Последний император. Книга 3

Глава 1

Закладка:

Последний император. Книга 3

Москва

Август 1897 года. После двухмесячного путешествия через полстраны императорский поезд приближался к Москве. Кирилл стоял у окна вагона, опираясь рукой на медный поручень, и смотрел, как за стеклом проплывают подмосковные рощи, поля, деревеньки с неизменными белыми церквушками и резными наличниками. Пейзаж этот, ещё вчера казавшийся бесконечным, теперь сжимался, уступая место пригородам: кирпичные заводы, склады, огороды, путевые казармы. Поезд замедлил ход, и в открытую форточку потянуло запахом угольного дыма, смешанным с ароматом свежескошенной травы и едва уловимым, но таким знакомым запахом большого города: запахом печёного хлеба, конского навоза, сырой земли и чего-то ещё, неуловимого, что Кирилл про себя называл «запахом жизни».

Он помнил, как впервые увидел эти пейзажи почти год назад, когда ехал на коронацию. Тогда всё вокруг казалось чужим, непривычным, словно он смотрел на мир через мутное стекло. Каждая станция, каждая деревня, каждое лицо были новыми, незнакомыми, требующими осмысления. Теперь всё стало иначе. Теперь он знал эту страну не по картам и докладам, а по запаху таёжного дыма, по скрипу вагонных колёс, по лицам рабочих, с которыми говорил на перегонах. Он знал её мозолистые руки и согнутые спины, её бескрайние горизонты и её молчаливую, терпеливую силу. И теперь, возвращаясь в Москву, он чувствовал себя не гостем, а хозяином. Требовательным, порой жёстким, но справедливым хозяином, который знает цену каждому потраченному рублю и каждому сказанному слову.

Москва встретила его солнечным утром. Поезд, замедлив ход до почти пешеходного, плавно подошёл к перрону Курского вокзала, того самого, что несколько лет назад был перестроен и расширен в расчёте на растущий пассажирский поток. Вокзал этот, с его высокими арочными окнами и чугунными колоннами, был одним из символов новой, индустриальной России, и Кирилл, ступая на перрон, невольно отметил про себя, что здесь, в Москве, прогресс ощущается острее, чем где бы то ни было.

На перроне, вытянувшись в струнку, стояли встречающие. Впереди стоял московский генерал-губернатор великий князь Сергей Александрович, дядя императора, высокий, сухощавый, с аккуратно подстриженной седеющей бородой и холодными голубыми глазами, в которых читалась смесь почтительности и скрытого напряжения. Рядом с ним стоял городской голова, купец первой гильдии Николай Александрович Алексеев, человек известный своей кипучей энергией и любовью к Москве, именно при нём в городе начали прокладывать первые электрические кабели и строить новые водопроводные башни. Чуть поодаль стоял начальник строительства станкостроительного завода, инженер-технолог Аркадий Петрович Звонарёв, невысокий, плотный, с умными, немного усталыми глазами, и группа инженеров и чиновников в парадных мундирах. За их спинами темнела плотная стена городовых, сдерживавших небольшую толпу любопытных, собравшихся поглазеть на царский поезд.

Кирилл коротко, но учтиво поприветствовал каждого. Он был в штатском платье, без мундира, без орденов, только на лацкане скромный значок инженера путей сообщения, который он носил с тех пор, как побывал на строительстве Транссиба. Этот значок, незаметный для большинства, был для него важнее любого ордена: он напоминал ему о том, что государь это не тот, кто сидит на троне, а тот, кто работает. От генерал-губернатора он узнал, что для него приготовлены покои в Кремле, в Малом Николаевском дворце, и что программа визита может быть скорректирована по желанию Его Величества. Кирилл ответил, что желание у него одно это как можно скорее увидеть завод. Он не затем проехал три тысячи вёрст, чтобы сидеть в кремлёвских палатах. В его голосе не было резкости, но все поняли: император настроен делово.

Он сел в открытый экипаж: изящную рессорную коляску, запряжённую парой вороных, и кортеж тронулся. Москва жила своей обычной, шумной, немного бестолковой жизнью, и Кирилл, глядя по сторонам, невольно сравнивал её с другими городами, которые посетил за последние месяцы. Воронеж с его секретным авиационным заводом, где всё дышало сосредоточенной, почти лабораторной тишиной. Нижний Новгород с его автомобильным заводом, где пахло бензином и свежей краской. Пермь с её станкостроительным гигантом, где грохот паровых молотов отдавался в груди. Красноярск с его суровой, таёжной энергетикой. И теперь была Москва, огромная, пёстрая, многоликая, в которой сошлись воедино и купеческий размах, и дворянская спесь, и народная простота.

На Красной площади, раскинувшись пёстрым морем палаток и лотков, шумел торг. Торговки в цветастых платках наперебой предлагали пироги, квас, сбитень, мочёные яблоки, пряники. Лоточники расхваливали свой товар: ситцы, платки, глиняную посуду, деревянные ложки. Где-то в толпе играла гармошка, и звонкий девичий голос выводил частушку. У Василия Блаженного, ослепительно сиявшего на солнце своими разноцветными куполами, толпились богомольцы, приехавшие со всех концов империи. Крестьянки в тёмных платках, купцы в добротных картузах, странники с котомками за плечами, монахи в чёрных рясах, все они, смешавшись в одну пёструю массу, двигались, говорили, молились, торговались.

По булыжным мостовым грохотали ломовые телеги, гружённые кирпичом, лесом, углём, мукой. Извозчики, завидев кортеж, почтительно сворачивали к обочинам, снимая картузы. На углах стояли городовые в белых летних кителях, провожая экипаж внимательными взглядами. Где-то в переулке звенел колокольчик должно быть, почтовая тройка спешила к вокзалу.

Кирилл смотрел на город и отмечал про себя перемены. На нескольких улицах, ведущих от вокзала к Кремлю, уже горели электрические фонари: те самые, о которых он говорил с Витте зимой. Их ровный, яркий свет, ещё непривычный глазу, выделялся среди тусклых керосиновых ламп. Кое-где были проложены новые мостовые, и колёса экипажа катились ровно, без обычной тряски. На углу Моховой он заметил новое здание: каменное, трёхэтажное, с большими окнами, в которых отражалось утреннее солнце. На вывеске значилось: «Городское электрическое училище». Значит, московские власти не сидели сложа руки. Это радовало.

Но радость была неполной. Тут же, в двух шагах от электрических фонарей, он видел покосившиеся деревянные домишки с подслеповатыми окнами, грязные лужи на немощёных проулках, оборванных ребятишек, копошащихся в пыли. Контраст между новой, индустриальной Россией и старой, патриархальной, был разительным. И этот контраст напоминал ему о том, как много ещё предстоит сделать.

В Кремле, куда экипаж въехал через Спасские ворота, было тихо и торжественно. Древние стены, помнившие ещё Дмитрия Донского и Ивана Грозного, возвышались над площадью, поросшей бархатистой зелёной травой. Часовые у ворот замерли, отдавая честь. Кирилл прошёл в приготовленные для него покои: небольшие, но уютные, отделанные дубовыми панелями и украшенные картинами из русской истории. Он наскоро умылся с дороги, переоделся в свежую рубашку и сразу вызвал к себе Звонарёва.

Инженер вошёл, держа в руках толстую папку с чертежами и ведомостями. Он заметно волновался, но

Закладка:

Завод строился на восточной окраине Москвы, в районе Рогожской заставы, близ пересечения Нижегородского тракта и железнодорожной ветки. Место это было выбрано не случайно, пояснял Звонарёв: рядом проходила линия Московско-Курской железной дороги, что позволяло подвозить материалы и вывозить готовую продукцию без лишних затрат. Земельный участок, выкупленный городом и переданный казне, занимал около двадцати десятин. Стройка началась в апреле 1896 года, и за прошедшие шестнадцать месяцев, несмотря на все трудности, удалось сделать почти невозможное.

Главный производственный корпус, а именно длинное трёхэтажное здание из красного кирпича, с большими арочными окнами и стеклянной крышей был уже практически готов. Внутри монтировали оборудование, доставленное частью из Перми, частью из-за границы. Литейный цех, размещённый в отдельном здании, уже дал пробную плавку: чугун, выплавленный из уральской руды, показал отличное качество. Механический цех, самый большой по площади, был готов на три четверти, и туда завозили станки. В основном это были пермские «пермяки» новейшей модели, те самые, что ещё год назад существовали лишь в чертежах. Звонарёв с гордостью отметил, что пермские станки, хоть и уступают пока лучшим немецким образцам в точности, уже вполне пригодны для серийного производства, а по цене обходятся казне вдвое дешевле импортных.

Сборочный цех ещё стоял в лесах, но и его обещали завершить к зиме. Крыша уже была наведена, и внутри шла кладка стен. Звонарёв рассчитывал, что к ноябрю весь завод, все три корпуса, будет готов принять рабочих и начать выпуск продукции. Он говорил быстро, сбивчиво, явно опасаясь, что император сочтёт темпы недостаточными. Но Кирилл слушал его с тем спокойным, внимательным выражением лица, которое всегда появлялось у него, когда он вникал в технические детали.

Он задавал вопросы: точные, конкретные, требовавшие таких же точных ответов. Сколько человек работает на стройке? Звонарёв ответил: около тысячи двухсот. Из них примерно половина это вольнонаёмные рабочие, нанятые в Москве и окрестных губерниях, четверть это заключённые, присланные по распоряжению министерства внутренних дел, и ещё четверть это солдаты инженерных частей, выделенные военным ведомством. Все работают в три смены, без выходных. Условия тяжёлые, особенно для заключённых, но паёк и обращение в рамках закона. Кирилл поморщился, но ничего не сказал: он знал, что без этого ресурса стройка затянулась бы на годы.

Каковы объёмы будущего производства? По проекту завод должен выпускать до ста двадцати станков в год, примерно столько же, сколько и пермский. Номенклатура: токарные, фрезерные, сверлильные, строгальные станки. Часть продукции пойдёт на другие московские предприятия, часть пойдет на юг, в Харьков и Одессу. Звонарёв добавил, что уже сейчас, до официального открытия, завод получил несколько заказов от частных фабрикантов, прослышавших о скором запуске.

Кирилл выслушал его и удовлетворённо кивнул. Он помнил, с каким трудом начиналась эта стройка, как Витте сомневался в сроках, как не хватало людей и материалов. Теперь всё это было позади. Через три месяца завод даст первую продукцию, и Москва станет не только политическим, но и промышленным центром империи.

Затем он вызвал московского генерал-губернатора. Сергей Александрович, приходившийся ему дядей, был человеком консервативным, но исполнительным. Кирилл попросил его доложить о состоянии промышленности в городе в целом и не только о казённых заводах, но и о частных. Губернатор, чуть помедлив (видно было, что он не ожидал такого вопроса), начал перечислять.

Москва, доложил он, на сегодняшний день насчитывает около восьмисот тысяч жителей и является крупнейшим торговым и промышленным центром империи после Петербурга. В городе и его окрестностях действует более двухсот фабрик и заводов, на которых занято около ста двадцати тысяч рабочих. Большая часть из них это текстильные: знаменитые мануфактуры Прохоровых, Рябушинских, Морозовых дают стране до четверти всех хлопчатобумажных тканей. Одна только Никольская мануфактура Саввы Морозова, расположенная в Орехово-Зуеве, производит тканей на двенадцать миллионов рублей в год и кормит двадцать пять тысяч рабочих. Текстильщики это главная промышленная сила Москвы, и их доходы исчисляются миллионами.

Металлообрабатывающие заводы, их около тридцати, они производят паровые машины, котлы, арматуру, железнодорожное оборудование. Самые крупные из них это завод Бромлея и завод Гужона, они дают продукцию на несколько миллионов рублей каждый. Кожевенные, мыловаренные, сахарные, табачные фабрики, их десятки, и каждая вносит свою лепту в казну. Общий годовой оборот московской промышленности губернатор оценивал примерно в двести пятьдесят или триста миллионов рублей.

Кирилл слушал его, не перебивая, но время от времени делал пометки в своей записной книжке. Цифры звучали внушительно, но он понимал: это лишь малая часть того, на что способен город. Москва, с её накопленными капиталами, развитой транспортной сетью и растущим населением, могла бы давать вдвое, втрое больше. И для этого нужно было продолжать строить заводы, дороги, электростанции.

Затем губернатор, поколебавшись, затронул социальный вопрос. Он сказал, что при всех успехах промышленности положение рабочих остаётся тяжёлым. Бараки, в которых они живут, переполнены, антисанитария, болезни. Заработки низкие, штрафы высокие. В городе уже были случаи волнений, пока небольшие, но губернатор опасался, что с ростом промышленности напряжение будет только нарастать.

Кирилл ответил, что знает об этом. Именно поэтому он строит Николаевки, и не только при казённых заводах, но и поощряет частных фабрикантов строить нормальное жильё. Он напомнил губернатору о программе страхования рабочих, о фабричных больницах, о яслях. Всё это не благотворительность, а расчёт. Здоровый, сытый рабочий работает лучше. Губернатор согласился, но заметил, что частные владельцы неохотно идут на такие расходы. Кирилл ответил, что он найдёт способы их убедить.

Оставшись один, Кирилл подошёл к окну. Внизу, за кремлёвскими стенами, расстилалась Москва: огромная, пёстрая, шумная. Он думал о том, что этот город должен стать не только политическим, но и промышленным сердцем империи. Здесь уже строился станкостроительный завод, точнее один из трёх, что должны были покончить с зависимостью от иностранного оборудования. Здесь же, по его замыслу, должен был вырасти моторный завод, тот самый, о котором они говорили с Витте ещё в январе, когда стало ясно, что без собственных двигателей все планы по автомобилям, танкам и аэропланам останутся лишь мечтами.

Он вспомнил тот разговор в деталях. Это было после совещания по танковому проекту, когда выяснилось, что двигатели нужной мощности в России не производятся. Тогда он приказал построить в Москве государственный моторный завод, исследовательский центр с лабораториями, испытательными стендами и конструкторским бюро. Деньги были выделены из казны, участок определён. Но прошло уже больше полугода, а Звонарёв в своём докладе даже не упомянул о моторном заводе. Кирилл нахмурился. Он помнил, что тогда же

Закладка:

Он подозвал адъютанта и приказал немедленно связаться с Петербургом. Ему нужен был ответ от Витте: на какой стадии находится строительство моторного завода, какие средства освоены, есть ли задержки. Адъютант исчез, а Кирилл снова повернулся к окну. Закатное солнце золотило купола Успенского собора. Где-то там, на восточной окраине, сейчас работали люди, которые, сами того не зная, ковали будущее империи. И он, их император, должен был сделать так, чтобы их труд не пропал даром.

Он сел за стол, достал путевой дневник и сделал короткую запись:

«Москва. Август 1897. Станкостроительный завод: первая очередь почти готова, запуск к ноябрю. Моторный завод: Витте докладывал о задержке с выкупом земли, стройка отстаёт на три месяца. Потребовать ускорить, направить дополнительно арестантские роты. В городе виден прогресс: электрические фонари, новое училище, мостовые. Промышленность работает, но потенциал гораздо больше. Нужно ускорить электрификацию, водопровод, транспорт. Осмотрю завод завтра лично. Вернусь в Петербург через неделю, накопилось много дел».

Он отложил перо и задумался. Где-то в этих стенах, в тишине кремлёвской ночи, ему предстояло провести несколько дней, которые определят судьбу московской промышленности на десятилетия вперёд. И он был готов к этому. Как всегда.

Глава 2

Архангельск и Мурман

К концу августа 1897 года в Петербурге установилась та особенная, прозрачная погода, какая бывает только на излёте северного лета, хоть и лето в этом городе всегда конечно разное, не зря нужно одновременно носить с собой и очки от солнца и зонт.

Небо над Невой стало выше и словно бы тоньше, липы в Летнем саду начали желтеть, а по утрам на набережных стелился холодный туман, пахнущий прелыми листьями и близкой осенью. Императорский поезд, прибывший из Москвы на Николаевский вокзал два дня назад, стоял в депо, но Кирилл уже снова собирался в дорогу, любил летом и осенью император осматривать империю.

Он вызвал Витте ранним утром, ещё до завтрака. Министр финансов, привыкший к тому, что император не считается ни со временем, ни с усталостью, явился с неизменной толстой кожаной папкой, в которой на этот раз лежали документы по московскому моторному заводу. Кирилл ещё в Москве обратил внимание, что ни начальник строительства станкостроительного завода, ни его родственник даже не упомянули о моторном проекте, и это его насторожило. Теперь он хотел услышать объяснения от самого Витте.

Министр финансов начал доклад без предисловий, словно ожидал этого вопроса. Московский моторный завод, запланированный зимой по личному повелению императора, столкнулся с серьёзными трудностями. Главная проблема была в земле. Участок, выбранный на восточной окраине Москвы, неподалёку от Рогожской заставы, частично принадлежал городу, а частично двум частным владельцам, купцам первой гильдии. С городской землёй вопрос решили быстро, а частники вдруг запросили цену, вдвое превышавшую рыночную. Они явно почуяли, что казна спешит, и решили на этом нажиться. Пока шли переговоры, пока чиновники готовили документы, пока губернская канцелярия перекладывала бумаги с места на место прошло больше полугода. Стройка, которая должна была начаться в марте, даже не приступала к закладке фундамента.

Кирилл слушал и чувствовал, как в нём поднимается знакомая, холодная ярость. В прошлой жизни он десятки раз сталкивался с тем, как частные интересы встают на пути государственных. Спекулянты, наживающиеся на казённых заказах, чиновники, нарочно затягивающие согласования, всё это было отвратительно знакомо. Но здесь, в этом времени, он был не просто менеджером. Он был императором. И он не собирался ждать, пока купцы соизволят снизить цену. Он подозвал Стрепетова и продиктовал короткое, жёсткое распоряжение: выкупить участок по двойной цене немедленно, деньги взять из личного фонда Его Величества. Но купцам этим передать также, что император лично запомнил их имена и отчества и что, если на их предприятиях в ближайший год обнаружится хоть малейшее нарушение, они пожалеют о своей жадности.

Витте чуть заметно улыбнулся, но тут же снова стал серьёзен. Он добавил, что помимо земельного вопроса есть и кадровый. Инженеров-двигателистов в России по-прежнему мало. Те, что есть, работают либо на ГАЗе в Нижнем Новгороде, либо на пермских заводах. Московский завод, когда будет построен, сможет привлечь лучших, но для этого нужно, чтобы было куда привлекать. Кирилл согласился. Он распорядился одновременно со строительством завода открыть при нём техническое училище, так, как это делалось при всех его крупных предприятиях. И добавил, что московский моторный завод не должен дублировать нижегородский. ГАЗ делает автомобильные двигатели, а новый завод должен сосредоточиться на более мощных моторах:для тракторов, броневиков и будущих аэропланов. Здоровая конкуренция, но без распыления сил.

Покончив с московскими делами, Кирилл перешёл к главной цели предстоящей поездки. Он ещё весной, читая сводки о ходе строительства военно-морской базы и верфи на Мурмане, дал себе слово, что лично посетит эту стройку, как только позволит время. Теперь время пришло. Он хотел видеть всё своими глазами и не только Мурман, но и лесную фабрику в Архангельске, которая за три года стала его любимым и самым успешным детищем. Оба пункта лежали на севере, и он решил совместить их в одной поездке. Тем более, что путь на Мурман всё равно шёл через Архангельск: железной дороги на Кольский полуостров ещё не существовало, и добираться туда можно было только пароходом вдоль побережья.

Двадцать восьмого августа императорский поезд отошёл от перрона Николаевского вокзала и взял курс на север. За окнами проплывали подмосковные рощи, затем были тверские поля и перелески, затем новгородские берёзовые чащи. Кирилл работал в своём купе, но чем дальше на север уходил поезд, тем чаще он отрывался от бумаг и смотрел в окно. Пейзаж становился суровее, деревни попадались всё реже, а леса всё гуще. За Вологдой началась настоящая северная глухомань: бескрайние ельники, мшистые болота, редкие полустанки, у которых толпились местные жители в тулупах, вышедшие поглазеть на царский поезд. Воздух, вливавшийся в открытую форточку, был холодным и чистым, пах хвоей и приближающейся осенью.

В Архангельск прибыли на третьи сутки, ранним утром. Город встретил Кирилла знакомым запахом моря, смолы и свежераспиленного леса, тем самым запахом, который он запомнил с первого своего визита. На перроне его ждали Савва Морозов и начальник фабрики. Морозов, в своём неизменном сюртуке, но теперь с орденом на шее, заметно постарел за эти годы, однако

Закладка:

Экипаж тронулся по дороге, ведущей к лесной фабрике. Но сама дорога теперь была иной, не разбитая колея, какой Кирилл помнил её по прошлым приездам, а полноценное шоссе, укреплённое гравием и обсаженное молодыми соснами. Вдоль насыпи тянулись штабеля готовой продукции, укрытой рогой. Навстречу то и дело попадались грузовые составы, гружённые доской и фанерой. Фабрика работала, и работала так, как Кирилл и мечтал.

Когда экипаж обогнул последний холм, Кирилл невольно задержал дыхание. За три года, прошедшие с закладки первого камня, фабрика превратилась в огромный промышленный городок. Несколько длинных кирпичных корпусов с высокими застеклёнными крышами тянулись вдоль берега Северной Двины. Из труб котельной валил ровный белый дым. У причалов, выстроенных на казённые деньги, стояли пароходы под норвежским, голландским, датским и французским флагами. Краны, работавшие от паровых машин, поднимали тюки с фанерой, и грузчики ворочали доски, укладывая их в трюмы. Всё это гудело, двигалось, дышало и было живым воплощением его идей.

Морозов повёл императора в мебельный цех: тот самый, о котором они говорили два года назад. Цех, построенный по прошлогоднему указу, работал на полную мощность. Внутри пахло свежей древесной стружкой, лаком и полировочной пастой. Десятки станков: фрезерных, токарных, шлифовальных превращали прямые доски в изогнутые спинки стульев, филёнчатые фасады шкафов, точёные ножки столов. В отдельном зале, залитом светом, стояли готовые гарнитуры из карельской берёзы: столы, стулья, комоды, книжные шкафы. Всё это было сделано с таким мастерством, что Кирилл, человек, далёкий от мебельного искусства, невольно залюбовался. Морозов с гордостью сообщил, что мебель продают во Францию и Англию по ценам, втрое превышающим стоимость сырой доски. Спрос растёт, заказы расписаны на полгода вперёд.

Затем они прошли в питомник. Там, где когда-то Кирилл приказал высаживать новые деревья на месте вырубок, теперь раскинулось несколько десятин ровных рядов саженцев: сосны, ели, лиственницы. Молодые деревца, ещё недавно бывшие хрупкими ростками, поднялись уже на пол-аршина. Полив был устроен при помощи системы труб и насосов, подававших воду из соседнего ручья. Морозов доложил, что теперь не только восстанавливают собственные вырубки, но и продают саженцы другим хозяйствам, а казна получает дополнительный доход, а леса вокруг Архангельска перестают исчезать.

После фабрики Кирилл прошёл в рабочий посёлок. Николаевки, те самые трёхэтажные дома на четыре подъезда, спроектированные по его личному указанию, стояли ровными рядами. Из труб вились дымки. В палисадниках цвели поздние цветы. Возле одного из домов стайка ребятишек играла в мяч, и Кирилл, взглянув на них, улыбнулся. Рядом с жилыми домами разместился детский сад, это было одноэтажное здание с верандой, где под присмотром воспитательницы играли малыши. Морозов заметил, что сад пользуется огромным спросом, и родители, уходя на смену, спокойны за своих детей.

Кирилл спросил о техническом училище. Морозов доложил, что здание построили, преподавателей нашли, помогли из Петербурга, как и обещал император. Первый набор учеников приступил к занятиям месяц назад. Пока их немного, всего около сорока человек, но Морозов надеялся, что через год число удвоится. Кирилл одобрил это и распорядился, чтобы лучших выпускников отправляли на стажировку в Пермь, на станкостроительный завод.

Когда осмотр закончился и они стояли у причала, глядя на уходящий в море французский пароход, увозивший в трюме русскую мебель, Кирилл почувствовал глубокое удовлетворение. Этот завод был не просто успешным предприятием. Он был доказательством того, что его метод работает. Государственно-частное партнёрство, казённые кредиты, современные технологии, ставка на переработку сырья, а не на его вывоз, всё это приносило плоды.

Он тепло попрощался с Морозовым и поднялся на борт парохода, который ждал их у причала. Это был небольшой, но крепкий корабль, способный идти вдоль побережья даже в штормовую погоду. Капитан, пожилой помор с зычным голосом, доложил, что путь до Мурмана займёт около трёх суток, если позволит погода. Кирилл занял отведённую ему каюту и, едва пароход отошёл от причала, поднялся на палубу.

Три дня пути вдоль побережья Кольского полуострова стали для него редкой передышкой. Он почти не работал, только читал сводки, которые приносил адъютант, да изредка делал пометки в дневнике. Всё остальное время он проводил на палубе, глядя, как мимо проплывают суровые, покрытые лишайником скалы, как ныряют в волнах тюлени, как где-то вдалеке, у самого горизонта, проходят рыбацкие шхуны. Воздух здесь был необыкновенно чистым и холодным, ветер пах солью и водорослями, а по ночам небо озарялось бледным, призрачным сиянием, северное лето ещё не уступило место осенней тьме.

На утро четвёртого дня пароход вошёл в Кольский залив. Кирилл стоял на носу и смотрел, как из серой пелены тумана проступают очертания берега. Залив был огромен: широкий, глубокий, обрамлённый высокими скалистыми сопками, которые спускались к воде почти отвесно. Где-то там, в глубине залива, лежала Екатерининская гавань, и именно туда держал курс пароход. А когда туман окончательно рассеялся, он увидел её. Базу. Верфь. Свой северный форпост.

Масштаб увиденного превзошёл все ожидания. Там, где ещё два года назад был пустой, поросший мхом берег, теперь раскинулся огромный строительный лагерь, больше похожий на город. Вдоль берега, насколько хватал глаз, тянулись причальные стенки, сложенные из серого гранита, который добывали тут же, в окрестных скалах. Несколько кранов ритмично поднимали и опускали стрелы, перенося огромные блоки. За причалами виднелись корпуса мастерских: длинные, приземистые, с большими окнами; в одном из них уже горел электрический свет. Ещё дальше, в глубине территории, поднимались корпуса казарм для рабочих и будущих экипажей. Но главное, что приковало взгляд Кирилла, так это сухой док, вырытый в скальном грунте у самого берега. Он был огромен: его длина достигала, вероятно, ста саженей, а глубина позволяла принять корабль любого водоизмещения. Сейчас док был ещё не завершён, на дне его работали люди, но даже в этом незаконченном виде он поражал воображение. Это был первый сухой док такого размера, построенный в России.

Когда Кирилл сошёл на берег, его встретил адмирал Макаров. Степан Осипович выглядел уставшим, сказались долгие месяцы, проведённые на этой стройке, но глаза его горели прежним огнём. Он доложил, что работы идут по графику, несмотря на все трудности: первая очередь базы это причалы, мастерские, жилые бараки для рабочих, будет готова к лету будущего года, сухой док к осени, а верфь, на которой можно будет закладывать корабли, через два года. Пока строят из местного гранита и привозного кирпича, металл доставляют из Петербурга морем. Рабочих всего около трёх тысяч человек: вольнонаёмные, заключённые, солдаты. Живут пока в

Закладка:

Он спустился по деревянному трапу на самое дно сухого дока. Здесь, внизу, среди гранитных глыб и металлических конструкций, было почти тихо, только глухо стучали кирки да где-то под ногами, в толще скалы, угадывался едва слышный гул подземных вод. Воздух был холодным и влажным, пах камнем и соляркой. Рабочие всего человек тридцать, не больше, трудились молча, размеренно, словно машины. Увидев императора, они на мгновение остановились, стащили шапки, но Кирилл жестом велел им продолжать.

Он подошёл к одному из них, пожилому, с седой щетиной и глубокими морщинами на лице, и спросил, откуда он. Тот ответил, что из-под Вологды, крестьянин, завербовался на стройку два года назад. Спрошенный о том, тяжело ли работать здесь, в полярной глуши, мужик пожал плечами и ответил просто: «Тяжело, батюшка-царь. Но мы привычные. Зато, говорят, через год тут корабли будут стоять. Вот тогда и отдохнём». Кирилл выслушал его, кивнул и, сам не зная почему, снял перчатку и провёл ладонью по холодной, шершавой стене котлована. Этот гранит, вырванный из скалы человеческими руками, был твёрже любой стали. И из него вырастал не просто док, а вырастала новая Россия.

Он поднялся наверх и, уже стоя на краю котлована, сказал Макарову: «Знаете, Степан Осипович, когда-нибудь сюда будут приходить корабли, которые мы ещё даже не задумали. И моряки, которые будут на них служить, не узнают имён этих рабочих. Но мы с вами их запомним». Макаров молча кивнул. Он понял.

Кирилл прошёлся по территории. Он заглянул в мастерские, где ремонтировали паровые машины и изготавливали инструменты. Постоял на краю котлована, глядя, как внизу, среди гранитных глыб, работают землекопы. Поднялся на причал, с которого открывался вид на весь залив. И неожиданно для себя ощутил прилив гордости, той самой, которую он редко позволял себе испытывать, но которая сейчас, под этим холодным полярным небом, была вполне уместна. Здесь, на краю земли, вырастал город-крепость. И он, император Всероссийский, был его создателем.

Вечером, уже на борту парохода, который готовился к обратному пути, Кирилл открыл путевой дневник и записал:

«Архангельск. Август 1897. Лесная фабрика работает на полную мощность. Мебельный цех уже спрос растёт, экспорт во Францию и Англию. Питомник качественно расширен, саженцы продают другим хозяйствам. Николаевки заселены, детский сад работает. Техническое училище открыто. Морозов держит слово. Мурман. Екатерининская гавань. 2 сентября 1897 года. База и верфь масштаб впечатляет. Сухой док готов на три четверти. Причалы почти завершены. Мастерские работают. Рабочих около трёх тысяч. Первая очередь к лету 1898 года. Закладка первого корабля на новой верфи не позднее 1899 года. Сроки выдерживаются. Макарову будет благодарность. Проверю лично через год. Возвращаюсь в Петербург».

Глава 3

Возвращение

Пароход «Святой Николай», на котором император возвращался с Мурмана, вошёл в устье Северной Двины ранним утром 6 сентября 1897 года. Кирилл стоял на палубе, закутавшись в тёплую шинель, и смотрел, как из серой пелены тумана проступают знакомые очертания Архангельска: лесные биржи, причалы, дымящие трубы лесопильных заводов, купола соборов. Он провёл на борту почти четверо суток: сначала пароход шёл из Екатерининской гавани вдоль скалистого побережья Кольского полуострова, огибая бесчисленные острова и шхеры, затем, миновав горло Белого моря, двинулся на юг, к Архангельску. Обратный путь всегда казался короче, но на этот раз Кирилл чувствовал не облегчение от возвращения, а скорее нетерпение, ему хотелось скорее оказаться в Петербурге, чтобы рассказать министрам о том, что он видел, и чтобы продолжить работу, которая ждала его в столице.

В Архангельске их уже ждал поезд, тот самый, на котором он приехал сюда неделю назад. Кирилл тепло попрощался с Морозовым, который пришёл проводить его на вокзал, ещё раз поблагодарил за образцовую работу и пообещал вернуться через год, чтобы увидеть новые цеха. Затем он поднялся в вагон, и поезд, дав протяжный гудок, тронулся в путь. За окнами снова поплыли бескрайние северные леса, болота, редкие деревушки. Но теперь, в сентябре, пейзаж был иным: золотым и багряным, с первыми признаками увядания. Воздух, вливавшийся в открытую форточку, был холодным и чистым, пах прелыми листьями и хвоей. Кирилл работал в своём купе, но время от времени отрывался от бумаг и смотрел в окно, думая о том, что за последние несколько месяца он проехал почти всю империю: от Воронежа до Тайшета, от Архангельска до Мурмана, и везде видел одно и то же: движение, рост, работу. Это было лучшее лекарство от сомнений.

Поезд прибыл в Петербург вечером 10 сентября. Столица встретила его привычной осенней сыростью: моросил мелкий, затяжной дождь, мостовые блестели в свете редких электрических фонарей, а над Невой стелился холодный туман. Кирилл сошёл на перрон Николаевского вокзала, где его, несмотря на поздний час, встречали Стрепетов и несколько офицеров охраны. Он коротко поздоровался, сел в экипаж и отправился в Аничков дворец, решив отложить все дела до завтрашнего утра. В конце концов, даже императору иногда нужен отдых.

Но на следующее утро, едва часы пробили восемь, Кирилл уже сидел в своём кабинете, а перед ним на столе высилась гора бумаг, накопившихся за время его отсутствия. Он просматривал их одну за другой: доклады министров, телеграммы с мест, прошения, сметы. Витте докладывал о ходе строительства моторного завода в Москве (после императорского окрика дело наконец сдвинулось с мёртвой точки), Столыпин о первых результатах аграрной реформы в чернозёмных губерниях, Ванновский о ходе укрепления Порт-Артура. Макаров, который вернулся с Мурмана вместе с императором, прислал короткую записку: подводная лодка полностью перебрана и готова к повторным испытаниям. Петров, глава Технического общества, сообщал, что конкурс талантов завершён и он ждёт высочайшего распоряжения о проведении итогового смотра.

Кирилл отложил бумаги и задумался. За время его отсутствия накопилось столько дел, что разобраться с ними можно было только одним способом это собрать всех ключевых министров и провести одно большое совещание. Он вызвал Стрепетова и приказал пригласить на завтрашнее утро Витте, Столыпина, Макарова, Ванновского и Петрова. Затем, оставшись один, он подошёл к окну и долго смотрел на серый, затянутый дождём Петербург. За эти несколько месяцев он привык к движению, к постоянной смене пейзажей, к запаху стройки и моря. Теперь, в тишине дворцового кабинета, ему было почти непривычно. Но он знал, что столица это центр управления, и отсюда он может сделать гораздо больше, чем из любого другого места.

На следующее утро, 12 сентября, в кабинете Аничкова дворца собрались все приглашённые. Первым, как всегда,

Закладка:

Когда все расселись, Кирилл, против обыкновения, не стал сразу переходить к делам. Он обвёл взглядом собравшихся и начал говорить, но не как император, а как человек, только что вернувшийся из долгого путешествия и желающий поделиться увиденным. Он рассказывал о Москве, о станкостроительном заводе, который почти готов и обещает заработать к ноябрю, опережая график. О моторном заводе, который столкнулся с бюрократическими препонами, но теперь, после личного вмешательства императора, должен начать строиться ускоренными темпами. О лесной фабрике в Архангельске, которая превратилась в настоящий промышленный городок, где работают тысячи людей, где построены Николаевки и детский сад, где мебельный цех выпускает продукцию, которую покупают в Париже и Лондоне. О питомнике, где на месте вырубок уже поднимаются молодые сосны. О техническом училище, которое открылось месяц назад и уже набрало первых учеников.

Но больше всего он говорил о Мурмане. О том, как пароход входил в Кольский залив, как из тумана проступали очертания причалов и сухого дока, как он стоял на палубе и не мог поверить своим глазам. О гранитных стенках, сложенных из камня, добытого тут же, в окрестных скалах. О кранах, которые работали круглые сутки, поднимая многотонные блоки. О сухом доке: первом в России доке такого размера, способном принять океанский броненосец. О трёх тысячах рабочих, которые вгрызались в вечную мерзлоту и строили будущий северный форпост империи. О Макарове, который, несмотря на все трудности, держал стройку в графике и обещал сдать первую очередь к лету 1898 года.

Когда он закончил, в кабинете на несколько секунд повисла тишина. Министры, привыкшие к сухим докладам и цифрам, слушали его с тем вниманием, которое бывает только тогда, когда говорящий рассказывает не по долгу службы, а по велению сердца. Первым нарушил молчание Витте. Он сказал, что после такого рассказа ему почти стыдно докладывать о сухих финансовых цифрах, но он всё же сделает это. Затем, чуть улыбнувшись, добавил, что если бы все государственные проекты велись с такой энергией, как архангельская фабрика и мурманская база, то Россия уже через пять лет стала бы самой богатой страной в мире.

Кирилл кивнул и перешёл к повестке дня. Первым предоставили слово Петрову. Молодой председатель Технического общества поднялся, разложил на столе несколько листов с таблицами и начал доклад. Конкурс талантов, объявленный императором в январе 1897 года, завершился в конце августа. За это время в губернские комиссии поступило около тысячи ста заявок со всей империи: от Варшавы до Владивостока, от Архангельска до Ташкента. Заявки приходили самые разные: крестьяне-самоучки присылали чертежи на обёрточной бумаге, инженеры присылали толстые папки с расчётами, студенты целые проекты, учителя методики. Комиссии на местах, возглавляемые губернаторами, провели предварительный отбор, и в Петербург было направлено около трёхсот наиболее перспективных кандидатов. Затем уже здесь, в столице, специальная экспертная группа при Техническом обществе изучила все материалы и отобрала сто пятьдесят финалистов, именно тех, чьи проекты и способности действительно заслуживали высочайшего внимания.

Петров зачитал несколько примеров, чтобы дать представление о масштабе конкурса. Из Перми пришёл проект усовершенствованной паровой турбины, разработанный группой инженеров под руководством Гуляева. Из Одессы чертежи нового типа центробежного насоса для нефтяных скважин. Из Киева работа по селекции озимой пшеницы, устойчивой к заморозкам. Из Томска целая серия химических опытов по синтезу лекарственных веществ (Петров не знал о проекте «Аспирин», и Кирилл не стал его поправлять). Из Вятской губернии та самая молотилка Шестакова, которую император уже видел в Перми. Из Кронштадта был проект прибора для передачи сигналов без проводов, который его создатель, преподаватель Минного офицерского класса Александр Попов, называл «грозоотметчиком». Кирилл, услышав это имя, чуть заметно оживился. Он знал, что Попов это один из пионеров радио, и что его прибор может стать основой для беспроводной связи, которая в будущем произведёт революцию в военном деле.

Петров предложил провести итоговый смотр конкурса в Таврическом дворце, где финалисты смогут выставить свои работы, продемонстрировать модели и дать пояснения. Он просил императора назначить дату и лично посетить выставку, чтобы лучшие из лучших могли предстать перед ним. Кирилл, немного подумав, согласился. Он назначил смотр через неделю, на 20 сентября, и распорядился, чтобы все участники были размещены в Петербурге за казённый счёт, а особо отличившимся были бы подготовлены денежные премии и стипендии. Он добавил, что намерен не просто осмотреть экспозицию, а лично поговорить с каждым из финалистов, так, как он уже говорил с Шестаковым в Перми. Потому что талант, сказал он, это не только чертежи и формулы, это прежде всего человек. И если мы хотим, чтобы эти люди работали на Россию, мы должны дать им почувствовать, что Россия в них нуждается.

Затем слово взял Макаров. Адмирал доложил, что подводная лодка, потерпевшая аварию в мае, полностью перебрана и готова к повторным испытаниям. Он детально описал, какие именно работы были проведены. Аккумуляторный отсек, в котором произошло короткое замыкание, был полностью перепроектирован: вместо старых кислотных батарей установили новые, закупленные у французской фирмы «Фюльмен», с более надёжной изоляцией и системой вентиляции. Клапаны аварийного продува балласта, отказавшие в прошлый раз, заменили на более надёжную модель, разработанную инженерами Балтийского завода. Систему вентиляции усилили, добавив дополнительные насосы и расширив сечение труб. Экипаж под командованием лейтенанта Белкина прошёл дополнительную подготовку, отработал действия в аварийных ситуациях. Макаров заверил, что теперь лодка готова к полноценным испытаниям, и предложил провести их в начале октября, когда Финский залив ещё будет свободен ото льда, но погода станет достаточно прохладной для проверки всех систем в реальных условиях.

Кирилл выслушал его очень внимательно, задал несколько уточняющих вопросов и, удовлетворённый ответами, дал согласие на проведение испытаний. Он сказал, что приедет в Кронштадт лично, так же как и в прошлый раз, и будет наблюдать с катера. Но прежде чем отпустить адмирала, он добавил то, что говорил всегда: «Люди важнее железа. Если что-то пойдёт не так, спасайте экипаж. Лодку можно построить новую, людей уже не вернёшь». Макаров, помня прошлую аварию, кивнул, и в его глазах мелькнула

Закладка:

Затем настала очередь Витте. Министр финансов доложил о состоянии бюджета за прошедшее лето. Доходы казны продолжали расти: винная монополия, распространённая теперь на сорок пять губерний, приносила стабильный поток средств, таможенные пошлины держались на высоком уровне, а поступления от подоходного налога понемногу увеличивались. Однако расходы тоже росли: строительство заводов, верфей, железных дорог, финансирование конкурса талантов, субсидии Крестьянскому банку, всё это требовало денег. Витте сказал, что казна пока справляется, но предупредил, что если император планирует новые масштабные проекты, ему нужно знать о них заранее, чтобы изыскать средства. Кирилл ответил, что новых проектов пока не планирует, так как нужно завершить начатое, но добавил, что деньги на ускорение строительства Транссиба должны быть найдены любой ценой. Он напомнил Витте о своих впечатлениях от Тайшета, о землекопах, работающих за паёк, о том, что дорога это это хребет империи, и без неё все заводы и верфи останутся разрозненными островками. Витте вздохнул, но спорить не стал.

Столыпин, выступавший следующим, говорил о ходе аграрной реформы. За лето из общины вышли ещё около пятидесяти тысяч крестьянских дворов, больше, чем за весь прошлый год. Переселенческое движение в Сибирь набирало темпы: за летние месяцы на восток отправилось около пятнадцати тысяч семей, и поток не иссякал. Крестьянский банк работал без перебоев, ссуды выдавались вовремя, и многие хуторяне уже собрали первый самостоятельный урожай. Столыпин с гордостью отметил, что в чернозёмных губерниях появились первые крестьянские дворы, где применялись удобрения и севооборот, и урожайность там была вдвое выше, чем у соседей-общинников. Кирилл выслушал его с удовлетворением и сказал, что это самое важное из всего, что они делают. Потому что заводы и верфи можно построить за несколько лет, а чтобы перестроить сознание миллионов крестьян, нужны десятилетия. И то, что первые ростки уже появились, это лучшая награда.

Ванновский докладывал о ходе укрепления Порт-Артура. За лето на строительство крепостных сооружений было направлено дополнительно две тысячи солдат и полторы тысячи заключённых. Бетонные форты на господствующих высотах были заложены, и к зиме обещали завершить первый из них. Береговая артиллерия усилена новыми крупповскими орудиями, доставленными морем из Одессы. Однако Ванновский предупредил, что для полноценной обороны крепости потребуется ещё не менее двух лет. Кирилл помрачнел, но спорить не стал: он понимал, что строительство идёт с максимально возможной скоростью, и требовать большего значило бы требовать невозможного.

Когда все министры высказались, Кирилл подвёл краткий итог совещания. Он поблагодарил Петрова за организацию конкурса, назначил смотр талантов на 20 сентября в Таврическом дворце, подтвердил участие в испытаниях подводной лодки в начале октября и поручил Витте подготовить детальную записку о финансировании Транссиба к следующему совещанию. Затем он отпустил всех, задержав лишь Макарова на пару слов. Он ещё раз повторил адмиралу, что ждёт от него не геройства, а результата, и попросил передать лейтенанту Белкину и его экипажу личную благодарность за мужество, проявленное в мае. Макаров кивнул и вышел.

Оставшись один, Кирилл подошёл к окну. За стеклом, в сгущающихся осенних сумерках, медленно кружились первые жёлтые листья. Где-то там, за горизонтом, в Кронштадте, стояла подводная лодка, которой через несколько недель предстояло снова уйти под воду. Где-то в Таврическом дворце уже готовили залы для смотра талантов. Где-то на бескрайних просторах Сибири люди клали рельсы, а на мурманских скалах рабочие продолжали вгрызаться в гранит. Империя жила, дышала, строилась. И он, её император, был тем, кто задавал этому движению темп.

Он сел за стол, достал путевой дневник и записал:

«Петербург. 12 сентября 1897 года. Провёл первое после возвращения совещание. Доложили о конкурсе талантов, 150 финалистов, смотр 20 сентября. Подводная лодка готова к повторным испытаниям, начало октября. Транссиб, Витте ищет деньги. Порт-Артур работы идут, нужно ещё два года. Аграрная реформа и первые успехи. В целом движение продолжается. Темп не сбавлять».

Глава 4

Смотр талантов

Двадцатое сентября 1897 года выдалось в Петербурге на удивление ясным и тёплым, словно лето, уже попрощавшееся было с северной столицей, решило напоследок вернуться, чтобы проводить императора в Таврический дворец. Кирилл выехал из Аничкова дворца ранним утром, когда солнце ещё только поднималось над Невой и город тонул в мягкой золотистой дымке. Он был одет, против обыкновения, в простой тёмно-серый сюртук без орденов и знаков отличия, только на лацкане, как всегда, скромный значок инженера путей сообщения. Рядом с ним в открытом экипаже сидел один лишь адъютант; охрана следовала поодаль, стараясь не привлекать внимания. Кирилл не хотел, чтобы его приезд превратился в официальное мероприятие с караулами и речами. Ему нужно было увидеть людей, а не церемонию.

Таврический дворец, построенный ещё при Екатерине Великой и с тех пор видевший бесчисленное множество балов, приёмов и заседаний, сегодня был неузнаваем. Его просторные залы, ещё вчера блиставшие паркетом и позолотой, превратились в огромную выставку. Вдоль стен, на специально сколоченных столах и стендах, были разложены чертежи, модели, образцы, приборы. Здесь пахло деревом, краской, машинным маслом и ещё чем-то неуловимым, а именно тем самым запахом, который Кирилл про себя называл запахом мысли. Сто пятьдесят финалистов конкурса талантов, съехавшиеся в Петербург со всех концов империи, ждали высочайшего посещения. Они стояли у своих стендов: кто-то в парадном мундире, кто-то в скромной рабочей блузе, кто-то в поношенном, но старательно вычищенном сюртуке. Все они, независимо от сословия и возраста, смотрели на дверь, через которую должен был войти император.

Кирилл вошёл без сопровождающих, только с Петровым, который взялся провести его по залам. Он шёл медленно, останавливаясь у каждого стенда, и с каждым шагом всё больше утверждался в мысли, что конкурс был одним из лучших его решений. Здесь, в этих залах, собрались люди, о которых ещё год назад никто не знал: крестьяне-самоучки, изобретавшие машины из старых шестерён; инженеры, годами трудившиеся в безвестности; студенты, чьи идеи не находили поддержки; рабочие, чьи руки умели больше, чем их язык мог выразить. И все они теперь стояли перед своим императором, ожидая, что их труд будет замечен.

Первым, к кому подошёл Кирилл, был Шестаков, тот самый крестьянин из Вятской губернии, чья молотилка поразила губернскую комиссию. За время, прошедшее с их встречи в Перми, он заметно изменился: лицо его, ещё недавно бороздившее глубокими морщинами, разгладилось, в глазах появилась уверенность, а руки, прежде грубые и неуклюжие, теперь двигались с точностью, выдававшей долгую работу с механизмами. Он показывал усовершенствованную

Закладка:

Следом шли авиаконструкторы: молодые люди, почти мальчишки, приехавшие из Москвы и Харькова. Они разложили на столе расчёты гребных винтов, вычерченные на длинных полосах ватмана, и деревянную модель будущего аэроплана, собранную из тонких реек и обтянутую промасленной бумагой. Один из них, самый смелый, путаясь в терминах, объяснял, что их винт, если его установить на мотор мощностью не менее тридцати сил, сможет поднять машину весом до двадцати пудов. Кирилл слушал внимательно, поправлял, задавал вопросы. Он знал, что впереди у этих ребят будут годы работы в Воронеже, на авиационном заводе, который уже строится под руководством Блерио. Он пообещал им место в конструкторском бюро, и их глаза загорелись.

Дальше были химики. Молодая женщина в строгом тёмном платье, представившаяся выпускницей Бестужевских курсов, показывала образцы новых красителей, полученных из каменноугольной смолы. Рядом с ней стоял пожилой мужчина с седой бородой, предлагавший способ получения анилиновых красок без использования дорогих импортных реагентов. Кирилл записал их фамилии и велел Петрову направить обоих в Томск, туда, где уже создавался секретный химический центр под руководством Феликса Хоффмана. Пусть работают вместе с немецким учёным, сказал он. Анилин и аспирин это две стороны одной медали.

В соседнем зале расположились металлурги. Крепкие, коренастые мужчины в рабочих куртках, они выложили на столы образцы стали: тёмные, матовые, с ровным изломом. Один из них, мастер с Урала, объяснял, что новый способ закалки, который он разработал вместе с товарищами, позволяет получать металл, не уступающий по прочности крупповскому, но обходящийся вдвое дешевле. Кирилл подошёл ближе, взял один из образцов, повертел в руках, постучал ногтем. Звук был чистый, глубокий. Он взглянул на мастера и спросил, готов ли тот переехать в Пермь, чтобы наладить выпуск такой стали на станкостроительном заводе. Мастер, не раздумывая, ответил: «Готов, Ваше Величество. Хоть завтра». Кирилл кивнул и двинулся дальше.

Агрономы, селекционеры, механики, оптики, электротехники, каждый стенд открывал перед ним маленькую вселенную человеческого труда и таланта. Молодой землемер из Саратова показывал новый метод составления карт, позволявший ускорить размежевание крестьянских наделов. Учитель из Твери привёз проект дешёвой школьной парты, которую можно было собрать из трёх досок без единого гвоздя. Телеграфист из Томска демонстрировал аппарат для автоматической записи сообщений, способный работать вдвое быстрее обычного. Кирилл не пропускал ни одного стенда. Он разговаривал с людьми, вникал в детали, спорил, советовал, обещал поддержку. И с каждым разговором его вера в будущее России становилась всё крепче.

К полудню он обошёл уже больше половины выставки. Петров, сопровождавший его, время от времени подсказывал, на кого следует обратить особое внимание, но Кирилл и сам уже научился различать подлинный талант за внешней скромностью. Он видел, как дрожат руки у одних, как горят глаза у других, как третьи, наоборот, стараются держаться сухо и деловито, пряча волнение за профессиональной сдержанностью. Все они были разными, но всех объединяло одно: они приехали сюда, потому что верили. Верили, что их труд нужен, что их идеи услышат, что их жизнь не пройдёт впустую. И Кирилл, глядя на них, чувствовал, что эта вера это самый ценный ресурс, которым только может обладать государство.

После обеда он продолжил обход. Во втором зале, отведённом под электротехнику и связь, его ждал Попов. Александр Степанович стоял у небольшого стола, на котором был установлен прибор, издалека напоминавший обычный телеграфный аппарат, но с несколькими стеклянными трубками и медными спиралями. Рядом лежали две длинные проволоки, свёрнутые в кольца. Попов, невысокий, сухощавый человек с аккуратной бородкой и умными, чуть близорукими глазами, почтительно поклонился, но держался с достоинством, какое бывает только у людей, уверенных в значимости своего дела. Кирилл ещё утром заметил его и намеренно отложил разговор до конца. Ему нужно было остаться с этим человеком наедине.

— Александр Степанович, — сказал он, подходя, — я наслышан о ваших опытах. Расскажите, что вы здесь показываете.

Попов, чуть волнуясь, начал объяснять. Его прибор, называемый им «грозоотметчиком», представлял собой первое в России устройство для регистрации электромагнитных волн. Он состоял из когерера: стеклянной трубки с металлическими опилками, которая меняла сопротивление под действием радиоволн, а также звонка и реле, которые позволяли фиксировать прохождение сигнала. Попов рассказал, что ещё в мае 1895 года демонстрировал этот прибор на заседании Русского физико-химического общества, и что с тех пор продолжал его совершенствовать. Он верил, что такие аппараты смогут не только предсказывать грозы, но и передавать сигналы на расстояние без проводов.

Кирилл смотрел на этот неказистый прибор, собранный из медных спиралей и стеклянных трубок, и думал о том, что именно с таких вот, на первый взгляд, скромных устройств начинались величайшие сдвиги в истории. Когда-то паровая машина Ползунова казалась современникам забавной диковинкой, а теперь она приводила в движение заводы и пароходы. Когда-то железная дорога Черепановых была лишь игрушкой для любопытных, а теперь рельсы связывали империю воедино. Он знал, что этот человек, стоящий перед ним с чуть смущённой улыбкой, держит в руках будущее. Будущее, в котором пушки будут наводиться по радио, корабли будут переговариваться через океан, а генералы будут управлять армиями, не выходя из штабных кабинетов. И от того, как скоро это будущее наступит, зависело, устоит ли Россия в грядущих потрясениях.

Он слушал Попова, а сам уже мысленно рисовал картину: радиостанция на каждом броненосце, переносная рация у каждого командира батальона, радиопеленгатор на каждой береговой батарее. Всё это пока казалось фантастикой, но Кирилл знал, что это реально. Нужно только дать этому человеку шанс. И он его даст.

Кирилл слушал очень внимательно. Он знал, что Попов уже стоит на пороге великого открытия, и что в других странах: в Англии, в Италии, во Франции другие учёные идут тем же путём. Маркони, Тесла, Бранли, все они работают над беспроводной связью. И если Россия хочет занять в этой гонке достойное место, ей нужно действовать быстро и решительно.

Когда Попов закончил объяснения, Кирилл попросил Петрова оставить их вдвоём. Тот, понимающе кивнув, отошёл в сторону. Кирилл взял со

Закладка:

— Александр Степанович, я хочу предложить вам дело, которое изменит вашу жизнь. И, возможно, жизнь всей России.

Попов вздрогнул. Он ожидал, что император задаст несколько вопросов о приборе и, возможно, похвалит его работу. Но то, что он услышал дальше, превзошло все его ожидания.

Кирилл начал издалека. Он сказал, что Россия это огромная страна, и связь в ней до сих пор остаётся самым слабым местом. Телеграфные провода, протянутые на тысячи вёрст, уязвимы: их можно перерезать, повредить, снести бурей. Армия в походе остаётся без связи с тылом, корабль в море без связи с эскадрой. Если начнётся война, отсутствие быстрой и надёжной связи может стоить нам победы. Поэтому он, император, хочет создать в Петербурге предприятие: научно-техническое общество, которое займётся исследованием и производством беспроводной связи. И возглавить это предприятие он предлагает Попову.

Попов слушал, не смея перебивать. Он понимал, что происходит нечто невероятное. Ему, скромному преподавателю из Кронштадта, предлагают возглавить целое предприятие, да ещё с такой амбициозной целью. Он хотел что-то сказать, но Кирилл, опередив его, продолжил.

— Я хочу, чтобы вы создали радиостанции для флота и армии. Чтобы каждый корабль, выходящий в море, мог держать связь с базой. Чтобы каждый полк в поле мог сообщить в штаб о своём положении. Чтобы железные дороги могли передавать сигналы без проводов на дальние расстояния. И главное, я хочу, чтобы к 1900 году у нас была переносная рация. Такая, чтобы её можно было нести на спине. Чтобы командир батальона в окопе мог связаться со штабом дивизии. Это будет ваша главная задача.

Он сделал паузу, давая Попову осмыслить услышанное, и добавил:

— Но это ещё не всё. Я хочу, чтобы вы также занялись радиопеленгацией. Создайте аппарат, который сможет определять направление на источник сигнала. Это нужно для того, чтобы в случае войны мы могли перехватывать вражеские сообщения и понимать, откуда они исходят. Представьте: если японский флот будет переговариваться по радио, а мы сможем слышать их переговоры и знать, где они находятся, то это даст нам огромное преимущество.

Попов был ошеломлён. Он и сам думал о том, что его приборы можно использовать для связи, но о радиопеленгации не задумывался. Идея перехвата вражеских сигналов показалась ему гениальной и одновременно пугающей.

Кирилл между тем продолжал. Он сказал, что предприятие будет создано немедленно, на базе Петербургского электротехнического института, но со временем переедет в собственное здание, которое он прикажет построить на Аптекарском острове. Средства будут выделены из личного фонда императора, на первых порах около двухсот тысяч рублей. Штат Попов сможет набрать сам, из лучших выпускников института и тех талантов, что приехали на конкурс. И ещё одно условие: император хочет встречаться с Поповым каждый месяц. Не для отчёта, а для совместного обсуждения задач. Чтобы вместе разбирать, что сделано, что не удалось, куда двигаться дальше.

— Я буду приходить к вам, Александр Степанович, — сказал Кирилл, — и мы будем говорить о ваших открытиях. О рации, о радиопеленгации, о новых схемах. Я не учёный, но я умею задавать правильные вопросы. А вы будете давать на них ответы. И вместе мы сделаем то, чего ещё не делал никто.

Попов, наконец овладев собой, ответил коротко и твёрдо:

— Ваше Величество, я сделаю всё, что в моих силах. Рацию к 1900 году. Радиопеленгатор как только будет готов первый образец радиостанции. Даю слово.

Кирилл пожал ему руку. Он знал, что только что приобрёл для России ещё одного человека, на которого можно положиться. Попов был не из тех, кто бросает слова на ветер. Если он сказал «сделаю», значит, сделает.

Они проговорили ещё около получаса, обсуждая детали. Попов рассказывал о том, какие именно трудности предстоит преодолеть: несовершенство когерера, необходимость мощного источника тока, отсутствие хороших антенн. Кирилл слушал, задавал вопросы, предлагал решения. Некоторые из них были настолько неожиданными, что Попов на мгновение терял дар речи. Так, например, император предложил использовать для усиления сигнала не искровой передатчик, а незатухающие колебания, генерируемые дуговым разрядом. Попов ещё не слышал о таком способе, но идея показалась ему чрезвычайно перспективной.

Когда Кирилл наконец покинул дворец, было уже далеко за полдень. Солнце клонилось к закату, и город погружался в мягкие осенние сумерки. Он сел в экипаж и поехал в Аничков дворец, а в голове его уже складывались контуры будущего. Радиостанции на кораблях. Переносные рации в окопах. Радиопеленгаторы на береговых батареях. Всё это ещё только предстояло создать, но первый шаг был сделан. Попов получил деньги, людей и высочайшее покровительство. Остальное это дело времени.

Вечером, уже в своём кабинете, Кирилл открыл путевой дневник и записал:

«Петербург. 20 сентября 1897 года. Провёл смотр талантов в Таврическом дворце. Осмотрел сто пятьдесят финалистов. Лучших распределил по направлениям. Попов должен создать предприятие беспроводного телеграфа, переносная рация к 1900 году, радиопеленгатор. Встречаться с ним ежемесячно. Эти люди это будущее русской науки. Через десять лет они станут элитой».

Он отложил перо и некоторое время сидел, глядя на угасающий за окном день. Потом, словно вспомнив что-то, дописал ниже, уже без обычной сухости:

«Главное это не растерять их. Не дать угаснуть. Остальное приложится».

Глава 5

Мера

Двадцать второго сентября 1897 года Кирилл проснулся раньше обычного. За окнами Аничкова дворца ещё стояли густые предрассветные сумерки, и только тонкая полоска зари, занимавшаяся над Невой, обещала скорый рассвет. Он лежал несколько минут, глядя в потолок, и прокручивал в голове события вчерашнего дня. Смотр талантов в Таврическом дворце прошёл удачно, но оставил после себя не только удовлетворение, но и тревогу. Слишком много было в этих залах умных, талантливых людей, которые, однако, работали каждый в своей системе координат, и в прямом, и в переносном смысле. Один измерял детали в дюймах, другой в вершках, третий в миллиметрах, но не имел хороших инструментов, чтобы эти миллиметры отмерить. Чертежи, привезённые на конкурс, были исполнены в разных масштабах и системах мер, и Кирилл, разглядывая их, в очередной раз столкнулся с проблемой, которую давно уже считал одной из главных тормозящих сил русской промышленности.

Он встал, умылся, оделся и прошёл в кабинет. На столе, среди бумаг, лежала старая книга по русской метрологии, которую он накануне вечером попросил принести из библиотеки. Он открыл её на заложенной странице

Закладка:

Кирилл отодвинул книгу и подошёл к окну. Солнце уже поднялось над крышами, и город наполнялся обычным шумом. Где-то вдали, за Невой, гудели гудки заводов. Там, на этих заводах, рабочие и инженеры сейчас, вероятно, спорили о том, сколько именно линий в одном дюйме и как пересчитать сажень в метры, чтобы правильно нарезать резьбу на новой партии болтов. Или, что ещё хуже, не спорили, а просто путались, порождая брак, простои и убытки. А ведь всё это можно было исправить одним решительным шагом.

Он вызвал Витте и министра народного просвещения Делянова. Оба прибыли через час. Витте, как всегда, с кожаной папкой, в которой лежали очередные финансовые бумаги, Делянов с тростью и с тем выражением лица, которое бывало у него, когда он предчувствовал разговор о чём-то неприятном. Кирилл усадил их за стол и без долгих предисловий заговорил о метрической системе.

Он сказал, что вчера, разглядывая чертежи на конкурсе талантов, в очередной раз убедился, насколько сильно устаревшие меры тормозят развитие промышленности, науки и торговли. Россия, одна из последних великих держав, до сих пор цепляется за аршины и сажени, в то время как Франция, Германия, Италия, Австро-Венгрия и большинство цивилизованных стран уже перешли на метрическую систему, основанную на простых и универсальных единицах: метре, килограмме, литре. Метрическая система не просто удобнее: она является международным языком науки и техники, и без неё русские инженеры, купцы и военные обречены на вечные пересчёты, ошибки и недоразумения.

Витте слушал с интересом, но и с некоторой настороженностью. Он, как финансист, сразу подумал о затратах. Делянов же, как человек старой школы, начал было говорить о том, что народ привык к своим мерам, что менять их это значит сеять смуту, что деревенский мужик не поймёт, почему его пуд хлеба вдруг стал килограммом. Кирилл ожидал этих возражений и был к ним готов.

Он согласился, что переход не может быть мгновенным. Он понимает, что люди, веками измерявшие землю шагами, а зерно пудами, не откажутся от своих привычек в одночасье. Поэтому реформа будет постепенной. Указ должен быть подготовлен с расчётом на переходный период не менее пяти лет. В течение этого времени метрическая система будет вводиться поэтапно: сначала в официальных документах, затем в промышленности и торговле, затем в образовании и быту. Он попросил Витте подготовить смету на переход: переоборудование предприятий, замена измерительных приборов, печать новых учебников, переподготовка учителей. А Делянову поручил разработать план введения метрической системы в школах, с тем чтобы уже следующей осенью дети начинали изучать её как основную, а старые русские меры уже как историческую данность.

Затем он подробно изложил своё обоснование. Первая и главная причина это промышленность. Русские заводы, которые он строит, работают на станках, привезённых из-за границы или созданных по иностранным чертежам. Эти станки калиброваны в миллиметрах и сантиметрах. Заставлять их работать с вершками всё равно что вливать старое вино в новые мехи. Из-за несовместимости систем случаются ошибки, которые стоят казне и частным владельцам огромных денег. Он привёл пример: на одном из московских заводов из-за путаницы в пересчёте дюймов в аршины была изготовлена целая партия бракованных валов, которую пришлось переплавлять. Это сотни тысяч рублей убытка.

Вторая причина это наука и образование. Русские учёные, работающие в университетах и лабораториях, давно уже используют метрическую систему, но вынуждены постоянно пересчитывать свои данные в старые русские меры для отчётов, которые требуют чиновники. Это отвлекает от работы и порождает ошибки. Если мы хотим, чтобы русская наука была на уровне мировых стандартов, мы должны дать ей нормальные инструменты, а не заставлять её подстраиваться под архаику.

Третья причина это армия. В военном деле точность решает всё. Артиллерийские таблицы, карты, расстояния, всё это должно быть выверено до последнего сантиметра. Старая система с её запутанными соотношениями (сколько аршин в версте, сколько золотников в фунте) неудобна для быстрых расчётов. А в бою, когда секунды решают исход, каждая ошибка в расчётах может стоить жизни.

Четвёртая причина это торговля. Внешняя торговля России растёт, но русские купцы, заключая контракты с иностранными партнёрами, вынуждены пересчитывать свои меры в метрические, теряя при этом время и деньги. Иностранным покупателям непонятны наши пуда и аршины, и они нередко на этом наживаются, пользуясь неопределённостью. Метрическая система сделает русский рынок прозрачнее и привлекательнее для зарубежных инвесторов.

Он говорил долго, обстоятельно, подкрепляя каждую мысль примерами и цифрами, и к концу его речи даже Делянов, поначалу настороженный, начал кивать. Витте, который во время разговора делал пометки в своей книжечке, в итоге заявил, что идея здравая, но требует тщательной подготовки. Он предложил создать межведомственную комиссию, которая займётся разработкой конкретного плана перехода, с участием представителей промышленности, торговли, науки и образования. Кирилл согласился и поручил Витте возглавить эту комиссию.

Затем он продиктовал основные положения будущего указа. Метрическая система вводится в Российской империи как обязательная для всех государственных учреждений, начиная с 1 января 1898 года. С этого дня все официальные документы, сметы, чертежи, отчёты должны составляться в метрических единицах. В промышленности и торговле переход осуществляется поэтапно, с полным завершением к 1 января 1903 года. В школах и училищах метрическая система вводится с нового учебного года, с тем чтобы к 1900 году все выпускники были знакомы с ней в совершенстве. Для облегчения перехода государство обеспечивает бесплатную раздачу таблиц пересчёта, а также организует курсы для рабочих и мастеров.

Он подчеркнул, что переход будет плавным и не должен вызывать резкого роста цен или неудобств для населения. Для этого все торговые заведения обязаны будут некоторое время указывать цены в обеих системах мер, пока народ не привыкнет. Он поручил Витте предусмотреть в бюджете средства на изготовление новых измерительных приборов, а Делянову на переподготовку учителей и издание учебников.

Когда министры ушли, Кирилл остался один. Он подошёл к окну и долго смотрел на город. Где-то там, в бесчисленных лавках и мастерских, люди по-прежнему отмеривали аршины и взвешивали пуды. Пройдут годы, прежде чем они привыкнут

Закладка:

Вечером он открыл путевой дневник и записал:

«Петербург. 22 сентября 1897 года. Подписал указ о подготовке к переходу на метрическую систему. Переходный период будет пять лет. Метр, килограмм, литр будут обязательны с 1 января 1898 года в госучреждениях, полный переход к 1903 году. Витте возглавит комиссию. Делянову школы и училища. Причина: промышленность, наука, армия, торговля. Без этого уже не вытянем. Через год проверю, как идёт переход. Лично».

Он отложил перо и задумался. Метр. Слово было короткое, но за ним стояла целая эпоха. И он только что ввёл её в России. Постепенно, но неотвратимо, аршины и сажени будут уходить в прошлое, уступая место новым, точным, универсальным мерам. Пройдут годы, и люди забудут, что когда-то измеряли землю верстами, а зерно пудами. Но он не забудет. Он сам прошёл через этот переход там, в прошлой жизни, и знал, что за неудобствами скрывается огромное преимущество. Россия станет частью мирового пространства и это станет ещё одним шагом к величию.

Глава 6

Дядя

Двадцать пятое сентября 1897 года выдалось в Петербурге холодным и пасмурным. С утра над Невой висел густой, почти зимний туман, сквозь который едва угадывались очертания мостов и дворцов, а к полудню заморосил мелкий, противный дождь, превративший улицы в серое месиво. Кирилл сидел в своём кабинете в Аничковом дворце, у камина, в котором лениво потрескивали дрова, и просматривал последние сводки, присланные из губерний. Но мысли его то и дело возвращались к одному и тому же: к разговору, который должен был состояться сегодня. Он ждал гостя.

Великий князь Владимир Александрович прибыл точно в назначенный час, минута в минуту, как всегда. Он вошёл в кабинет и Кирилл, поднявшись из-за стола, пожал ему руку. Дядя заметно изменился за последние годы: из холёного, самоуверенного столичного генерала он превратился в сухощавого, жилистого человека с мрачным лицом и острым, цепким взглядом, который словно постоянно сканировал пространство. От прежнего великого князя осталась лишь безупречная военная выправка да манера говорить негромко, но веско. Этот человек теперь отвечал за самые тёмные и самые тайные дела империи, и Кирилл знал, что может положиться на него как на самого себя.

Они сели в кресла у камина. Кирилл распорядился подать чай и, когда слуга вышел, начал без долгих предисловий. Он поблагодарил дядю за операцию с Хоффманом, за то, что тот сумел вывезти немецкого химика из Германии и доставить его в Томск. Он сказал, что провёл в Томске несколько дней, осмотрел завод, который теперь строится, и поговорил с самим Хоффманом. Немец, по его словам, поначалу был насторожен, но в конце концов согласился работать добровольно. Кирилл видел его лабораторию, уже оборудованную лучшими приборами, и остался доволен. Всё это заслуга Владимира Александровича и его людей.

Дядя выслушал похвалу сдержанно, лишь слегка наклонив голову. Он не был человеком, который нуждается в благодарностях, но было видно, что слова императора ему приятны. Затем, по просьбе Кирилла, он перешёл к докладу о тайных школах. Он говорил негромко, обстоятельно, с той особой интонацией, которая бывает у людей, привыкших, что их слова могут быть услышаны посторонними, даже за плотно закрытыми дверями.

Он доложил, что обе школы: разведывательная и диверсионная действуют уже третий год и за это время сделали значительный шаг вперёд. Первый выпуск, о котором он докладывал ранее, был давно распределён по местам. Сейчас в школе разведчиков обучается около шестидесяти слушателей, в школе диверсантов сорок пять. Отбор стал ещё жёстче, отсев ещё больше, но те, кто доходит до конца, стоят десятерых прежних. Он с гордостью сообщил, что несколько выпускников уже работают в Европе: под видом коммерсантов, инженеров, журналистов, и их донесения, поступающие по тайным каналам, отличаются высокой точностью. Один из них, внедрённый в немецкую машиностроительную компанию, уже передал чертежи нового типа фрезерного станка, который теперь изучают русские инженеры. Другой, работающий в Вене, сообщает о настроениях в австрийском генеральном штабе.

Школа диверсантов тоже не стоит на месте. Её выпускники учатся подрывному делу, маскировке, выживанию в тылу. Они тренируются на Урале, в условиях, приближенных к боевым. Дядя рассказал, что недавно провёл учение: группа из десяти человек должна была проникнуть на охраняемый объект, заложить учебные заряды и уйти незамеченными. Справились все, хотя двое были условно «ранены» и эвакуированы. Кирилл слушал и мысленно отмечал: то, что ещё недавно было экспериментом, теперь становилось системой. И эта система работала.

Когда дядя закончил доклад, Кирилл ненадолго задумался. Затем, словно решившись, заговорил о главном. Он сказал, что наступает время, когда тайные школы должны перейти от подготовки к действию. Мир меняется быстро, и в этих изменениях таится множество угроз. Одна из них это Япония. Эта страна наращивает военный и промышленный потенциал, и её амбиции растут с каждым годом. Кирилл хочет знать о Японии всё. Всё, что только можно узнать: численность и состав армии и флота, вооружение, обучение, запасы, промышленность, финансы, политические настроения, планы. Поэтому он поручает Владимиру Александровичу подготовить обширную справку о Японии, в которой будет собрана вся информация, имеющаяся на сегодняшний день. Справка должна быть готова через месяц, к концу октября. Он подчеркнул: не просто сводка, а подробный аналитический документ, в котором будут отражены не только факты, но и выводы, прогнозы, слабые места вероятного противника.

Дядя принял задание спокойно, лишь спросив, насколько подробной должна быть справка. Кирилл ответил, что в ней должны быть разделы по армии, флоту, промышленности, финансам, политическому устройству, настроениям в обществе, состоянию науки и техники. Он хочет видеть всё: от калибра японских орудий до имён ключевых политиков и военачальников. И добавил: пусть дядя не стесняется привлекать к работе своих лучших аналитиков. Времени мало, но качество должно быть высочайшим.

Затем Кирилл перешёл ко второму поручению. Он заговорил о Тесле. Никола Тесла, сербский изобретатель, работающий в Америке, человек, чьи идеи опережают время на десятилетия. Кирилл знал о нём не понаслышке: в прошлой жизни он изучал его работы, его патенты, его открытия в области электричества и радиотехники. Тесла был гением, но гением, работающим на другую страну. И Кирилл хотел, чтобы Россия знала о его изобретениях

Закладка:

Дядя принял и это поручение, хотя было видно, что задача представляется ему необычной. Он спросил, насколько далеко могут зайти его люди в добыче информации. Кирилл ответил: насколько потребуется. Если нужно подкупить кого-то из помощников Теслы, то пусть подкупают. Если нужно внедрить человека под видом журналиста или инвестора, то пусть внедряют. Но без кровопролития. Тесла должен остаться жив и здоров. Кирилл не хотел лишать мир гения, даже если этот гений работает не на Россию. Он просто хотел, чтобы Россия не осталась в стороне от его открытий.

Они проговорили ещё около часа, обсуждая детали. Кирилл расспрашивал дядю о том, как обстоят дела с подготовкой агентов для работы в Америке, сколько человек уже готово к заброске, какие каналы связи используются. Дядя отвечал обстоятельно, и Кирилл с удовлетворением отмечал, что за три года была создана настоящая разведывательная сеть, способная действовать по всему миру. Он знал, что всё это стоило огромных денег и сил, но теперь, когда задания становились всё более сложными, эти вложения начинали окупаться.

Когда дядя наконец поднялся, чтобы уходить, Кирилл задержал его на минуту. Он подошёл к окну и, глядя на серую, залитую дождём улицу, сказал негромко:

— Знаешь, дядя, иногда мне кажется, что мы строим два государства. Одно это видимое: заводы, железные дороги, школы. Другое это невидимое: разведка, тайные операции, люди, которых никто не знает. И второе государство не менее важно, чем первое. Оно защищает первое. Не даёт ему рухнуть. И за это я благодарен тебе больше, чем за все заводы вместе взятые.

Дядя ничего не ответил. Он только кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на гордость. Затем он поклонился и вышел, а Кирилл ещё долго стоял у окна, глядя, как дождь стекает по стёклам, и думал о том, что впереди их ждут новые испытания. Япония. Тесла. Невидимые войны, которые будут вестись не пушками, а информацией. И он, император, должен быть готов к ним.

Вечером он открыл путевой дневник и записал:

«Петербург. 25 сентября 1897 года. Приезжал дядя. Доложил о тайных школах: работают успешно, агенты уже в Европе. Поручил подготовить обширную справку о Японии, всё, что известно, к концу октября. Также поручил направить промышленных шпионов к Тесле, чтобы узнать о его изобретениях, особенно в области беспроводной передачи энергии и радиоуправления. Срок конец года. Обе задачи особой важности. Проверю лично».

Глава 7

Второе испытание

В начале октября 1897 года, когда петербургские парки уже покрылись первым багрянцем, а по утрам на Неве стоял холодный, пронизывающий туман, Кирилл снова отправился в Кронштадт. Он выехал из Аничкова дворца ранним утром 3 октября, когда солнце ещё только поднималось над заливом и город тонул в мягкой золотистой дымке. На этот раз в его свите не было ни министров, ни адъютантов, только неизменный Стрепетов, два офицера охраны и Витте, пожелавший лично присутствовать при испытаниях, которые могли определить судьбу русского подводного флота. Министр финансов, обычно скептичный ко всему, что не приносило немедленной прибыли, на этот раз проявил неожиданный интерес. Возможно, он хотел убедиться, что деньги, вложенные в этот проект, не были потрачены впустую.

Дорога до Кронштадта заняла около трёх часов. Сначала поезд шёл по привычной трассе до Ораниенбаума, затем пересели на паровой катер, который должен был доставить их через залив. Море было спокойным, лишь лёгкая рябь пробегала по воде, и катер шёл ровно, рассекая серую гладь, над которой кружили чайки. Кирилл стоял на палубе, опираясь на поручень, и смотрел, как из тумана проступают очертания Кронштадтской крепости. Он помнил, как в прошлый раз, в мае, стоял на этом же катере и с замиранием сердца ждал, когда лодка всплывёт. Тогда всё закончилось благополучно лишь чудом. Сегодня он надеялся, что чудеса не понадобятся.

На пристани их встретил адмирал Макаров. Он был в своей обычной морской тужурке, без орденов, но с неизменной папкой под мышкой. Лицо его, ещё недавно осунувшееся и усталое, теперь дышало спокойной уверенностью. Он доложил, что лодка полностью перебрана и готова к испытаниям. Все недостатки, выявленные в мае, устранены. Аккумуляторный отсек перепроектирован заново: вместо старых кислотных батарей установлены новые, закупленные у французской фирмы «Фюльмен», с более надёжной изоляцией и усиленной вентиляцией. Клапаны аварийного продува балласта заменены на новую конструкцию, разработанную инженерами Балтийского завода. Система регенерации воздуха доработана, добавлены дополнительные насосы и расширены сечения труб. Лодка прошла полный цикл стендовых испытаний у пирса, и теперь её экипаж под командованием лейтенанта Белкина готов к выходу в море.

Кирилл выслушал доклад внимательно, задал несколько уточняющих вопросов о запасе воздуха, о работе электромотора, о действиях экипажа в аварийных ситуациях. Макаров отвечал чётко, без колебаний, и в его голосе не было и тени неуверенности. Он сказал, что лично проверил каждый узел, каждый клапан, каждый фут провода, и ручается за надёжность лодки. Кирилл кивнул и, положив руку на плечо адмирала, сказал негромко: «Хорошо. Тогда не будем терять время. Выходим в море».

Они заняли места на катере сопровождения, том самом, на котором Кирилл стоял в прошлый раз. Катер отошёл от причала и направился к условленной точке, где глубина позволяла провести погружение. Лодка следовала за ними, её бензиновый двигатель мерно стучал, и она шла по гладкой воде, оставляя за собой едва заметный пенный след. Над заливом стояла та особенная, предгрозовая тишина, какая бывает только в начале октября, когда летнее тепло уже ушло, а зимние штормы ещё не начались. Небо было серым, низким, но безоблачным, и вода лежала, как масло, лишь изредка подёргиваясь рябью от дыхания слабого восточного ветра.

В точке погружения лодка застопорила ход. С катера было видно, как люк рубки закрылся, как убрали вентиляционную трубу. Затем заработал электромотор: низкое, едва слышное гудение, и лодка начала медленно, очень медленно уходить под воду. Кирилл стоял на носу катера, вцепившись в поручень,

Закладка:

Прошло пять минут. Десять. Пятнадцать. Кирилл не сводил глаз с воды, и ему казалось, что он слышит, как бьётся его собственное сердце. Макаров, стоявший рядом, время от времени сверялся с часами и переглядывался с инженерами, находившимися тут же, на катере. Всё шло по плану. Лодка должна была пройти под водой около полумили и всплыть в условленной точке, обозначенной буйками. И вот, когда стрелка хронометра отсчитала ровно семнадцать минут, в назначенном месте вода вспенилась, и на поверхности показался перископ. Затем рубка. Затем весь корпус, облепленный пузырьками воздуха. Лодка всплыла точно в расчётной точке, с дифферентом не больше двух градусов. Над заливом пронёсся облегчённый вздох.

— Всплытие штатное, Ваше Величество, — доложил Макаров, и в его голосе прозвучала едва сдерживаемая гордость. — Прошла под водой около девятисот саженей. Двигатель работал без перебоев. Экипаж чувствует себя нормально.

Кирилл кивнул, не отрывая взгляда от лодки. Он видел, как открылся люк, как на палубу выбрался лейтенант Белкин и помахал рукой. Затем лодка снова погрузилась и на этот раз на большую глубину, до десяти саженей, и снова всплыла, уже через четверть часа, в другой точке. Потом третье погружение, уже с имитацией аварийного всплытия: экипаж продул балласт сжатым воздухом, и лодка выскочила на поверхность с креном, но быстро выровнялась. Все три испытания прошли штатно. Лодка доказала, что может погружаться, ходить под водой и возвращаться на поверхность без происшествий.

Но главное испытание было ещё впереди. На следующий день, 4 октября, была назначена торпедная стрельба. Кирилл снова стоял на катере, но на этот раз рядом с ним, кроме Макарова, находился и минный офицер, отвечавший за вооружение лодки. Торпеды это самодвижущиеся мины Уайтхеда были закуплены в Англии год назад, вместе с оборудованием для лодки. Они лежали в торпедных аппаратах, готовые к пуску. Мишенью служил старый, полуразрушенный баркас, поставленный на якорь в полумиле от точки погружения.

Лодка ушла под воду в четвёртый раз. Прошло несколько минут. Затем из воды, в сотне саженей от катера, взметнулся пенный след это торпеда шла к цели. Через полминуты раздался глухой удар, и баркас, подпрыгнув, начал медленно оседать. Прямое попадание. Над заливом пронёсся короткий, но дружный крик «Ура!», подхваченный матросами на катере. Кирилл, не сдержавшись, улыбнулся. Он знал, что это не просто удачный выстрел. Это было рождение нового оружия.

Когда лодка подошла к катеру и Белкин поднялся на борт, Кирилл лично пожал ему руку. Затем, не дожидаясь приглашения, он перешагнул через борт и спустился в лодку. Ему хотелось увидеть её изнутри, не по чертежам, не по докладам, а своими глазами. Внутри было тесно, сумрачно, пахло маслом и кисловатым запахом аккумуляторов. Четыре человека: командир, который вылез из лодки, рулевой, механик и минный офицер сидели на своих местах, уткнувшись в приборы. Кирилл обошёл отсеки, заглянул в каждый уголок, потрогал переборки, спросил у механика, как ведёт себя двигатель. Тот ответил, что мотор работает ровно, как часы, и что после переборки все системы стали заметно надёжнее. Кирилл кивнул и, выпрямившись, сказал, чтобы слышали все:

— Благодарю вас, братцы. Вы сделали большое дело. Россия теперь имеет подводный флот. И то, что вы сегодня показали, это только начало.

Кирилл, уже стоя на палубе катера, обернулся к Стрепетову и негромко, но так, чтобы слышали все, кто был рядом, продиктовал распоряжение. Он говорил, что подвиг, совершённый экипажем, это не просто исполнение долга. Это пример мужества и преданности делу, который должен быть отмечен по достоинству. Лейтенант Белкин, командир лодки, представляется к внеочередному званию капитану второго ранга и к ордену Святого Владимира четвёртой степени с мечами. Трое его подчинённых: рулевой, механик и минный офицер получают внеочередные воинские звания и денежные премии в размере годового жалованья каждого. Он также распорядился представить к награждению наиболее отличившихся инженеров Балтийского завода, участвовавших в постройке и переоборудовании лодки, и выделить средства для раздачи премий мастеровым, работавшим в эти месяцы сверхурочно. Особая благодарность была и адмиралу Макарову, чья настойчивость и вера в успех превратили чертежи в боевой корабль.

— Пусть знают, — сказал Кирилл, — что Россия умеет ценить тех, кто не отступает перед трудностями. И пусть это послужит примером для всех, кто работает на флот. Мы строим не просто корабли, мы строим будущее. И каждый, кто причастен к этому, должен чувствовать, что его труд замечен.

Макаров, стоявший рядом, молча поклонился. В его глазах мелькнуло то особое выражение, какое бывает у людей, которые долго шли к цели и наконец увидели, что цель достигнута. Он знал, что эти награды, это не просто жесты. Они означали, что подводный флот отныне это не чудачество одиночек, а полноправная часть русской морской силы,

Макаров, стоявший у трапа, доложил, что лодка готова к продолжению испытаний, осталось проверить дальность подводного хода и время непрерывного пребывания под водой. Кирилл выслушал его и, подумав, сказал, что на сегодня достаточно. Главное доказано: лодка может погружаться, ходить, стрелять и возвращаться. Дальнейшие испытания это дело техники. Он приказал готовить лодку к переходу на Балтийский завод, где уже начиналась подготовка к закладке серии.

Кирилл ещё раз взглянул на лодку, покачивавшуюся у борта катера. Она была мала, неказиста, уже успевшая обрасти ракушками и потёртостями, но в этот миг он видел в ней не просто стальную скорлупу, а нечто гораздо большее, так сказать начало целой эпохи. Он вспомнил, как в прошлой жизни, ещё там, в Новосибирске, читал книги по истории русского подводного флота. Те книги рассказывали о людях, чьи имена тогда, в его времени, знал каждый моряк. И среди них особенно часто звучало одно имя Иван Григорьевич Бубнов.

Кирилл помнил эти страницы почти наизусть, хотя прошло уже немало лет. Бубнов молодой, талантливый инженер, окончивший Морское инженерное училище и Морскую академию, в той, другой истории стал отцом русского подводного кораблестроения. Это он создаст проект «Дельфина», первой боеспособной русской подводной лодки, с которой, по сути, и начнётся настоящая история отечественного подводного флота. Потом появятся «Касатка», «Минога», «Акула» это лодки, которые уже в Первую мировую будут нести боевую службу на Балтике и Чёрном море. А его знаменитые «Барсы» и «Моржи» станут самыми массовыми подводными кораблями

Закладка:

Кирилл помнил и то, что Бубнов был не просто конструктором. Он был учёным, создавшим целую науку о подводном кораблестроении: теорию прочности корпуса, методы расчёта погружения и всплытия. Его учебники станут настольными книгами для нескольких поколений русских кораблестроителей. И где-то сейчас, в этом 1897 году, этот человек, вероятно, ещё даже не подозревает, что именно ему суждено будет вписать своё имя в историю. Он, должно быть, преподаёт в Морском инженерном училище, читает лекции, пишет статьи и не знает, что через несколько лет его талант окажется востребован так, как он и мечтать не мог.

Кирилл повернулся к Макарову. Адмирал стоял рядом, глядя на лодку с той же задумчивостью, с какой смотрят на первого ребёнка, делающего первые шаги. Кирилл заговорил негромко, но твёрдо:

— Степан Осипович, я хочу, чтобы вы нашли одного человека. Его зовут Иван Григорьевич Бубнов. Он сейчас, если мне не изменяет память, преподаёт в Морском инженерном училище. Молод, талантлив, пишет работы по теории кораблестроения. Я хочу, чтобы вы привлекли его к работе над новыми лодками. Пусть он поначалу работает вместе с вами, учится, вникает. А затем, когда серия будет заложена и дело пойдёт, то пусть он берёт на себя всё подводное направление. Вы же сосредоточитесь на командном корабле и на Мурманской верфи. Бубнов должен строить лодки. Вы флот. Так будет правильнее.

Макаров выслушал его с тем вниманием, с каким всегда слушал распоряжения императора. Он ещё ничего не знал об этом Бубнове, но, судя по тону Кирилла, догадался, что государь и здесь видит дальше других.

— Я найду его, Ваше Величество, — ответил он. — Если вы считаете, что этот человек достоин такого доверия, я помогу ему всем, чем смогу. Сам буду рядом, пока он не встанет на ноги.

Кирилл кивнул. Он знал, что не ошибается. Бубнов это именно тот человек, который нужен русскому подводному флоту. А Макаров это тот, кто сможет передать ему опыт и открыть дорогу. Вместе они сделают то, что в другой истории растянулось на десятилетия, а именно создадут настоящий российской подводный флот.

Затем они вернулись в Кронштадт, в штаб флота. Здесь, в небольшом кабинете с видом на гавань, Макаров развернул перед императором чертежи командного корабля, того самого, который должен был стать плавучим штабом, неуязвимым и оснащённым новейшими средствами связи. Кирилл склонился над чертежами и долго рассматривал их, задавая вопросы. Корабль задумывался как настоящая плавучая крепость: водоизмещение около десяти тысяч тонн, бронированная боевая рубка, двойное дно на большей части корпуса, множество водонепроницаемых отсеков. Но главное, что отличало его от других кораблей, это средства связи. Император предложил установить на нём несколько радиостанций, разрабатываемых Поповым, с тем чтобы командующий мог в любой момент связаться с эскадрой, с береговыми батареями, с Петербургом. Кроме того, корабль должен был нести несколько десятков сигнальных прожекторов на самый крайний случай.

— Это будет мозг флота, — сказал Макаров. — Корабль, который не стреляет, но управляет боем. Он должен быть так защищён, чтобы даже при попадании нескольких снарядов оставался на плаву и продолжал отдавать приказы.

Кирилл слушал и думал о том, как много изменилось за эти три года. Ещё недавно русский флот не имел ни одной современной подводной лодки, ни одного корабля, оснащённого беспроводной связью, ни одной верфи, способной строить такие корабли. Теперь всё это появлялось. Медленно, с трудом, но появлялось. И он, император, был тем, кто запустил эти процессы. Он утвердил проект командного корабля и распорядился выделить на его постройку денежные средства из французского кредита. Закладку намечалось провести на Балтийском заводе уже будущей весной.

Затем он продиктовал Стрепетову короткое распоряжение: заложить на Балтийском заводе серию из пяти подводных лодок, начиная с января 1898 года. Одновременно начать разработку отечественных торпед и аккумуляторов, чтобы избавиться от зависимости от иностранных поставщиков. И подготовить проект лодки следующего типа для Тихоокеанского флота с расчётом на переброску в Порт-Артур к 1900 году.

Макаров, воодушевлённый успехом, принял все распоряжения с горящими глазами. Он сказал, что уже сейчас готов начать работу над новой лодкой, и что, если император позволит, он лично возглавит её проектирование. Кирилл позволил. Он знал, что флот это не просто корабли. Это система, в которой всё должно работать слаженно: разведка, связь, управление, удар. И Макаров был именно тем человеком, который мог эту систему построить.

Вечером, уже в поезде, уносившем его обратно в Петербург, Кирилл открыл путевой дневник и записал:

«Кронштадт. 4 октября 1897 года. Подводная лодка испытана повторно. Три погружения штатно. Торпедная стрельба прямое попадание. Лейтенант Белкин и экипаж настоящие молодцы. Приказал: серия из пяти лодок на Балтийском заводе, закладка с января 1898 года. Проект лодки для Тихоокеанского флота. Разработка отечественных торпед и аккумуляторов. Командный корабль уже утверждён, выделены денежные средства, закладка весной 1898 года. Флот это система: разведка, связь, управление, удар. Макаров это мозг этой системы. Через год проверю ход работ. И главное Бубнов. Вернулся в Петербург».

Он отложил перо и задумался. Где-то там, впереди, уже маячили новые испытания: политические, военные, экономические. Но сейчас, в этот октябрьский вечер, он позволил себе короткую передышку. Подводный флот России родился. И он, император, был его крёстным отцом.

Глава 8

Кабинетная осень

К середине октября 1897 года петербургская осень окончательно вступила в свои права. Небо над Невой затянуло плотной серой пеленой, и дождь, мелкий и затяжной, стучал по карнизам Аничкова дворца с упорством, которое, казалось, могло свести с ума. Деревья в Летнем саду почти полностью облетели, и их голые ветви, мокрые и чёрные, тянулись к небу, как руки утопающих. По утрам город тонул в тумане, а к полудню туман сменялся сыростью, пробиравшей до костей. На улицах грязь месилась с опавшими листьями, и дворники, ворча, сгребали её в кучи, которые тут же размывало новым дождём. В такие дни Петербург казался особенно холодным и неуютным, но Кирилл, сидя за рабочим столом в своём кабинете, находил в этой серой монотонности странное успокоение. Осень была временем кабинетной работы, временем счетов и планов, временем корней, которые должны укрепиться, прежде чем наступит зима.

После возвращения из Кронштадта прошло чуть больше недели. Успешные испытания подводной лодки и торпедная стрельба ещё долго занимали его мысли, но время не ждало: на столе скапливались бумаги, требующие немедленного решения, а министры осаждали приёмную с таким упорством, словно от их докладов зависела судьба империи. Кирилл

Закладка:

Первым на сегодняшний день он вызвал Витте. Министр финансов явился ровно в десять, как всегда с неизменной кожаной папкой, но на этот раз папка была тоньше обычного, и Кирилл, заметив это, подумал, что Витте либо подготовил только самое срочное, либо пребывает в уверенности, что всё идёт по плану. Они поздоровались, и без долгих предисловий Витте начал доклад.

Речь шла о бюджете. Витте излагал сухо, но обстоятельно, время от времени сверяясь с записями, и Кирилл слушал его с тем особым вниманием, которое приберегал для финансовых вопросов. За первое полугодие, говорил министр, доходы казны составили около восьмисот двадцати миллионов рублей, что на девять процентов больше, чем за тот же период прошлого года. Винная монополия, распространённая к осени на сорок шесть губерний, приносила стабильно высокие поступления. Таможенные пошлины дали ещё сто восемьдесят, а подоходный налог, хоть и медленно, но всё же начал работать: его доля составила четырнадцать миллионов. Расходы, однако, не отставали. Армия, флот, строительство, Транссиб, социальные программы, всё это требовало средств, и к концу сентября дефицит составил двадцать два миллиона рублей. Это было чуть больше, чем в прошлом году, но Витте не видел в этом катастрофы: основные траты были связаны с капитальными вложениями, которые со временем должны были окупиться.

Кирилл слушал, не перебивая, но когда Витте заговорил о том, что на ускорение Транссиба денег в казне нет, император поднял руку, останавливая его.

— Сергей Юльевич, я помню наш разговор в марте. Вы тогда говорили, что казна выдержит, если мы не будем начинать новых строек. Но Транссиб это не новая стройка. Это та самая стройка, ради которой мы и затевали всё остальное. Я видел своими глазами, как люди работают там за паёк, как тайга отступает перед рельсами. Я не могу сказать им: подождите ещё год. Поэтому деньги должны быть найдены.

Витте вздохнул, но возражать не стал. Он и сам понимал, что дорога это хребет империи, и без неё всё остальное повиснет в воздухе. Он раскрыл папку и предложил пакет мер. Первое: расширить винную монополию на Сибирь и Дальний Восток. Это даст дополнительно около сорока миллионов в год. Второе: повысить акцизы на предметы роскоши: французское шампанское, итальянские вина, английские экипажи, шёлк, кружева. Богатые заплатят, а казна пополнится ещё на пятнадцать миллионов. Третье: выпустить внутренний заём: облигации государственного займа, которые будут продаваться крупным промышленникам и банкам. Морозов уже дал предварительное согласие взять на три миллиона. Нобели на два. Четвёртое: провести ревизию расходов военного ведомства и выявить скрытые резервы. По расчётам Витте, это могло дать ещё около десяти миллионов. В сумме набегало шестьдесят пять, это почти достаточно, чтобы покрыть дефицит и ускорить дорожное строительство.

Кирилл выслушал и утвердил все пункты, но с одной оговоркой. Он потребовал, чтобы каждый потраченный на Транссиб рубль был на виду. Пусть Витте ежемесячно представляет ему отчёт о том, сколько денег ушло на рельсы, сколько на шпалы, сколько на жалованье рабочим. Он знал, что в дорожном строительстве воруют не меньше, чем в интендантстве, и не собирался давать казнокрадам ни малейшей лазейки. Витте, привыкший к подобным требованиям, молча кивнул и записал.

Затем они перешли к обсуждению текущих расходов. Витте сообщил, что московский моторный завод наконец сдвинулся с мёртвой точки: после личного вмешательства императора земельный вопрос решили, и строительство началось. Правда, темпы пока не те, что хотелось бы, но он рассчитывал, что к весне завод выйдет на плановый график. Кирилл заметил, что будет следить за этим лично, и если через месяц не увидит прогресса, приедет в Москву ещё раз и тогда уже не с разговорами, а с проверкой.

После Витте настала очередь Делянова. Министр народного просвещения вошёл, опираясь на трость, и его бледное, утомлённое лицо не предвещало ничего хорошего. Кирилл предложил ему сесть и сразу перешёл к делу. Метрическая реформа, объявленная им в конце сентября, требовала огромной подготовительной работы, и Кирилл хотел знать, как она продвигается.

Делянов докладывал с той осторожностью, которая была свойственна старым чиновникам, привыкшим к тому, что любое новшество может обернуться неприятностями. Он сказал, что в министерстве создана специальная комиссия, которая занимается разработкой учебных программ. К весне планируется выпустить новые учебники по арифметике и геометрии, в которых метрические меры будут даваться как основные, а старые русские как дополнительные, исторические. Но проблема в том, что учебников не хватает. Типографии загружены, бумага дорожает, а средств, выделенных на этот год, явно недостаточно. Делянов просил дополнительно сто тысяч рублей на печать и распространение учебников, а также на изготовление наглядных пособий: таблиц пересчёта, линеек, мерных лент.

Кирилл выслушал его и, подумав, согласился выделить средства. Но он потребовал, чтобы уже к новому году в каждой школе, в каждом училище, в каждой волостной избе висели таблицы пересчёта, а к началу нового учебного года дети начинали изучать метры и килограммы не как абстракцию, а как живую, работающую систему. Он сказал, что реформа эта не просто смена мер. Это смена мышления. И если мы не научим детей мыслить в новых категориях, то через десять лет получим поколение, которое не понимает ни старых, ни новых мер.

Делянов кивал, что-то помечал в своём блокноте, но по его лицу было видно, что он всё ещё сомневается. Кирилл, заметив это, добавил, что понимает его опасения. Перемены всегда пугают. Но Россия не может оставаться в стороне от мирового прогресса. Метр это язык, на котором говорит вся Европа. И если мы хотим, чтобы нас слышали, мы должны говорить на том же языке.

После Делянова Кирилл сделал короткий перерыв, чтобы размяться и выпить чаю. За окнами всё так же моросил дождь, и серый свет, лившийся в окна, делал кабинет ещё более мрачным. Но Кириллу было не до погоды. Он знал, что впереди ещё три разговора, и оба не из лёгких.

Не успел император попить чай, как в кабинет вошёл Столыпин. Он был, как всегда, подтянут, но в его глазах читалась та особая, накопившаяся за месяцы разъездов усталость, которую не скроешь ни выправкой, ни тёплой улыбкой. Кирилл предложил ему сесть и сразу спросил о Крестьянском банке. Он помнил, как год назад сам настаивал на том, чтобы ссуды выходили из общины

Закладка:

Столыпин докладывал спокойно, но не скрывал трудностей. За прошедший год банк выдал ссуд на сумму, вдвое превысившую показатели прошлого, и спрос продолжал расти. Однако средств не хватало: крестьяне, поверившие в реформу, выстраивались в очереди, а казна не поспевала за их нуждами. Столыпин предложил расширить уставной капитал банка за счёт казённых вливаний и разместить дополнительный облигационный заём среди крупных промышленников. Кирилл выслушал его и одобрил, но потребовал, чтобы ссуды выдавались не всем подряд, а прежде всего тем, кто действительно переходит на хутора и отруба, чтобы не плодить спекулянтов.

Затем разговор перешёл к урожаю. Столыпин с гордостью сообщил, что в чернозёмных губерниях крестьянские хозяйства, вышедшие из общины, дали урожайность в полтора-два раза выше, чем у общинников. В его голосе слышалась не только чиновничья радость, но и что-то личное: он верил в то, что делал. Кирилл, глядя на него, подумал, что этот человек, быть может, единственный из всех его министров до конца понимает, зачем он строит эту новую Россию. Они проговорили ещё около получаса, обсуждая, как ускорить переход крестьян к самостоятельному хозяйству, и когда Столыпин ушёл, в кабинете осталось ощущение, что дело сдвинулось с мёртвой точки.

Следующим пунктом программы была встреча с Макаровым и Бубновым. Адмирал вошёл первым, а за ним, чуть робея, следовал молодой человек лет двадцати семи, в форме морского инженера. Иван Григорьевич Бубнов, как было доложено императору, только на прошлой неделе вернулся из командировки в Николаев, где участвовал в испытаниях новых котлов, и теперь, представленный государю, явно не знал, куда девать руки. Кирилл, чтобы разрядить обстановку, сам подошёл к нему, пожал руку и усадил за стол.

Он заговорил первым, без церемоний. Сказал, что наслышан о работах Бубнова по теории кораблестроения, что ему рекомендовали его как человека, который способен создать новый тип подводной лодки: более совершенный, чем тот, что испытан в Кронштадте. Кирилл напомнил, что сегодня русский флот только начинает осваивать подводные аппараты, и от того, насколько быстро и успешно пойдёт это дело, зависит будущее морской войны. Он спросил Бубнова, готов ли тот взять на себя эту задачу.

Бубнов, ещё недавно робевший, при этих словах выпрямился, и в его глазах загорелся тот самый огонёк, который Кирилл научился распознавать у людей, нашедших своё призвание. Он ответил, что готов, что у него уже есть кое-какие идеи, что он много думал о том, как улучшить конструкцию лодки, увеличить её скорость и дальность, сделать её более надёжной. Он говорил быстро, сбивчиво, но с такой страстью, что Кирилл невольно улыбнулся.

Тогда император изложил свой план. Бубнов будет работать вместе с Макаровым. Адмирал поможет ему во всём: с людьми, с финансированием, с доступом к верфям и заводам. Но постепенно, по мере того как Бубнов будет набираться опыта, Макаров станет отходить от подводной тематики и сосредоточится на командном корабле и Мурманской верфи. Через год-два Бубнов должен будет полностью взять на себя руководство подводным направлением. Кирилл спросил, согласен ли он на такие условия.

Бубнов, не раздумывая, ответил, что согласен. Он добавил, что о таком доверии не мог и мечтать, и что сделает всё, чтобы оправдать его. Макаров, стоявший рядом, одобрительно кивнул и сказал, что уже начал искать для Бубнова помощников среди выпускников Морского инженерного училища. Кирилл, выслушав их, остался доволен. Он знал, что этим двум людям суждено создать то, чего ещё не было в русском флоте: настоящий подводный флот, способный защищать империю от любого врага.

После ухода Макарова и Бубнова Кирилл позволил себе несколько минут тишины, а затем пригласил Попова. Александр Степанович прибыл точно в назначенное время, и хотя он был всё так же скромен, в его манерах появилась некоторая уверенность, которой не было ещё месяц назад. Видимо, работа, на которую его благословил император, начала приносить первые плоды.

Разговор начался с отчёта. Попов рассказал, что уже подобрал помещение для будущей лаборатории: небольшой флигель на Аптекарском острове, рядом с Электротехническим институтом. Помещение, правда, требует ремонта, но Попов надеялся, что к декабрю его удастся привести в порядок. Он также нанял трёх помощников: двух выпускников института и одного практика-телеграфиста, который знает толк в настройке аппаратуры. Оборудование заказано: часть из Германии, часть у русских производителей. Но с деньгами пока туго: выделенных двухсот тысяч хватает только на самое необходимое, и Попов просил увеличить финансирование хотя бы до трёхсот тысяч на первый год.

Кирилл слушал и задавал вопросы. Его интересовало, как Попов собирается решать проблему передачи сигнала на большие расстояния, какие источники тока он планирует использовать, как будет устроена антенна. Попов отвечал обстоятельно, и в его ответах Кирилл слышал отголоски тех идей, которые в другой истории привели к созданию радио. Он советовал Попову не зацикливаться на когерере, а поискать другие способы детектирования сигналов, упомянул, что в Америке Тесла работает над незатухающими колебаниями, которые могут оказаться гораздо эффективнее искровых передатчиков. Попов слушал с жадностью, записывая каждое слово.

В конце разговора Кирилл напомнил о главной цели: переносная рация к 1900 году. Он сказал, что будет приходить к Попову каждый месяц, и они вместе будут разбирать, что сделано, что не удалось, куда двигаться дальше. Попов, воодушевлённый, обещал, что к весне у него уже будет действующий макет передатчика, способный передавать сигнал на несколько сотен саженей.

Когда за Поповым закрылась дверь, Кирилл остался один. В кабинете было тихо, только дождь всё так же стучал по стёклам, да в камине потрескивали дрова. Он подошёл к окну и долго смотрел на серый, мокрый город. За один день он успел обсудить бюджет, метрическую реформу, подводные лодки и радио. Все эти разговоры были разными, но их объединяло одно: каждый из них приближал Россию к тому будущему, ради которого он работал.

Он вернулся к столу, открыл путевой дневник и сделал короткую запись:

«Петербург. 14 октября 1897 года. Кабинетная осень. Витте: бюджет напряжён, но держимся. Транссиб ускорять, деньги найдены. Делянов: метрическая реформа, нужны учебники, деньги выделены. Столыпин, крестьянн, банк. Крестьяне это то, на чем всегда держалась Россия.Макаров и Бубнов: договорились, Бубнов займётся лодками, Макаров займется командным кораблём и верфью. Попов: лаборатория на Аптекарском, первые шаги, через месяц продолжение. Осень это время корней. Летом мы строим, зимой мы считаем. И то, и другое одинаково важно».

Он отложил перо и задумался. Где-то там, впереди, уже маячили новые испытания: политические, военные, экономические. Но

Закладка:

Глава 9

Невидимый фронт

К началу ноября 1897 года осень в Петербурге окончательно уступила место первым холодам. По утрам лужи схватывало тонким ледком, а ветер с залива приносил запах снега, ещё не выпавшего, но уже витавшего в воздухе. Деревья на набережных стояли голые, чёрные, и в их голых ветвях свистел пронизывающий ветер. Город затихал, готовясь к долгой зиме, и в этом затишье особенно остро ощущалось, что время летних строек и поездок прошло. Теперь наступало время кабинетной работы, время анализа и подготовки.

Кирилл сидел в своём кабинете в Аничковом дворце и смотрел на карту мира, висевшую на стене. Карта эта, недавно обновлённая и дополненная, была исписана пометками, сделанными его рукой: красные линии железных дорог, синие линии морских путей, чёрные кружки это города, где строились заводы и верфи. Но сегодня взгляд его был прикован к дальневосточному углу карты, туда, где узкая цепочка Японских островов тянулась вдоль побережья Китая. Он знал, что именно там, за этими островами, зреет угроза, которая может однажды перечеркнуть всё, чего он добился.

Великий князь Владимир Александрович должен был приехать сегодня с докладом. Ещё в конце сентября, во время их последней встречи, Кирилл поручил ему подготовить обширную справку о Японии, всё, что удалось собрать силами тайных школ и агентурной сети. Дядя обещал справиться за месяц. И вот теперь, в начале ноября, он должен был представить результат.

Кирилл ждал его с тем особым нетерпением, которое всегда предшествовало важным разговорам. Он понимал, что информация, которую принесёт дядя, может оказаться горькой. Япония в последние годы развивалась стремительно, и он, обладая знанием будущего, знал, к чему это может привести. Война с Японией была лишь вопросом времени, если только не удастся изменить ход событий. И для этого нужно было знать о противнике как можно больше.

Владимир Александрович прибыл, как всегда, точно в назначенный час. Он вошёл в кабинет, стряхивая с шинели первые снежинки, и его лицо, обветренное и серьёзное, не предвещало лёгкого разговора. В руках он держал увесистую папку, перевязанную шнуром и опечатанную сургучом. Кирилл поднялся, пожал ему руку и жестом пригласил садиться.

— Докладывай, — коротко сказал он, и дядя, не тратя времени на предисловия, развязал шнур и раскрыл папку.

Справка оказалась объёмной: около двухсот страниц убористого текста, испещрённого таблицами, схемами и картами. Дядя начал с общего обзора: Японская империя, ещё недавно казавшаяся далёкой и экзотической страной, за последнее десятилетие превратилась в одного из самых динамичных игроков на мировой арене. После победы в войне с Китаем в 1895 году Япония получила огромные контрибуции и остров Тайвань. Эти средства были вложены в промышленность и армию. Страна модернизировалась с невиданной скоростью, перенимая лучшие западные технологии и насаждая их на свою почву.

Армия, по данным разведки, строилась по германскому образцу. Офицерский корпус обучался у немецких инструкторов, уставы и тактика были скопированы с прусских, а вооружение закупалось в Германии и Англии. Общая численность армии мирного времени составляла около двухсот тысяч человек, но в случае мобилизации Япония могла выставить до полумиллиона. Особое внимание уделялось флоту: японцы строили броненосцы и крейсера, не уступавшие лучшим европейским образцам, а их моряки проходили подготовку в британских военно-морских академиях. К началу 1898 года японский флот должен был насчитывать шесть современных броненосцев и шесть броненосных крейсеров, не считая десятков миноносцев и вспомогательных судов.

Кирилл слушал, не перебивая, и по мере чтения дядей выдержек из справки в нём крепло чувство тревоги. Он знал это и раньше, из учебников и аналитических записок, которые читал в прошлой жизни. Но одно дело это читать о далёкой войне в книгах, и совсем другое это осознавать, что она может начаться здесь и сейчас, на его глазах. Он поднял руку, останавливая дядю, и спросил о самом главном:

— Насколько мы готовы к столкновению с ними на Тихом океане?

Дядя на мгновение замялся, затем ответил, что, по оценке его аналитиков, русский флот на Дальнем Востоке в будущем времени, если Япония будет вооружаться такими ударными темпами, то начнет уступать японскому в огневой мощи и скорости. А железная дорога, связывающая его с центром страны, всё ещё не завершена. Таким образом, если бы война начнется, России пришлось бы воевать на море и на суше в невыгодных условиях.

Кирилл поднялся и подошёл к карте. Долго смотрел на жёлтое пятно Квантунского полуострова, на японские острова, на тонкую нитку Транссиба, не доходящую до Тихого океана. Затем, не оборачиваясь, произнёс:

— Значит, мы должны сделать так, чтобы война началась не сейчас. И сделать так, чтобы, когда она начнётся, мы были готовы.

Он вернулся к столу и принялся диктовать распоряжения. Первое: ускорить укрепление Порт-Артура. Направить туда дополнительно инженерные части и средства. Второе: начать подготовку к переброске на Дальний Восток дополнительных войск, по крайней мере двух армейских корпусов, чтобы усилить сухопутную оборону. Третье: заложить на Балтийском заводе уже две, а не одну подводные лодки с расчётом на Тихий океан, которые можно было бы перебросить в Порт-Артур по железной дороге в разобранном виде. И четвёртое: ускорить строительство Транссиба, чтобы к 1900 году он был завершён на всём протяжении.

Дядя записывал, не поднимая головы, и по его лицу было видно, что он понимает: время сжимается. Кирилл, закончив диктовать, перешёл к следующему вопросу, а именно к Тесле. Он спросил, что удалось узнать о сербском изобретателе.

Владимир Александрович доложил, что агенту, внедрённому в лабораторию Теслы в Нью-Йорке, удалось завоевать доверие одного из ассистентов изобретателя. Пока это единственный канал. Из донесений следовало, что Тесла работает над несколькими направлениями: беспроводная передача энергии на расстояние, радиоуправление движущимися объектами и усовершенствование генераторов переменного тока. Особый интерес представляли его опыты с высокочастотными токами и идея передачи сигналов через землю. Агент сообщал, что Тесла крайне осторожен и не подпускает к главным чертежам даже ближайших помощников, но кое-что удалось скопировать.

Кирилл внимательно выслушал и приказал продолжать работу, но без малейшего риска раскрытия. Он сказал, что Тесла это гений, и если Россия сможет воспользоваться его идеями, это даст огромное преимущество. Но рисковать агентами не стоит: лучше

Закладка:

Затем Кирилл заговорил о создании секретного аналитического отдела при Генеральном штабе. Он сказал, что разрозненные донесения агентуры, как бы ценны они ни были, мало что дают без систематизации и анализа. Нужен орган, который будет собирать, обрабатывать и обобщать всю разведывательную информацию и по Японии, и по другим странам. Этот отдел должен работать в тесной связке с тайными школами и Генеральным штабом. Начальником отдела он предложил назначить одного из лучших выпускников школы разведчиков: человека, известного под псевдонимом Штерн. Дядя подтвердил, что этот агент блестяще проявил себя во время недавних операций в Европе и полностью заслуживает доверия.

Решение было принято. Приказ о создании отдела должен был быть оформлен в ближайшие дни.

Оставался последний пункт, который Кирилл приберёг напоследок. Он снова подошёл к окну и, глядя на падающий снег, заговорил о том, что империи нужен Совет безопасности. Не парадный орган, не комитет для галочки, а постоянно действующий круг доверенных лиц, которые будут координировать все вопросы обороны, разведки и внутренней безопасности. В него должны войти он сам, великий князь Владимир Александрович как глава тайных служб, адмирал Макаров как представитель флота, военный министр Ванновский как представитель армии, и ещё один человек, которого Кирилл хотел бы видеть в этом совете, это будущий начальник военной академии.

Дядя удивлённо поднял бровь. Академия ещё только строилась на Урале, и её первый набор был впереди. Кирилл пояснил: он имеет в виду барона Карла Маннергейма, молодого офицера кавалергардского полка. Он слышал о нём как о человеке блестящих способностей, с аналитическим складом ума и исключительной преданностью долгу. Кирилл попросил дядю найти Маннергейма и пригласить его в Петербург для беседы. Если тот согласится, он получит предложение возглавить академию и занять место в Совете безопасности.

Владимир Александрович, выслушав, ответил, что найдёт этого офицера и организует встречу. Он не знал, чем руководствуется император, но давно уже привык не задавать лишних вопросов. В конце концов, у Кирилла было чутьё на людей, и он редко ошибался.

Когда дядя ушёл, Кирилл остался один. В кабинете было тихо, только дрова в камине потрескивали. За окнами, в сгущающихся сумерках, кружился первый снег. Он подошёл к столу, открыл путевой дневник и записал:

«Петербург. 3 ноября 1897 года. Создаю Совет безопасности. Войны начинаются не с выстрелов, а с информации. Мы должны видеть дальше противника».

Он отложил перо и долго смотрел на эти слова. Они были правдой. Война, которая надвигалась, будет войной не только пушек и кораблей, но и информации, технологий, разведки. И если он хочет победить, он должен видеть дальше, думать быстрее и действовать решительнее. Всё это было впереди. А пока оставалось ждать, когда найдут Маннергейма, когда соберётся первый Совет безопасности, когда придут новые донесения от агентов. Он знал, что это только начало. Настоящая борьба ещё не началась.

Глава 10

Итог третьего года

В середине ноября 1897 года, когда первый снег уже укрыл Петербург белым покрывалом, а Нева встала у берегов, сковывая город холодным дыханием зимы, Кирилл снова сел за стол, чтобы подвести итоги. Не календарного года, до января было ещё далеко, а третьего года своего правления. Того самого года, который начался в октябре 1896-го и завершился в октябре 1897-го. Он не любил подводить итоги шумно, с фанфарами и докладами. Он делал это наедине с собой, в тишине кабинета, глядя на огонь в камине и перебирая в памяти всё, что удалось и что не удалось. Только так, в одиночестве, можно было честно оценить проделанную работу, не обманывая ни себя, ни других.

Этот год был, пожалуй, самым насыщенным за всё время его царствования. Если первый год был годом выживания и закладки основ, а второй годом первых заводов и первых реформ, то третий стал годом настоящего рывка. Империя, ещё недавно казавшаяся неповоротливой и усталой, теперь двигалась вперёд с удивительной скоростью. Заводы, ещё вчера существовавшие лишь в чертежах, давали первую продукцию. Дороги, ещё недавно бывшие лишь просеками в тайге, обретали рельсы и шпалы. Армия и флот получали новое оружие, а наука получала новых людей. И всё это было делом его рук, его воли, его расчёта.

Он достал путевой дневник, перелистал страницы, исписанные за год, и начал вспоминать. Флот. Подводная лодка, едва не погибшая в мае, прошла полную переборку и в октябре успешно выдержала все испытания. Торпедная стрельба поразила цель с первого выстрела. Экипаж лейтенанта Белкина получил награды и внеочередные звания. И главное, что было принято решение о закладке серии из пяти лодок на Балтийском заводе, о разработке проекта для Тихоокеанского флота и о строительстве отечественных торпед и аккумуляторов. Всё это означало, что Россия больше не отстаёт в подводном деле, она начинает догонять и, возможно, обгонять всех остальных.

Армия. Военная академия на Урале росла с каждым месяцем. Первая очередь это: главный корпус, лаборатории, жильё должна была быть готова к осени 1898 года. Туда уже искали преподавателей, готовили программы, и первый набор курсантов должен был состояться через год. Танковый проект, увы, пришлось отложить: без мощного двигателя бронированная машина оставалась лишь мечтой. Но именно поэтому в Москве начали строительство моторного завода, будущего сердца всего машиностроения. Пусть медленно, с задержками и бюрократическими проволочками, но дело сдвинулось.

Промышленность. Станкостроительный завод в Перми вышел на мощность сто станков в год. Красноярский завод работал, выпуская станки для Сибири. Московский был почти готов, запуск ожидался к ноябрю. ГАЗ в Нижнем Новгороде собирал первые опытные автомобили, а к 1900 году должен был дать пятьдесят машин. Лесная фабрика в Архангельске превратилась в настоящий промышленный городок: мебельный цех продавал гарнитуры во Францию и Англию, питомник восстанавливал вырубленные леса, а рядом с фабрикой выросли Николаевки и детский сад. Фармацевтический завод в Томске строился под прикрытием «химического производства», и Феликс Хоффман, вывезенный из Германии, уже работал в лаборатории над чистым аспирином. И всё это лишь часть того, что было сделано.

Наука и кадры. Конкурс талантов, задуманный ещё в январе, завершился блестяще. Сто пятьдесят финалистов со всей империи представили свои работы. Крестьянин Шестаков, ещё недавно не умевший читать, стал младшим инженером в Перми. Александр Попов получил средства и полномочия для создания предприятия беспроводного телеграфа. Ему была поставлена задача к 1900 году создать переносную рацию. И ещё десятки, сотни людей получили шанс, которого у них никогда не было. Метрическая реформа,

Закладка:

Разведка. Тайные школы, созданные великим князем Владимиром Александровичем, работали на полную мощность. Агенты уже действовали в Европе, поставляя сведения о немецких и австрийских технологиях. Операция «Аспирин» прошла успешно. К Тесле в Америку был отправлен агент, и первые донесения уже поступили. Создавался секретный аналитический отдел при Генеральном штабе. Империя обретала невидимые мускулы.

Социальная сфера. Страхование рабочих, больницы, детские сады, продовольственный запас, Николаевки, всё это постепенно входило в жизнь. Люди начинали чувствовать, что государство не только требует, но и даёт. И это, пожалуй, было самым важным из всего.

Финансы. Доходы казны выросли почти на треть по сравнению с первым годом правления. Винная монополия, таможенные пошлины, подоходный налог, всё это приносило в казну сотни миллионов. Дефицит, ещё недавно пугавший, сокращался. Французский кредит гасился товарами: лесом, керосином, зерном. Витте, вечно сомневавшийся и ворчавший, теперь признавал: казна выдерживает.

Но было и то, что не удалось. Транссиб всё ещё не был построен. До Иркутска рельсы не дотянулись, а до Владивостока оставались годы пути. Япония вооружалась быстрее, чем хотелось бы. Моторный завод в Москве застрял на стадии закладки фундамента из-за земельных споров, и хотя после вмешательства Кирилла дело сдвинулось, потерянные месяцы уже не вернуть. Танковый проект отложен. Порт-Артур всё ещё уязвим. Метрическая реформа только начиналась и встретила глухое сопротивление чиновников. В деревнях её не понимали, в канцеляриях саботировали.

Кирилл захлопнул дневник и подошёл к окну. За стеклом кружился снег. Петербург, укрытый белым покрывалом, казался тихим и умиротворённым. Где-то там, за его пределами, на заводах и верфях, на железных дорогах и в шахтах, работали миллионы людей. Они не знали о его бессонных ночах, о его сомнениях и страхах. Они просто делали своё дело. И в этом, быть может, и заключалась главная сила империи, в её способности работать, несмотря ни на что.

Он вернулся к столу и сделал короткую запись:

«Ноябрь 1897 года. Третий год правления завершён. Сделано больше, чем за два предыдущих. Флот получил первую подводную лодку. Армия получит академию и новое оружие. Промышленность поучила станки, автомобили, мебель, лекарства. Наука получила Попова, Шестакова, сотни талантов. Разведка это глаза и уши. Социальная сфера это страховки, жильё, детские сады. Неудачи: Транссиб далёк от завершения, Япония вооружается, моторный завод запоздал. Но империя набирает ход. И это главное. Впереди был четвёртый год. Год, когда всё решится».

Он отложил перо, встал и, подойдя к камину, долго смотрел в огонь. Четвёртый год правления обещал быть ещё труднее. В нём будут и новые стройки, и новые испытания, и, возможно, первая большая война. Но Кирилл знал: он готов. Он прошёл через три года, полные сомнений, интриг и побед. И он не отступит.

Пора было готовиться к тому, что ждёт впереди. А пока пусть снег укрывает город, пусть зима даст короткую передышку. Весной всё начнётся заново. И он, император Всероссийский, будет к этому готов.

Глава 11

Барон

В середине ноября 1897 года Петербург окончательно погрузился в зиму. Снег, начавшийся ещё в первых числах месяца, теперь лежал плотным, слежавшимся покровом, и город, укутанный в белое, казался тише и строже обычного. Нева встала у берегов, и по льду уже потянулись первые санные обозы. В Аничковом дворце топили жарко, и Кирилл, сидя за рабочим столом, время от времени поднимался, чтобы подойти к окну и взглянуть на заснеженный сад. Он ждал гостя, и ожидание это было наполнено тем особым, чуть нервным нетерпением, которое всегда предшествовало встречам с людьми, которым предстояло сыграть важную роль в его планах.

Карл Маннергейм. Это имя он знал из прошлой жизни, и знал хорошо. Там, в другой истории, этот финляндский барон, швед по происхождению и русский офицер по службе, прошёл долгий и блестящий путь от кавалергарда до генерал-лейтенанта, от путешественника и исследователя Азии до главнокомандующего и президента. Кирилл помнил его как человека исключительной воли, аналитического ума и редкого дара понимать и вести за собой людей. Именно такой человек был нужен ему сейчас, чтобы возглавить военную академию на Урале и занять место в Совете безопасности.

Дядя, великий князь Владимир Александрович, выполнил поручение быстро. Маннергейма нашли в Петербурге, где он служил в кавалергардском полку. Молодой ротмистр, тридцати лет, с безупречной выправкой и внимательным взглядом. Он явился во дворец в назначенный час, и Кирилл, едва взглянув на него, почувствовал, что не ошибся.

Маннергейм вошёл в кабинет и остановился у двери, ожидая приглашения. Он был высок, сухощав, с тёмными волосами, зачёсанными на пробор, и аккуратными усами. Мундир сидел на нём идеально, но не это бросилось в глаза императору. Бросились глаза: холодные, серые, цепкие, в которых читался ум и спокойная уверенность. Кирилл поднялся из-за стола, сделал несколько шагов навстречу и протянул руку. Маннергейм, чуть склонив голову, пожал её крепко, но без подобострастия.

— Рад видеть вас, барон, — сказал Кирилл. — Я слышал о вас много хорошего.

— Благодарю, Ваше Величество, — ответил Маннергейм. Голос его был ровным, с лёгким акцентом, выдававшим шведское происхождение. — Я счёл за честь прибыть по вашему приказанию.

Кирилл жестом пригласил его сесть. Они опустились в кресла у камина, и в кабинете на несколько секунд повисла пауза. Император разглядывал гостя, а тот, в свою очередь, не отводил взгляда, словно пытаясь понять, что за человек перед ним. Кириллу это понравилось. Он не любил, когда перед ним лебезили, и ценил людей, способных смотреть прямо.

— Вы, вероятно, гадаете, зачем я вас пригласил, — начал Кирилл. — Отвечу сразу: я хочу предложить вам должность. Не простую, а такую, которая потребует от вас всего: ума, воли, терпения. Я строю на Урале военную академию. Не юнкерскую школу, не кадетский корпус, а нечто совершенно новое: центр, где будут готовить офицеров нового типа. Тактиков, стратегов, инженеров. Людей, которые понимают войну как науку. Я искал человека, который сможет возглавить это дело. И мой выбор пал на вас.

Маннергейм выслушал его, не перебивая. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах мелькнуло нечто похожее на удивление. Он не ожидал такого поворота. Однако ответил не сразу, а после короткой паузы, словно взвешивая слова.

— Ваше Величество, это большая честь. Но позвольте спросить: почему я? Я всего лишь ротмистр, у меня нет опыта руководства учебными заведениями.

Кирилл усмехнулся. Он ожидал этого вопроса.

— Именно потому, что вы ротмистр,

Закладка:

Он поднялся и подошёл к окну. За стеклом медленно падал снег. Помолчав, Кирилл добавил:

— Я не хочу больше терять время. Давайте не будем сидеть в кабинете и рассуждать. Поехали на Урал. Там, на месте, я расскажу вам всё, что задумал. И вы сами увидите, что это за дело. По дороге поговорим.

Маннергейм удивлённо приподнял бровь, но тут же встал.

— Как прикажете, Ваше Величество.

Кирилл вызвал Стрепетова и распорядился срочно готовить императорский поезд. Через два часа они уже были на вокзале. Состав, обычно собиравшийся не меньше суток, на этот раз подали в рекордные сроки: паровоз разводил пары, вагоны сияли чистотой, в купе императора уже топилась печь. Кирилл поднялся в вагон, Маннергейм следовал за ним. Поезд дал гудок и тронулся, оставляя позади заснеженный Петербург.

Дорога на Урал занимала несколько суток. Кирилл не любил тратить время впустую и потому сразу пригласил Маннергейма в свой салон-вагон. Там, за столом, покрытым зелёным сукном, они провели долгие часы, беседуя о том, что волновало обоих: о будущем армии, о войне, о реформах. Кирилл говорил, а Маннергейм слушал: внимательно, с тем особым умением, которое выдаёт настоящего офицера разведки. Он не перебивал, но время от времени задавал точные вопросы, показывавшие, что он не просто слушает, а анализирует.

Кирилл рассказывал о своём замысле. Академия должна стать не просто учебным заведением, а центром военной мысли. Он говорил о лабораториях, где будут испытываться новые виды вооружений, о полигонах, где курсанты будут отрабатывать тактику, о стратегическом павильоне, где на картах будут разыгрываться будущие сражения. Он говорил о том, что офицер должен знать не только устав, но и математику, физику, химию, логистику. Что армия это не толпа с винтовками, а сложный организм, требующий точного управления.

Маннергейм, в свою очередь, делился своими мыслями. Он говорил о важности физической подготовки, о необходимости обучать солдат инициативе, а не слепому подчинению. Предлагал создать при академии курсы для унтер-офицеров, чтобы растить младший командный состав. Обсуждали взаимодействие родов войск, разведку, связь. Кирилл с каждым часом всё больше убеждался, что не ошибся в выборе. Этот человек не просто понимал его, он развивал его идеи, дополнял их, доводил до ума.

Постепенно разговор перешёл к более тревожной теме, к Японии. Кирилл, помня о надвигающейся угрозе, поделился с Маннергеймом своими опасениями. Он говорил о том, что Япония вооружается, что её флот растёт, что армия обучена по германскому образцу. И что Россия на Дальнем Востоке пока не готова к большой войне. Маннергейм слушал молча, потом задумчиво произнёс:

— Ваше Величество, если война неизбежна, мы должны сделать так, чтобы она началась на наших условиях. Нам нужна разведка, которая будет знать о противнике всё. Нам нужен план, который позволит перебросить войска и флот в кратчайшие сроки. Нам нужны укрепления, которые сдержат первый удар. И нам нужны люди, которые смогут всем этим управлять.

Кирилл кивнул. Именно эти мысли занимали его самого. Они проговорили до глубокой ночи, и к утру у них родился набросок плана, который Маннергейм должен был представить на заседании Совета безопасности. Жаль, что первое заседание пройдёт без него: Маннергейм оставался на Урале, чтобы на месте принять дела. Но Кирилл пообещал, что уже к весне барон приедет в Петербург и примет участие в следующем заседании.

На третий день пути поезд прибыл на станцию, ближайшую к строительству академии. Здесь их встретил Гуляев: занесённый снегом, но, как всегда, энергичный. Он провёл их по стройке: показал возведённые стены главного корпуса, лабораторный блок, жилые флигели. Маннергейм осматривал всё с интересом, задавал вопросы о сроках, о материалах, о преподавателях. Гуляев отвечал обстоятельно, и было видно, что он гордится своим детищем.

На прощание Кирилл и Маннергейм обнялись, как старые друзья. Император сел в поезд и отправился обратно в Петербург, оставив барона на Урале. Впереди его ждали новые заботы и новые решения, но теперь он знал, что академия в надёжных руках.

В поезде, уже на обратном пути, Кирилл открыл дневник и записал:

«Ноябрь 1897. Познакомился с Маннергеймом. Мы поняли друг друга с первого взгляда. Ему предстоит возглавить академию. Первое заседание Совета безопасности пройдёт без него, но он вернётся к следующему. Теперь я спокоен за будущее армии».

Глава 12

Стройка

Обратный путь с Урала в Петербург пролегал через Москву, и Кирилл, не успев отдохнуть после долгой дороги, решил сделать остановку. Формально чтобы проверить, как сдвинулся с мёртвой точки московский моторный завод, который ещё в августе вызывал у него такую ярость. Но была и другая причина: он хотел на несколько дней остаться в старой столице, вдали от дворцового этикета и министерских передних, чтобы спокойно подумать. Слишком много всего накопилось за последние недели: разговоры с Макаровым и Поповым, создание Совета безопасности, первая встреча с Маннергеймом, известия о Японии, итоги третьего года. Всё это требовало осмысления. И Кирилл знал, что лучше всего думается ему не в кабинете, а на стройке, среди кирпича, грязи и грохота машин.

Поезд прибыл в Москву поздним вечером 23 ноября. Вокзал встретил его привычной суетой: носильщики, извозчики, торговки, жандармы. Кирилл, в простом тёплом пальто и меховой шапке, сошёл на перрон и сразу сел в поданный экипаж. Он не стал заезжать в Кремль, а велел ехать прямо на завод. Ему не терпелось увидеть, что изменилось за те неполные три месяца, что прошли после его последнего визита.

Моторный завод строился на восточной окраине, за Рогожской заставой. Дорога туда шла через рабочие кварталы, мимо бесчисленных фабрик и мастерских, из труб которых валил густой чёрный дым. Вечером, в свете редких керосиновых фонарей, эти места выглядели особенно мрачно: тёмные, приземистые корпуса, грязные дворы, покосившиеся заборы. Кирилл смотрел в окно и думал о том, что такие пейзажи это обратная сторона индустриализации. Но он знал, что иного пути нет. Сначала были заводы и дым, потом было электричество и чистые мостовые. Всё это были части одного пути.

Когда экипаж обогнул последний поворот, Кирилл увидел стройку. Забор, окружавший площадку, был уже не дощатым, а каменным, с воротами, над которыми висела вывеска: «Государственный моторный завод № 1». Внутри, насколько

Закладка:

Начальник стройки, инженер Звонарёв, вышел встречать императора, едва узнав о его прибытии. Он был в накинутом поверх сюртука тулупе, с фонарём в руке, и его лицо, подсвеченное снизу, казалось усталым и поникшим. Он доложил, что работы идут в две смены, но с наступлением холодов темпы замедлились: не хватает рабочих, мёрзнет земля, подвоз материалов затруднён. Кирилл молча выслушал его, а затем пошёл вдоль строящихся корпусов.

Завод строился по образцу пермского, но с учётом новых требований: здания были шире, потолки выше, окна больше. Уже сейчас угадывались очертания будущих цехов: литейного, механического, сборочного. В одном из них, самом большом, рабочие как раз заканчивали кладку стен первого этажа, и Кирилл, подойдя ближе, увидел, что кирпич уложен ровно, но из-за мороза раствор схватывается плохо, и каменщики то и дело отогревают его у костров.

— Когда запуск? — спросил

Звонарёв замялся. Он явно не хотел называть точную дату, опасаясь гнева императора. Кирилл повторил вопрос, уже жёстче.

— К лету, Ваше Величество, — наконец ответил инженер. — Если зима не будет слишком суровой и не будет перебоев с углём и металлом, к июню подведём под крышу главный корпус и начнём монтаж оборудования. Полностью завод заработает не раньше осени.

Кирилл нахмурился. Осень это слишком поздно. Он знал, что без моторов не будет ни танков, ни аэропланов, ни полноценной автомобильной промышленности. Каждый месяц задержки это потерянное время, которое не вернуть. Он оглядел стройку, прикинул масштабы и принял решение.

— Я дам вам ещё пятьсот заключённых, — сказал он. — Пусть работают на самых тяжёлых участках. И солдат добавлю, пусть помогают с подвозом материалов. Но к весне первые корпуса должны стоять под крышей. Если нет, то я найду другого начальника стройки.

Звонарёв побледнел, но кивнул. Он знал, что император слов на ветер не бросает. Кирилл, смягчившись, добавил:

— Вы хорошо работаете, Аркадий Петрович. Но мне нужен результат. Страна не может ждать, пока раскачается бюрократия. Люди на фронтах, которые, возможно, скоро откроются, не будут ждать. Поэтому ускорьтесь. Я в вас верю.

Он ещё раз обошёл площадку, поговорил с десятниками, расспросил о жилье для рабочих, о бане, о столовой. Ему было важно, чтобы люди, работающие на стройке, жили по-человечески. Звонарёв доложил, что Николаевки уже строятся, детский сад заложен. Кирилл одобрил и велел не забывать о техническом училище, которое должно было открыться при заводе.

Уже поздно вечером, сидя в отведённой ему комнате в Кремле, Кирилл думал о том, что стройка это всегда преодоление. Преодоление холода, нехватки средств, людской глупости и лени. Но именно в этом преодолении рождается нечто настоящее. Он достал дневник и записал:

'Москва. 23 ноября 1897. Моторный завод: стройка идёт, но медленно. Дал 500 заключённых, приказал ускорить. Первые корпуса под крышу к весне. Мне нужно больше времени на обдумывание. Последние месяцы это сплошная гонка. Надо остановиться и подумать о главном.

Он отложил перо и долго сидел, глядя на огонь в камине. Мысли его были тяжёлыми, но не мрачными. Он знал, что впереди ещё много дел, но сегодня, в этом тихом кремлёвском зале, ему хотелось просто помолчать. И подумать. О стройке. О людях. О будущем.

За окном шёл снег. Город затихал, укрываясь белым одеялом. А где-то на восточной окраине, в свете прожекторов, продолжали работать люди, возводя корпуса моторного завода, которому суждено было стать сердцем нового русского машиностроения. И они не знали, что за ними наблюдает сам император. Пусть не глазами, но мыслями всегда.

Глава 13

Шухов

Вернувшись в Петербург в последние дни ноября 1897 года, Кирилл сразу окунулся в дела. Но среди множества забот были отчёты министров, подготовка Совета безопасности, ежемесячные встречи с Поповым, его не покидала одна навязчивая мысль. Она родилась там, на стройке московского моторного завода, когда он смотрел на котлованы, на рабочих, отогревающих замёрзший раствор у костров, на медленно, очень медленно поднимающиеся кирпичные стены. Мысль была проста и горька: Россия строит слишком медленно и слишком дорого. Каждый завод, каждая фабрика, каждый склад возводятся так же, как сто лет назад, из кирпича, дерева, камня. Сотни рабочих, месяцы труда, реки денег. А ему нужно было строить быстро, дёшево и много. Очень много.

Он видел это повсюду: в Воронеже, где авиационный завод рос чуть ли не на глазах только благодаря трём сменам и нечеловеческому напряжению сил; в Нижнем Новгороде, где ГАЗ строился ударными темпами, но всё равно отставал от графика; в Красноярске, где станкостроительный завод едва успевал к сроку. А впереди были ещё десятки, сотни объектов по всей необъятной стране. И для каждого требовались кирпич, камень, лес, тысячи рук. Где взять столько? И как ускорить?

Он перебирал в памяти имена, которые могли бы помочь. И однажды, глубокой ночью, когда за окнами Аничкова дворца выл ветер и гнул голые ветви лип, его осенило. Шухов. Владимир Григорьевич Шухов. Гениальный русский инженер, изобретатель, о котором он знал ещё из прошлой жизни. Человек, придумавший сетчатые оболочки и гиперболоидные башни, лёгкие и невероятно прочные конструкции, способные перекрывать огромные пролёты почти без опор. Человек, опередивший своё время на десятилетия. Его идеи до сих пор не оценены по достоинству, а ведь именно они могут перевернуть всё промышленное строительство.

Кирилл вызвал Стрепетова и коротко распорядился:

— Найди мне инженера Шухова. Владимира Григорьевича. Где бы он ни был, в Баку, в Москве, в Нижнем. Доставь его сюда. Немедленно.

Стрепетов, привыкший к внезапным поручениям, молча записал и исчез. А Кирилл снова остался наедине со своими мыслями. Он уже представлял, как лёгкие ажурные конструкции из стальных сеток и прокатных профилей поднимаются над стройплощадками, как сборные каркасы зданий привозят на место и монтируют за дни, а не за месяцы. Как заводы строятся из готовых элементов, словно гигантский конструктор. Это была революция. И совершить её мог только Шухов.

Прошло чуть больше недели. Стрепетов доложил, что инженер найден в Баку, где он руководил строительством нефтяных резервуаров для братьев Нобель. Телеграмма с вызовом была отправлена, и Шухов, не дожидаясь повторного приглашения, выехал в Петербург.

Встреча

Закладка:

Кирилл поздоровался и предложил сесть. Разговор начал издалека, расспрашивая о работах в Баку, о новых резервуарах, о гиперболоидных конструкциях. Шухов отвечал охотно, с той увлечённостью, которая бывает у людей, говорящих о любимом деле. Он рассказывал о преимуществах сетчатых оболочек, об экономии металла, о невероятной прочности своих сооружений. Кирилл слушал и всё больше убеждался, что перед ним именно тот человек, который ему нужен.

Наконец он перешёл к главному.

— Владимир Григорьевич, я пригласил вас не для того, чтобы просто побеседовать о ваших работах. У меня есть к вам предложение. Вернее, не предложение, а задача государственной важности. Я хочу, чтобы вы возглавили строительство новых заводов. Не как подрядчик, не как наёмный инженер, а как глава собственного предприятия, которое будет проектировать и возводить промышленные здания по вашим технологиям. Мне нужно, чтобы заводы строились быстро, дёшево и надёжно. В три, в пять раз быстрее, чем сейчас. Вы понимаете, о чём я говорю?

Шухов слушал, не перебивая. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах мелькнул интерес.

— Ваше Величество, я понимаю. И, позволю себе заметить, эта задача вполне осуществима. Если использовать лёгкие металлические каркасы, если собирать здания из готовых элементов, изготовленных заранее на заводах, то сроки можно сократить в разы. Не нужны сотни каменщиков, не нужны месяцы кладки. Нужны чертежи, прокат и монтажники. Всё остальное это дело техники.

— Именно, — Кирилл подался вперёд. — Я хочу, чтобы вы основали строительное товарищество. Государство окажет вам полную поддержку: кредиты, заказы, земля. Вы будете строить для казны: заводы, склады, мастерские. Всё, что мы затеяли и ещё затеем. Но строить по-новому. По вашим сетчатым и гиперболоидным принципам.

Он помолчал, давая Шухову осмыслить предложение, и продолжил:

— Ваши конструкции требуют металла. И это хорошо: у нас есть уральские заводы, есть пермский прокат, есть уголь. Но металл должен использоваться разумно, там, где он даёт выигрыш в скорости и прочности. Я говорю не о том, чтобы заменить камнем и деревом всё подряд, а о том, чтобы для промышленных зданий применять лёгкие каркасы, которые можно изготовить заранее и быстро собрать на месте. Сейчас нам это нужно как воздух.

Шухов задумался. По его лицу было видно, что он уже мысленно просчитывает конструкции, прикидывает возможности, взвешивает риски. Наконец он заговорил:

— Ваше Величество, я согласен. Это дело всей моей жизни. Но позвольте мне быть откровенным: для успеха нужны не только деньги и заказы. Нужны люди: инженеры, мастера, монтажники. Нужны заводы, которые будут производить прокат и профили по моим спецификациям. Нужна система подготовки кадров. Всё это потребует времени.

— Время у нас есть, Владимир Григорьевич, — ответил Кирилл. — Но его не так много, как хотелось бы. Поэтому начинайте немедленно. Я дам вам все полномочия. Создавайте «Товарищество инженера Шухова». Привлекайте лучших специалистов. Берите заказы. А я позабочусь о том, чтобы у вас был металл и не было задержек с поставками. Через несколько лет мы построим столько заводов, сколько не строила ещё ни одна страна. И построим их быстро.

Он поднялся, давая понять, что разговор окончен. Шухов встал и поклонился. В его глазах горел тот же огонь, который Кирилл видел у Макарова, Попова, Бубнова, а именно огонь человека, получившего шанс осуществить свои мечты.

— Я не подведу вас, Ваше Величество, — тихо сказал он.

Кирилл пожал ему руку и, когда Шухов вышел, вернулся к столу. За окнами падал снег. Город готовился к Рождеству, и в воздухе уже пахло хвоей и праздником. Но императору было не до праздников. Он думал о том, что только что сделал ещё один шаг к будущему. Лёгкие ажурные конструкции, быстро растущие стены заводов, всё это было ещё впереди. Но первый камень был заложен. А за ним последуют и другие.

Он достал дневник и записал:

«Петербург. 7 декабря 1897. Встретился с Шуховым. Гениальный инженер. Поручил создать строительное предприятие, быстрые и дешёвые заводы по его технологиям. Идея: лёгкие металлические каркасы, сборка из готовых элементов. Государство поможет с металлом и заказами. Первые шаги: товарищество Шухова, типовые проекты, подготовка кадров. Впереди много работы. Но теперь я знаю, как строить быстро».

Он отложил перо и задумался. Где-то в Баку, в нефтяных промыслах, ещё не зная о своём новом назначении, работал человек, которому предстояло изменить облик России. А где-то на уральских заводах уже плавился металл, который однажды станет каркасами новых цехов. И всё это были звенья одной цепи. Цепи, которую он, император, ковал уже четвёртый год. И конца этой работе не было видно. Но он и не искал конца. Потому что работа и была его жизнью.

Глава 14

Первая ТЭЦ

К середине декабря 1897 года Петербург окончательно погрузился в зиму. Морозы стояли такие, что Неву сковало до самого дна, а над городом днём и ночью висела густая морозная дымка, в которой тускло расплывались огни фонарей. В Аничковом дворце топили не переставая, но в высоких залах всё равно было зябко, и Кирилл, работая в своём кабинете, кутался в тёплый шерстяной плед. В такой холод особенно остро думалось о тепле. О том, что городам империи нужны не только заводы и дороги, но и энергия, та самая, которая должна согревать дома, двигать станки, зажигать лампочки. Электрификация, начатая год назад, шла медленнее, чем он рассчитывал, и это его тревожило. Сегодня он собрал совещание, чтобы понять, что уже сделано, и принять решение, способное сдвинуть дело с мёртвой точки.

В кабинет один за другим вошли приглашённые. Первым вошел Витте, министр финансов, как всегда с кожаной папкой, из которой торчали исписанные листы. Он потирал замёрзшие руки. Следом зашел Леонид Борисович Красин, тот самый инженер, которого Кирилл год назад поставил во главе комиссии по электрификации. Красин был ещё молод, но держался уверенно, и его живые, быстрые глаза выдавали человека, привыкшего решать задачи на ходу. За ним вошёл Владимир Григорьевич Шухов, недавно назначенный главный строитель новых промышленных объектов, ещё не успевший снять с себя ауру человека, получившего высочайшее поручение. И последним

Закладка:

Когда все расселись, Кирилл без долгих предисловий перешёл к делу.

— Господа, я собрал вас, чтобы поговорить о свете. Вернее, о том, чего этого света пока слишком мало. Год назад мы начали электрификацию. Я хочу знать, что сделано, с какими трудностями мы столкнулись и куда двигаться дальше. Леонид Борисович, вам слово.

Красин поднялся, разложил на столе несколько листов с цифрами и начал доклад. Он говорил чётко, без лишних отступлений, и по его тону чувствовалось, что он давно ждал этого разговора.

— Ваше Величество, за прошедший год нам удалось сделать немало. В Петербурге действуют несколько электростанций, питающих центральную часть города. Москва, Киев, Одесса, Харьков, там тоже запущены первые станции, пока небольшие, но работающие. На Путиловском, Балтийском и Ижорском заводах выделены цеха по производству электрооборудования: генераторов, кабелей, изоляторов, распределительных щитов. Часть оборудования мы по-прежнему закупаем за границей, но доля собственного производства растёт. Пермские станкостроители уже дают нам электродвигатели, а на заводе Нобеля испытывают паровую турбину мощностью до тысячи киловатт.

Он перевернул страницу и продолжил.

— Однако есть и проблемы. Главная это кадры. Электротехников по-прежнему мало, и те, что есть, перегружены сверх меры. Мы организовали курсы при заводах, но этого недостаточно. Вторая проблема это топливо. В европейской части России мы зависим от донецкого угля, который дорожает. Торф и дрова использовать можно, но для крупных станций они не годятся. И третье это отсутствие единого плана. Мы строим станции там, где есть деньги и желание местных властей, а не там, где они нужнее всего.

Кирилл слушал, не перебивая, и в его голове уже складывалась картина. Он посмотрел на Шухова, который внимательно разглядывал карту, висевшую на стене. Затем перевёл взгляд на представителя министерства земледелия.

— А что с разведкой угля? — спросил он. — Есть ли у нас данные по Сибири?

Чиновник с седыми бакенбардами поднялся и, слегка запинаясь, начал докладывать. По его словам, Восточная Сибирь оставалась в этом отношении почти не изученной, но уже имелись сведения о мощных угольных пластах в бассейне реки Кан, к востоку от Красноярска. Пласты залегали близко к поверхности, и уголь там был, судя по предварительным данным, отличного качества. Однако систематической разведки не велось, и точные запасы не были известны. Кирилл нахмурился. Он знал из будущего, что Канско-Ачинский бассейн это один из крупнейших в мире, и что именно там лежит ключ к дешёвой энергии для всей Сибири. Он повернулся к Витте.

— Сергей Юльевич, сколько будет стоить отправить геологическую партию в район Красноярска для разведки угля?

Витте прикинул в уме и назвал сумму около пятидесяти тысяч рублей на первый год, с учётом транспорта, снаряжения и оплаты специалистам. Кирилл кивнул.

— Выделите. И пусть работают быстро. Мне нужен точный ответ: сколько угля, какого качества, на какой глубине, и можно ли добывать его открытым способом. От этого будет зависеть многое.

Затем он встал и подошёл к карте Российской империи, занимавшей почти всю стену. Его палец упёрся в Красноярск.

— Господа, я хочу, чтобы мы построили в Красноярске первую настоящую теплоэлектроцентраль. Не маленькую станцию для освещения центра, а мощную, промышленную, которая будет давать и электричество, и тепло. Она станет сердцем нового промышленного района. В Красноярске уже работает станкостроительный завод, скоро появятся другие предприятия. Им нужна энергия. Много энергии. И мы её дадим.

Он обернулся к собравшимся и продолжил:

— Почему именно Красноярск? Потому что это будущее. Там сходятся реки, там рядом уголь, там проходит Транссиб. Через десять-пятнадцать лет это будет самый большой промышленный центр за Уралом. Если мы построим станцию сейчас, она станет фундаментом для всего, что мы заложим потом. Заводы, жильё, школы, больницы, всё будет запитано от неё. И не только электричеством. Станция будет давать пар, которым можно отапливать цеха и жилые дома. Это двойная выгода.

Красин, слушавший с возраставшим интересом, подал голос:

— Ваше Величество, идея верная. Но для такой станции нужны турбины. Одна-две мощные турбины, которые могли бы работать на местном угле. У Нобеля как раз завершается испытание первой отечественной турбины. Если всё пойдёт хорошо, через год мы сможем заложить основу для красноярской станции.

Кирилл кивнул и обратился к Шухову.

— Владимир Григорьевич, здание станции и, главное, высокая труба это ваша работа. Я хочу, чтобы вы спроектировали её по своим принципам: лёгкую, прочную, недорогую. Такую, чтобы она простояла сто лет и не потребовала капитального ремонта. Сможете?

Шухов, до того молчавший, неторопливо поднялся. Его глаза, спокойные и внимательные, на мгновение задержались на карте.

— Ваше Величество, я построю вам трубу, которая станет самой высокой в Сибири. И не только трубу. Машинный зал, топливные склады, распределительные корпуса, всё это можно возвести из металлических конструкций за несколько месяцев. Если дадите мне людей и материалы, к весне начнём сборку.

Кирилл удовлетворённо кивнул. Он перевёл взгляд на Витте.

— Сергей Юльевич, готовьте смету. Это будет дорого, но это окупится. И предупредите Нобелей, чтобы ускорили турбину. Без неё станция это просто куча кирпича.

Он вернулся к столу и, взяв лист бумаги, начал набрасывать основные пункты решения. Первое: отправить геологическую партию в Канско-Ачинский бассейн для разведки угля, срок до весны. Второе: поручить заводу Нобеля завершить испытания турбины и подготовить её к серийному производству. Третье: выделить средства на проектирование и строительство Красноярской ТЭЦ, назначить Шухова ответственным за конструкции, Красина за энергетическую часть. Четвёртое: начать подготовку строительной площадки уже этой зимой, чтобы весной развернуть работы в полную силу. Пятое: обеспечить доставку оборудования по железной дороге, используя уже построенные участки Транссиба.

Когда совещание закончилось и все разошлись, Кирилл ещё долго сидел у камина, глядя на огонь. За окнами мороз рисовал на стёклах причудливые узоры. Он думал о том, что этот проект это первый в своём роде. Теплоэлектроцентраль, способная питать целый город и обогревать его, была шагом в новую эпоху. И пусть до её пуска оставались годы, главное было сделано: решение принято, люди назначены, деньги выделены. Теперь оставалось только работать.

Он достал дневник и записал:

«Петербург. 14 декабря 1897 года. Совещание по электрификации. Доложили: станции строятся, но не хватает кадров и топлива. Решил: построить в Красноярске первую ТЭЦ на канско-ачинском угле. Она даст тепло и электроэнергию для заводов и жилья. Шухов строит здания и трубу, Красин строит энергетическую часть, Нобель строит турбину. Разведку угля начать немедленно. Срок: к

Закладка:

Он отложил перо и встал. За окнами, в морозной ночи, горели редкие огни. Пройдёт несколько лет и таких огней станет больше. Гораздо больше. И начнётся это с Красноярска. С тепла и света, которые придут в Сибирь.

Глава 15

Совет

Декабрь 1897 года пролетел в Петербурге суматошно и быстро, как падает снег в сильную метель. Заводы требовали отчётов, министры аудиенций, стройки денег, разведка указаний. Кирилл работал так, что порой забывал, какое сегодня число, и только ледяные узоры на окнах Аничкова дворца напоминали о том, что на дворе глубокая зима. Совет безопасности, о котором он говорил ещё в ноябре, так и не собрался. Мешало всё: внезапная поездка с Маннергеймом на Урал, задержка в Москве, встречи с Шуховым, подготовка к Рождеству и бесконечные кабинетные бдения. Сам барон остался на Урале, так как принимал дела, знакомился с ходом строительства академии, набирал первых преподавателей. Кирилл не стал его торопить, понимая, что на новом месте человеку нужно осмотреться. Но вопрос о Японии не терпел отлагательств, и он назначил первое заседание Совета на третье января 1898 года.

Утро третьего января выдалось морозным и ясным. Солнце, поднявшееся над Невой, залило кабинет императора холодным белым светом, в котором особенно чётко проступали линии карт и чертежей, разложенных на столе. Кирилл стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел, как по заснеженной набережной, поскрипывая полозьями, тянутся возы с дровами. Мысли его были сосредоточены на предстоящем разговоре. Сегодня решалось то, что определит судьбу империи на Дальнем Востоке. И он знал, что лёгких решений не будет.

Первым, как всегда, прибыл великий князь Владимир Александрович. Он был в штатском, что случалось редко, и это подчёркивало неофициальный, почти заговорщицкий характер собрания. Следом пришёл Макаров, подтянутый, седой, с неизменной папкой, в которой, как знал Кирилл, лежали свежие расчёты по флоту. Военный министр Ванновский, грузный и медлительный, занял своё место у камина, вытянув больные ноги к огню. И последним, чуть запыхавшись с мороза, вошёл барон Карл Маннергейм, только накануне приехавший с Урала. Он был в парадном мундире кавалергарда, который сидел на нём безупречно, и от него веяло той особой энергией, какая бывает у человека, вернувшегося из долгой и важной поездки.

Когда все расселись, Кирилл отошёл от окна и занял своё место во главе стола. Он обвёл взглядом присутствующих и заговорил негромко, но так, что каждое его слово падало в тишину, как камень в ледяную воду.

— Господа, я собрал вас здесь не для парадных речей. Мы все знаем, о чём пойдёт разговор. Япония. Наша главная угроза на Дальнем Востоке. В декабре, как вы помните, я поручил Владимиру Александровичу подготовить справку о состоянии японских вооружённых сил. Она готова. Дядя, прошу.

Великий князь поднялся, развернул на столе несколько листов, исписанных убористым почерком, и начал доклад. Голос его звучал ровно, но в нём угадывалась тревога.

— По данным нашей разведки, Япония продолжает наращивать военный потенциал. Её флот к началу 1898 года насчитывает шесть эскадренных броненосцев, шесть броненосных крейсеров, двадцать шесть эсминцев и миноносцев. Ещё четыре броненосца находятся в постройке на английских и японских верфях. Армия мирного времени около двухсот тысяч штыков, но мобилизационные планы позволяют развернуть до полумиллиона. Офицеры обучены по германским уставам, солдаты по прусской муштре. Три четверти их вооружения английского производства. Промышленность растёт быстро: за последние пять лет производство стали утроилось. Япония готовится к войне. Вопрос только где и когда.

Он сделал паузу, давая всем осмыслить услышанное, и продолжил:

— Наши позиции на Дальнем Востоке уязвимы. Флот на Тихом океане в перспективе будет уступать японскому в скорости и огневой мощи. Железная дорога не достроена, и переброска войск займёт месяцы. Если война начнётся в ближайший год, нам придётся воевать на истощение. А этого мы не можем себе позволить.

Макаров, сидевший с каменным лицом, переглянулся с Маннергеймом. Ванновский нахмурился. Кирилл медленно поднялся и подошёл к карте Дальнего Востока, висевшей на стене.

— Значит, мы должны сделать так, чтобы войны не было, — произнёс он. — Или чтобы она закончилась, не успев начаться. Вчера, вернувшись с Урала, я долго думал над этим. Я смотрел на карту. И вот какой вывод я сделал. Что, если убрать Японию с карты военных действий? Не уничтожить страну, не завоевать её, а сделать так, чтобы она перестала быть военной угрозой. Тогда для России откроется огромный рынок: Китай и Корея. Триста миллионов потребителей. Это не просто рынок сбыта, это новая экономическая эра. Но без устранения японского флота этот рынок нам не достанется. Япония слишком сильна и амбициозна. Поэтому я предлагаю действовать хитро.

Он вернулся к столу и, взяв карандаш, принялся чертить на листе.

— Первое: мы предложим Китаю заключить военный и экономический союз. На словах это против Японии, на деле это в наших интересах. Мы готовим китайскую армию к реваншу, поставляем оружие, инструкторов, строим железные дороги, получаем эксклюзивные права на торговлю. Китай покупает преимущественно только русские товары. Англию в Китай не пускаем, это особый пункт. И ещё мы официально подтверждаем статус Порт-Артура за Россией. Это будет отвлекающий манёвр. Пока японцы будут думать, что мы готовимся к большой сухопутной войне через китайский плацдарм, мы сделаем нечто иное.

Он отложил карандаш и обвёл взглядом присутствующих.

— Я предлагаю провести спецоперацию. Без объявления войны. На воде уничтожить японский флот при помощи подводных лодок. На суше взорвать их военные верфи силами наших диверсантов. Без кораблей и без верфей Япония не сможет вести войну. Её островная империя окажется беспомощной. Это удар, который она не отразит, потому что она его не ждёт.

В комнате повисла тишина. Первым заговорил Макаров.

— Подводные лодки ещё не готовы к боевому применению, Ваше Величество. У нас есть одна испытанная лодка и пять в постройке. Этого мало для полной блокады японского флота.

— К лету 1900 года мы успеем построить необходимое число лодок, — ответил Кирилл. — Два с половиной года это достаточный срок, если работать без проволочек. К этому времени мы должны иметь не менее восьми подводных лодок на Дальнем Востоке, Плюс диверсанты уже будут внедрены на верфях и в портах.

— А если не топить все корабли сразу? — возразил Маннергейм. — Достаточно вывести из строя главные силы: броненосцы и крейсера. Оставшиеся без прикрытия транспорты и миноносцы не смогут

Закладка:

Ванновский покачал головой.

— Слишком рискованно. А если операция провалится? Мы получим войну на два фронта с Японией и, вероятно, с Англией, которая стоит за японской спиной.

— Именно поэтому операция должна выглядеть как диверсия внутренних сил, — вмешался Владимир Александрович. — Наши люди работают в Японии уже год. Они готовы. Диверсанты прошли подготовку в тайных школах. Подводные лодки будут выдвинуты заранее, под видом учений. Если всё пройдёт чисто, никто не сможет доказать причастность России. А если и заподозрят, то мы предложим Китаю вступить в союз открыто, что свяжет англичанам руки.

Кирилл выслушал всех и подвёл итог.

— Готовьте план операции. Макаров с вас расчёт подводных сил и сроков готовности к лету 1900 года. Дядя с вас диверсии на верфях. Маннергейм с вас координация с армией на случай, если что-то пойдёт не так. Ванновский с вас подготовка наших рубежей к обороне. Всё в строжайшей тайне. Никаких документов, никаких имён. Операция пройдёт одновременно: диверсии и удар подводных лодок по уцелевшим кораблям. Срок лето 1900 года. А пока начинаем готовить почву для союза с Китаем. Лобанов-Ростовский займётся дипломатией. Через два месяца я жду первые результаты.

Он встал, давая понять, что заседание окончено. Участники начали расходиться. Маннергейм задержался.

— Ваше Величество, — тихо произнёс он, — я понимаю, что это решение далось вам непросто. Но оно может сработать. Если мы уберём флот и верфи, Япония уже не поднимется.

Кирилл усмехнулся.

— Я знаю, Карл. Именно поэтому я и предложил это. Войны начинаются не с выстрелов, а с информации. Мы должны видеть дальше противника. И сейчас мы смотрим дальше, чем когда-либо.

Когда барон ушёл, Кирилл остался один. Он подошёл к окну и долго смотрел на заснеженный Петербург. Потом достал дневник и записал:

«Совет безопасности. 3 января 1898 года. Принят план действий против Японии. Два направления: отвлекающий союз с Китаем (военная помощь, торговля, железные дороги, подтверждение Порт-Артура) и тайная операция это уничтожение японского флота подводными лодками и взрыв верфей диверсантами. Начать подготовку немедленно. Готовность лето 1900 года. Ответственные: Макаров, Владимир Александрович, Маннергейм, Ванновский. Дипломатия через Лобанов-Ростовский. Проверю через два месяца».

За окном падал снег. Где-то там, за тысячи вёрст, в тишине японских портов, ещё не знали, что их судьба уже решена в этом кабинете. И Кирилл надеялся, что эта тишина сохранится до тех пор, пока не пробьёт час.

Глава 16

Проверка исполнения

После январского заседания Совета безопасности, на котором было принято решение о тайной операции против Японии и о грандиозном стратегическом манёвре с Китаем, Кирилл не стал откладывать дела в долгий ящик. Он знал, что любой, даже самый блестящий план остаётся лишь словами на бумаге, если за ним не стоит ежедневная, кропотливая работа сотен людей. Зима в Петербурге стояла суровая, но именно в такие морозные, ясные дни, когда воздух звенит от холода, а снег хрустит под ногами, лучше всего думается о делах. Император решил провести серию коротких, но жёстких совещаний, чтобы убедиться: каждое его поручение, отданное в последние месяцы, не затерялось в бюрократических коридорах, а превратилось в конкретные действия.

Пятого января 1898 года, во вторник, он начал с самого важного, а именно с финансов. Сергей Юльевич Витте прибыл в Аничков дворец в девять утра, как всегда минута в минуту и теперь стоял перед императором в своём неизменном сюртуке, держа под мышкой пухлую папку. Кирилл, не теряя времени, пригласил его сесть и сразу спросил о деньгах, выделенных на ускоренное строительство подводных лодок и подготовку операции к 1900 году.

Витте раскрыл папку и начал доклад. Он говорил, как всегда, сухо и точно, оперируя цифрами, но за этой сухостью угадывалась тревога. На строительство серии из пяти подводных лодок на Балтийском заводе требовалось около восьми миллионов рублей. Ещё около двух миллионов на закупку торпед, аккумуляторов и прочего вооружения. Подготовка к возможной операции против японского флота, включая разведку, диверсионную работу и переброску лодок на Дальний Восток, обойдётся еще в очень весомую сумму. Итого примерно двадцать миллионов в течение двух с половиной лет. Сумма немалая, но, как подчеркнул министр финансов, вполне подъёмная, если не допускать распыления средств.

Кирилл слушал, не перебивая, и лишь изредка уточнял, насколько защищены эти расходы от возможных задержек. Витте ответил, что деньги будут выделяться из специального фонда, созданного ещё при покойном отце для экстренных военных нужд, но с обязательным пополнением из будущих доходов. Кирилл согласился, но напомнил, что экономить на подводниках и диверсантах нельзя: от них зависит, удастся ли избежать большой войны. И что Витте это единственный человек не из совета безопасности, который знает об будущей операции.

Затем слово взял Макаров. Он прибыл сразу после Витте, и его доклад был посвящён графику закладки и готовности подводных лодок. Адмирал разложил на столе чертежи и таблицы, испещрённые пометками. Первая лодка новой серии, заложенная на Балтийском заводе в конце декабря, должна была быть спущена на воду уже в июле 1898 года. После ходовых испытаний её переведут в Кронштадт, где экипаж пройдёт полный курс подготовки. Вторую и третью лодки заложат весной, с интервалом в два месяца. Таким образом, к концу 1899 года флот мог получить все пять лодок, а с учётом опытной, уже испытанной, то все шесть. Ещё две предполагалось построить в 1900 году на Мурманской верфи, чтобы обеспечить непосредственную переброску на Тихий океан.

Кирилл внимательно изучил график и поинтересовался, успеют ли подготовить экипажи. Макаров ответил, что уже начат набор добровольцев из числа моряков, прошедших службу на миноносцах и в подводном плавании. Он лично беседовал с каждым кандидатом, и к весне будут сформированы первые полноценные команды. Кроме того, Бубнов, привлечённый к проектированию, уже начал готовить чертежи новой, более совершенной лодки, которая должна была превзойти первую по скорости и дальности. Макаров предлагал заложить её опытный образец в конце 1898 года, чтобы к моменту операции на Тихом океане иметь хотя бы одну лодку нового типа.

Выслушав адмирала, Кирилл одобрил предложение, но предостерёг от излишней поспешности: лучше иметь пять надёжных лодок, чем десять недоработанных. Макаров согласился, заметив, что именно поэтому Бубнов работает по шестнадцать часов в сутки, доводя каждый узел до совершенства.

Третьим в кабинет вошёл Владимир Григорьевич Шухов. Его лицо, обветренное и

Закладка:

Кирилл с интересом рассматривал чертежи. Особенно ему понравился проект будущей ТЭЦ в Красноярске: высокое здание с полукруглыми сводами, напоминающее очертаниями древний собор, но выполненное из стали и стекла. Шухов заверил, что такая станция будет не только функциональной, но и красивой: настоящий символ новой индустриальной эпохи. Труба, по его замыслу, должна была стать самой высокой в Сибири, её сетчатая конструкция не боялась бы ни ветров, ни морозов.

Кирилл, глядя на эти чертежи, вдруг подумал, что именно в таких людях, как Шухов, и заключается будущее России. Не в воинственных генералах и не в изворотливых дипломатах, а в инженерах, которые умеют превращать пустоту в пространство, а металл в жизнь. Он утвердил эскизы и поручил Шухову немедленно приступить к рабочему проектированию, а также подготовить смету для строительства первых типовых цехов на моторном заводе в Москве.

Когда совещания закончились и все разошлись, Стрепетов принёс свежую телеграмму из Томска. Первая очередь фармацевтического завода была почти готова, а Хоффман, судя по сообщению начальника стройки, завершал очистку аспирина. Это была хорошая новость. Кирилл отложил телеграмму в сторону и задумался. Зима действительно была временем счёта. Весна же, которая наступит через несколько месяцев, принесёт первые результаты. Останется лишь проверить, не растеряли ли эти результаты по дороге.

Он достал дневник и записал:

«Петербург. 5 января 1898 года. Провёл проверку исполнения. Витте: финансирование подводного флота обеспечено, расходы поквартальные. Макаров: график строительства лодок утверждён, к концу 1899 года будет шесть единиц, к лету 1900 готовность операции. Шухов: эскизы типовых заводских корпусов и ТЭЦ в Красноярске приняты. Томск: первая очередь фармзавода почти готова, аспирин на подходе. Контрольные сроки на 1898 год: июль будет первая лодка новой серии; апрель будет пробная партия аспирина; май будет начало монтажа ТЭЦ; сентябрь будет открытие первого типового цеха. Зима это время счёта. Весна это время дела. Буду проверять лично».

Он закрыл дневник и подошёл к окну. За стеклом по-прежнему шёл снег, укрывая Петербург белым безмолвием. Но в этом безмолвии уже слышался отдалённый гул будущих строек, и Кирилл знал: скоро этот гул разбудит всю страну.

Глава 17

Китайский зондаж

К концу января 1898 года петербургская зима достигла своего пика. Морозы стояли такие, что ртутный столбик термометра опускался ниже тридцати градусов по Цельсию, а Нева промёрзла до самого дна, и по ней, как по широкому проспекту, тянулись бесконечные санные обозы. Город, укрытый толстым слоем снега, казался застывшим, но жизнь в нём не прекращалась ни на минуту: дымили трубы заводов, грохотали ломовые телеги, по расчищенным тротуарам спешили закутанные в меха прохожие. В Аничковом дворце топили не переставая, но в высоких залах всё равно было зябко, и Кирилл, работая в своём кабинете, то и дело подходил к камину, чтобы согреть озябшие руки.

Прошло три недели с того дня, как он провёл проверку исполнения и утвердил контрольные сроки на наступивший год. Теперь настала очередь дипломатии. Он вызвал к себе министра иностранных дел князя Лобанова-Ростовского, чтобы обсудить первые шаги по подготовке союза с Китаем, того самого манёвра, который должен был отвлечь внимание Японии и открыть для России огромный рынок. Старый князь, умудрённый десятилетиями службы, прибыл с неизменной папкой, в которой лежали черновики депеш и копии переписки с русскими представителями в Пекине.

Лобанов-Ростовский начал доклад с того, что сразу после заседания Совета безопасности, он направил негласное поручение русскому посланнику в Китае начать осторожный зондаж. Речь шла не о прямом предложении союза, а о прощупывании настроений в китайском правительстве. По первым отзывам, значительная часть китайских сановников, напуганная японской экспансией, склонна искать защиты у России. Но были и противники, считавшие, что союз с северным соседом обернётся для Китая потерей самостоятельности. Поэтому действовать нужно было крайне осторожно, не форсируя событий.

Кирилл выслушал князя и, подойдя к большой карте Восточной Азии, висевшей на стене, принялся рассуждать вслух. Он говорил, что Китай это не просто страна, это целый мир, насчитывающий сотни миллионов жителей. Если Россия сумеет стать для него главным партнёром, она получит рынок сбыта, о котором не мечтала ни одна европейская держава. Но для этого нужно убедить китайцев в том, что Россия не преследует захватнических целей. Он перечислил ключевые пункты будущего договора: военная помощь и подготовка китайской армии, строительство железных дорог на китайской территории, подтверждение статуса Порт-Артура как российской военно-морской базы, а также предоставление русским купцам исключительных прав на торговлю. Отдельно он подчеркнул, что Англию в Китай пускать нельзя и это условие является принципиальным.

Лобанов-Ростовский записывал, изредка уточняя формулировки. Он предложил оформить эти предложения в виде проекта секретного меморандума, который можно было бы передать китайской стороне через доверенных лиц. Кирилл согласился, но потребовал, чтобы ни одна копия не покидала пределов дворца без его личной визы. Он слишком хорошо помнил, как в прошлой жизни утечка информации сводила на нет самые продуманные операции.

В этот момент в кабинет без стука вошёл Стрепетов. Он положил на стол тонкую папку с расшифрованными телеграммами, доставленными из тайной канцелярии великого князя Владимира Александровича. Кирилл, отпустив Лобанова-Ростовского, вскрыл папку и углубился в чтение.

Донесения были тревожными. Агенты в Японии сообщали, что слухи о возможном сближении России и Китая уже достигли Токио. В японском правительстве начались бурные обсуждения, и военная партия, всегда настроенная агрессивно, требовала нанести упреждающий удар, пока Россия не укрепилась в регионе. Флот Японии был приведён в состояние повышенной готовности: на верфях Йокосуки и Куре ускорили работы по достройке новых броненосцев. Всё это означало, что времени у России оставалось меньше, чем рассчитывали на Совете.

Кирилл отложил телеграммы и задумался. Отвлекающий манёвр работал, но работал и в обратную сторону: Япония, почувствовав угрозу, начала действовать. Значит, нужно было ускорить подготовку тайной операции, но при этом не подать виду. Он подозвал Стрепетова и продиктовал короткое распоряжение для великого князя Владимира Александровича: продолжать наблюдение за японскими военными приготовлениями, но в случае малейшей опасности разоблачения агентурной сети немедленно сворачивать

Закладка:

Оставшись один, Кирилл подошёл к окну. За стеклом медленно падал крупный пушистый снег, укрывая город новым одеялом. Он думал о том, что зима 1898 года может стать последней мирной зимой перед большой бурей. Впереди было ещё два с половиной года до назначенного срока, и каждый месяц из этих тридцати месяцев был на счету.

Он вернулся к столу и записал в дневник:

«Петербург. 28 января 1898 года. Китайский зондаж начат. Лобанов-Ростовский готовит проект меморандума: военная помощь, железные дороги, подтверждение Порт-Артура, исключительные торговые права, недопущение Англии. Япония нервничает: усиление флота, переброска войск в Корею. Отвлекающий манёвр работает, но провоцирует Токио. Нужно действовать быстро и тихо. Подготовку операции ускорить, не поднимая шума. Следующий шаг отправить неофициальную миссию в Пекин. Проверю через месяц».

Он закрыл дневник и ещё долго сидел, глядя на огонь в камине. Империя балансировала на тонкой грани между миром и войной, и от того, насколько точно он рассчитает следующие шаги, зависело, сумеет ли Россия избежать кровопролития или ей придётся вступить в схватку, к которой она пока не готова. Но он, император, был полон решимости выиграть эту партию. Войны начинаются не с выстрелов, а с информации. И он владел информацией лучше, чем кто-либо в этом мире.

Глава 18

Радио

В начале февраля 1898 года Петербург продолжало заметать снегом. Морозы немного отпустили и столбик термометра показывал около минус десяти градусов по Цельсию, но с залива дул пронизывающий ветер, и по улицам гуляла позёмка, шурша по обледенелым мостовым. Кирилл, сидя в своём кабинете в Аничковом дворце, смотрел, как за окном кружатся снежные вихри, и думал о том, что зима в этом году кажется особенно долгой. Впрочем, зимы здесь всегда долгие, просто раньше он не замечал их так остро. Теперь каждый месяц был на счету, и каждая неделя, проведённая в ожидании весны, казалась украденной у будущего.

Сегодня ему предстояла очередная ежемесячная встреча с Александром Степановичем Поповым, та самая, о которой они договорились ещё в сентябре, во время смотра талантов. С тех пор прошло четыре месяца, и Кирилл с нетерпением ждал, что покажет изобретатель. Он помнил, с каким воодушевлением Попов взялся за создание предприятия беспроводного телеграфа и как обещал уже весной представить действующий макет передатчика. Теперь настало время проверить, насколько слова соответствуют делам.

Попов прибыл точно в назначенный час. Его лицо, раскрасневшееся с мороза, светилось той особой, с трудом сдерживаемой радостью, которая бывает у человека, готового поделиться важным достижением. Кирилл поздоровался, помог гостю снять пальто и проводил его в залу, где обычно проходили технические беседы. Там, на длинном столе, уже был расстелен чистый лист бумаги и разложены карандаши, император привык делать пометки во время разговоров.

Попов начал с того, что развернул перед императором небольшой деревянный ящик, внутри которого поблёскивали медные спирали, стеклянные трубки и аккуратно припаянные провода. Это и был передатчик. Не лабораторная модель, а первый полноценный аппарат, собранный руками его помощников в мастерской при Электротехническом институте. Он показывал его с той же гордостью, с какой отец показывает первенца. По его словам, прибор уже мог передавать сигнал на расстояние около четырёхсот метров, и это вдвое больше, чем в сентябре, и это было только начало.

Кирилл внимательно осмотрел устройство, задавая вопросы о мощности, о качестве сигнала, о помехах. Попов отвечал подробно, не скрывая трудностей. Он объяснил, что главная проблема это несовершенство когерера, который требует слишком точной настройки и легко «слепает» от посторонних разрядов. Но он уже работает над новым типом детектора, который должен быть чувствительнее и надёжнее. Кроме того, он планирует установить на крыше института высокую антенну, поднятую на десять метров, чтобы увеличить дальность передачи в несколько раз. Для этого нужны были средства, всего около пяти тысяч рублей на материалы и работу монтажников.

Император выслушал его и, немного подумав, сказал, что деньги будут выделены. Но не просто так. Он поставил перед Поповым конкретную задачу: к лету 1898 года должен быть готов опытный образец радиостанции, пригодной для установки на корабле. Не лабораторный прибор, не учебная модель, а настоящая станция, способная держать связь хотя бы на расстоянии пяти километров. Он пояснил, что флоту нужна связь между эскадрами, между кораблём и берегом, между разведчиками и штабом. И чем скорее это станет возможным, тем лучше для всех.

Попов, услышав про корабли, оживился ещё больше. Он сказал, что уже думал об этом и что вместе с Бубновым они обсуждали, как разместить антенну на мачте и защитить аппаратуру от вибрации и сырости. Он заверил императора, что к июню всё будет готово для первых морских испытаний, если, конечно, не возникнет неожиданных препятствий.

Затем разговор перешёл к более тонким материям. Кирилл спросил, как обстоят дела с радиопеленгацией, той самой, о которой он говорил в сентябре. Попов признался, что это направление пока в зачатке, но идея ему кажется чрезвычайно перспективной. Он уже начал опыты с рамочной антенной, которая позволяет определять направление на источник сигнала. Если удастся довести прибор до ума, можно будет не только слышать вражеские переговоры, но и знать, откуда они ведутся. Кирилл кивнул и попросил уделить этому направлению особое внимание, пусть даже в ущерб остальным.

Он также напомнил Попову о переносной рации, которую тот обещал создать к 1900 году. Изобретатель, чуть смутившись, ответил, что работа идёт, но до компактного устройства ещё далеко: пока все элементы слишком громоздки и требуют мощного источника тока. Нужны новые, более лёгкие аккумуляторы и более экономичные схемы. Кирилл, понимая, что наскоком такие задачи не решаются, заверил, что финансирование будет увеличено, и посоветовал привлечь к работе тех талантливых выпускников конкурса, которые уже проявили себя в электротехнике.

Встреча продлилась около двух часов. Когда Попов ушёл, унося с собой одобрение императора и надежду на новые средства, Кирилл ещё долго стоял у окна, глядя, как в сумерках зажигаются первые электрические фонари. Он думал о том, что радио это не просто средство связи. Это нервная система будущей войны. Если Россия сумеет наладить надёжную беспроводную связь раньше других, она получит преимущество, которое не измерить ни пушками, ни броненосцами.

Он подошёл к столу и записал в дневнике:

«Петербург. 6 февраля 1898 года. Встреча с Поповым. Первый передатчик, дальность четыреста метров. Работы

Закладка:

Он закрыл дневник и встал. За окнами всё так же кружил снег, но теперь в его белой пелене ему виделось нечто иное и не просто зимняя мгла, а невидимые волны, которые вскоре пронижут пространство, связывая города, корабли и людей в единую сеть. И эта сеть будет соткана русскими руками. Он знал это. И это знание придавало ему сил.

Глава 19

Металл

Петербург, февраль 1898 года. Город скован морозом, но в кабинете императора жарко от камина. Кирилл в очередной раз склонился над картой, на которой разноцветными линиями отмечены железные дороги, угольные бассейны и металлургические заводы. Третий год его правления завершился, и теперь наступило время решений, которые определят судьбу империи на десятилетия вперёд. Он понимал: без металла, дешёвого, качественного, в достатке, не будет ни заводов, ни флота, ни армии. Всё, что он строил до сих пор, упиралось в одну проблему: Россия выплавляет мало стали. Нужно было менять саму основу.

Он вызвал к себе Витте, Шухова и владельцев крупнейших металлургических предприятий империи. Собрание назначили на 20 февраля. В кабинет один за другим вошли: Сергей Юльевич Витте, министр финансов, как всегда с кожаной папкой; Владимир Григорьевич Шухов, недавно назначенный главным строителем новых промышленных объектов, с рулоном чертежей; а за ними зашли промышленники: Демидовы, представлявшие уральские заводы, управляющий Юзовским заводом от Новороссийского общества, директор Брянского завода, представитель Обуховского завода и ещё несколько человек, чьи имена значились в списке Витте. Все они, несмотря на мороз, были в сюртуках и держались с достоинством, но в их взглядах читалась настороженность: их вызвали к императору, что не предвещало простого разговора.

Кирилл поднялся из-за стола и жестом пригласил всех сесть. Начал он без предисловий, как всегда деловито.

— Господа, я собрал вас по вопросу, который касается каждого. Металлургия. Основа промышленности. Без неё не будет ни станков, ни рельсов, ни кораблей, ни пушек. Сейчас наша империя выплавляет около двух миллионов тонн чугуна в год. Этого мало. Катастрофически мало. Я хочу, чтобы через десять лет мы выплавляли не менее десяти миллионов тонн. Рост в пять раз. И вы, те, кто сегодня здесь, станете участниками этого дела.

Он обвёл взглядом лица. Некоторые промышленники переглянулись, так как цифра показалась им невероятной. Но Витте молча кивнул, а Шухов развернул первые чертежи.

— Для этого, — продолжал Кирилл, — мы должны изменить сам подход. Я предлагаю создать частно-государственные партнёрства. Каждое крупное предприятие, которое вы представляете, станет совместным владением государства и частных владельцев в равных долях, пятьдесят на пятьдесят. Вы сохраняете управление, но государство получает право контролировать модернизацию и вкладывать средства. Взамен получаете дешёвые кредиты, налоговые льготы, гарантированные заказы от казны и от армии. И, что не менее важно, — вы получите новые дороги, электричество и уголь по стабильным ценам. Но взамен вы должны модернизировать свои заводы и увеличить выплавку. Это не просьба. Это условие.

Владельцы заволновались. Первым заговорил представитель Демидовых: сухощавый, с седыми бакенбардами. Он заметил, что уральские заводы веками работали на древесном угле, а каменный уголь нужно везти издалека, что сделает металл дороже. Кирилл выслушал и ответил, что именно для этого государство построит железные дороги до Кузнецкого бассейна и поможет перейти на каменный уголь. Это потребует времени, но иного пути нет. Урал должен не умереть, а возродиться.

Представитель Юзовского завода, напротив, был настроен более оптимистично. Он сказал, что на юге уже используют каменный уголь и мартеновские печи, и если казна поможет с расширением, их завод сможет удвоить выпуск за пять лет. Кирилл одобрительно кивнул.

Затем слово взял Шухов. Он разложил на столе чертежи новых цехов: лёгких, собранных из металлических ферм, с просторными пролётами и стеклянными крышами. Такие цеха можно строить за четыре-пять месяцев, а не за два года. Рядом с каждым заводом он предлагал возводить теплоэлектроцентраль, которая питала бы печи и прокатные станы электричеством и паром.

И главное Кирилл наметил план: как только завершается строительство одного предприятия, сразу начинается следующее, чтобы не терять темпа. Этот принцип он назвал «непрерывным строительным фронтом».

Витте, до этого молча слушавший, поддержал идею и добавил, что казна начнет искать денежные средства на инфраструктуру. Он предложил создать специальный банк промышленного кредита, который будет выдавать ссуды под залог акций и имущества. Промышленники закивали, такие условия были выгодны.

Кирилл подвёл итог.

— Итак, решено. Все крупные металлургические предприятия переходят в формат частно-государственного партнёрства с равными долями. План модернизации, который сегодня представил Владимир Григорьевич Шухов, принимается за основу. За строительство и переоснащение отвечает Шухов, за финансирование инфраструктуры Витте. Каждый из вас получит график работ и будет отчитываться ежеквартально. Через десять лет Россия должна давать половину мировой стали. И мы к этому придём.

Когда все разошлись, Кирилл ещё долго стоял у окна, глядя на заснеженный город. Он знал, что путь будет трудным, но теперь у него были союзники, люди, которые умеют строить и считать. Он достал дневник и записал:

«Петербург. 20 февраля 1898 года. Принято решение о создании частно-государственных партнёрств в металлургии. Доли 50/50. План модернизации: переход на каменный уголь, мартеновские печи, электропечи, новые цеха по проектам Шухова, ТЭЦ при заводах. Принцип: как только заканчиваем один завод, сразу начинаем следующий. За стройку отвечает Шухов, за финансы отвечал Витте. Цель рост выплавки стали в пять раз за десять лет. Через десять лет Россия должна производить половину мировой стали. Проверю через год».

Он отложил перо и подумал, что металл это только начало. За ним последуют алюминий, химия, новые сплавы. Империя вступала в эпоху, когда её сила измерялась не в пудах, а в тоннах. И он, император, был тем, кто задал эту новую меру.

Глава 20

У камина

Вечер 28 февраля 1898 года выдался особенно тихим. За окнами Аничкова дворца медленно падал снег, укрывая Петербург мягким белым одеялом, и в этой тишине не было слышно даже привычного скрипа полозьев, город словно замер, погрузившись в зимний покой. Кирилл сидел в кресле у камина, закутавшись в тяжёлый плед, и смотрел на огонь. Дрова потрескивали ровно и убаюкивающе, по комнате разливалось тепло,

Закладка:

Ему часто случалось так сидеть по вечерам, когда дневная суета отступала и можно было наконец остаться наедине с собой. В такие минуты он не был ни императором, ни реформатором, ни грозой министров, он был просто человеком, который взял на себя ношу, непосильную для обычных плеч. И эта ноша давила всё сильнее с каждым годом, потому что цена ошибки росла вместе с размахом дел.

Сегодня он размышлял о том, что сделано, и о том, что ещё предстоит. Три года правления позади. За это время удалось заложить основы: заводы, верфи, железные дороги, академии, тайные школы. Но всё это лишь первые кирпичи в здании, которое ещё предстоит возвести. Настоящий рывок это тот, который сделает Россию первой промышленной державой мира, ещё впереди. И если он хочет, чтобы через десять лет империя производила половину мировой промышленной продукции, обогнав Соединённые Штаты и все европейские державы вместе взятые, то уже сейчас нужно составить план: ясный, безжалостный к слабостям и не допускающий полумер.

Он вспомнил, как в прошлой жизни, в Новосибирске, составлял стратегии для предприятий. Тогда всё было проще: завод, рынок, конкуренты. Теперь перед ним лежала целая страна: огромная, разноликая, неповоротливая, но полная скрытых сил. И эту страну нужно было превратить в индустриального гиганта. Не за двадцать лет, а за десять.

Кирилл поднялся, подошёл к столу и зажёг лампу. Достал чистый лист бумаги, отточил карандаш и начал писать. Он не любил диктовать такие вещи, мысль лучше ложится на бумагу, когда её выводишь собственной рукой, прямо как писать книгу.

Первым пунктом он поставил электричество. Без дешёвой энергии не будет ни стали, ни станков, ни алюминия. Нужно ускорить строительство тепловых электростанций на местных углях в Донбассе, на Урале, в Кузнецке, в Канско-Ачинском бассейне. Каждая новая станция должна давать не только ток для машин, но и пар для отопления цехов и жилья. К 1903 году каждый крупный промышленный узел должен иметь свою станцию, а к 1905-му уже все губернские города.

Второй пункт это сталь. Он записал: «Выплавка стали должна вырасти в пять раз за десять лет». Для этого нужны новые комбинаты полного цикла, мартеновские печи, электрические печи, государственные стандарты на металл. И, работа уже началась. Ранее, 20 февраля, он собрал промышленников, и они договорились о частно-государственных партнёрствах. Значит, здесь можно поставить галочку.

Кирилл так и сделал: вывел напротив пункта «Металлургия» маленькую галочку и приписал сбоку: «Работа началась. Шухов отвечает за стройку, Витте за финансы».

Он продолжил. Третий пункт это станки. Без них не будет ни одной отрасли. Нужно довести выпуск до тысяч станков в год, построить новые центры в Харькове и Нижнем Новгороде. Четвёртый это моторы. Московский завод должен заработать, а через пять лет Россия не должна закупать ни одного двигателя за границей. Пятый это алюминий и новые материалы. Начать разведку бокситов, а как только появится дешёвая электроэнергия, то строить алюминиевый завод. Шестой это транспорт. Завершить Транссиб к 1903 году, проложить вторую колею, модернизировать порты.

Кирилл отложил карандаш и задумался. Всё это было огромно, но выполнимо, если не распыляться. Он снова взял карандаш и дописал ещё несколько пунктов: рабочие руки и инженеры, финансы без зависимости, внешние рынки (Китай, Корея, Персия), наука и изобретения, оборонный заказ как двигатель, социальная опора. Против каждого пункта он поставил сроки и ответственных.

Получился документ, который он мысленно назвал «Секретный меморандум императора». В нём не было ни одного лишнего слова, только цифры, сроки и имена. И всё же Кирилл понимал: даже самый точный план останется бумагой, если за ним не будет стоять воля. Его воля. Поэтому он дописал в конце: «Главный принцип: строить так, будто война начнётся завтра, но жить так, будто впереди сто лет мира».

Он перечитал написанное, аккуратно сложил лист и убрал его в сейф, где уже лежали другие документы. За окном по-прежнему падал снег. Город спал, не подозревая, что этой ночью в кабинете на набережной Фонтанки был начертан план, который через десять лет изменит карту мира.

Кирилл вернулся к камину, подбросил полено и долго смотрел в огонь. Ему вдруг стало спокойно. Он знал, что этот план, это не мечта, а рабочий инструмент. И что завтра он начнёт его выполнять. С металла, который уже получил галочку, и с электричества, которое должно прийти в Красноярск. А дальше, шаг за шагом, месяц за месяцем, год за годом. Пока Россия не займёт то место, ради которого он, Кирилл Воронов, не жалел ни сил, ни жизни.

Глава 21

Канун весны

Первого марта 1898 года Петербург встретил императора сырым, промозглым утром. Снег, ещё недавно лежавший на улицах плотным покровом, почернел и осел, превратившись в вязкую кашу, в которой вязли колёса экипажей и ноги пешеходов. С крыш капало, над Невой висел туман, и в воздухе пахло отсыревшим камнем, конским навозом и той особенной, едва уловимой свежестью, какая бывает только в начале марта, когда зима уже отступает, но весна ещё не решается вступить в свои права. Город казался тихим и немного растерянным, словно пробуждающийся после долгого сна человек, не сразу понимающий, где он и что его ждёт впереди.

В Аничковом дворце, в кабинете императора, было тепло и сухо. В камине гудел огонь, на столе лежали карты, схемы и папки с донесениями, а воздух был пропитан запахом напряженных мыслей. Сегодня предстояло заседание Совета безопасности, и хотя с момента его создания прошло чуть больше двух месяцев, значение этих собраний уже трудно было переоценить. На них решались вопросы, от которых зависела судьба империи, и каждое слово здесь весило больше, чем иные тома министерских отчётов.

Первым, как всегда, прибыл великий князь Владимир Александрович. Он вошёл стремительно, скинул шинель на руки лакею и, коротко поклонившись, занял своё место за длинным столом. Лицо его посуровевшее за годы руководства тайными школами, выражало спокойную готовность. Следом пришёл адмирал Макаров, как всегда невысокий, коренастый, с седеющей бородой и цепкими, всё подмечающими глазами. Он принёс с собой папку с последними сводками по флоту и верфям. Военный министр Ванновский, тяжело ступая и опираясь на трость, занял место у камина, вытянув больные ноги. Последним, как и в прошлый раз, появился барон Карл Маннергейм, только накануне вернувшийся из очередной

Закладка:

Когда все расселись, Кирилл отошёл от окна и занял своё место во главе стола. Он обвёл присутствующих долгим, внимательным взглядом и заговорил негромко, но так, что каждое слово падало в тишину, как камень в глубокую воду.

— Господа, зима кончается. Через месяц-полтора начнётся навигация, а с ней и новый этап наших работ. Я собрал вас, чтобы понять, насколько мы готовы к тому, что сами задумали. Начнём с главного: как продвигается подготовка операции против Японии? Владимир Александрович, вам слово.

Великий князь поднялся, развернул на столе несколько листов, исписанных убористым почерком, и начал доклад. Голос его звучал ровно и деловито.

— Ваше Величество, работа идёт полным ходом. Диверсионные группы внедрены в Йокосуку и Куре, ещё две находятся в Нагасаки и Кобе. Их командиры передают, что верфи работают круглосуточно, японцы спешат с достройкой новых броненосцев. Наши люди сумели устроиться на вспомогательные должности: сварщиками, такелажниками, складскими рабочими. Они имеют доступ к портовым сооружениям и постепенно изучают систему охраны. Параллельно готовятся тайники с взрывчаткой, пока небольшими партиями, через рыбаков и мелких торговцев. К лету 1900 года всё будет готово.

Он перевернул страницу и продолжил:

— Что касается отвлекающего манёвра с Китаем, Лобанов-Ростовский передал, что китайцы склоняются к подписанию договора. Им нужна военная помощь, и они готовы предоставить нам исключительные торговые права. Но окончательного ответа пока нет. Думаю, скоро мы получим его.

Кирилл кивнул. Затем перевёл взгляд на Макарова.

— Степан Осипович, что с подводными лодками? Успеваем к назначенному сроку?

Макаров поднялся, вынул из папки несколько листов с таблицами и разложил их перед императором.

— Успеваем, Ваше Величество. На Балтийском заводе заложены четыре лодки новой серии. Первая, «Дельфин», уже проходит испытания. Вторая, «Касатка», будет спущена на воду в мае. Третья и четвёртая будут к осени. Все они будут вооружены двумя торпедами каждая и смогут действовать на дальности до трёхсот километров в надводном положении и до тридцати в подводном. К лету 1900 года мы планируем перебросить на Дальний Восток все шесть лодок.

Кирилл задумался, глядя на таблицы. Потом перевёл взгляд на Маннергейма.

— Барон, что думаете о сроках? Успеем ли мы подготовить армию на случай, если операция пойдёт не так, как задумано?

Маннергейм ответил не сразу. Он взял из папки, лежавшей перед ним, лист с пометками и, чуть прищурившись, произнёс:

— Армия будет готова. Военная академия уже планирует первый набор осенью, но главное это мы усилили гарнизоны в Приамурье и на Квантуне. К 1900 году мы сможем сосредоточено до двухсот тысяч штыков при четырёхстах орудиях. Порт-Артур к тому времени, надеюсь, будет достроен. Если японцы всё же решатся на войну, мы сможем продержаться до подхода главных сил.

Кирилл выслушал всех и поднялся. Он прошёлся по кабинету, остановился у карты Восточной Азии и, не оборачиваясь, заговорил, сначала тихо, словно размышляя вслух, потом всё твёрже.

— Я хочу добавить к нашему плану ещё кое-что. Вы знаете, что Англия стоит за спиной Японии. Лондон снабжает её углём, кредитами и технологиями. Если мы ударим по японскому флоту, англичане могут вмешаться. Поэтому в день операции против Японии мы должны нанести удар и по английским интересам. Не прямой, а руками повстанцев.

Он обернулся к Владимиру Александровичу.

— Дядя, прошу обеспечить активное внедрение наших разведчиков в Индию и в Королевство Ашанти. Нужно разжечь там восстание против англичан. Пусть оно вспыхнет в тот самый день, когда наши лодки ударят по японским кораблям. Это отвлечёт Лондон и не даст ему бросить все силы на помощь Токио.

Владимир Александрович кивнул, делая пометки. Кирилл продолжал:

— Кроме того, рассмотрите возможность уничтожения завода Армстронга в Элсвике. Это их главный оружейный комплекс. Если его вывести из строя, Англия не сможет быстро вооружать ни себя, ни своих союзников. Операция должна выглядеть как несчастный случай или внутренняя диверсия. Взрыв, пожар, крушение, что угодно, лишь бы не оставить следа. Срок лето 1900 года, синхронно с ударом по Японии.

В комнате на несколько секунд повисла тишина. Первым нарушил её Макаров.

— Это серьёзная эскалация, Ваше Величество. Если англичане узнают, что за индийским восстанием и взрывом в Элсвике стоит Россия, войны не избежать.

— Именно поэтому никто не должен узнать, — ответил Кирилл. — Всё должно быть исполнено так, чтобы следы вели куда угодно, только не в Петербург. Наши люди умеют работать чисто. Поэтому я и прошу Владимира Александровича взять это под личный контроль.

Затем он неожиданно улыбнулся, впервые за всё заседание.

— И ещё, господа. Я хотел учредить новый государственный праздник, а именно День подводных отрядов военно-морского флота. Датой назначить тот день, когда мы удачно испытали первую подводную лодку. Но это пока будет нашим секретом. Никаких праздников, пока весь мир не узнает, что у России есть подводные силы. А когда узнает, то тогда и отметим. Согласны?

Присутствующие заулыбались. Маннергейм заметил, что это будет хороший день для флота и для всей страны. Макаров, как всегда, добавил, что моряки любят праздники, но ещё больше любят, когда их труд признают по заслугам.

Когда заседание подходило к концу, Кирилл взглянул на часы и, словно вспомнив о чём-то, сказал:

— И последнее, господа. Завтра ко мне прибудет наш новый разработчик подводных лодок. Прошу Макарова быть к десяти утра во дворце. Хочу лично обсудить с ним проект новой лодки, которая должна превзойти все прежние. А сейчас все свободны. Благодарю за службу.

Оставшись один, Кирилл подошёл к окну. За стеклом, в мокром мартовском сумраке, медленно кружился редкий снег, уже почти дождь. Он думал о том, что план, родившийся в этом кабинете год назад, обретает плоть. Люди, лодки, взрывчатка, агентурные сети, всё это было лишь средствами. Цель же оставалась прежней: сделать так, чтобы Россия вступила в новое столетие не просительницей у чужих дверей, а хозяйкой своей судьбы.

Он вернулся к столу, открыл дневник и записал:

«Петербург. 1 марта 1898 года. Совет безопасности. Подготовка операции против Японии идёт по графику. Лодки строятся, диверсанты внедрены. Решили: одновременно с ударом по японскому флоту поднять восстание в Индии и в другом государстве против англичан и рассмотреть взрыв завода Армстронга в Элсвике. Всё без следов на Россию. Также задумал учредить День подводника, но пока секретно. Завтра встреча с разработчиком подводных лодок.

Закладка:

Он закрыл дневник и задумался, глядя на карту. Где-то там, за тысячи километров, в портах Японии и верфях Англии, пока ещё ничего не подозревали. Но скоро их привычный мир пошатнётся. И сделает это не армия, не флот, а воля одного человека, который умеет ждать.

Глава 22

Дизель

Второе марта 1898 года началось в Петербурге так же, как и предыдущий день: серым, промозглым утром, когда небо над Невой напоминало мокрое полотно, а воздух был настолько влажным, что, казалось, его можно было пить. С крыш капало, по мостовым стекали ручьи талой воды, и город, окутанный туманом, выглядел притихшим, словно ещё не проснувшимся после долгой зимы. В Аничковом дворце с самого утра топили жарко, и в кабинете императора было тепло и сухо, но Кирилл, стоя у окна, чувствовал, как от стекла тянет холодом. Он смотрел на мокрый сад, на голые ветви лип, с которых срывались крупные капли, и думал о том, что весна в этом году запоздала, как запоздали и многие его начинания. Впрочем, он не привык ждать милостей от природы. Он привык работать.

Вчерашнее заседание Совета безопасности оставило после себя двойственное чувство. С одной стороны, подготовка операции против Японии шла полным ходом: диверсанты внедрялись на верфи, подводные лодки строились, агентура в Индии и Англии начинала шевелиться. С другой, до назначенного срока, лета 1900 года, оставалось чуть больше двух лет, и каждый месяц был на счету. Кирилл понимал, что без технического превосходства все его планы могут рухнуть. Подводный флот был ключом к победе, но существующие лодки, построенные наспех, были слишком несовершенны. Нужен был новый тип субмарины, способный действовать на океанских просторах, а не только в прибрежных водах. И сегодня ему предстояло обсудить это с человеком, которому он намеревался доверить эту задачу.

Без пяти десять в кабинет вошёл Макаров. Адмирал был, как всегда, подтянут, в тёмно-синем кителе с орденом Святого Владимира, и держался с той спокойной уверенностью, какая бывает у людей, проведших полжизни на море. Он коротко поклонился и доложил, что вместе с ним прибыл инженер Бубнов, ожидающий в приёмной. Кирилл велел пригласить его.

Через минуту в кабинет вошёл молодой человек лет двадцати восьми, в скромном штатском сюртуке, с аккуратной тёмной бородкой и умными, слегка близорукими глазами за стёклами пенсне. Иван Григорьевич Бубнов, инженер-кораблестроитель, преподаватель Морского инженерного училища, автор нескольких теоретических работ по строительной механике корабля. Он держался несколько скованно, но в осанке его чувствовалась выправка, а в руках он держал объёмистую папку с чертежами и расчётами.

Кирилл поднялся навстречу, пожал руку сначала Макарову, затем Бубнову. Тот поклонился, чуть задержав взгляд на императоре, словно оценивая, с кем ему предстоит разговаривать. Кирилл предложил садиться и, не теряя времени, перешёл к делу.

— Иван Григорьевич, я наслышан о ваших работах. Степан Осипович рекомендует вас как одного из лучших молодых корабелов. Я пригласил вас, чтобы обсудить будущее нашего подводного флота. Скажу прямо: то, что мы имеем сейчас, — это лишь первые шаги. Мне нужна лодка, которая сможет уйти в океан, нанести удар и вернуться. Лодка, которой не страшны ни шторма, ни дальние переходы. Скажите, возможно ли это?

Бубнов, чуть осмелев, раскрыл папку и разложил на столе несколько листов. Он начал с короткого обзора. По его словам, первая лодка, построенная на Балтийском заводе и уже прошедшая испытания, была важным опытом, но её конструкция имела принципиальные недостатки. Главный из них это бензиновый двигатель. Пары бензина тяжелее воздуха, они скапливаются в нижней части отсеков, и малейшая искра может превратить лодку в огненный гроб. Во время прошлой аварии, когда произошло короткое замыкание, экипаж спасло лишь чудо. Повторять такой риск на новых лодках это преступление.

Кирилл слушал внимательно, не перебивая. Ему нравилось, что Бубнов говорит по делу, без лишних слов и придворных реверансов. Этот человек явно понимал, о чём говорит, и не боялся называть вещи своими именами. Император перевёл взгляд на Макарова, и адмирал согласно кивнул, подтверждая слова инженера.

Затем Бубнов развернул чертёж новой лодки. Она была заметно крупнее прежней: длинный сигарообразный корпус, два торпедных аппарата в носу, ограждение рубки ближе к корме. Водоизмещение около двухсот тонн. Длина была тридцать восемь метров, ширина была три с половиной. Прочный корпус из стали, способный выдержать давление на глубине до пятидесяти метров. Скорость надводная до двенадцати узлов, подводная уже до восьми. Запас хода до пятисот миль в надводном положении и до шестидесяти в подводном. Всё это звучало солидно и, главное, реально.

Но когда речь зашла о двигателе, Бубнов признался, что упирается в главную проблему. Бензиновый мотор нужной мощности будет слишком опасен, паровой не годится вовсе, а электрический это только для подводного хода, да и то ограничен тяжёлыми аккумуляторами. Он замолчал, словно ожидая, что император предложит решение.

Кирилл, всё это время задумчиво смотревший на чертёж, поднял глаза.

— А что вы знаете о двигателе Дизеля? — спросил он. — О моторе, который воспламеняет топливо не искрой, а сжатием.

Бубнов вздрогнул. Он явно не ожидал, что император знает о таких вещах. Макаров удивлённо приподнял бровь.

— Ваше Величество, я читал об опытах Рудольфа Дизеля, — осторожно ответил Бубнов. — Его двигатель работает на тяжёлом топливе, дешевле бензина, и, что важнее, безопаснее. Но промышленного производства таких моторов пока нет нигде. Это всё ещё лабораторные образцы.

— Тем лучше для нас, — сказал Кирилл. — Дизель уже открывает дизельные заводы в Германии. Мы можем стать первыми, кто поставит дизель на подводную лодку. У нас есть заводы, есть инженеры, есть нефть. У Нобеля уже работают над двигателями внутреннего сгорания на дешевой нефти, они оформили лицензию на двигатель дизеля. Почему бы не поручить им вместе с вами разработать судовой дизель? Это займёт время, но к 1900 году мы могли бы иметь опытный образец. А затем и серию.

Бубнов задумался. Видно было, что идея его захватила. Он начал рассуждать вслух: дизель позволит лодке идти в надводном положении на дешёвом топливе, заряжать аккумуляторы для подводного хода, а главное избавит экипаж от постоянного страха взрыва паров бензина. При мощности в триста лошадиных сил лодка сможет развить до четырнадцати узлов в надводном положении, а запас топлива позволит пройти до полутора тысяч миль. Это уже почти океанская субмарина.

Макаров, слушавший разговор, вставил, что для переброски на Тихий океан такую лодку можно будет отправлять морем, вокруг

Закладка:

Он велел Бубнову немедленно приступить к детальной проработке проекта, пообещал выделить средства на постройку опытного дизеля и свести его с инженерами завода Нобеля. Срок к концу 1899 года первый опытный двигатель должен быть испытан на стенде, а в 1900-м уже установлен на лодку.

Когда Макаров и Бубнов ушли, Кирилл ещё долго стоял у карты, размышляя о том, что подводный флот, о котором он когда-то только читал в книгах, теперь обретает реальные очертания. Он подошёл к столу, открыл дневник и записал:

«Петербург. 2 марта 1898 года. Встреча с Бубновым. Проект новой лодки: водоизмещение около двухсот тонн, два торпедных аппарата, глубина до пятидесяти метров, запас хода до пятисот миль. Главное это двигатель. Решили разрабатывать судовой дизель вместе с заводом Нобеля. Дизель безопаснее бензина и дешевле. К 1900 году опытный образец. Бубнову дать все полномочия. Через год проверю. Если получится, Россия вырвется вперёд».

Он закрыл дневник и подошёл к окну. Город всё так же тонул в тумане, но где-то за этой серой пеленой уже угадывалась весна. И вместе с ней новые надежды, новые стройки, новые победы. А главное это новый флот, который однажды заставит мир вздрогнуть.

Глава 23

Хлеб и мясо

В середине марта 1898 года Петербург, наконец, ощутил дыхание весны. Снег сошёл с мостовых, обнажив булыжник, по которому весело застучали колёса экипажей. Нева ещё стояла, но лёд на ней потемнел и покрылся трещинами, предвещая скорый ледоход. В воздухе пахло талой водой, прелой листвой и тем особым, едва уловимым запахом, какой бывает только в дни, когда природа пробуждается от долгого сна. Кирилл, сидя за рабочим столом в Аничковом дворце, чувствовал это обновление и, как всегда весной, испытывал прилив сил. Он знал, что впереди была горячая пора: посевная, стройки, навигация, а значит, нужно было успеть подготовить всё, что зависит от кабинетных решений.

Сегодняшнее совещание было посвящено тому, о чём он не забывал ни на один день, это продовольствию. Ещё два года назад, в январе 1896 года, он затеял масштабную программу: консервные заводы, элеваторы, холодильные склады, стратегический запас продовольствия на случай войны или неурожая. Тогда всё это казалось далёкой перспективой, но теперь, весной 1898 года, настало время подвести промежуточные итоги. Страна должна быть сыта, и никакие великие стройки не имели бы смысла, если бы люди, которые их ведут, голодали.

В кабинет один за другим вошли приглашённые: Витте, как всегда с папкой, Столыпин — министр земледелия, чьи заботы о крестьянстве уже принесли первые плоды, и новый человек Николай Павлович Чихачёв, недавно назначенный начальником Главного управления продовольственных заготовок, созданного по личному указу императора. Это был сухощавый, энергичный мужчина лет пятидесяти и цепким взглядом. Кирилл знал его как честного и дотошного администратора, способного навести порядок в любой неразберихе.

Когда все расселись, император без долгих предисловий попросил докладывать.

Первым взял слово Чихачёв. Он разложил на столе несколько таблиц, исписанных аккуратным почерком, и начал с того, что программа строительства консервных заводов, утверждённая ещё в 1896 году, наконец-то начала давать реальные результаты. В Тамбове, где был заложен первый завод, первая очередь уже практически готова: корпуса возведены, оборудование смонтировано, идут пусконаладочные работы. Через месяц, в апреле, планируется выпустить пробную партию тушёной говядины, всего около десяти тысяч банок. Каждая банка: стандартная, ёмкостью в один килограмм, с герметичной крышкой и этикеткой, на которой указан состав, дата изготовления и срок хранения. Параллельно налаживается линия по производству сгущённого молока: оборудование для выпаривания и фасовки уже доставлено из Германии, и к лету рассчитывают выйти на проектную мощность.

На Кубани, в Екатеринодаре, строительство завода началось позднее, но и там работы идут по графику: фундаменты залиты, стены главного цеха подняты на половину, к осени должны подвести под крышу и начать монтаж оборудования. Этот завод будет специализироваться на переработке мяса и молока, которых на юге в избытке. Третий завод, в Западной Сибири, пока только проектируется: место выбрано возле Омска, где сходятся скотопрогонные пути и будущая железная дорога.

Витте, слушавший доклад, одобрительно кивал, но заметил, что расходы на программу уже превысили первоначальную смету почти на двадцать процентов. Чихачёв пояснил, что удорожание связано с закупкой иностранного оборудования и с ростом цен на металл, но заверил, что в дальнейшем затраты будут снижаться за счёт собственного производства жести и стекла. Кирилл спросил, как обстоят дела с качеством продукции и санитарными нормами. Чихачёв ответил, что на заводы приглашены ветеринарные врачи и технологи, обученные в Европе, и что введены строгие правила приёмки сырья и контроля готовой продукции. Император остался доволен, но приказал не ослаблять внимание: одна неудачная партия консервов может подорвать доверие ко всей программе.

Затем слово взял Столыпин. Он доложил о состоянии продовольственного снабжения в целом. Урожай прошлого года был неплохим, но не рекордным: собрали около девяноста миллионов тонн зерна, что позволило не только покрыть внутренние потребности, но и отправить на экспорт около десяти миллионов тонн. Однако потери при хранении всё ещё слишком велики: по данным земских статистиков, до пятнадцати процентов зерна портится из-за отсутствия нормальных складов. Поэтому строительство сети элеваторов, начатое в прошлом году, приобретает особую важность. Уже готовы проекты первых трёх элеваторов: в Одессе, Ростове-на-Дону и Саратове, и к осени должны быть сданы в эксплуатацию. Они смогут вместить до двухсот тысяч тонн зерна каждый и обеспечить его сохранность на срок до трёх лет.

Кирилл, выслушав министров, поднялся и подошёл к карте европейской части России, висевшей на стене. Он задумчиво провёл пальцем по южным губерниям, затем по Сибири, и наконец заговорил.

— Всё это хорошо, господа. Но мы должны думать не только о сегодняшнем дне, но и о будущем. Через десять-двадцать лет население империи вырастет, города станут больше, а требования к продовольствию станет строже. Нам нужны не только заводы и склады, но и люди, которые умеют их строить и управлять ими. Нам нужна наука о питании, о переработке, о хранении. И главное нам нужна передовая агрономия, способная поднять урожайность на наших полях.

Он обернулся к Столыпину:

— Пётр Аркадьевич, что у нас с сельскохозяйственным образованием? Есть ли в империи высшая школа, готовящая агрономов и зоотехников?

Столыпин ответил не сразу. Он пояснил, что в Москве существует Петровская земледельческая и лесная академия, основанная

Закладка:

Кирилл выслушал его и принял решение.

— Значит, так, господа. Петровскую академию мы не просто сохраним, а полностью реформируем. Обновим программы, пригласим лучших профессоров, увеличим набор. Пусть она станет главным центром агрономической науки. А в Екатеринодаре, на Кубани, построим её южный филиал, специально для изучения южных культур, виноградарства, садоводства и переработки. Деньги на это я выделю из личного фонда, а строительство поручу Шухову, чтобы возвести быстро и по современным стандартам.

Он сделал паузу, давая министрам осознать услышанное, и продолжил:

— И ещё одно. Я хочу, чтобы при каждом консервном заводе была создана школа мастеров: по образцу тех, что мы уже открываем при станкостроительных предприятиях. Пусть учат рабочих обращаться с машинами, соблюдать санитарию, понимать, что такое стандарт качества. Тогда через пять лет у нас будет целая армия специалистов, способных поднять пищевую промышленность на европейский уровень.

Витте, как всегда, первым подвёл черту. Он сказал, что всё это потребует дополнительных ассигнований, но казна выдержит, если направить часть доходов от винной монополии на нужды продовольственной программы. Он предложил создать особый фонд продовольственной безопасности, из которого будут финансироваться и заводы, и элеваторы, и академия. Кирилл согласился и поручил подготовить указ.

Совещание завершилось под вечер. Когда министры разошлись, Кирилл остался один в кабинете. За окнами уже смеркалось, и в сгущающихся сумерках город казался тихим и умиротворённым. Он подошёл к столу, открыл дневник и записал:

«Петербург. 15 марта 1898 года. Продовольственная программа: Тамбовский консервный завод будет запуск в апреле, пробная партия тушёнки десять тысяч банок. Кубань запуск к осени. Омск пока проект. Элеваторы: Одесса, Ростов, Саратов будут к осени. Потери зерна всё ещё велики. Решено: реформировать Петровскую академию и построить филиал в Краснодаре. При каждом консервном заводе открыть школу мастеров. Фонд продовольственной безопасности. Ответственный: Витте, Чихачёв, Столыпин. Проверю через месяц. Хлеб и мясо это основа спокойствия империи».

Он закрыл дневник и задумался. Там, за окнами, на бескрайних полях империи, уже готовились к севу миллионы крестьян. И от того, насколько хорошо они будут трудиться, зависело, устоит ли всё, что он строил, или рухнет под тяжестью голодных лет. Поэтому он не жалел ни денег, ни сил на то, чтобы накормить страну. Потому что сытый народ это не просто благополучие. Это основа основ.

Глава 24

Заводы

Двадцатое марта 1898 года выдалось в Петербурге солнечным и по-весеннему тёплым. За окнами Аничкова дворца на деревьях уже набухли почки, а по Неве, ещё скованной льдом, но уже почерневшей и готовой вот-вот тронуться, гуляли влажные ветра, пахнущие талой водой и близким теплом. Кирилл проснулся в то утро с ощущением, что настало время подвести черту под всем, что было начато за три с половиной года его правления. Не в смысле итогов, так как итоги он подводил регулярно, а в смысле строгого, производственного учёта. Ему нужно было увидеть полную картину: какие заводы уже работают, какие строятся, когда они дадут продукцию и сколько этой продукции будет. Он хотел понять, насколько быстро империя превращается из аграрной страны в промышленную державу, и хватит ли этого темпа, чтобы через десять лет стать промышленной номер один державой.

Он вызвал Витте к десяти утра. Министр финансов, как всегда, явился минута в минуту, с неизменной кожаной папкой, которая за эти годы стала такой же частью его образа, как очки на носу или аккуратно подстриженная бородка. Он поздоровался, снял перчатки, расстегнул сюртук и уселся в кресло напротив императора. Кирилл, не теряя времени, перешёл к делу.

— Сергей Юльевич, мне нужен полный доклад о всех промышленных предприятиях, которые были заложены по моему повелению с осени 1894 года. Не о тех, что существовали раньше, а именно о новых. Я хочу знать по каждому заводу три вещи: когда он будет достроен, что именно будет выпускать и в каком объёме. Начнём с самого первого, это с архангельской лесной фабрики.

Витте кивнул, раскрыл папку и вынул несколько листов, исписанных убористым почерком. Он начал доклад, не заглядывая в бумаги, он помнил все цифры наизусть, но листы служили ему опорой, как якорь.

— Архангельская лесная фабрика, Ваше Величество, была заложена в начале 1895 года. Уже через год она дала первую продукцию, а ныне это полностью действующее предприятие. Она перерабатывает до восьмисот тысяч кубометров древесины в год, выпуская доски, брус, фанеру. При фабрике построен мебельный цех, который производит около двадцати тысяч предметов мебели ежегодно, такие как: стулья, столы, комоды, книжные шкафы. Мебель идёт на экспорт во Францию, Англию и Скандинавию. Помимо этого, при фабрике действует лесной питомник, который восстанавливает вырубки и уже продаёт саженцы сосны и ели. Это предприятие приносит казне немалые денежные средства в год, и цифра эта только постоянно растёт.

Кирилл слушал, слегка кивая. Он помнил, как три года назад стоял на пустыре, где теперь дымили трубы, и разговаривал с Морозовым о будущем. Тогда эти цифры казались мечтой.

Витте продолжил.

— Пермский станкостроительный завод, заложенный весной 1895 года, запущен в работу. На сегодняшний день он выпускает сто двадцать станков в год: токарные, фрезерные, сверлильные, строгальные. Около половины продукции остаётся на Урале, остальное расходится по всей империи: в Москву, в Нижний Новгород и другие города. Завод расширяется: строится второй сборочный цех, который к концу 1899 года позволит удвоить выпуск. При заводе открыто техническое училище, где обучается сорок пять учеников.

Затем министр перешёл к московскому станкостроительному заводу.

— Московский завод, заложенный летом 1895 года, первая очередь, а именно главный корпус и литейный цех будет готова к июню 1898 года. Пуск планируется в сентябре. К концу 1899 года завод должен выйти на мощность в сто станков в год. Продукция пойдёт в основном в центральные губернии и на юг.

Кирилл нахмурился, вспомнив ноябрьскую поездку и пятьсот заключённых, которых он приказал добавить. Он спросил, хватает ли сейчас людей и материалов. Витте ответил, что людей достаточно, но есть перебои с поставками металла: пермский завод не успевает за спросом, а везти из-за границы слишком дорого.

Закладка:

Затем Витте перечислил остальные предприятия.

— Красноярский станкостроительный завод уже работает и выдаёт восемьдесят станков в год. Он важен тем, что снабжает станками Сибирь и Дальний Восток, куда доставлять оборудование из европейской части слишком дорого.

— Автомобильный завод в Нижнем Новгороде, заложенный в августе 1896 года, строится. Первые опытные машины были собраны вручную ещё в прошлом году, но серийное производство начнётся только после завершения главного корпуса. Ожидаем, что к лету 1898 года цех будет достроен, а к концу 1900 года завод выйдет на мощность пятьдесят автомобилей в год: легковые, грузовые, санитарные фургоны. Сейчас там работают над новым двигателем.

— Моторный завод в Москве, заложенный в ноябре 1896 года, по вашему указанию был ускорен. Сейчас идёт кладка стен, к июню должны подвести под крышу первый цех. Оборудование частично уже закуплено. Пуск первой очереди планируется на весну 1899 года. Завод будет выпускать двигатели внутреннего сгорания для автомобилей, тракторов и, в перспективе, для аэропланов. Проектная мощность до трёх тысяч моторов в год.

Кирилл отметил про себя, что моторный завод задерживается сильнее всего, но выхода не было: без него не будет ни танков, ни самолётов.

Витте между тем перешёл к секретным проектам.

— Авиационный завод в Воронеже, заложенный летом 1896 года, строится быстрыми темпами благодаря трём сменам и привлечению заключённых. Первая очередь уже готова: сборочный цех, лаборатория, полигон. Сейчас там монтируют оборудование, а французские инженеры вместе с русскими работают над первым аэропланом. Ожидается, что первый полёт состоится не позднее осени 1898 года. Мощность завода после полного ввода до пятидесяти аэропланов в год.

— Фармацевтический завод в Томске, который вы приказали маскировать под красильное производство, почти достроен. Первая очередь сдаётся в апреле. Немецкий химик Хоффман уже работает в лаборатории и завершает очистку аспирина. Пробная партия десять тысяч таблеток будет готова к маю. В перспективе завод будет выпускать аспирин и другие лекарства на сумму до двух миллионов рублей в год.

— Консервные заводы: в Тамбове пуск в апреле, пробная партия тушёной говядины это десять тысяч банок. На Кубани стройка завершится к осени. В Омске пока только проект. Общая мощность трёх заводов до пяти миллионов банок в год.

Кирилл перебил:

— Этого мало. Нам нужно не пять, а пятьдесят миллионов банок, если хотим иметь стратегический запас. Продолжайте строить, и не три завода, а десять. Но это уже вопрос следующих лет.

Витте кивнул, делая пометку, и продолжал.

— Мурманская военно-морская база и верфь, заложенные в 1895 году, строятся. Первая очередь это причалы, мастерские, жильё для рабочих будет готова к лету 1898 года. Сухой док будет готов к осени 1898 года. Верфь, способная закладывать корабли, к 1899 году. Там же строится теплоэлектростанция для собственных нужд. Это самая дорогая наша стройка, но и самая важная.

— Красноярская ТЭЦ, о которой вы говорили в декабре, только что заложена. Шухов проектирует лёгкие металлические конструкции для машинного зала и трубы. К осени 1899 года первый ток должен поступить в сеть. Мощность станции пнимерно двадцать мегаватт, этого хватит для станкостроительного завода, жилых кварталов и будущего расширения.

— Заводы по производству электрооборудования: цеха на Путиловском, Балтийском и Ижорском уже действуют и выпускают генераторы, кабели, изоляторы. Их суммарная продукция оценивается в пятнадцать миллионов рублей в год.

— Металлургические комбинаты, которые переходят на частно-государственное партнёрство, начнут модернизацию с апреля. К 1900 году мы рассчитываем удвоить выплавку стали с двух до четырёх миллионов тонн в год.

— Подводные лодки: четыре корпуса заложены на Балтийском заводе, первая серийная лодка будет спущена на воду в июле 1898 года. Вместе с опытной у нас будет пять лодок. К 1900 году ещё три, которые пойдут на Дальний Восток.

— Военная академия на Урале: первая очередь к осени 1898 года, набор ста пятидесяти курсантов.

— Элеваторы в Одессе, Ростове и Саратове: к осени 1898 года.

Витте закончил и отложил листы. Кирилл некоторое время молчал, переваривая услышанное. Потом встал, подошёл к карте и долго смотрел на разбросанные по ней точки: будущие и уже дымящие предприятия. Затем обернулся и сказал:

— Всё это хорошо, Сергей Юльевич. Но я хочу, чтобы к концу 1900 года каждый из этих заводов работал на полную мощность. И чтобы мы начали строить новые, а не только доделывали старые. Промышленность должна расти, как дерево, каждый год новые ветви.

Витте кивнул, и по его лицу было видно, что он разделяет эту мысль. Кирилл сел за стол, открыл дневник и записал:

«20 марта 1898 года. Доклад Витте о заводах. Работают: Архангельск (лес, мебель), Пермь (станки), Красноярск (станки). Строятся: Москва (станки, моторы), Нижний Новгород (автомобили), Воронеж (аэропланы), Томск (лекарства), Тамбов, Кубань, Омск (консервы), Мурманск (верфь), Красноярск (ТЭЦ), Балтийский завод (подлодки), Урал (академия), элеваторы. Сроки: к концу 1900 года большинство должны выйти на полную мощность. Ускорить металлургию. Продолжать строить новые заводы. Промышленность это как дерево: каждый год новые ветви».

Он закрыл дневник и подумал, что этот сухой перечень на самом деле это карта будущего. И от того, насколько точно он будет следовать этой карте, зависело, устоит ли империя в надвигающихся испытаниях. Но он был полон решимости не сбиться с пути.

Глава 25

Русские оружейники

Конец марта 1898 года принёс в Петербург долгожданное тепло. Лёд на Неве наконец тронулся, и река, освободившись от зимних оков, понесла к заливу серые, шумные воды. По набережным гулял влажный ветер, пахнущий морем и отсыревшей землёй, а в парках, ещё голых и неприглядных, уже суетились первые птицы, вернувшиеся с юга. Город оживал, наполняясь движением, и в этом весеннем возбуждении чувствовалось что-то обнадёживающее, словно сама природа говорила: всё, что было трудно, это позади, а впереди это новые возможности.

Кирилл, однако, не разделял этого беззаботного настроения. Он знал, что весна это не только обновление, но и время, когда обостряются все старые проблемы. В армии и на флоте шли реформы, но вооружение русской пехоты всё ещё оставляло желать лучшего. Винтовка Мосина, принятая на вооружение ещё при Александре III, была хороша, но уже не являлась последним словом техники. Пулемёты Максима, которые он приказал закупать и ставить на вооружение, были надёжны, но слишком тяжелы и дороги. А пистолеты и револьверы, которыми пользовались офицеры, и вовсе напоминали музейные экспонаты. Кирилл понимал: если Россия хочет выиграть будущую войну, ей

Закладка:

Он созвал очередное заседание Совета безопасности. На этот раз повестка была необычной: не Япония, не флот, не диверсии, а оружие. Вернее, люди, которые его создают. Кирилл хотел поговорить о русских оружейниках: самых талантливых и известных, и о том, как дать им возможность работать на будущее империи.

В кабинет, как обычно, собрались все: великий князь Владимир Александрович, отвечающий за разведку и тайные операции; адмирал Макаров, курирующий флот; военный министр Ванновский, старый и консервативный, но преданный делу; и барон Карл Маннергейм, недавно вернувшийся с Урала, где строилась военная академия. Кирилл пригласил и Витте, поскольку речь шла о финансировании, хотя тот не входил в состав Совета и сидел чуть в стороне, набычившись, словно ожидая подвоха.

Когда все расселись, император заговорил без предисловий.

— Господа, я собрал вас, чтобы обсудить вопрос, который, на мой взгляд, важнее любых дипломатических манёвров. Оружие. То, чем солдат воюет, а офицер защищает отечество. Сейчас у нас есть неплохая винтовка, есть пулемёт, есть револьвер. Но всё это вчерашний день. Я хочу, чтобы Россия через пять лет имела оружие, которого нет ни у одной армии мира. И для этого мне нужны люди: лучшие русские оружейники. Я хочу, чтобы каждый из них получил собственное предприятие, финансирование и полную свободу творить.

Он сделал паузу, давая присутствующим осмыслить сказанное, и продолжил.

— Вы знаете имена. Сергей Иванович Мосин, это создатель нашей винтовки. Ему я хочу поручить разработку самозарядной винтовки, способной делать несколько выстрелов без перезарядки. Такую, чтобы солдат мог стрелять быстрее и точнее, чем солдат противника. Леон Наган, бельгиец, но работает на нас уже много лет, он пусть займётся револьверами нового типа и автоматическим пистолетом. Владимир Григорьевич Фёдоров: молодой инженер, уже проявивший себя в артиллерийском деле, и я хочу, чтобы он начал работы над автоматическим оружием, которое в будущем сможет заменить и винтовку, и карабин. Пусть эти люди получат всё необходимое: мастерские, металл, помощников, патенты на свои изобретения. А государство будет покупать их продукцию по справедливой цене.

Ванновский, по обыкновению, нахмурился. Он привык к тому, что вооружение закупается у проверенных заводов, а не у отдельных изобретателей, какими бы талантливыми они ни были. Но возражать не стал, зная, что император уже всё решил. Витте же, напротив, оживился: создание частных оружейных предприятий, по его мнению, могло снизить зависимость от иностранных поставщиков и оживить промышленность.

Кирилл между тем перешёл к более щекотливой теме.

— Теперь о загранице. Я хочу, чтобы наши возможности пополнились ещё двумя людьми. Первый это американец Джон Томпсон. Он служит в армии Соединённых Штатов и, насколько мне известно, работает над идеей скорострельного ручного оружия. Что-то среднее между винтовкой и пулемётом, но более лёгкое, компактное, способное выпускать до шестисот пуль в минуту. Мы не можем ждать, пока он сделает это для американской армии. Поэтому прошу Владимира Александровича организовать его похищение и тайный вывоз в Россию. Пусть здесь, вдали от дома, он продолжит свои работы, но уже на нас.

Великий князь кивнул, не выказывая удивления. Он уже привык к подобным поручениям, и задача, хоть и сложная, не казалась ему невыполнимой. Он лишь уточнил, что потребуется несколько месяцев на подготовку и внедрение агентов.

Затем император задал вопрос, который волновал его уже давно.

— И ещё один человек это Никола Тесла. Мы уже обсуждали его работы. Он гений, и его идеи о беспроводной передаче энергии и радиоуправлении могут изменить мир. Что, если бы нам удалось вывезти его самого? Я хочу, чтобы вы рассмотрели возможность устроить на его заводе или в лаборатории несчастный случай, например взрыв, пожар, что угодно, при котором Теслу объявят погибшим, а самого его тайно доставят в Россию. Там он получит всё: лабораторию, помощников, деньги, свободу исследований. И будет работать на нас.

В комнате повисла тишина. Первым нарушил её Макаров.

— Ваше Величество, это очень рискованно. Тесла это известная фигура, его исчезновение вызовет огромный резонанс. Если вскроется причастность России, последствия будут непредсказуемыми.

— Именно поэтому всё должно выглядеть как несчастный случай, — возразил Маннергейм. — Мы можем подстроить так, что пожар уничтожит лабораторию, а останки будут опознаны как тело Теслы. Для этого нужны его вещи, документы, возможно, часть тела, если удастся найти похожий труп.

Владимир Александрович задумчиво погладил подбородок.

— Это сложно, но возможно. Нужно тщательно изучить его привычки, окружение, распорядок. Если всё сделать чисто, никто ничего не заподозрит. Но потребуется время и деньги.

Кирилл кивнул.

— Деньги выделите из секретного фонда. Время у нас есть. Но помните: Тесла нужен живой и невредимый. Его мозг он ценнее любого золота. Если он погибнет при операции, всё будет напрасно. Поэтому действуйте предельно осторожно.

Совещание закончилось поздно вечером. Когда все разошлись, Кирилл остался один. Он думал о том, что будущее войны это не только храбрость солдат и мудрость генералов, но и технологии, которые рождаются в тишине лабораторий. И если Россия сумеет собрать у себя лучших изобретателей мира, она сможет диктовать условия на поле боя.

Он сел за стол, открыл дневник и записал:

«Петербург. 28 марта 1898 года. Совет безопасности. Решено создать отдельные оружейные предприятия для Мосина, Нагана, Фёдорова. Пусть изобретают оружие следующего поколения: самозарядные винтовки, автоматические пистолеты, пулемёты нового типа. Финансирование казны, патенты и доля в прибыли. Также поручил подготовить операцию по похищению Томпсона из США. По Тесле: рассмотреть инсценировку несчастного случая: взрыв в лаборатории, гибель на бумаге, тайный вывоз в Россию. Действовать предельно осторожно. Технологии решают судьбы войн. Мы должны быть впереди всех».

Он закрыл дневник и задумался. Впереди было много работы, но теперь у него появилась надежда, что к началу большой войны Россия будет вооружена так, как не вооружена ни одна другая страна. И это, возможно, станет решающим козырем в той партии, которую он вёл уже четвёртый год.

Глава 26

Бал

Весна 1898 года окончательно вступила в свои права. Петербург, ещё недавно серый и промозглый, теперь утопал в зелени: на набережных распустились липы, в Летнем саду зацвела сирень, а по Неве, освободившейся ото льда, сновали пароходы и баржи, наполняя воздух гулкими гудками. Кирилл, стоя у окна Аничкова дворца, смотрел на этот оживший город и чувствовал, как вместе с теплом в нём просыпается какое-то новое, почти забытое волнение. Ему предстояла поездка, не инспекция, не военный совет, а настоящий, пышный,

Закладка:

Во-первых, нужно было показать Европе, что союз России и Франции крепок как никогда. Пусть видят: русский царь лично прибыл в Париж, чтобы засвидетельствовать дружбу. Пусть в Берлине и Лондоне задумаются, прежде чем строить козни. Во-вторых, Кирилл хотел на месте оценить настроения французской элиты, не по донесениям послов, а лично, глядя в глаза тем, кто принимает решения. И, наконец, в-третьих, была ещё одна причина, о которой он не говорил никому, даже Витте. Он знал, что на балу ему, вероятно, представят принцессу Елену Орлеанскую. И знал, что этот момент может стать поворотным в его судьбе.

Путь до Франции решили проделать с комфортом, но без лишней помпы. Из Петербурга императорская яхта «Штандарт» вышла в середине апреля, когда Балтика уже полностью очистилась ото льда. Море было спокойным, лишь лёгкая зыбь качала корабль, и Кирилл, стоя на палубе, подолгу смотрел на уходящий за горизонт берег. Он любил море, но редко позволял себе такие минуты, уж слишком много дел требовало его присутствия в кабинете. Теперь же, впервые за долгие месяцы, он чувствовал, как напряжение понемногу отпускает. Впереди были несколько дней пути, и он намеревался использовать их с умом.

Рядом с ним на палубе стоял Витте. Министр финансов, против обыкновения, был одет не в сюртук, а в лёгкое пальто, и его лицо, обветренное морским ветром, казалось моложе обычного. Он не часто позволял себе такие поездки, но император настоял, и теперь Сергей Юльевич, как всегда, держал под мышкой неизменную папку. Впрочем, на этот раз папка была тоньше обычного и в ней лежали не сметы и не отчёты, а несколько листов с расчётами по французскому кредиту.

— Сергей Юльевич, — произнёс Кирилл, не оборачиваясь, — расскажите мне, как обстоят дела с нашим долгом. Я помню, что мы должны были погашать его товарами. Что на сегодняшний день?

Витте шагнул ближе и, раскрыв папку, начал доклад. Он говорил о том, что французский кредит, полученный два года назад на чрезвычайно выгодных условиях, уже по большей части погашен. Благодаря архангельской фабрике, которая резко нарастила экспорт леса, фанеры и мебели, России удалось рассчитаться досрочно. От ста двадцати миллионов осталось чуть больше десяти, и эти деньги будут покрыты в ближайшие месяцы. Таким образом, империя впервые за долгое время могла считать себя свободной от внешних обязательств. Кирилл слушал и удовлетворённо кивал. Это была хорошая новость, особенно накануне поездки в Париж: он ехал туда не как должник, а как равноправный партнёр.

Яхта пересекла Балтийское море, обогнула датские проливы и вышла в Северное море. Погода стояла ясная, и «Штандарт» шёл ровно, рассекая серо-зелёные воды. В Кале, где яхта пришвартовалась к пирсу, их уже ждал специальный поезд, поданный французскими властями. Пересев в вагон, Кирилл с интересом смотрел на проплывавшие за окнами пейзажи: ухоженные поля, аккуратные деревни, белые домики с красными крышами. Франция казалась сытой и спокойной, именно такой, какой он её помнил по прошлой жизни, но в этом времени всё выглядело чище, тише, словно сошедшее с открыток.

Поезд прибыл в Париж ранним утром. Столица встретила их шумом и блеском: бульвары, залитые весенним солнцем, модные экипажи, толпы хорошо одетых парижан. Кирилл и Витте разместились в русском посольстве, где их уже ждали. До бала оставалось два дня, и император использовал их для неофициальных встреч: он беседовал с французскими банкирами, промышленниками, военными. Все они заверяли его в вечной дружбе и готовности расширять сотрудничество. Кирилл улыбался, кивал, но в душе понимал: слова это лишь слова. Настоящие договорённости будут достигнуты позже, за закрытыми дверями.

Наконец настал вечер бала. Елисейский дворец сиял тысячами огней. Залы, украшенные цветами и зеркалами, наполнялись гостями: мужчины во фраках, женщины в бриллиантах. Кирилл вошёл в зал под звуки гимна, и сотни глаз устремились на него. Он держался просто, но с достоинством, как человек, которому не нужно ничего доказывать. Президент Фор приветствовал его тепло, и после обмена любезностями началась та самая светская круговерть, которую Кирилл не любил, но умел терпеть.

Именно тогда, среди блеска и шума, к нему подвели её. Принцесса Елена Орлеанская, дочь графа Парижского, представительница дома, некогда правившего Францией. Она была высока, темноволоса, с правильными чертами лица и спокойным, почти холодным взглядом. Держалась она безупречно, говорила по-русски с лёгким акцентом, и в её манерах чувствовалась та особая сдержанность, которая бывает у людей, привыкших скрывать свои чувства. Кирилл сразу понял: эта женщина умна, амбициозна и не собирается играть вторые роли. Она не понравилась ему. Но он знал, ради чего его с ней знакомят.

На следующий день начались переговоры. Французы предлагали брак. Не просто династический союз, а сделку, условия которой казались Кириллу почти невероятными. Ему обещали списать остаток долга. Обещали новый кредит на триста миллионов под символический процент. И самое главное это обещали предоставить России право пользоваться французскими портами в Ла-Манше, в том числе Шербуром и Брестом, в обмен на обязательство поддерживать Францию в случае конфликта с Англией или Германией. Это было именно то, ради чего Кирилл готов был пойти на этот брак.

Елена Орлеанская сидела на переговорах рядом с отцом и молчала. Она понимала, что её судьба решается без неё, и держалась с тем же ледяным спокойствием, что и на балу. Кирилл взглянул на неё, потом на французских сановников, потом на Витте, который едва заметно кивнул. И тогда он сказал «да».

Возвращение в Россию заняло почти месяц. Елена ехала вместе с ними, сначала на поезде через всю Францию, затем на яхте до Петербурга. В дороге они почти не разговаривали. Кирилл был погружён в бумаги, Елена погружена в книги, которые предусмотрительно взяла с собой. Иногда они встречались за обедом, обменивались короткими фразами о погоде, о море, о видах за окном. Это был странный, холодный союз, но оба понимали его необходимость. Кирилл не ждал любви. Он ждал Ла-Манш.

В Петербург вернулись уже в июне. Город встретил их белыми ночами и звоном колоколов. Император представил невесту двору, не вдаваясь в подробности переговоров. Многие были удивлены, некоторые недовольны, но открыто возражать не решились. Кирилл знал, что впереди ещё много трудностей, но сейчас, стоя на набережной и глядя на светлую Неву, он впервые за долгое время позволил

Закладка:

Он открыл дневник и записал:

«Париж — Петербург. 15 июня 1898 года. Бал, знакомство с Еленой Орлеанской. Долг почти погашен. Брак решён. Франция даёт нам кредит, порты в Ла-Манше. Взамен был союз. Это не любовь, это расчёт. Но расчёт, который откроет нам дорогу к океану. Ла-Манш это ключ. Елена это цена. Терпеть ее ради России».

Он закрыл дневник и задумался. Впереди была свадьба, новая жизнь, новые обязательства. Но где-то там, за горизонтом, уже брезжил свет будущих побед. И этот свет был важнее любых амбиций.

Глава 27

Невеста

Вернувшись в родной Петербург наступили прекрасные белые ночи. Город жил своей особенной, призрачной жизнью: солнце лишь ненадолго пряталось за горизонт, и небо всю ночь хранило бледный, серебристый свет, в котором дома, мосты и вода Невы казались нарисованными тонкой кистью. На набережных гуляли влюблённые парочки, в Летнем саду играла музыка, и отовсюду доносился тот неуловимый, волнующий запах, какой бывает только в пору белых ночей, а именно смесь речной свежести, распустившейся липы и чего-то ещё, что невозможно назвать словами. Кирилл стоял у окна в своих покоях и смотрел на этот город, который за четыре года стал ему почти родным. Но сегодня даже привычная красота Петербурга не приносила обычного успокоения. Он вернулся сюда не один. С ним была невеста.

Принцесса Елена Орлеанская прибыла в Россию под именем Елены Павловны, именно так повелел именовать её император до официального перехода в православие. Ей отвели покои в Зимнем дворце, отдельные от императорских, но достаточно близкие, чтобы весь двор понимал: это не просто гостья. Будущая императрица. Та, ради которой Николай Александрович пересёк пол-Европы и вернулся с новым союзом, новыми кредитами и новыми обязательствами.

Первые дни после возвращения прошли в суете. Приёмы, доклады, письма, срочные дела, накопившиеся за время отсутствия. Кирилл с головой окунулся в работу, и это было для него спасением: дела не оставляли времени на то, чтобы разбираться в собственных чувствах. С Еленой он виделся редко: за обедом, на коротких прогулках, во время официальных мероприятий. Она держалась ровно, почти холодно, и эта холодность, как ни странно, устраивала его. Он не ждал от неё ни тепла, ни ласки. Он ждал только одного: чтобы этот брак дал России то, ради чего был затеян.

Но чем дальше шло время, тем яснее Кирилл понимал: свадьба: это не подписание договора. Нельзя просто поставить подпись и забыть. Придётся жить с этой женщиной под одной крышей, делить с ней стол, принимать её в своих покоях, а со временем и в своей постели. Он старался не думать об этом, но мысли возвращались снова и снова, особенно по ночам, когда дворец затихал и оставался только он сам, человек в чужом теле, в чужой жизни, связанный обязательствами, которые сам на себя взвалил.

Двор гудел. Шепотки разносились по гостиным быстрее, чем любые официальные известия. Одни говорили, что новая императрица была католичка, и это дурной знак. Другие, что брак с Орлеанской вернёт России французские деньги и влияние. Третьи, самые злые, утверждали, что государь продался за кредит и порты в Ла-Манше. Кирилл знал об этих разговорах от Стрепетова, который аккуратно, без лишних подробностей докладывал о настроениях в столице. Император не оправдывался и ничего не объяснял. Пусть говорят. Он слишком хорошо понимал: оправдания — это удел слабых. Сильный делает то, что считает нужным, и не оглядывается на толпу.

Впрочем, были и те, кто искренне радовался. Витте, например, видел в этом браке новые возможности для торговли и промышленности. Лобанов-Ростовский — это укрепление союза с Францией. Даже Макаров, обычно сдержанный в политических вопросах, как-то заметил, что Ла-Манш для русского флота — это не просто гавань, а ключ к большой игре. Кирилл слушал их и кивал, но в глубине души чувствовал, как между ним и этими людьми вырастает невидимая стена. Они могли видеть в его браке только пользу. А он ещё и цену, которую предстояло заплатить.

С Еленой он пытался говорить. Не о чувствах, а о делах. О том, как обустроить её жизнь в Петербурге, какие покои она предпочитает, кого хотела бы видеть среди фрейлин. Она отвечала коротко и по существу, и в её ответах сквозила та же сдержанность, что и в поведении. Иногда Кириллу казалось, что она и вовсе не хочет с ним разговаривать, но этикет вынуждает её поддерживать беседу. Порой, что она умнее, чем хочет показать, и просто выжидает, когда он перестанет изображать радушного хозяина.

Однажды вечером, когда они остались вдвоём в малой гостиной, Кирилл решился заговорить прямо.

— Елена Павловна, я знаю, что этот брак для вас не радость. Прошу не считать меня слепцом. Но я хочу, чтобы вы поняли: я не враг вам. Я не требую от вас ничего, кроме того, что вы сами готовы дать. Если вам нужна будет помощь, то я рядом. Если захотите уехать на время в Европу, то я не стану препятствовать. Всё, что я прошу, — это сохранять достоинство перед двором и народом. Остальное уже как вы решите.

Елена выслушала его, не перебивая. Потом медленно, словно взвешивая каждое слово, ответила:

— Ваше Величество, я выросла в семье, где браки решались не сердцем, а интересами дома. Я знала, на что иду. И я не собираюсь устраивать сцен или мстить вам за судьбу, которую вы мне не навязывали. Мне нужно время, чтобы привыкнуть. И, если позволите, я попрошу вас об одном: не притворяйтесь. Лучше холодная честность, чем тёплое лицемерие.

Эти слова поразили Кирилла. Впервые за всё время она сказала нечто настоящее. Он кивнул.

— Договорились. Честность так честность.

С этого вечера между ними установилось нечто вроде перемирия. Они не стали друзьями, но перестали быть чужими. За обедом могли обсудить новости из газет, во время прогулки могли расспросить друг друга о детстве. Кирилл узнал, что Елена с детства увлекалась ботаникой и мечтала о собственном саде. Он пообещал, что в Царском Селе ей выделят землю под оранжерею. Она, в свою очередь, поинтересовалась его реформами, без лести, с искренним любопытством. Он рассказывал ей о заводах, о подводных лодках, о планах электрификации. Она слушала внимательно, задавала вопросы. И в эти минуты Кириллу вдруг начинало казаться, что всё может быть не так уж плохо.

Но потом приходили донесения от дяди, или Витте приносил очередную

Закладка:

Свадьбу назначили на август 1898 года. Церемония должна была пройти в Большой церкви Зимнего дворца, с соблюдением всех традиций. Елена готовилась к переходу в православие, и это был один из самых трудных для неё шагов. Кирилл не торопил её, но и не отменял своих требований. Православная императрица не прихоть, а необходимость, и оба это понимали.

Дни шли, наполненные подготовкой. Приезжали портные, ювелиры, поставщики. Во дворец свозили приданое: сундуки с платьями, меха, драгоценности. Кирилл поглядывал на всё это со странным чувством: он, человек из Новосибирска, привыкший к простым вещам, теперь участвовал в церемонии, равной которой не видели в России много лет. И от этого становилось не по себе.

Однажды ночью, оставшись один в кабинете, он достал дневник и записал:

«Июль 1898 года. Свадьба назначена на август. Елена держится с достоинством. Мы не любим друг друга, но, кажется, сможем уважать. Она умна и не устраивает истерик. Это уже много. Надеюсь, со временем она поймёт, зачем я всё это затеял. Или хотя бы не станет мешать. Впереди было венчание, переезд, новая жизнь. Тяжело. Но я сам выбрал этот путь».

Он закрыл дневник и задумался. Впереди был август, свадьба, новый этап. А потом, снова заводы, подводные лодки, Япония, Англия. И где-то во всей этой суете нужно было найти место для человека, который теперь будет рядом. Удастся ли? Покажет время. А пока он, как всегда, работал.

Глава 28

Венчание

Август 1898 года выдался в Петербурге тёплым и ясным, словно сама природа решила благословить этот день. С утра над Невой стояла лёгкая золотистая дымка, обещавшая долгое, ласковое солнце, и город, обычно хмурый даже летом, сегодня выглядел праздничным: по набережным развесили флаги, витрины магазинов украсили цветами, а к Зимнему дворцу с раннего утра стекались толпы любопытных, желавших хоть краем глаза увидеть свадебный кортеж. Кирилл, стоя у окна своих покоев, смотрел на это оживление и чувствовал странное спокойствие. Он знал, что сегодняшний день не принадлежит ему. Это день империи, день союза, день, о котором напишут газеты по всей Европе. А его собственные чувства всего лишь малая, невидимая часть происходящего.

Елена Павловна, как теперь звали бывшую принцессу Орлеанскую, приняла православие за неделю до свадьбы. Обряд прошёл тихо, без посторонних глаз, и Кирилл, присутствовавший на нём, видел, с каким достоинством эта женщина преодолевает то, что для неё самой было внутренним разрывом. Она не жаловалась, не плакала, не задавала вопросов. Она просто сделала то, что должна была сделать. И в этом была её сила.

Венчание назначили на полдень в Большой церкви Зимнего дворца. Кирилл вошёл туда под пение хора, ведя под руку невесту, одетую в серебристое платье с длинным шлейфом, который несли четыре пажа. Свечи дрожали в руках, пахло ладаном и розами, и весь обряд: от первого возгласа священника до обмена кольцами прошёл для императора как будто в тумане. Он отвечал положенные слова, кланялся, крестился, но мыслями был далеко: на московском станкостроительном заводе, который как раз готовился к пуску; в доке Мурманской верфи, где заканчивали последние работы; в кабинете Витте, где, наверное, уже лежали свежие сметы по металлургической программе. И только раз, когда Елена, повернувшись к нему, подняла глаза, Кирилл увидел в них не холод, не смирение, а что-то похожее на усталую благодарность. И он вдруг почувствовал, что эта женщина, быть может, станет ему не только женой, но и союзницей. Пока осторожной, пока недоверчивой, но союзницей.

После венчания был торжественный обед. Гости, съехавшиеся со всей империи, пили за здоровье молодых, за русско-французскую дружбу, за процветание дома Романовых. Кирилл сидел рядом с Еленой, говорил положенные тосты, улыбался, но уже через два часа почувствовал, что устал от этой церемониальной суеты. Ему хотелось домой, не в парадные залы Зимнего, а в свой кабинет в Аничковом, где на столе лежали бумаги и карты, где не нужно было играть роль. Но он выдержал до конца, как и подобает.

Вечером, когда праздник завершился и двор опустел, Кирилл и Елена остались вдвоём в небольшой гостиной, примыкавшей к их новым покоям. Они молчали. За окнами, в свете заката, медленно гасли последние отблески дня. Наконец Елена заговорила первой.

— Я знаю, что вы не хотели этого торжества. Спасибо, что не показывали виду.

Кирилл посмотрел на неё. Впервые за всё время их знакомства она сказала «вы» не холодно, а как-то мягко, почти по-домашнему.

— Я хотел его, Елена Павловна, — ответил он. — Но не так, как хотят праздника. Я хотел его как завершения одного дела и начала другого. Дай нам время, и, быть может, мы сумеем построить не только союз двух стран, но и нечто большее.

Она чуть улыбнулась, впервые за долгие недели.

— Вы странный человек, Николай Александрович. Говорите о делах даже в первую брачную ночь. Но, пожалуй, это лучше, чем лживые клятвы.

Кирилл промолчал. Он знал, что она права. И от этой правоты было спокойно.

Первая брачная ночь прошла так как и положено.

На следующий день, едва рассвело, император уже сидел в своём кабинете. Свадьба осталась позади, как ещё один завершённый этап. Впереди были заводы, подводные лодки, металлургия, Япония, Англия. Впереди была та самая большая работа, ради которой он жил. Он открыл дневник и записал:

«Август 1898 года. Венчание с Еленой Павловной. Всё прошло, как должно. Надеюсь, она станет не только женой, но и помощницей. Теперь снова к делу. Первое: московский станкостроительный завод пуск в сентябре, еду на открытие. Второе: спуск первой серийной подводной лодки, надо успеть до осени. Третье: металлургия — модернизация должна идти по графику. Четвёртое: подготовка операции против Японии необходимо ускорить. Пятое: радио Попова проверить. Всё остальное уже потом».

Он закрыл дневник и пододвинул к себе папку с отчётами. Империя ждала. И он был готов.

Глава 29

Спуск

В конце августа 1898 года Петербург снова ожил после свадебных торжеств. Праздничные флаги ещё кое-где висели на набережных, но город уже возвращался к своей обычной, деловой жизни. Кирилл, проводив супругу в Царское Село, где ей предстояло обустраиваться на новом месте, сам отправился в Кронштадт, туда, где на Балтийском заводе, в обстановке строгой секретности, готовилась к спуску

Закладка:

С утра над заливом стоял лёгкий туман, но к десяти часам он рассеялся, открыв ровную, будто отполированную гладь воды. В доке Балтийского завода, куда посторонним вход был запрещён, собрались только свои: адмирал Макаров, инженер Бубнов, несколько офицеров флота, лейтенант Белкин, командовавший первой опытной лодкой, и небольшая команда рабочих, построивших корабль. Кирилл прибыл на катере, одетый в морской китель, и, поднявшись на пирс, сразу направился к эллингу, где на стапеле, укрытая до последнего момента брезентом, стояла новая лодка.

Макаров докладывал коротко, но в его голосе чувствовалась гордость. Лодка, получившая имя «Дельфин», была заметно больше своей предшественницы. Водоизмещение сто двадцать тонн, длина двадцать шесть метров, два торпедных аппарата, запас хода до четырёхсот миль в надводном положении. Корпус из стали, рассчитанный на глубину до пятидесяти метров. Экипаж восемь человек. Это уже был не опытный образец, а боевой корабль, способный действовать в прибрежных водах и наносить удары по вражеским судам.

Кирилл подошёл к лодке, положил руку на холодный стальной борт. Он вспомнил, как два года назад стоял на испытаниях первой субмарины, как она ушла на дно и как её экипаж чудом спасли. Тогда всё висело на волоске. Теперь перед ним был результат труда сотен людей: инженеров, рабочих, моряков. И это было только начало.

По традиции, перед спуском на воду лодку освятил священник. Затем рабочие выбили упоры, и «Дельфин», дрогнув, медленно заскользил по стапелю. На мгновение Кириллу показалось, что корабль нехотя, словно не доверяя воде, остановится, но через секунду корпус плавно сошёл в залив, подняв тучу брызг. Лодка качнулась, выровнялась и замерла у пирса, покачиваясь на лёгкой волне. Раздались аплодисменты, кто-то крикнул «Ура!». Кирилл, не сдержавшись, улыбнулся.

Затем был короткий осмотр. Император спустился внутрь лодки, прошёл по отсекам, заглянул в торпедный аппарат, поговорил с командиром. Всё было по-новому, аккуратно, продуманно. Бубнов, сопровождавший государя, пояснял устройство систем, рассказывал о том, что уже во время постройки удалось улучшить вентиляцию и разместить аккумуляторы так, чтобы они не мешали экипажу. Кирилл слушал и кивал. Он знал: именно с этих лодок начнётся будущая морская мощь России.

После осмотра Макаров пригласил императора в небольшой кабинет при заводе, где на столе уже были разложены планы дальнейших работ. Адмирал доложил, что до конца года будут заложены ещё три лодки, а к лету 1900 года, если не случится задержек, русский флот будет располагать шестью подводными кораблями, готовыми к переброске на Дальний Восток. Кирилл, выслушав его, напомнил, что время поджимает: Япония не стоит на месте, и каждый месяц промедления играет против России.

— Поторопитесь, Степан Осипович, — сказал он. — Эти лодки должны успеть туда, где решится судьба нашего флота.

— И ещё, Степан Осипович, — добавил Кирилл, помолчав, — экипажи. Лодки без людей — это просто железо. Мне нужно, чтобы уже сейчас, не дожидаясь готовности всей серии, моряки начали тренироваться. Пусть на Балтийском флоте выделят отдельное помещение, не казарму, а настоящую базу подводников: с классами, мастерскими, складом имущества. Команды должны по очереди выходить в море, привыкать к лодке, учиться погружаться, маневрировать, стрелять торпедами. Каждый месяц — учения, каждый выход — как боевой. И ещё: в будущем, когда встанем на ноги, я хочу построить отдельную морскую академию. Такую, как сейчас строится на Урале, только для флота. Пусть готовит офицеров-подводников, инженеров-механиков, специалистов по вооружению. Но это впереди. А пока начинайте с малого. Найдите помещение, назначьте командира учебного отряда, составьте расписание. Через месяц доложите, что сделано.

Макаров, слушавший с карандашом в руке, быстро записал. Видно было, что мысль императора пришлась ему по душе. Он и сам не раз думал о том, что без постоянной тренировки экипажей подводные лодки останутся лишь опытными образцами. Теперь у него было не только одобрение, но и прямое указание.

Макаров заверил, что график будет выдержан. Кирилл, попрощавшись, направился к катеру. На прощание он ещё раз взглянул на «Дельфин», мирно покачивавшийся у пирса. Серый, почти чёрный корпус, едва заметная рубка, тонкий перископ, в этом неказистом, с виду, корабле чувствовалась скрытая сила. Та самая сила, которая однажды, в нужный час, должна была нанести удар, которого никто не ждёт.

Вернувшись в Петербург, Кирилл открыл дневник и записал:

«Кронштадт. 29 августа 1898 года. Спущена первая серийная подводная лодка „Дельфин“. Водоизмещение сто двадцать тонн, два торпедных аппарата, дальность до четырёхсот миль. Экипаж восемь человек. Первая из серии. К лету 1900 года должны быть готовы шесть лодок. Отправить на Дальний Восток, как только позволит обстановка. Япония не должна узнать раньше времени. Следующий шаг уже испытания в море. Проверю лично через месяц».

Он закрыл дневник и задумался. Впереди был сентябрь, московский завод, новые стройки, новые заботы. Но где-то в глубине души уже зрело понимание: подводный флот, о котором он когда-то читал в книгах, теперь был не просто мечтой. Он был здесь, в Кронштадте, и он рос. И это был только первый шаг к будущей победе.

Глава 30

Тамбов и Москва

Первое сентября 1898 года выдалось на удивление тёплым и ясным, словно лето, уже попрощавшееся было с центральной Россией, решило напоследок задержаться ещё на несколько дней. Императорский поезд, отошедший от перрона Николаевского вокзала ранним утром, теперь мчался на юг, в сторону Тамбова, и за окнами вагона проплывали золотые поля, перелески, маленькие станции с непременными цветочными клумбами и белыми заборами. Кирилл стоял у окна, опираясь на медный поручень, и смотрел на эти простые, но милые сердцу пейзажи. После суеты столичной жизни, после бесконечных совещаний и докладов эта поездка казалась ему почти отдыхом. Хотя он знал: впереди не отдых, а работа. Впереди был Тамбов, новый консервный завод, первый в череде тех, что должны были накормить армию и страну. А затем была Москва, где готовился к пуску станкостроительный завод.

Он взял с собой лишь Стрепетова, двух адъютантов и небольшой отряд охраны. Ни Витте, ни Столыпина на этот раз не было, император хотел увидеть всё своими глазами, без парадных докладов и заранее подготовленных отчётов. Пусть местные начальники нервничают, не зная, кого именно примет государь. Так было честнее. Так он узнавал правду.

Поезд прибыл в Тамбов ранним утром. Город встретил его колокольным звоном. На перроне, вытянувшись в струнку, стояли

Закладка:

Завод располагался на окраине, у самой железной дороги. Это был комплекс из нескольких кирпичных корпусов, возведённых ещё до того, как Шухов взялся за типовые промышленные постройки. Но теперь, когда император решил расширять производство, именно его проекты должны были лечь в основу новых цехов. Рядом стояли жилые дома для рабочих, те самые «Николаевки», три этажа, четыре подъезда, палисадники. Чуть поодаль было небольшое здание с вывеской «Детский сад». Кирилл отметил про себя, что всё это уже работает, живёт, дышит. Значит, не зря он торопил строителей.

Директор, представившийся Николаем Петровичем Соколовым, повёл императора по цехам. Внутри пахло мясом, солью, лавровым листом и горячим паром. Работали несколько десятков человек: одни разделывали говяжьи туши, другие наполняли жестяные банки, третьи закатывали их на специальном станке, четвёртые загружали в автоклавы. Всё было подчинено строгому порядку. Кирилл подошёл к столу, где уже стояли готовые банки с этикетками «Тушёная говядина. Тамбовский консервный завод». Взял одну, повертел в руках. Банка была увесистая, аккуратная, с ровным швом. Он попросил вскрыть одну и попробовал содержимое. Мясо было мягким, в меру солёным, с приятным запахом лавра. Император кивнул.

Соколов доложил, что завод вышел на мощность десять тысяч банок в смену и уже начал отгружать продукцию в армию. К концу года планировали удвоить выпуск, а со временем еще добавить линию по производству сгущённого молока. Кирилл слушал, задавал вопросы: где берут скот, как контролируют качество, сколько получают рабочие. Ответы были чёткими, деловыми. Он почувствовал, что этот человек был на своём месте.

Потом он прошёл в жилой посёлок. Николаевки стояли ровными рядами, из труб вились дымки, в палисадниках цвели бархатцы. Возле одного из домов стайка ребятишек играла в мяч. Кирилл остановился, поговорил с женщиной, вышедшей из подъезда с корзинкой белья. Она, узнав императора, растерялась, но он успокоил её, спросил, как живётся, есть ли вода, тепло ли зимой. Женщина отвечала, что живётся хорошо, лучше, чем в деревне, и муж работает на заводе, и дети ходят в сад. Кирилл улыбнулся. Такие минуты были для него дороже любых победных реляций.

Из Тамбова поезд взял курс на Москву. Путь занял около суток, и Кирилл использовал это время для работы с бумагами. Он просматривал отчёты о ходе строительства московского станкостроительного завода, который должен был вот-вот заработать. Стройка, начатая ещё в 1895 году, пережила нехватку людей, зимние морозы и сбои с поставкой материалов. Теперь, судя по последним телеграммам, всё было готово к пуску. Оставалось лишь приехать и лично убедиться.

Москва встретила его шумом и грохотом большого города. На Курском вокзале было людно, как всегда. Кирилл, не задерживаясь, сел в экипаж и поехал на восточную окраину, где за Рогожской заставой, среди рабочих кварталов, высились корпуса нового завода. Это был уже не пустырь с котлованами, а настоящий промышленный гигант: длинные цеха из красного кирпича, высокие трубы, стеклянные крыши, подъездные пути, по которым уже сновали вагонетки. Над воротами была вывеска: «Московский станкостроительный завод № 1».

Начальник строительства, инженер Звонарёв, встретил императора у ворот. Он был всё таким же сосредоточенным как и раньше, но теперь в его глазах не было прежней усталости, а только гордость. Он доложил, что первая очередь готова: литейный цех уже дал пробную плавку, механический и сборочный запущены. Кирилл прошёл по цехам, остановился у новых станков, теперь уже доработанных, более точных. Звонарёв пояснил, что часть оборудования изготовлена по чертежам, уточнённым после испытаний в Перми. Это был совместный труд трёх заводов: пермского, московского и красноярского.

В механическом цехе уже стояли первые готовые станки, собранные здесь, в Москве. Они были окрашены в тёмно-зелёный цвет, с медными табличками, на которых значилось: «Московский станкостроительный завод. 1898». Кирилл провёл рукой по станине, проверил ход шпинделя. Всё было ровно, без люфтов. Он удовлетворённо кивнул.

— Когда начнёте серийный выпуск? — спросил он.

Звонарёв ответил, что уже начали: первые несколько станков готовы к отправке в Нижний Новгород, на автомобильный завод. К концу года завод выйдет на мощность пятьдесят станков в год, а через два года уже сто. Кирилл, выслушав, напомнил о планах по металлургии и о том, что вскоре потребуется ещё больше станков для новых заводов, для железных дорог, для армии.

После осмотра он собрал в заводоуправлении небольшое совещание, на котором присутствовали Звонарёв, московский губернатор и несколько инженеров. Кирилл говорил недолго, но весомо. Он сказал, что этот завод — это не просто предприятие, а символ новой России, страны, которая учится делать всё сама. Он поблагодарил строителей и рабочих, распорядился выдать премии особо отличившимся и поручил Звонарёву подготовить план расширения завода, с тем чтобы через пять лет здесь выпускали не менее двухсот станков в год. Затем он подписал несколько бумаг, поздравил всех с пуском и отбыл.

Вечером, в поезде, уносившем его обратно в Петербург, Кирилл открыл дневник и записал:

«Тамбов — Москва. 1–3 сентября 1898 года. Тамбовский консервный завод работает: десять тысяч банок в смену, отгрузка в армию. Жилой посёлок, детский сад. Московский станкостроительный был произведён пуск. Первые станки уже готовы. Через два года сто станков в год, через пять уже двести. Всё идёт по плану. Теперь подводные лодки, металлургия, Япония. Впереди много дел. Но то, что я видел сегодня, вселяет надежду. Россия учится работать».

Он закрыл дневник и посмотрел в окно. За стеклом проплывали тёмные леса, изредка мелькали огни полустанков. Поезд шёл домой. А впереди была осень, время счёта и новых решений. И он был готов.

Глава 31

Вечер

Середина сентября 1898 года выдалась в Петербурге на удивление мягкой. Лето давно ушло, но осень ещё не вступила в свои права: дни стояли ясные, сухие, с прозрачным воздухом и тем особенным золотистым светом, какой бывает только в первые недели после бабьего лета. На набережных ещё продавали цветы, в Летнем саду гуляли няньки с детьми, а по вечерам небо над заливом окрашивалось в нежные розовые и лиловые тона, напоминавшие акварели старых мастеров. Кирилл любил это время года. Оно давало ему короткую передышку перед долгой зимой, когда дела загоняли его в кабинет и он неделями не видел солнца. И именно в такие ясные сентябрьские дни он вдруг остро ощутил, что в его жизни

Закладка:

После свадьбы прошло больше месяца. Они жили в одном дворце, виделись каждый день за обедом, иногда и на приёмах. Она обустраивала свои покои, занималась оранжереей в Царском Селе, которую он ей обещал, и держалась с тем же ровным, чуть отстранённым достоинством, что и в первые дни. Он не искал её общества. Он вообще старался не думать о ней как о женщине, а только как о политическом партнёре, союзнице, будущей матери наследников. Но иногда, по вечерам, когда он оставался один в кабинете и смотрел на огонь в камине, он ловил себя на том, что вспоминает её голос, её чуть насмешливый взгляд, её манеру говорить прямо, без притворства. Это раздражало. Это отвлекало от дела. И он решил, что пора положить этому конец. Либо он наладит с ней нормальные отношения, либо окончательно поставит её в разряд неизбежного, но необременительного придатка к своей жизни.

Он пригласил её в театр. Это был не официальный выход, не парадный приём с сотней приглашённых, а простой вечер на двоих. Он выбрал Мариинский театр и «Лебединое озеро» — балет, который любил сам, но который, как он знал, был близок и ей. Елена удивилась, когда он сказал ей об этом утром за завтраком. Она не привыкла к его внезапным порывам, и по её лицу пробежала тень недоумения, смешанного с любопытством. Но она согласилась без колебаний.

Вечером он ждал её в небольшой гостиной у выхода из дворца. Он был в простом тёмном сюртуке без орденов и лент, и это было намеренно: он не хотел, чтобы вечер превратился в очередную церемонию. Когда она вышла, он на мгновение замер. Елена была в платье цвета слоновой кости, с длинными перчатками и ниткой жемчуга на шее. Волосы она уложила просто, без диадемы, и в этом простом убранстве казалась моложе и мягче, чем обычно. Он подал ей руку, и они вышли к карете.

В театре их ждали. Императорская ложа была освещена, и весь зал, едва они вошли, поднялся. Кирилл коротко кивнул публике, жестом предложил всем сесть и сам опустился в кресло рядом с Еленой. Он не смотрел на зал. Он смотрел на неё. Елена, казалось, не замечала обращённых на неё взглядов. Она смотрела на сцену, и когда заиграла музыка, её лицо изменилось. Исчезла та холодная сдержанность, к которой он привык. В глазах появилось что-то живое, почти детское. Она чуть подалась вперёд, забыв о том, что на них смотрят.

Кирилл знал этот балет. Он помнил его с детства и не из этой жизни, а из той, другой, где он мальчишкой смотрел телевизионные записи и слушал музыку Чайковского в наушниках. Он знал каждую ноту, каждое движение. Но сегодня он впервые видел его глазами Елены. И через неё, через её волнение, через её внимание, он сам начал слышать эту музыку по-новому. В антракте они говорили. О балете. О Чайковском. О том, что она в юности мечтала танцевать, но ей не позволили, так как принцесса не может быть балериной. Он сказал, что в далёком городе, где он вырос, тоже были свои мечты, которым не суждено было сбыться. Она посмотрела на него с любопытством, но не стала расспрашивать. И он был благодарен ей за это.

После спектакля он предложил не ехать сразу домой, а пройтись. Они вышли на набережную Мойки. Фонари уже горели: электрические, яркие, ещё непривычные для глаза, но уже привычные для города. В воздухе пахло водой, прелой листвой и дымом от первых печей. Они шли медленно, не касаясь друг друга, но так близко, что он чувствовал тепло её плеча. Разговор стал проще. Она спросила, почему он выбрал именно её. Он ответил честно: потому что она была самой сильной из всех, кого ему предлагали. И потому что с ней можно говорить без притворства. Она призналась, что боялась его. Он усмехнулся и сказал, что бояться его — это значит не понимать, что он такой же человек, как все, только с большим количеством дел. Она улыбнулась. Это была первая улыбка, которую он видел у неё по-настоящему, без светской маски.

Они вернулись в Аничков дворец уже поздно. Лакеи, привыкшие к его поздним возвращениям, не удивились. Но когда он, вместо того чтобы отпустить Елену в её покои, взял её за руку и повёл к себе, никто не посмел ничего сказать. В его кабинете горела только одна лампа. Он не стал зажигать больше. Он просто закрыл дверь и посмотрел на неё. Она не отвела взгляда. Он сказал, что не хочет, чтобы она чувствовала себя пленницей. Она ответила, что впервые за долгое время не чувствует себя таковой. И тогда он шагнул к ней. Это не было страстью с первого взгляда, не было пожаром, который сжигает всё. Это было медленное, осторожное сближение двух людей, которые долго шли друг к другу разными дорогами и наконец оказались в одной точке. Свеча погасла. В темноте остались только шёпот, дыхание и тепло.

Утром она ушла рано. Он не спал, когда она встала. Он лежал и смотрел, как она одевается, как поправляет волосы, как, обернувшись, улыбается ему так, как не улыбалась ещё ни разу. Потом дверь закрылась, и он остался один. Он лежал ещё долго, глядя в потолок, и думал о том, что в его холодном, расчётливом браке появилось что-то, чего он не планировал. Что-то настоящее. И это было опасно, потому что он привык не позволять себе слабости. Но, пожалуй, впервые за всё время он не жалел о том, что выбрал именно её.

Вечером он открыл дневник и записал:

«Петербург. Сентябрь 1898. Мариинский театр. Она танцевала бы, если бы не родилась принцессой. Я рассказал ей о Новосибирске, не называя его. Кажется, она поняла больше, чем следовало. Впервые не хотелось думать о заводах. Это опасно. Но, пожалуй, впервые за всё время я не жалею о том, что выбрал именно её».

Глава 32

Сеть

Конец сентября 1898 года принёс в Петербург первые настоящие холода. Ночи стали длинными и тёмными, по утрам на набережных лежал иней, а ветер с залива пробирал до костей, напоминая, что зима не за горами. Кирилл любил это время — не за погоду, а за то, что осень всегда возвращала его к столу, к бумагам, к размеренной кабинетной работе. Летние поездки, инспекции, торжества остались позади.

Закладка:

Утро двадцать восьмого сентября он начал, как обычно, с просмотра бумаг. Стрепетов принёс свежие телеграммы: из Томска сообщали, что Хоффман закончил очистку аспирина и готовит первую партию для клинических испытаний; из Воронежа, что французские инженеры закончили сборку планера и ждут двигатель; из Мурманска, что причалы почти готовы, а сухой док вступит в строй к концу октября. Хорошие новости. Но были и тревожные: из Иркутска доносили, что подрядчики задерживают поставки рельсов, и Транссиб снова отстаёт от графика. Кирилл сделал пометку, чтобы переговорить с Витте.

Он уже собирался вызвать министра финансов, когда в дверь постучал Стрепетов и доложил, что его высочество великий князь Владимир Александрович просит срочной аудиенции. Кирилл отложил бумаги. Дядя не стал бы просить срочной встречи без причины.

Владимир Александрович вошёл стремительно, как всегда. Он был в штатском, что означало: разговор предстоит неофициальный. Сев в кресло, он сразу перешёл к делу.

— Ники, у нас проблемы. Сразу по нескольким направлениям.

Кирилл кивнул, приглашая продолжать. Дядя разложил на столе несколько листов с донесениями, испещрёнными пометками.

— Первое: Япония. Наши диверсанты в Йокосуке и Куре работают, но японская контрразведка активизировалась. Похоже, они получили сведения о возможной угрозе. Один из наших агентов, работающий на верфи, попал под подозрение. Его нужно срочно выводить. Второе: тайники с взрывчаткой готовы лишь наполовину. Мы не успеваем к лету 1900 года, если не ускоримся. Третье: Индия. Местные князья, с которыми мы вели переговоры, требуют оружия и денег. Без этого они не поднимутся. Но если мы дадим слишком много, англичане могут заметить подготовку. Это очень тонкая грань.

Кирилл слушал, не перебивая. Он знал, что дядя не стал бы приходить с пустыми руками. Значит, есть и другие новости.

— Четвёртое, — продолжал великий князь. — Тесла. Наш агент сообщает, что серб готовит публичную демонстрацию. Он собирается показать радиоуправляемый катер в Нью-Йорке. Если это произойдёт, он станет мировой знаменитостью, и похитить его будет невозможно. Нужно действовать раньше. Я предлагаю весну 1899 года.

— Пятое: Томпсон. Местонахождение установлено, но он под охраной военной базы. Похищение потребует сложной операции и не менее года подготовки. Если мы хотим взять его к осени 1899, нужно начинать сейчас.

Он закончил и откинулся в кресле, ожидая реакции императора. Кирилл молчал. Он думал. Все эти операции были связаны в одну сеть — ту самую, которую он плел уже больше года. Япония, Индия, Англия, Тесла, Томпсон — это всё должно было сработать в определённый момент, синхронно, как удары одного механизма. Но механизм давал сбои. Один из агентов под подозрением. Тайники не готовы. Индийские князья торгуются. Тесла может стать недосягаем. А Томпсон хорошо охраняется.

Он подошёл к карте мира, висевшей на стене. Провёл пальцем от Японии к Индии, от Индии к Англии, от Англии к Америке. Сеть. Она должна быть прочной, но пока в ней были дыры. И каждую дыру нужно было залатать.

— Вот что мы сделаем, — сказал он наконец, оборачиваясь. — Первое: агента из Японии выводим немедленно. Заменяем его другим. Подготовку продолжаем, но осторожнее. Никаких лишних контактов, никаких новых тайников до весны. Второе: по Индии — выделяем дополнительно пятьсот тысяч рублей, но требуем от местных агентов конкретный план. Если к весне 1899 года не будет ясности, мы отказываемся от этой части операции. Третье: по Тесле — начинаем подготовку к похищению весной 1899 года, до его публичной демонстрации. Это приоритет. Четвёртое: по Томпсону — готовим операцию на осень 1899. Пятое: Маннергейму — ускорить подготовку армии на Дальнем Востоке, но не подавать виду. Пусть думают, что мы заняты только Китаем.

Он сделал паузу, давая дяде осмыслить услышанное, и добавил:

— И ещё одно. Я хочу знать, кто стоит за активизацией японской контрразведки. Если это англичане — значит, у нас утечка. Если японцы сами — значит, они что-то почувствовали. В любом случае, нужно усилить проверку наших людей. Никаких имён, никаких документов. Всё, что можно, — на словах.

Великий князь кивнул и начал собирать бумаги. Перед уходом он задержался на мгновение и сказал:

— Ники, я знаю, что ты не любишь такие дела. Но без них мы не выиграем. Ты сам это понимаешь.

Кирилл посмотрел на него и ответил коротко:

— Я понимаю. Поэтому и делаю.

Дядя ушёл. Кирилл остался один. Он подошёл к окну и долго смотрел на серую Неву, по которой, подгоняемые ветром, шли баржи с дровами. Сеть. Она должна быть прочной. Но чем сложнее становилась операция, тем больше он понимал: в любой момент что-то может пойти не так. И тогда всё рухнет.

Он вернулся к столу и хотел уже вызвать Витте, но вместо этого неожиданно для себя поднялся и направился в покои Елены. Он не планировал этого. Просто ноги сами привели его туда. Она была в своей маленькой гостиной, читала книгу у окна. Увидев его, удивилась.

— Николай Александрович? Что-то случилось?

Он сел в кресло напротив и некоторое время молчал. Потом заговорил — не о делах, а о том, что было на душе.

— Я не могу рассказать тебе всего. Но ты имеешь право знать, что я делаю. Я готовлю операцию. Большую. Против Японии и Англии. Она должна сработать в один день, через два года. Но всё идёт не так гладко, как хотелось бы. У нас проблемы с агентами, с подготовкой, с деньгами. И я не могу быть уверен, что всё получится.

Елена отложила книгу и посмотрела на него внимательно. В её глазах не было ни страха, ни удивления. Только спокойное внимание.

— Зачем ты мне это рассказываешь?

— Потому что ты — часть этой жизни. Хочу, чтобы ты понимала, чем я занят. И, возможно, ты сможешь помочь.

Она чуть приподняла бровь.

— Чем я могу помочь?

— У тебя есть связи во Франции. Твои родственники, знакомые, друзья семьи. Французы не любят англичан, но у них есть свои каналы информации. Мне нужны сведения о том, что происходит в Англии. О заводах Армстронга, о флоте, о настроениях в парламенте. Если ты сможешь через свои каналы что-то узнать, это будет полезно.

Она задумалась. Потом медленно кивнула.

— Я могу написать кузине. Она замужем за французским дипломатом, который служил в Лондоне. Она много знает и не любит англичан. Но я не могу

Закладка:

— Я понимаю. Сделай, что сможешь. Без давления. Если она откажется — ничего страшного.

Он встал. Елена тоже поднялась. Они стояли близко, и он чувствовал тепло её тела. Она чуть улыбнулась.

— Ты странный человек, Николай. Приходишь, говоришь о войне и разведке, а потом смотришь так, будто хочешь остаться.

Он ответил не сразу.

— Может, и хочу. Но дела не ждут. Вечером увидимся.

Он вышел и вернулся в кабинет. За окнами уже смеркалось. Он сел за стол, взял перо и открыл дневник.

«Петербург. 28 сентября 1898 года. Совет безопасности. Доклад дяди: японская контрразведка активизировалась, агент под подозрением. Тайники готовы наполовину. Индия требует денег и оружия. Тесла готовит публичную демонстрацию, нужно успеть до весны. Томпсон под охраной. Решения: вывести агента, заменить его, ускорить подготовку по Тесле, начать по Томпсону. Сеть плетётся, но дыры есть. Елена предложила помощь через французские связи. Согласился. Кажется, она начинает понимать, зачем я всё это делаю. Вечером — снова к столу. Дел много».

Он закрыл дневник и пододвинул к себе папку с бумагами. Впереди был долгий вечер. Но он знал, что делает. И это знание придавало ему сил.

На следующий день он снова собрал Совет безопасности — на этот раз в расширенном составе, с Витте и Маннергеймом. Нужно было распределить ресурсы, утвердить новые сроки, подготовить людей. Он говорил долго, спокойно, без эмоций. Он знал: в таких делах эмоции — плохой советчик. Нужен холодный расчёт. И он его обеспечит.

После совещания он снова зашёл к Елене. Она сказала, что написала кузине. Она очень надеется на нее. Он поблагодарил её и поцеловал в лоб. Она улыбнулась. Это было простое, почти семейное движение. И оно согрело его сильнее, чем он ожидал.

Вечером он записал в дневник:

«29 сентября 1898. Совет безопасности. Распределили ресурсы. Тесла — приоритет. Томпсон — осень 1899. Индия — до весны. Япония — осторожно. Витте выделил дополнительные средства. Маннергейм готовит войска. Елена написала кузине. Кажется, у нас появился новый канал. Сеть становится прочнее».

Он закрыл дневник и задумался. Впереди была зима — время подготовки, время сбора сил. А потом — весна, которая всё решит. Он знал, что будет трудно. Но он также знал, что не отступит. Слишком многое было поставлено на карту. И слишком много людей — от Маннергейма до последнего рабочего на московском заводе — верили в него. Он не мог их подвести.

Он откинулся в кресле и закрыл глаза. На мгновение ему показалось, что он снова в Новосибирске, в своей старой квартире, и всё это — просто сон. Но нет. Это была реальность. Его реальность. И он будет в ней жить. И бороться. И побеждать. Потому что другого пути не было.

Он открыл глаза и снова взял перо. Работа продолжалась.

Глава 33

Доклады

Октябрь 1898 года вступил в Петербург медленно и осторожно, словно пробуя почву перед долгой зимой. Дни стояли серые и тихие, без ветра, без дождя, с тем особенным, чуть приглушённым светом, какой бывает только в северных городах на исходе осени. По утрам над Невой стелился густой туман, скрывавший противоположный берег, и в этом тумане редкие фонари казались расплывчатыми жёлтыми пятнами. Кирилл любил такие дни. Они не отвлекали. Они давали возможность сосредоточиться на бумагах, на цифрах, на докладах, которые накапливались за неделю, как опавшие листья в саду. Он знал, что зима — это время подготовки, а весна — это время действий. И потому старался использовать каждую минуту осени с толком.

Утро первого октября началось для него необычно. Едва он успел сесть за стол и разложить перед собой свежие телеграммы, как в дверь кабинета постучали, и вошла Елена. Она редко приходила к нему без приглашения, и потому её появление было неожиданным. В руках она держала небольшой конверт с французским штемпелем.

— Николай Александрович, — сказала она, — я получила ответ от кузины. Думаю, вам будет интересно.

Он поднялся, взял конверт, но не стал вскрывать сразу. Вместо этого предложил ей сесть. Она опустилась в кресло напротив, и он заметил, что она волнуется. Это было новое — видеть её взволнованной. Обычно она держалась ровно и холодно, и только в последние недели, после того вечера в Мариинском театре, между ними начало появляться что-то похожее на теплоту.

Он вскрыл конверт и пробежал письмо глазами. Кузина писала по-французски, подробно и с той особой обстоятельностью, какая бывает у людей, понимающих ценность информации. В Лондоне, сообщала она, растёт тревога по поводу русской активности в Китае. Английские газеты всё чаще пишут о «русской угрозе» на Дальнем Востоке. Завод Армстронга в Элсвике получил крупный заказ на орудия для Японии — это подтверждало, что Лондон и Токио действуют заодно. Кроме того, английские банкиры выражали недовольство тем, что Россия всё активнее использует французские кредиты, вытесняя британский капитал с континента. В письме были и другие детали: имена, даты, суммы. Всё это было полезно. Очень полезно.

Кирилл поднял глаза на Елену.

— Это ценно. Очень. Спасибо.

Она чуть улыбнулась — сдержанно, но искренне.

— Я рада, что могу быть полезна. Я не хочу быть просто украшением трона.

Он кивнул. Впервые за всё время их брака он почувствовал, что рядом с ним не просто политическая фигура, а человек, который хочет участвовать в общем деле. Это было неожиданно и приятно. Он поблагодарил её ещё раз и вернулся к бумагам. Но мысль о том, что она становится союзницей, осталась.

Через час в кабинете появился Витте. Министр финансов был, как всегда, собран и деловит. Он раскрыл папку и начал доклад о ходе строительства моторного завода в Москве.

— Ваше Величество, после вашего вмешательства и выделения дополнительных заключённых стройка ускорилась. Стены главного корпуса подняты до уровня второго этажа, идёт монтаж перекрытий. Кровлю начнут укладывать в ноябре. Оборудование частично закуплено, часть уже доставлена на площадку. Пуск первой очереди планируется на весну 1899 года, как и было обещано. Первые двигатели пойдут на ГАЗ в Нижнем Новгороде и на авиационный завод в Воронеже.

Кирилл кивнул. Он ждал этого завода с особым нетерпением: без собственных моторов не будет ни танков, ни аэропланов, ни полноценной автомобильной промышленности.

Витте продолжил. Он доложил, что металлургическая программа набирает обороты. Первые партнёрства с частными владельцами оформлены: Юзовский и Брянский заводы уже работают в режиме 50 на 50. Началась

Закладка:

После Витте пришли Макаров и Бубнов. Адмирал выглядел бодро, несмотря на годы. Бубнов, напротив, был задумчив и сосредоточен, как человек, погружённый в сложную техническую задачу. Они доложили о ходе работ по подводному флоту.

— Первая серийная лодка «Дельфин» прошла ходовые испытания, — начал Макаров. — Погружение, маневрирование, торпедная стрельба — всё штатно. Вторая лодка готова к спуску, он состоится через две недели. Третья и четвёртая — в стапелях. К лету 1900 года мы будем иметь шесть лодок, как и планировали.

Бубнов добавил, что на заводе Нобеля начались стендовые испытания первого судового дизеля мощностью двести пятьдесят лошадиных сил. Если они пройдут успешно, к концу 1899 года двигатель установят на новую лодку, которая сможет действовать в океане, а не только у берегов. Это был прорыв, которого Кирилл ждал давно.

— Ускоряйте, — сказал он. — Время не ждёт. Япония не стоит на месте.

Затем пришёл Попов. Александр Степанович выглядел усталым, но в его глазах горел тот самый огонь, который Кирилл научился ценить. Он доложил, что новый передатчик, собранный в его лаборатории, способен передавать сигнал на расстояние до пяти километров. Это было в двенадцать раз больше, чем в прошлом году. Кроме того, он начал опыты с радиопеленгацией — прибор, который позволял определять направление на источник сигнала, уже давал первые результаты. Кирилл поставил задачу: к лету 1899 года — корабельная радиостанция, к 1900 — переносная рация. Попов обещал сделать всё возможное, но попросил дополнительное финансирование и помощников. Кирилл согласился.

После всех докладов, когда кабинет опустел, Кирилл подошёл к окну. За стеклом медленно падал первый снег: редкий, лёгкий, почти невесомый. Он таял, не долетая до земли, но сам факт его появления говорил о том, что зима близко. Кирилл думал о том, что все эти доклады: заводы, лодки, радио, металл — это не просто отдельные проекты. Это сеть. Та самая сеть, которую он плел уже четыре года. И чем ближе была война, тем прочнее она должна была стать.

Вечером он зашёл к Елене. Она сидела в своей гостиной с книгой, но, увидев его, отложила её. Он сел рядом и рассказал, что её информация пригодилась. Она кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение.

— Ты знаешь, — сказал он неожиданно для себя, — я не думал, что наш брак станет чем-то большим, чем политический союз. Но, кажется, я ошибался.

Она посмотрела на него внимательно.

— Я тоже так думала. Но ты оказался не таким, как я представляла.

Он не стал спрашивать, каким она его представляла. Он просто взял её за руку и некоторое время молчал. Это было простое, человеческое движение, и оно сказало больше, чем любые слова.

Ночью, оставшись один в кабинете, он открыл дневник и записал:

«Петербург. 1 октября 1898 года. Доклады: моторный завод — весна 1899. Металлургия — модернизация идёт. Подводные лодки — „Дельфин“ прошла испытания, дизель на стенде. Радио — пять километров, пеленгация начата. Елена принесла сведения из Лондона — подтверждение союза Англии и Японии. Кажется, она становится союзницей. Впереди зима. Время готовиться. Весна всё решит».

Он закрыл дневник и задумался. Впереди была зима — долгая, тёмная, полная работы. Но он знал, что делает. И это знание придавало ему сил. Он откинулся в кресле и закрыл глаза. На мгновение ему показалось, что он снова в Новосибирске, в своей старой квартире, и всё это — просто сон. Но нет. Это была реальность. Его реальность. И он будет в ней жить. И бороться. И побеждать.

Глава 34

Коррупция

Октябрь 1898 года подходил к концу, и вместе с ним уходила в прошлое та короткая, обманчиво спокойная осень, когда Кириллу казалось, что всё идёт по плану. Моторный завод строился, подводные лодки спускались на воду, радио Попова набирало дальность, а металлургическая программа набирала обороты. Но в конце октября пришло известие, которое перечеркнуло это хрупкое равновесие. Известие, которое он ждал давно и боялся больше, чем японского флота или английских интриг. Известие о том, что империю разъедает рак. Имя этому раку было — коррупция.

Первым сигналом стала телеграмма из Иркутска. Подрядчик, отвечавший за поставку рельсов для Транссиба, задержал очередную партию на три недели. Формально — из-за «непредвиденных трудностей с доставкой». Фактически — из-за того, что рельсы, предназначавшиеся для сибирской дороги, были проданы на сторону, в Китай, по цене в полтора раза выше. Деньги осели в карманах подрядчика и, как выяснилось позже, нескольких чиновников из местного управления путей сообщения. Кирилл узнал об этом от Стрепетова, который, по обыкновению, докладывал ему всё, что удавалось собрать из донесений тайной канцелярии и из разговоров в министерских коридорах.

Он вызвал Витте. Министр финансов явился незамедлительно и, выслушав доклад императора, помрачнел. Он знал о подобных случаях. Более того, он сам не раз предупреждал Кирилла, что при таких темпах строительства и таких суммах, какие проходят через казну, воровство неизбежно. Но одно дело — это знать, и совсем другое — это видеть конкретное доказательство. Кирилл был краток.

— Сергей Юльевич, я хочу знать масштаб. Не один подрядчик, не два. Сколько всего украдено на Транссибе, на заводах, на моторном заводе, на Мурмане? Мне нужна правда. Полная. И я хочу знать имена.

Витте попытался возразить, что проверка займёт время, что нужно действовать осторожно, чтобы не парализовать работу. Кирилл выслушал его и покачал головой.

— Время — это роскошь, которой у нас нет. Если мы не остановим воровство сейчас, через год они украдут больше, чем мы построим. Я создаю Государственный контроль. Особый орган, который будет проверять каждую смету, каждый счёт, каждую поставку. Во главе поставлю человека, которому доверяю. И дам ему такие полномочия, что никакая протекция не спасёт.

Он подумал о Мельникове. Николай Александрович Мельников, сенатор, бывший товарищ министра юстиции, человек с репутацией кристально честного и жёсткого. Он не боялся ни великих князей, ни министров. Его Кирилл и решил поставить во главе нового органа. Мельников прибыл на следующий день. Это был сухощавый, седой человек с пронзительными глазами и манерой говорить коротко, по существу. Кирилл объяснил ему задачу.

Закладка:

Мельников выслушал и ответил коротко:

— Я понял, Ваше Величество. Разрешите приступить немедленно.

Он приступил. Первые результаты не заставили себя ждать. Уже через неделю Государственный контроль выявил систему хищений на строительстве моторного завода в Москве. Оказалось, что управляющий стройкой, инженер Звонарёв, был честен, но двое его подчинённых: заведующий складом и старший бухгалтер завышали цены на кирпич и цемент, оформляя фиктивные накладные на несуществующих поставщиков. Разница оседала в их карманах. Сумма была небольшой по имперским меркам, что-то около пятидесяти тысяч рублей, но сам факт был важен. Кирилл приказал арестовать обоих, предать суду и конфисковать имущество. Это был первый публичный сигнал: воровать нельзя.

Затем пришли новости из Тамбова. Там на консервном заводе был выявлен ещё один случай: директор завода, тот самый Соколов, который так понравился Кириллу, оказался замешан в махинациях с поставками мяса. Он закупал скот у родственников по завышенным ценам, получая откаты. Когда Кирилл узнал об этом, он был потрясён. Соколов производил впечатление честного человека. Но, как выяснилось, впечатление было обманчивым. Кирилл приказал отстранить его и начать следствие. Это было больно. Но необходимо.

Однако настоящая буря разразилась, когда Мельников добрался до Транссиба. Там вскрылась целая сеть. Подрядчики, чиновники, даже некоторые инженеры путейцы, все они участвовали в дележе казённых средств. Рельсы, шпалы, цемент, металл, всё это уходило на сторону или оплачивалось по завышенным ценам. Суммы исчислялись миллионами. Кирилл собрал экстренное совещание. На нём присутствовали Витте, Мельников, великий князь Владимир Александрович и министр путей сообщения Хилков.

Хилков, старый и опытный инженер, был бледен. Он понимал, что тень падает и на него. Кирилл выслушал доклад Мельникова, который перечислял имена и суммы. Затем он заговорил.

— Господа, я хочу, чтобы вы поняли: это не просто воровство. Это измена. Каждый рубль, украденный на Транссибе, — это непостроенный мост, не уложенный путь, не доставленный груз. Это ослабление армии, флота, промышленности. Те, кто ворует, работают на наших врагов. И я буду судить их как изменников.

Он приказал провести публичные суды над самыми крупными расхитителями. Никаких закрытых разбирательств, никаких «по высочайшему повелению». Пусть вся страна видит, что бывает с теми, кто крадёт у России. Хилков, который не был виновен, но не уследил, подал прошение об отставке. Кирилл не принял её.

— Вы не вор. Вы просто не успели всё проверить. Останьтесь и помогите навести порядок. Мне нужны честные люди.

Хилков остался. Мельников продолжил работу. За месяц он раскрыл более двадцати крупных дел. Арестованы были десятки чиновников, подрядчиков, инженеров. Некоторые пытались бежать за границу, но границы теперь контролировались лучше, чем раньше. Другие пытались использовать связи при дворе, но Кирилл дал ясно понять: любая попытка замолвить слово за вора будет расценена как соучастие.

Елена, узнав об этом, спросила его:

— Ты не боишься, что тебя возненавидят? Слишком много людей пострадало.

Он ответил:

— Пусть ненавидят. Лучше пусть ненавидят и боятся, чем любят и обкрадывают. Я строю империю не для них. Я строю её для России.

Она посмотрела на него долгим взглядом и сказала:

— Ты странный человек. Но, кажется, я начинаю тебя понимать.

Он не ответил. Но в душе почувствовал что-то похожее на благодарность.

К концу ноября 1898 года первые результаты борьбы с коррупцией стали ощутимы. Потери на транспорте и в строительстве сократились. Подрядчики, зная, что их проверяют, начали работать честнее. Цены на материалы выровнялись. Деньги, которые раньше оседали в карманах, теперь шли в дело. Кирилл понимал, что до полной победы далеко. Коррупция была слишком глубоко укоренена, чтобы исчезнуть за один месяц. Но первый удар был нанесён. И он был сокрушительным.

Вечером, оставшись один, он открыл дневник и записал:

«Петербург. Ноябрь 1898 года. Борьба с коррупцией. Создан Государственный контроль. Мельников во главе. Первые дела: моторный завод, Тамбов, Транссиб. Арестованы десятки. Соколов — предал доверие. Хилков — остался. Елена спрашивает, не боюсь ли я ненависти. Нет. Страх — плохой советчик. Я строю империю. Воры — это враги. Буду судить как изменников. Это только начало».

Он закрыл дневник и подошёл к окну. За стеклом шёл снег: густой, пушистый, укрывавший город белым покрывалом. Где-то там, в этом снежном безмолвии, продолжали работать заводы, строились дороги, спускались на воду лодки. Империя жила. И она становилась чище. Пусть не сразу. Пусть через боль и суды. Но становилась. И он, император, был тем, кто выжигал эту заразу. Он знал, что это правильно. И это знание придавало ему сил.

Глава 35

Начало пути

Октябрь 1898 года выдался на Урале на удивление сухим и ясным. Осень уже тронула тайгу золотом и багрянцем, и склоны невысоких гор, окружавших плато, на котором строилась военная академия, казались вышитыми тяжёлым шёлком. Воздух был прозрачен и холоден, пах хвоей и прелой листвой, и в этой прозрачности каждый звук: стук топора, голоса рабочих, далёкий гудок паровоза, разносился далеко на все окрестности. Кирилл стоял на краю плато, у самого обрыва, и смотрел вниз, где среди сосен и гранитных валунов уже угадывались очертания будущего города: академии, которой предстояло стать мозгом новой русской армии. Он приехал сюда по личному приглашению Маннергейма, который за месяц до того явился в Петербург с докладом и с просьбой, не обычной, а такой, от которой трудно было отказаться.

Барон прибыл в Аничков дворец в конце сентября, когда Петербург уже тонул в серой осенней мгле. Он был, как всегда, подтянут, но в его глазах читалась та особая, с трудом сдерживаемая гордость, которая бывает у человека, завершившего большое дело. Он доложил, что первая очередь академии готова: главный корпус, лаборатории, жилые флигели для курсантов и преподавателей, столовая, лазарет, полигон. Оставалось лишь провести окончательные работы по благоустройству и начать первый набор. И тогда Маннергейм сказал то, ради чего, собственно, и приехал:

— Ваше Величество, я прошу вас приехать лично. Не для того, чтобы перерезать ленточку и произнести речь. Для того, чтобы вы увидели, что мы создали, и помогли нам отобрать первых курсантов. Это будет ваш набор. Ваши люди. Те, кто через десять лет поведёт

Закладка:

Кирилл выслушал его и, не раздумывая, согласился. Он знал, что этот момент важен не меньше, чем спуск подводной лодки или пуск завода. Академия была не просто зданием. Она была кузницей, в которой предстояло выковать командный состав новой формации: офицеров, способных мыслить, считать, анализировать, а не только маршировать и выполнять уставы. И он хотел лично убедиться, что в эту кузницу попадут лучшие.

Дорога до Урала заняла четыре дня. Императорский поезд шёл сначала по Николаевской дороге, затем свернул на восток, к Перми, и дальше по новым веткам, которые ещё вчера были лишь просеками в тайге. За окнами вагона проплывали бесконечные леса, перемежавшиеся вырубками и редкими деревушками. Кирилл работал, но время от времени отрывался от бумаг и смотрел в окно. Он думал о том, что за четыре года его правления страна неузнаваемо изменилась. Заводы, которые он заложил, уже дымили; дороги, которые он приказал проложить, несли поезда; лодки, которые он велел построить, бороздили воды. И вот теперь наставала очередь армии, не просто перевооружения, а перевоспитания.

На станции, ближайшей к академии, его встретил Маннергейм. Барон был в простом полевом мундире, без орденов, и выглядел осунувшимся, видно было, что последние месяцы он провёл на стройке, не жалея себя. Рядом с ним стоял Гуляев — главный инженер проекта, тот самый человек, который когда-то, ещё в Ливадии, поразил Кирилла своей запиской об академии. Гуляев тоже постарел, но глаза его горели прежним огнём. Они коротко поздоровались, и Кирилл сразу направился к экипажу.

Дорога до плато шла в гору, петляя среди сосен и гранитных обрывов. Когда экипаж поднялся на плато, Кирилл невольно замер. Перед ним раскинулся целый город. Главный корпус: трёхэтажное здание из серого уральского гранита стоял в центре, увенчанный флагштоком, на котором развевался российский флаг. Рядом возвышались лабораторные корпуса с большими окнами и стеклянными крышами. Чуть поодаль стояли жилые флигели, выдержанные в том же строгом стиле, но с палисадниками и небольшими садами. На краю плато, обращённом к долине, раскинулся полигон с мишенями, валами и учебными окопами. И надо всем этим была тишина, простор и ощущение чего-то нового, ещё небывалого.

Маннергейм провёл императора по корпусам. В аудиториях уже стояли скамьи и кафедры, в лабораториях монтировали приборы: физические, химические, электротехнические. В одной из аудиторий Кирилл увидел большую карту Российской империи, расчерченную линиями возможных театров военных действий. В другой была модель полевого укрепления, собранная из дерева и песка. Всё было продумано до мелочей. Видно было, что Маннергейм вкладывал в это дело не только ум, но и душу.

— Здесь будут учиться не просто офицеры, — сказал барон. — Здесь будут учиться командиры. Люди, которые понимают, что война — это не только храбрость, но и расчёт. Что армия — это система, где всё связано: логистика, связь, разведка, инженерное дело. Мы будем учить их математике, физике, химии, иностранным языкам. Мы будем учить их думать.

Кирилл кивнул. Он видел, что Маннергейм говорит не по бумажке, а от сердца. Этот человек был на своём месте.

После осмотра корпусов они перешли к главному: к отбору курсантов. Маннергейм доложил, что заявки на первый набор уже собраны. Всего поступило более двух тысяч прошений от офицеров со всей империи: от гвардии до армейских полков, от казачьих войск до флота. После предварительного отбора осталось около трёхсот кандидатов, которых предстояло проверить лично. Император должен был присутствовать на собеседованиях и экзаменах.

Кирилл согласился. Он хотел видеть каждого. Он знал, что от того, кого они отберут сейчас, зависит будущее армии. И он не собирался перекладывать это на чужие плечи.

Экзамены начались на следующий день. В большом зале главного корпуса были расставлены столы, за которыми сидели преподаватели: приглашённые профессора из Петербурга, Москвы, Дерпта, а также несколько иностранных специалистов. Кирилл сидел в стороне, у окна, и внимательно следил за происходящим. Он не вмешивался в ход экзаменов, но иногда задавал свои вопросы: неожиданные, не по программе, такие, которые позволяли увидеть, как человек думает.

Один из кандидатов, молодой поручик из артиллерийской бригады, блестяще отвечал на вопросы по баллистике и фортификации. Но когда Кирилл спросил его, что он будет делать, если в бою кончатся снаряды, поручик растерялся. Он начал говорить о подвозе боеприпасов, о нормах расхода, но так и не смог предложить ничего конкретного. Кирилл выслушал его и, не говоря ни слова, перешёл к следующему. Он искал не тех, кто знает уставы наизусть. Он искал тех, кто умеет думать.

Другой кандидат, штабс-капитан из Сибирского стрелкового полка, не смог ответить на вопрос о новейших пулемётах, но зато предложил оригинальное решение для обороны горного перевала, используя особенности рельефа. Кирилл отметил его. Ещё один, молодой казачий сотник, плохо знал математику, но обладал обострённым чувством местности и интуицией разведчика. Его тоже взяли.

К концу второго дня были отобраны сто пятьдесят человек. Разные: по возрасту, по опыту, по происхождению. Но всех их объединяло одно: способность мыслить и желание учиться. Кирилл лично просмотрел список и утвердил его. Затем он собрал всех отобранных в большом зале и сказал короткую речь. Он говорил о том, что армия — это не просто сила. Это ум. Что Россия не может больше позволить себе воевать числом, не считая. Что им, будущим офицерам, предстоит изменить саму природу войны. И что он, император, верит в них.

После официальной части Маннергейм попросил Кирилла остаться. Они уединились в его кабинете, и барон заговорил о том, что не мог сказать при всех. Он сказал, что для полного успеха академии нужно не только учить, но и создавать новое оружие. Что на кафедрах должны работать не только теоретики, но и практики, способные превратить идеи в металл. Кирилл выслушал его и кивнул.

— Я как раз хотел поговорить с тобой об этом, — сказал он. — У меня есть двое людей, которых нужно найти и привлечь. Леонид Николаевич Гобято — артиллерийский капитан, сейчас служит в одной из бригад. И Сергей Николаевич Власьев — мичман, морской офицер, минный специалист. Оба талантливые, оба способны придумать то, чего ещё нет. Я хочу, чтобы ты нашёл их и собрал здесь, в академии. Пусть работают вместе над новым оружием. Надкалиберные мины, навесной огонь, траншейная артиллерия, вот что нам нужно. То, что позволит нашим солдатам бить врага в окопах, не подставляясь под пули. Кирилл взял лист бумаги и начертил подобие миномёта, со словами, что он должен выглядеть примерно вот так.

Маннергейм

Закладка:

Кирилл посмотрел на всё это и почувствовал, что этот день один из самых важных за все четыре года его правления. Он не просто открыл академию. Он дал начало тому, что через десятилетия изменит армию, страну, мир. И он знал, что, когда придёт время, эти стены, эти люди, эти идеи, всё это сработает.

Он открыл дневник и записал:

«Урал. Октябрь 1898 года. Академия открыта. Первый набор — сто пятьдесят курсантов. Отбирал лично. Ищем тех, кто умеет думать, а не только выполнять. Маннергейм точно на своём месте. Гуляев построил то, что задумал. Поручил найти Гобято и Власьева. Они должны создать первое в мире миномётное орудие. Это будет новое слово в войне, а впереди были новые дела».

Он закрыл дневник и задумался. Всё, что он задумал четыре года назад, начинало обретать плоть. И впереди была новая глава: ещё более трудная, ещё более опасная. Но он был готов. Он знал, что не один. У него были Маннергейм и Бубнов, Попов и Шухов, Витте и Столыпин, Макаров и Елена. И где-то там, в будущем, уже ждали своего часа Гобято и Власьев, люди, которым предстояло изобрести оружие, изменившее облик войны.

Он улыбнулся своим мыслям и направился к экипажу. Пора было возвращаться. Но он знал, что ещё вернётся сюда. Обязательно вернётся.

Конец третьей книги.

Продолжение следует…

Старт четвертой книги совсем скоро.