Последний миф Лавкрафта

Глава 1

Вы скажете, что миром правят зло и добро, находящиеся в постоянном балансе - я отвечу, что это вовсе не так, и что ваши выдумки более похожи на сказки или наивные фантазии. Я знаю точно, что находится под глубинной подкоркой мироздания - знаю, потому что уже на протяжении многих лет то погружаюсь во мрак, то утопаю в ещё большем мраке, а на то, чтобы высунуться на свет и подышать чистым, не осквернённым довлеющей тьмой воздухом, у меня есть считанные минуты.

Вы скажете - сбрендивший ты идиот, прекрасно мы знаем, о какой тьме ты говоришь и благодаря чему написал свои одновременно ужасные и прекрасные рассказы! И будете совершенно правы, потому что я сам давал вам подсказки. Но вы не имеете ни малейшего понятия о том, что случается, когда тьма отвергает длань, протянутую светом, когда она жмёт ладонь самой себе, и наихудшие, самые отъявленные кошмары заполняют голову, дурманят и уволакивают в тёмную и безумную страну, билет в которую имеет слишком дорогую цену.

Моё время тикает, дорогие читатели. В этом письме я изложу всё как есть, открою завесу, покрывающую мою грешную жизнь, и посвящу вас в тайны столь далёкие от привычного уклада, что вы, вероятно, даже не поймёте, о чём идёт речь. Впрочем, всё зависит от вашей готовности понять и от того, насколько вы сами близки к состоянию, в коем ныне пребываю я сам.

***

Мне не дано знать, чем руководствовались высшие тёмные силы, когда хватали меня в свои цепкие лапы и тянули на самое дно. Знаю я только одно - первой я поддался сам, а вторая пришла как её следствие.

Я говорю о наркотиках и о снах. Что из этого наиболее разрушительно и убийственно, судить я не берусь. И без первого, и без второго я не был бы Говардом Лавкрафтом, имя которого, впрочем, сейчас вы найдёте только в уголках рукописей, присылаемых мне со всех концов Провиденса. Мои собственные сборники отвергались в издательствах и были восприняты критиками отрицательно - а что есть смерть писателя, если не отвержение и оплёвывание рукописи, в которую он вложил душу? Главные редакторы журналов иногда помещали мои рассказы куда-нибудь в середину их печатного издания. Наверное, они считали, что это должно было в какой-то мере меня удовлетворить, но я всё время рвался к большему.

Я увеличивал дозы и видел всё более захватывающие, фантастические сны. Первоначально, пока я только привыкал к морфию, видения эти были пугающими, растлевающими, и чётко я понимал, что это последствия наркотиков. Но чем дальше я погружался в омут, тем более ощущал, как другая сила, осмысленная и чёткая, тянет меня на другую сторону пустоты, в которой я бродил, потерянный и одинокий, ожидая вдохновения и новых фантасмагорических сюжетов.

Мои тропы составляли лабиринт, росший по мере того, как багаж моих знаний о потустороннем и космическом и, соответственно, рассказов об этом, увеличивался. Ноги несли меня в ещё не изученные уголки серого безмолвного пространства, где спустя время я сталкивался с новым кошмарным видением. Сперва только морфий давал мне необходимую пищу для измышлений, но со временем подключаться к воздействию на моё воображение стало чьё-то влияние извне. Всё вместе это порождало невероятные картины на дне омута, куда я спускался еженощно. Я шёл, и на цепочке моих следов вырастали извилистые стены громадного лабиринта, составленные из циклопической кладки, точно легион титанов шагал за мной по пятам, увековечивая бесцельный путь своего Творца.

Но я сам создавал этот лабиринт, отыскивая новые сущности в запылённых углах, превращая эти мимолётные галлюцинации в полноценные фантазии и изливая их на бумагу в те моменты, когда мне удавалось вырваться из плена головокружительных абстрактных иллюзий.

Я избегал взгляда отвратительного демоноподобного Дагона, молящегося одинокому постаменту среди вязкого вонючего океана. Я узрел воцарение Ктулху, исполинской твари, живущей на дне морском, познал день и час, когда она подымется из вод и подчинит себе всё сущее. Я смотрел на расу шогготов, зябнущих в арктической тьме. Я говорил с Ньярлатотепом, посланником хаоса, и запомнил тысячи его обличий.

В конце концов, я наткнулся на странный пьедестал, к которому вели плоские мраморные ступени. На нефритовой подставке я нашёл древний Некрономикон, раскрыл его и поддался всепоглощающему ужасу, обуявшему мой и без того измученный разум. На страницах этой книги я увидел письмена, изречённые на неведомом языке – но что-то в голове, какая-то ничтожная крупица вселенского разума, посланная мне свыше, помогала мне постичь всю суть этих загогулин и петроглифов. Я прочёл Некрономикон от корки до корки и, исполненный адских моральных страданий, ощущающий тяжесть в голове и конечностях, сбежал из омута на несколько дней.

Тёмные руки, бывшие руками самого Азатота, не тянули меня обратно – они дали мне вдоволь насладиться новым знанием, вылить его вместе с чернилами на белые листы, заполнив их чистой воды безумием. А когда я иссяк, когда написал об увиденном всё, что мне было позволено написать, тогда ощутил острую потребность вернуться на дно омута и продолжить постройку лабиринта.

Я был избран, я был посланником космических сущностей – иначе почему я видел все эти страшные картины? Я должен был перенести их на бумагу, должен был рассказать о них людям и призвать их молиться древним богам – я, и никто другой. В ночных блужданиях я не раз слышал заверения от ведущих меня сил в том, что другого такого адепта забытой религии им сыскать не удалось бы и вовек. И я гордился своим предназначением, будучи уверен в собственной неповторимости и уникальности.

Я строил лабиринт своего разума на самом дне безумия, и это казалось мне делом всей моей жизни. Входя каждый раз в знакомые чертоги, я заново проходил этот лабиринт, заново смотрел на созданных мною или для меня чудовищ. Я считал это высшей наградой и помышлять не мог ни о чём другом. Однако, чтимые мной идолы заботились лишь о душевном моём возвышении – о теле человеческом они не думали. А между тем частое употребление морфия и рак кишечника, который я высмотрел в зеркальной стене лабиринта задолго до того, как это сделали врачи, делали моё существование на светлой плоскости бытия мучительным, невозможным. Тело моё исхудало, оно тряслось от боли и не находило удовлетворения ни в чём. Только окунувшись с головой в видения, я мог избежать физических страданий – но тогда я подвергался страданиям духовным, и иногда мне казалось, что это даже хуже.

Чем меньше времени мне оставалось для изучения омута, тем быстрее я начинал передвигаться по нему, тем тщательнее выискивал в пустоте новые сюжеты и новых существ. Наступил момент, когда я начал бежать, что в физических реалиях уже претило моему самочувствию и было неосуществимо. В лабиринте я разгонялся до спринтерской скорости, стремясь поскорее ворваться в неизученные углы, как можно быстрее отыскать неописанное и перенести это на бумагу.

И чем мне было хуже, тем больше от меня отстранялись мои боги. Они лишили меня опеки, бросили на волю собственной фантазии, махнули рукой, посчитав, что мой земной путь вот-вот окончится. Я изо всех сил стремился доказать обратное, ища выход из лабиринта, но меня подводило отсутствие покровительства – пользуясь лишь хилой человеческой интуицией, я плутал и блуждал, и никто не посылал мне спасительную искру, чтобы отметить нужный поворот.

Раз за разом я приближался то к Дагону, то к великому Ктулху, то к племени Глубоководных из Иннсмута, и бежал от них прочь, ибо приближение к уже ведомому и описанному не давало мне той новой пищи для разума, к которой я так пристрастился.

Мной перестали играть, я был пешкой, выброшенной с доски, и теперь не мог не то что найти путь в туманные дали, исполненные гротескных химер и сладкой эйфории – я не мог даже выбраться из лабиринта, всплыть на поверхность омута и вернуться в реальность.

Я был пойман в чудовищную западню, вынужденный метаться из угла в угол в лабиринте, напоминавшем выброшенный на берег, перевёрнутый приливом колоссальный аммонит. Я то бросался в новые ходы, то останавливался на месте и рыдал от бессилия, колотя голыми руками стены лабиринта. Я сбил костяшки пальцев в кровь, перестал чувствовать руки до самых плеч, натёр на пятках болезненные мозоли, сочащиеся гнусной жижей. Я был несчастен, практически раздавлен, убит – и это, судя по всему, было последним моим испытанием, которое я не выдержал. Меня проверяли, смогу ли я найти путь, когда всякая надежда уже будет утеряна, и выберусь ли в манящую неизвестность из нагромождений циклопических камней – и я не справился с поставленной задачей. Я сдался.

Я обхватил колени руками и долго-долго раскачивался на одном месте, а стены нависали над головой, точно желая поглотить меня, обрушиться всем своим весом, став последней могилой для безумного писателя из Провиденса. И когда последняя крупица надежды и веры во мне угасла, я увидел, как загорелся вдали спасительный маячок.

Моя роль в этом всём была исполнена. Меня возвращали в реальность, выводили из игры, где я служил сосудом, вместилищем великих идей, и я противился зову маячка. Но кто такой Говард Лавкрафт в сравнении с космическим хаосом и вселенской гениальностью? Я снова бежал, и слёзы из моих глаз взмывали вверх, где многократно размножались, а потом обрушивались плотной стеной солёного дождя обратно на меня.

Чем ближе становился портал, через который я должен был вернуться в реальность, тем хуже я себя чувствовал, тем больнее сдавливала моё возвышенное «я» гниющая и отмирающая телесная оболочка.

Я очнулся на своей кровати, весь усыпанный листами бумаги и залитый чернилами. В наркотическо-шизофреничной эйфории я пытался, видимо, что-то писать и выражать, но потерпел неудачу. Монотонный бег по лабиринту меня утомил и ввёл в состояние, близкое к катарсису. Я умирал, но умирал тихо, свободно – вышвырнутый, ставший ненужным, отживший и отработавший своё инструмент…

***

И вот теперь я сижу за столом, объятый сомнениями и тревогами. Как скоро придёт смерть? Когда моё тело окончательно потеряет всяческую связь с духовным и выплюнет мою истерзанную душу в тёмные грани космоса? Не раз мои мысли касались револьвера в верхнем ящике комода, и не раз я подходил к окну, глядя на далёкую и твёрдую мостовую. Всякий раз меня останавливает снова вспыхнувшая надежда.

Я надеюсь на то, что наркотический бред и вызванные им сны вновь поведут меня по тёмным пустошам. Но я больше не получаю никакого блаженства, никакого удовольствия от морфия – он мне опротивел, да и денег на новые дозы практически нет. Из зеркала на меня смотрит труп – изжёванный, помятый, держащийся на плаву за счёт одной только безумной веры. «Ты спрятался в густой траве на заднем дворе, но Смерть уже настраивает газонокосилку» - сказал последний из моих реальных друзей, захлопывая за собой дверь, и я хочу, чтобы эти слова вошли в новый мой рассказ. И я беру ручку, беру листок, начинаю писать – и понимаю, что без моих опасных фантазий ни на что не годен. Я – карандаш без грифеля, ручка без стержня, перо без ости. Я – опустошённый сосуд, который готовится улечься в кровать и больше никогда не встать.

Об этом я хотел написать в своей последней записке, уважаемые читатели. Может, когда-нибудь её найдут и смогут достойно представить обществу. Вот только у меня нет уверенности, что вы проникнетесь духом моего ночного бреда – большинство посчитает меня душевнобольным, и, наверное, это к лучшему.

Но если кто-то из вас, погрузившись в лабиринты собственного разума, наткнётся там на стену, где кровью написано моё имя – это сделал я, будучи в бессознательности и крайнем отчаянии – прикоснитесь к ней, позовите меня, и я спущусь к вам из недр космоса, возьму вас под своё покровительство и поведу по тёмным коридорам к новым писательским свершениям. Я стану вашим богом, а вы – адептами моей религии.

Ведь кто, если не я, более достоин после смерти оказаться богом?