, чего не должен был касаться.

Часть 3

04.11.443

Дед разбудил меня рано. Не специально — просто уронил что-то тяжёлое на кухне, и звук прошёл через дом, как удар молотка по пустой бочке. Камень был обычным. Тяжёлым. На привычном месте. Это даже немного меня разочаровало. На кухне Дед ругался на ящик с инструментами. Гвозди рассыпались по полу, и он ползал, собирая их в ладонь. У него крупные пальцы, и гвозди в них выглядят маленькими, как спички.

— Вставай, — сказал он, даже не посмотрев на меня. — Пойдёшь со мной.

— Куда? — спросил я.

— На склад. Сети забирать.

Я хотел отказаться, потому что не люблю разговаривать с другими людьми, да и вообще лишний раз выходить из дома. Но он уже принял решение. Спорить с ним — всё равно что спорить с погодой. Можно, но бессмысленно. Мы вышли через полчаса. Воздух был холоднее, чем вчера, и пах морем сильнее. Когда идёшь рядом с водой, дыхание становится глубже само собой. Камень сначала сопротивлялся, потом немного отпустил. Возможно, лёгкие любят солёный воздух. Дорога на склад проходит через старый промышленный квартал. Там много низких зданий из серого бетона, с выбитыми окнами и ржавыми воротами. Когда-то там что-то производили — Дед говорил, детали для транспорта. Теперь внутри пусто, только ветер гуляет.

Мы шли молча. Иногда он кашлял — коротко, резко, будто пытается вытолкнуть из груди воду. В такие моменты я всегда думаю о его лёгких. Представляю, что море забралось в них и никогда уже не вылезет назад, даже если он решит от него сбежать. У склада стояли двое мужчин — знакомые Деда. Они обсуждали что-то вполголоса. Когда мы подошли, разговор оборвался. Это нормально. Люди всегда замолкают, когда подходит кто-то третий. А дурацкий мозг автоматически думает, что говорили о тебе.

Один из них сказал:

— Слышал? Вчера наш пропал.

Дед нахмурился.

— Кто?

— Ларс. С той улицы, у берега.

Имя мне ничего не сказало. Я видел этого человека, наверное, сотни раз — в магазине, на дороге — но не помнил лица. Лица стираются из моей головы, остаются только маски: продавец, сосед, рыбак.

— Может, уехал, — сказал Дед.

— Куда? — фыркнул второй. — Пропуск у него кончился.

Они замолчали. В воздухе повисло что-то неприятное. Я почувствовал, как камень чуть сжался, хотя разговор никак ко мне не относился.

— Может, в море, — сказал первый тихо.

Никто не ответил. Я вдруг вспомнил движение под лодкой тогда, на рыбалке. Скользящее, без удара. Мысль была короткой и неправильной.

Мы забрали сети и пошли обратно. Сети пахли водой и рыбой. Я нёс один край, и верёвка резала ладонь через ткань перчатки. Это было даже приятно — физическое ощущение возвращает в тело, когда мысли начинают уплывать. Дорога шла мимо того заброшенного дома, где я недавно был. Я постарался не смотреть, но взгляд всё равно скользнул туда. Дом стоял спокойно. Окна пустые. Дверь приоткрыта. Ничего не изменилось. Страх показался почти смешным. Мозг любит преувеличивать. Но когда мы поравнялись со входом, камень резко дёрнулся. Я замедлил шаг. На секунду показалось, что в одном из окон кто-то стоял. Я часто заморгал и тряхнул головой. Иллюзия пропала.

— Ты чего? — спросил Дед.

— Ничего. Просто задумался.

Я заставил себя идти дальше. Сердце на секунду ускорилось, потом успокоилось. Дом остался позади, а вместе с ним и тревога.

Когда мы вернулись, Дед занялся сетями во дворе, а я остался наедине с собой. Было тихо. Слишком тихо. Я прислушивался. Не к чему-то конкретному — просто к пространству. Как будто оно может что-то сказать. В какой-то момент мне даже померещилось, что в коридоре кто-то идет. Очень осторожно. Я замер, потом заставил себя проверить. Конечно, никого. Сквозняк. Старые доски. Всё объяснимо. Камень к вечеру снова стал обычным — тяжёлым и тупым. Сон почти выветрился, остались только ощущения. Особенно холод под пальцами. Я несколько раз ловил себя на том, что провожу рукой по столу, будто проверяю поверхность.

Это глупо. Купол далеко. Я никогда его не трогал. На сегодня всё. Камень на месте. Дыхание нормальное. День прошёл без происшествий.

05.11.443

Сегодня Дед полез на чердак. Я сначала не понял зачем — он обычно туда не суётся, потому что лестница старая и скрипит так, будто вот-вот сломается. Но он всё равно полез. Я услышал, как наверху что-то гремит, двигается, падает. Потом он позвал меня.

— Подай руку, — крикнул он, высунувшись из люка.

Я подошёл и придержал лестницу. Он спустился, держа в руках коробку. Картонную, с выцветшими надписями. По виду — старую. Очень старую. Такие коробки обычно лежат так, чтобы о них случайно не вспомнить. Он поставил её на стол и некоторое время просто смотрел.

— Нашёл, — сказал он наконец.

— Что? — спросил я.

Дед не ответил сразу. Сел на стул, открыл коробку и начал доставать вещи. Сначала — одежду. Старую куртку, потёртую, выцветшую из зеленого в серый, но сложенную очень аккуратно. Потом какие-то бумаги. Потом фотографии. Фотографии я увидел сразу. Они лежали стопкой — глянцевые, слегка рассохшиеся по краям. Он взял одну и протянул мне.

— Это он, — сказал Дед.

Я посмотрел. Молодой парень лет двадцати с чем-то. Тёмные волосы, короткая борода, улыбка — широкая, уверенная. На фотографии он стоял где-то на улице. На фоне торчали низенькие деревенские дома.

— Хороший, — выдал я автоматически.

— Был, — ответил Дед.

Он сказал это спокойно, но в слове «был» что-то треснуло, как кусок старой фанеры.

— Твой сын?

Он кивнул.

— Йонас.

Имя прозвучало тяжело. Как будто оно давно не использовалось вслух и теперь заново училось существовать. Я посмотрел на фотографию ещё раз. Она вызывала непонятное чувство. Не узнавание, нет. Скорее призрак узнавания. Как лицо актёра — ты уверен, что видел его раньше, но не помнишь, в каком фильме. В голове зажужжала пустота. Память пыталась открыть дверь и не находила ручки. Камень внутри слегка потеплел.

— Он… давно?

— Три года, — сказал Дед.

Три года. Слова повисли в воздухе. Я не знаю почему, но внутри возникло ощущение, будто это число что-то значит. Не для него — для меня. Как будто где-то в голове есть полка с надписью «три года». Грустная и пустая полка. Дед достал ещё фотографии. На одной Йонас был с другими людьми. Трое парней, девушка. Они стояли рядом, смеясь, будто кто-то сказал что-то глупое. Я посмотрел на лица. Сердце на секунду ускорилось. Девушка на краю кадра. Я не смог понять почему, но взгляд задержался на ней дольше остальных. Светлые волосы, собранные назад. Глаза смотрят прямо в камеру. Улыбка не широкая, а чуть насмешливая. Я моргнул.

— Это его друзья? — спросил я.

— Да, — сказал Дед коротко.

Он забрал фотографию обратно, как будто не хотел, чтобы я рассматривал слишком долго. Некоторое время мы молчали. Потом он достал из коробки небольшой металлический предмет и положил на стол. Зажигалка. Тяжёлая. Потёртая. На боку выгравирована буква «J».

— Его, — сказал Дед.

Я взял её в руку. В этот момент произошло кое-что действительно странное. Пальцы сами нашли кнопку. Большой палец нажал, колесо провернулось — искра, огонь. Движение получилось настолько естественным, будто я делал это сотни раз. Я замер.

— Ты куришь? — спросил Дед.

— Нет…

Он посмотрел на меня внимательно.

— А держишь так, как будто да.

Я не знал, что ответить. Внутри мелькнуло чувство, как вспышка без картинки. Просто эмоция. Смех, голос, тёплый вечер. Но всё исчезло прежде, чем оформилось. Я быстро закрыл зажигалку и положил на стол. Камень внутри стал тяжёлым.

— Он… что с ним случилось? — спросил я осторожно.

Дед долго молчал. Потом сказал:

— Связался не с теми людьми.

Он говорил ровно, но я видел, как напряглась его челюсть.

— Говорили им — не лезьте. Есть вещи, которые выше вас. А они… — он махнул рукой. — Молодые. Умные. Думают, что могут мир переделать.

Он замолчал, потом добавил:

— Вляпались. Напали на полицию.

Слово «напали» было гадким. Мне оно не понравилось. Внутри черепной коробки противно что-то заскреблось.

— Где?

— Не знаю, — ответил он. — В новостях говорили. А потом… всё.

Он отвернулся к окну.

— Мне сказали, что его застрелили. Он погиб сразу. Без мучений.

Дед говорил это так, будто повторял чужие слова, которые давно выучил наизусть.

— Хороший был парень, — сказал он тихо. — Упрямый. Но хороший.

Я почувствовал в груди тяжесть. Не камень, другое. Пустоту с краями.

— Мне жаль, — сказал я.

Он кивнул. Некоторое время мы сидели молча. Потом он собрал вещи обратно в коробку, но не вернул её на чердак. Оставил на столе. Когда он вышел во двор, я остался один. Я снова посмотрел на фотографию, которую он не убрал до конца. На девушку. Сердце ударило сильнее. Я не знал её. Но что-то внутри считало, что должен. Это невозможно. Память не работает так.

На сегодня всё. Камень на месте. Состояние странное. День тяжёлый.

06.11.443

Сегодня с утра у магазина было больше людей, чем обычно. Не очередь, просто скопление, как большая туча. Люди стояли группами и разговаривали, но тихо. Когда разговоры тихие, они всегда звучат серьёзнее. Громко обсуждают всякую ерунду — цены, погоду, рыбу. Тихо говорят о вещах, к которым чувствуют уважение. Я сначала не понял, в чём дело. Дед отправил меня за хлебом и молоком, потому что сам возился с мотором лодки. Я подошёл ближе и услышал имя. Ларс.

Тот самый, про которого говорили на складе.

— Четвертый день его нет, — сказал кто-то. — Дома тоже.

— Свалил из этой дыры, — ответил другой голос.

— Да куда он денется? Пропуск у него просрочен.

Я остановился чуть в стороне, делая вид, что рассматриваю витрину. Витрина была грязная, с разводами, и отражение в ней получалось кривое.

— Все вещи на месте. Куртка, ботинки. Даже трубка с табаком.

— Может, в море, — снова прозвучало.

Кто-то тихо выругался.

— Без лодки?

Наступила пауза. Та самая, когда никто не хочет продолжать мысль до конца. Я почувствовал, как внутри слегка сжался камень. Ларса я всё-таки вспомнил. Видел несколько раз. Он жил ближе к берегу, в старом доме с зеленой дверью. Лицо у него было усталое, но доброе. Такие люди обычно никуда не исчезают. Они живут по маршруту: дом — работа — магазин — дом.

Я купил продукты и пошёл обратно. Непослушные ноги сами свернули в сторону другой улицы. Я не планировал туда идти. Просто повернулся и пошёл. Улица была тихой. Дома лепились близко друг к другу — подбитые глаза окон, местами заколоченные. Возле одного подъезда стояли двое мужчин и курили. Я прошёл мимо, стараясь выглядеть занятым. Никто не остановил. Дом Ларса я нашел быстро. Он был таким, как я и запомнил — зеленая дверь, старая краска. Дверь была приоткрыта. Я остановился. На секунду подумал, что это неправильно — заходить в чужой дом. Но потом вспомнил, что люди уже ходили сюда. Иначе как бы они узнали, что он оставил куртку. Значит, дверь открывали другие. Значит, ничего страшного. Я толкнул дверь. Внутри пахло чем-то кислым. Не гнилью, просто застоявшимся воздухом. В прихожей действительно стояли ботинки. Куртка висела на крючке. Всё выглядело так, как будто хозяин вышел на минуту. Камень внутри стал тяжелее.

— Есть кто? — спросил я в пустоту.

Голос прозвучал громче, чем я ожидал. Дом ответил эхом. Хозяина не было. Я прошёл дальше. Кухня — кружка на столе, недоеденный кусок хлеба. Стул отодвинут. Всё обычное. Слишком обычное. И в этом была неправильность. Я почувствовал это своим затылком. Как когда заходишь в комнату после ссоры и понимаешь, что что-то произошло. Я сделал ещё шаг и чуть не свалился, задев носком ботинку за какую-то выемку. Посмотрел на пол. По доскам возле стены шли длинные царапины. Не глубокие, но заметные. Как будто что-то тяжёлое протащили. Или кто-то сильно упирался. Я наклонился. Дерево было влажным. Я провёл пальцем по одной из линий. Шероховатая. Свежая. Камень резко сжался. В этот момент мне показалось, что в дальнем углу комнаты темнее, чем должно быть.

Я поднял голову. Там, где стена встречалась с потолком, висело чертово тёмное пятно. Я зажмурился и сосчитал до десяти. По логике, там как раз должна была быть тень от шкафа. Но свет падал с другой стороны. Тень не совпадала. Я открыл глаза. Пятно осталось. Оно не двигалось, просто было. Но от него шёл холод. Как будто из угла кто-то пристально на меня смотрел.

— Показалось, — сказал я вслух.

Голос прозвучал неуверенно. Я сделал шаг назад. Пятно чуть сместилось. Не резко, почти незаметно. Но я увидел. И в этот момент страх накрыл меня полностью. Он занял все пространство — легкие, живот, кровяные артерии. Я развернулся и вылетел из дома. Воздух на улице показался тёплым. Я сделал глубокий вдох и побежал.

Дома я ничего не сказал Деду. Он возился с мотором и ругался на болты. Обычный день. Обычные звуки. Это успокаивает. Пока всё обычное — ничего страшного не происходит. Это просто тень. Просто свет. Просто усталость. Может быть, побочный эффект от таблеток. Логика звучала убедительно, но камень оставался холодным, как лёд. Вечером, когда стемнело, я несколько раз заметил, что смотрю в окна дома напротив. Не потому, что видел там тени — просто проверял. Это глупо. В окнах обычно видно только свое отражение. Или чужие комнаты, если горит свет.

07.11.443

Сегодня люди собрались у берега. Я сначала не собирался идти. Дед сказал, что Ларса всё равно найдут — «если есть что находить». Но какая-то волна словно вынесла меня туда после завтрака. Возможно, мозг хочет завершённости. Люди плохо переносят недосказанные ситуации. Когда человек исчезает без объяснения, внутри остаётся пустота, и разум пытается её заполнить. Берег был серым, как всегда. Вода почти неподвижная, только мелкая рябь возле камней. Привязанные лодки болтались на месте, слегка покачиваясь. Верёвки скрипели, и этот звук почему-то раздражал.

Несколько мужчин ходили вдоль линии воды, смотрели под причалами, заглядывали в лодки. Один спустился по скользким камням почти в воду, проверяя что-то между сваями. Другие стояли чуть дальше и говорили вполголоса.

— Лодка на месте, — бормотал кто-то.

— Значит, не в море.

— Может, ночью…

— Без куртки?

Снова та самая пауза. Я прошёл ближе. Лодку Ларса я узнал не сразу — они у нас похожи. Но потом увидел синюю полосу на борту. Верёвка была завязана аккуратно, узел тугой. Так не оставляют лодку, если собираются выйти на воду. Так оставляют, когда возвращаются домой. Я наклонился и провёл рукой по борту. Дерево было холодным и мокрым. Нормальным. Никаких следов борьбы, ничего сломанного. Всё на месте.

— Нашёл что? — спросил один из мужчин.

— Нет, — ответил другой.

Они говорили спокойно, но в голосах было слышно какое-то дребезжание. Я подумал, что им, наверное, тоже бывает страшно, просто они не умеют это показывать. Я пошёл дальше вдоль берега. Камни были скользкими, на них налипали черные водоросли. Вода у самой кромки становилась прозрачнее. Иногда видно песок. Иногда — тёмные пятна глубже. Я остановился у места, где мы с Дедом обычно спускаем лодку, и вдруг вспомнил движение под водой в тот день. Скользящее, без всплеска, без звука. Мысль пришла сама: «А если его утащило… что-то из моря?».

Я сразу оттолкнул её. Бред. В воде нет ничего, что может утащить взрослого человека незаметно. Мы не живем в старой кинопроекции для детей. Это реальность. В реальности люди исчезают по банальным причинам: уехал, напился, забрали в больницу, может, в тюрьму попал. Логика была стройной, но камень не соглашался. Он медленно стучал в груди, как второе сердце. Я пошёл дальше. Люди постепенно расходились. Смотреть было больше не на что. Море не отдаёт пропавших быстро. Если человек утонул — его найдут позже. Или не найдут. Такое тоже бывает.

Я остановился и просто смотрел на воду. Иногда поверхность казалось слишком ровной, похожей на зеркало, в котором ничего не отражается. Я подумал, что опять чего-то жду. Как будто вода сейчас что-то сделает. Выплюнет ко мне на берег какое-нибудь морское чудовище. Это абсурд. Я наклонился и бросил маленький камешек. Круги разошлись, и поверхность снова стала обычной. Это помогло отогнать глупые мысли. Но воспоминание про тень из дома не уходило. Если я её видел — это галлюцинация. Мне нужно будет рассказать Доку. Если не галлюцинация… Я остановился на этом месте.

Люди часто придумывают опасности. Это известный психологический механизм. Док объяснял. Эволюция. Так древние люди смогли выжить. Я выбрал эту версию.

Когда возвращался, заметил на песке какой-то след. Не чёткий, просто участок, где песок будто смяли. Как если бы там упало что-то тяжелое. Но рядом были обычные следы ботинок, поэтому я не стал слишком долго всматриваться. Просто отметил и прошел мимо.

Дома Дед спросил:

— Нашли?

— Нет.

Он кивнул.

— Найдут.

Он сказал это так, словно имел в виду не человека, а потерянный инструмент. Вечером я снова вспоминал о тени. Если я болен — всё объясняется. А про другое я думать я не хочу.

На сегодня всё. Камень тяжёлый. Дыхание нормальное. Состояние тревожное.