После звонка

Глава 1

Весна обычно приходила в школу раньше, чем в город. Не потому, что здесь теплее — просто в школе весна начиналась с запаха промокших мокрых курток, с испарины на окнах и нетерпеливого ожидания весенних каникул.

На улице кое-где оседали груды почерневшего ноздреватого снега, но тепло уже было не остановить. Под карнизами школы то тут то там свисали и капали истончившиеся сосульки словно стеклянные иглы. Зима проиграла. В очередной раз. Жизнь словно забила ключом с удвоенной силой. Во дворе школы темнели лужи. Внутри было душно и по особенному тесно, и в этой тесноте у всех мальчиков становились шире плечи. Особенно у старшеклассников.

Денис Кораблёв стоял у окна на третьем этаже, делая вид, что смотрит во двор. На самом деле он слушал. Он всегда слушал лучше, чем делал вид. Коридор гудел — как улей. Кто-то громко смеялся. Где-то рядом старшеклассники играли в «чу» прямо на подоконнике – старались перевернуть монету лежавшую на нем другой – своей брошенной монетой. Громко ругались матом в не зависимости от результата. Где-то хлопнула дверь так, что стекло в раме дрогнуло.

— Толстый! — крикнул кто-то сзади, как будто проверял, жив ли он.

Он не повернулся. Прозвище было старое, как потёртая школьная доска. Он пришел в эту школу почти 9 лет назад – больше чем пол жизни назад. Пришел маленьким шестилеткой-карапузом. Бабушка – пережившая войну и голод вечно перекармливала его. Он был не только самым маленьким по возрасту на всей параллели (директриса не хотела принимать его в школу – родители настояли: «Он у нас способный, справится»), но и самым толстым. Вот прозвище и прилипло. Сопротивляться было бесполезно. Сейчас в свои 15 он не был толстым – обычным тинейджер как все вокруг. Средний рост. И, пожалуй, даже немного худощавый. Но прозвище так и не отлипло. Он привык. Уже давно привык.

— Толстый!!, - снова крикнул знакомый голос.

Он сделал вид, что не слышит. В таких местах не всегда проигрывает тот, кто молчит. Иногда проигрывает тот, кто отзывается.

Большая перемена была временем, когда школа снимала маску. Уроки старшеклассников — это ещё какое-то подобие порядка, дисциплины Там учитель хозяин, там хотя бы есть какие-то неписанные правила, пусть и хрупкие, как мел. Перемена — совсем другое. Это джунгли. Они тоже живут по своим правилам, по своим законам. Законам джунглей. Шум нарастает, и каждый чувствует себя настолько свободнее, насколько имеет право. Насколько позволяет его положение в этой стае. Насколько стая позволяет ему. Внегласный, неписанный закон. Закон, который нигде не преподают, но который быстро усваиваешь. ИЕРАРХИЯ.

Свобода в школе всегда была с оговоркой: делай что хочешь, пока не поймают и пока не будет таких неприятностей, за которые придётся отвечать. Отвечать не только перед взрослыми – это последняя инстанция. Отвечать перед своими. «За базар», за собственное мнение, за поступок или неделание того, что делают другие. Это и было их главным законом.

Из дальнего конца коридора донёсся визг. Не обычный девчачий смех, а резкий, срывающийся. Потом — удар, будто ладонью по двери. Ещё один. Кто-то кашлянул, кто-то засмеялся. Денис наконец отлип от окна и пошёл на звук - любопытство сделало свое дело.

У женского туалета толилось несколько пацанов. Двое держали дверь, не давая никому выйти. Остальные просто наблюдали и гоготали. Один — высокий, худой, с лицом, на котором всегда было написано “мне можно”. Второй — покрепче, с короткой стрижкой, посматривал в стороны, как часовой, хотя из него был плохой часовой — он улыбался.

Дверь туалета прижата плечами. Изнутри кто-то бил по ней кулаками и кажется ногой. Женский визг смешивался с чужим злым смехом.

— Ну что, Рудой, устроился? — выкрикнул кто-то из тех, кто был снаружи.

Денис увидел щель — дверь чуть дрогнула, и в этой щели мелькнула рука. Тонкая, белая. Пальцы сжались в кулак и снова ударили в дерево. Снаружи дверь тут же придавили сильнее.

— Да держи ты, Василий! — сказал худой и заржал. — Щас звонок — и всё.

Девочки внутри верещали, как на базаре, и в этом верещании была не только напускная истерика. Там была злость. Детская и взрослая одновременно. Злость, которую всегда легче выместить на слабом.

Денис подошёл ближе. Его увидели. Тот, что был выше на секунду повернул голову, прищурился.

— Ты чё, Толстый? — спросил он спокойно, без угрозы. — Проходи.

Слово “проходи” в школе значило: “не лезь”. И Денис это понимал. Он смотрел на дверь и чувствовал, как внутри что-то липкое поднимается к горлу. Не жалость даже — мерзость. Потому что это было не в первый раз.

Рудика Леусова так “учили” давно. Вообще-то парня звали Рудольф – в честь деда – обрусевшего когда-то голландца. Его могли внезапно толкнуть, могли порвать тетрадь, поставить подножку, или закинуть в рюкзак огрызок яблока. Но женский туалет был их любимым трюком — как будто унижение там становилось чистым, как химия: мальчик среди девочек, визг, стыд, удар по самому слабому месту. И главное — весело. Всем весело. Кроме Рудика, разумеется. Оттого-то еще веселее остальным.

Изнутри снова ударили по двери. И снова. Потом — плач, короткий и злой. Кто-то из девочек закричал:

— Уйди отсюда! Уйди!

Её голос выделялся среди остальных. Он звучал так, будто ей страшно, но она бьёт не потому что так хочет, а потому что так делают остальные.

Денис понял, что сейчас он должен что-то сделать. Любое действие. Любое слово. Но у него не было слов. Внутри всё было похоже на пустую жестяную банку с камешком внутри, которую трясут: гремит, а толку ноль.

Он посмотрел на тех двоих, что держали дверь. Они наслаждались, но как-то привычно, буднично. Они ждали звонка, как взрослые ждут конца смены. Спокойно. Практично. Даже лениво.

Прозвенел звонок. Старый еще с советских времен. Звук прорезал коридор, словно бензопилой. Визг и смех на секунду смешались с этим звуком, а потом всё резко изменилось. Дверь отпустили. Худой отступил, словно ничего не было. Крепкий бросил взгляд по коридору и пошёл к лестнице. Поток детей хлынул в классы, к партам, к доске, к той условной дисциплине, которую изображали десять минут назад и будут изображать ещё сорок пять.

Дверь туалета распахнулась. Растрепанный и раскрасневшийся Рудик вывалился наружу так, будто его оттуда вытолкнули. Волосы взъерошены, взгляд как у затравленного зверька. На щеке — красный след, как от ладони. Он оглянулся назад, в женский туалет, и тут же отскочил, как будто там ещё могли ударить.

Девочки выбежали следом, не глядя на него. Одна из них поправляла блузку и плакала от злости, не понимая на кого — на него или на себя.

Рудик увидел Дениса. Их взгляды встретились. На секунду у него дрогнул подбородок. Потом он резко выпрямился, напустил на себя серьёзный вид, который скорее мог вызвать или смех или сочувствие.

— Я узнаю, кто дверь держал, — выпалил он. — Я им устрою. Понял?

Он говорил это Денису, но обращался скорее к себе. С такой уверенностью, с такой злобой, что было очевидно - он ничего не сделает. Хотя бы потому, что никто от него не прятался. Но ему надо было произнести что-то такое, чтобы не распасться прямо здесь, на старом истертом тысячами детских ног паркете, на их грязных следах. В школе слабому нельзя распадаться. Дети как акулы – сразу чувствуют слабость. А Рудик и так был раненой рыбой в этом кишащем хищниками океане.

— Угу, — выдавил Денис. Больше он не смог ничего придумать.

Рудик потер щёку, будто стирал след, и заторопился по коридору к классу, в котором начинался их с Денисом урок. Быстро, почти бегом, но так, чтобы не выглядеть бегущим.

Денис шёл следом. Они шли рядом, но не вместе. В школе “вместе” — это опасно. Если ты рядом со слабым, ты автоматически становишься чуть слабее. И это мгновенно считывается.

У двери кабинета уже стояла учительница — невысокая женщина в светлой кофте, с журналом под мышкой. Она была строгая только по расписанию. Сейчас она смотрела на толпу, как на воду, которая всё равно найдёт щель.

— Опаздываем? Быстро заходим, — Тишина. Садимся.

И вот тут происходило то, что Денис ощущал всегда.

После звонка мир менялся.

До звонка — коридор, визг, толчки, унижение, смех. После звонка — парты, доска, журнал, “сложили руки”, “достали листочки” “записываем”. Учитель на время становился хозяином положения. Не потому, что ФИЗИЧЕСКИ сильнее. Потому что у него была власть, выданная школой, и эта власть держалась не только на бумаге. Она подкреплялась родителями, вверявшими таким учителям своих отпрысков. Держалась на традициях, на привычке слушаться и уважать старших, впитанной еще с детского сада.

Но Денис знал: стоит прозвенеть следующему звонку — и эта бумажная, официальная власть закончится. Коридор снова станет коридором. Свобода снова станет свободой. И окончательным мерилом правильности действий будет “как безопаснее для тебя”.

Он сел за парту и открыл тетрадь. Рука чуть заметно дрожала, как после холода. Он смотрел на клеточки и не видел их. Перед глазами стояла дверь туалета, прижатая плечом. Стоял Рудик, вывалившийся наружу. Стояло его лицо — раскрасневшееся, обиженное и злое одновременно. «Хорошо еще, что я не на его месте» - мелькнуло в голове – «Надо уметь держать удар. И давать отпор. Сразу».

Учительница начала объяснять тему. Слова текли ровно, как вода из крана. Класс делал вид, что слушает. Денис тоже делал вид. Он приобрел этот навык уже много лет назад, как и большинство его одноклассников.

Где-то в глубине он нащупал простую мысль, неприятную, как тонкая металлическая заноза: «На уроках хозяин - учитель, но не на переменах. На переменах тоже есть хозяева но это точно не учителя». На переменах хозяевами становятся те, кто сильнее. По крайней мере у мальчишек именно так. Есть те, кому можно все или почти все. Те, кто постоянно проверяет тебя на прочность. Те, кто прощупывает твои границы – и периодически при каждом удобном случае старается заступить за них, подняться в этой иерархии за счет тебя самого»..

Он посмотрел на Рудого. Тот сидел впереди в соседнем ряду, чуть сгорбившись. Старался писать аккуратно, как будто это могло защитить. Его уши ещё были красные.

Денис понимал: сегодня Рудика затолкали в женский туалет. Завтра могут затолкать, унизить кого-то другого. Послезавтра — его самого, если он вдруг окажется удобным, даст слабину.

И он понимал ещё одно: школа не учит жизни. Она просто показывает её в уменьшенном сконцентрированном масштабе. Без декораций. С максимально упрошенными правилами.

Прозвенит звонок — и всё начнётся снова.

Он сидел и ждал, хотя не хотел ждать. Он слушал, хотя не слышал. И где-то внутри уже росло то, что потом станет важным: не смелость, а осторожная, тяжёлая ненависть к собственной неподвижности. Пока ещё без имени. Пока ещё без плана. Просто чувство.

Глава 2

После урока коридор снова ожил, забурлил. Потоком выносило учеников из классов – словно по звонку открывался невидимый клапан. Хлопали двери, металлические ножки стульев слегка скрежетали по паркету в классе, по толстым стенам школы пошёл гул. Выходить из класса последним – не стоило, - это Толстый хорошо усвоил. Чего доброго – привлекут к какой-то мелкой работе – и половина перемены вылетит в трубу. Это знали и остальные, поэтому на выходе из класса обычно образовывалась давка – каждый стремился обогнать товарища. Ребята покрупнее, чей статус был выше – действовали наглее – в основном локтями. Те, кому повезло меньше, пытались просочиться, увернуться от локтя, прошмыгнуть. В такой толпе любая случайность превращалась в повод для конфликта и действовать приходилось осторожно. Но так как процедура повторялась каждый час – на протяжении многих лет – она стала привычным ритуалом – никто не придавал ей особого значения.

Однажды в такой толчее пару лет назад кто-то толкнул Толстого локтем в живот. Он инстинктивно отбросил голову назад. И ударил головой в лицо одноклассника, который был сзади. Им оказался Гусь. Валик Гусев. Отличник, любимчик их классной руководительницы. Гусь был старше, выше, крупнее Толстого и профессионально занимался футболом. Расплата не заставила себя ждать. Гусь несколько раз ударил Толстого в лицо сразу у стены возле выхода. Толстый присел на корточки, закрывая лицо руками. Он подавил слезы. Было безумно обидно. Он был зол на Гуся, на себя, на весь мир. Но жаловаться – было ТАБУ. «Стукач» - было бы хуже самой черной, самой позорной метки. С этим уже нельзя было бы спокойно жить до конца школы. Толстый это понимал, как и другие ребята. Стукачей знали поголовно – и это было хуже, чем каста неприкасаемых в Индии. Становиться одним из них Толстому никак не улыбалось. Тогда он проглотил обиду. Но не забыл.

Сегодня он шёл вдоль стены, стараясь не задеть плечом никого лишнего. Сам он был в девятом классе – класс перед выпускным десятым. И был чем-то средним между «хищником» и «травоядным». Не безобидный ботаник, но и не задира. Просто старался постоять за себя. А при случае, мог и надавить, полезть на рожон. Но здесь в этом коридоре водились и настоящие хищники: ребята с его собственной параллели – все старше его, многие крупнее. Среди них были и настоящие отморозки – из неблагополучных семей, такие, родителей которых можно было вызывать в школу с таким же успехом как вызывать дождь с помощью бубна в пустыне Атакама. Здесь же встречались парни из десятого – выпускного класса. Отдельная каста. С этими надо быть особенно осторожными и даже стараться не смотреть в глаза. Иначе можно было нарваться на что-то злобное вроде:

– Хуле уставился, дятел?

И дружный смех всех, кто окажется свидетелем ситуации. Смолчишь, - толпа поймет, примет. Так и должно быть – ведь ты младший. Но - будут списаны невидимые баллы с твоего личного «счета уважения». А число таких баллов конечно и в конечном счете определяет твой социальный статус в стае. Но вот если не смолчишь – тут два варианта.

В любом случае - возникнет конфликт. И если дело дойдет до драки – тебя скорее всего поставят на место. Изобьют, но не так, чтобы сильно. Так, «чтобы достаточно» и неповадно другим. В этом случае все будет зависеть от того, как будет протекать драка, как ты держишь удар, как реагируешь и от статуса того, с кем дрался. Чем лучше дрался (скорее сопротивлялся) ты, и чем выше статус того, кто тебя побил – тем больше баллов уважения упадет на твой счет. А уж если ты победишь.. Ты прославишься на всю школу мгновенно. Но это особый редкий случай. Такие случаи становятся легендами школы, как и их авторы.

На памяти Дениса такой случай был только однажды. Парень из его класса Вадик Шадров – по прозвищу Шар. Он не был агрессивным. Не был акулой. Но.. он был по возрасту старше всех ребят на год, а Дениса – соответственно на два года. Вначале, когда он только пришел в класс – еще в шестом классе – ему устроили «проверку». Или «прописку», как в колонии для малолеток. Гусь устроил. Он нарывался, докапывался до Вадика особенно рьяно. Провоцировал его. Вадик молча терпел. Но однажды на перемене не стал терпеть, ответил. Драка произошла прямо в классе и Денис помнил ее. Оба парня были крупнее сверстников. Шадров занимался баскетболом. Он быстро перехватил инициативу и разбил нос Валику – Гусеву. Гусь – тот чей авторитет никто не ставил под сомнение, был повержен. Он спокойно ушел, сел за последней партой, достал носовой платок и вытер разбитый нос. С тех пор никто даже не пытался доставать Шадрова. Он получил прозвище Шар – за свою любовь и умение получать все «на шару», ну и фамилия оказалась кстати. Гусь не стал требовать реванша, боялся, что Шар снова победит, но однажды подначил знакомого старшеклассника – буквально натравил его на Шара.

Ту драку ждала вся их параллель. Представители многих классов собрались за стеной школы во время большой перемены. Драка была долгой и переросла в возню на асфальте. Шар хоть и не победил вчистую, явно лидировал. И не против кого-нибудь! Его соперник числился в отъявленных драчунах. Продолжать не стали. Все признали победу за Шаром. В том числе и побитый. Он даже заулыбался:

– Не ожидал от тебя, красава!, - искренне скал он, вытирая кровь с разбитой губы..

Пожали руки. Без злобы.

Случай стал легендой, а Гусь.. Гусь с тех пор предпочел свести дружбу с Шадровым-Шаром. Дружба получилась не очень густая – Гусь – отличник, любимчик классной руководительницы. Шар – вечный двоечник, - головная боль всех учителей.

Толстому вспоминалась сцена: он стоял у доски с указкой на уроке геометрии, объясняя каку-то теорему. Шел второй урок. Следующим уроком была «физра» - «урок физической культуры», как было написано в расписании. Погожий день. Толстый уловил какое-то движение в окне, выходившем в школьный двор, и машинально сфокусировался на объекте. Это был Шар. Он шел в школу. Не спеша – как раз на физру. Из одежды – короткие белые спортивные шорты – едва ли длиннее семейных трусов, майка и кроссовки. Правой он набивал об асфальт баскетбольный мяч, левой – удерживал на плече двухкассетный магнитофон, который издавал звук (Толстый не мог различить мелодию – их разделяло двухстворчатое окно и расстояние в два этажа, но это точно была музыка). Во рту у Шара – дымилась сигарета – предел крутости, - вызов, плевок на все строгие правила школы.

Эту картину наблюдал не только Толстый – его одноклассники, которым повезло сидеть у окна – тоже смогли ею насладиться. Начался дружный смех – все прилипли к окну, кто-то осмелел настолько, что уже махал Шару рукой через окно.

– Анука сели все на место!, - хмуря брови и напуская серьезный вид скомандовала математичка и глянула в окно, - Батюшки, да это ж Шадров! Не рано ли – скоро уже вторая смена.. И опять мне урок срывает!

Очередная история в копилку Шара. Очередная школьная легенда.

Параллель в девятом классе была маленьким миром в миниатюре. Словно соседние государства. Каждое со своими законами. Классы по буквам от «А» до «Г». Четыре разных страны. Но первые два класса «А» и «Б» – были государствами особыми. Дружили классные руководительницы. Часто проводили какие-то совместные внешкольные мероприятия, иногда поездки – то в катакомбы, то на спектакль, иногда даже в другой город – целое событие. Так закрепились и отношения между учениками этих двух классов.

Класс «Б», в котором учился Денис вела математичка - Ирина Георгиевна. Вела давно – уже много лет. Короткая уложенная стрижка, аккуратные ногти, ровная речь и умение взглянуть так, что хотелось спрятать глаза. Она знала каждого ученика. Не только по фамилии - по голосу, по почерку, по тому, как тот входит в класс. Она знала и помнила, кто чем и в каком году болел, где и кем работают родители. И ей верили, ее искренне любили. И уважали. Как коллеги (несмотря на молодость, она пользовалась авторитетом как профессионал), так и ученики. Ее собственный «Б»-класс, да и, пожалуй, вся параллель. Чувствовали, что она дает лучшее, что может. И могла она многое. Вносила в учебный процесс игровые методики, устраивала спектакли с участием учеников, организовывала те самые экскурсии. Жизнь ее класса кипела. И кипела бурно. Казалось ее любила вся школа.

Ирина только Самуиловна вела класс «А». Они с Ириной Георгиевной были подруги. Называли друг друга «Ирочка» и всегда на «ты». В отличие от других преподавателей, они были почти одного возраста — чуть за тридцать —это в какой-то степени делало их тоже ближе, почти своими в глазах девятиклассников. Большинство учителей были «взрослые тетки» хорошо за полтинник, старой, еще советской закалки.

Не «мамы». Но ЖЕНЩИНЫ, которые ещё могут представить жизнь вне школы и живут этой, «внешкольной жизнью». От обеих слегка пахло духами. Обе иногда смеялись не по-учительски — от души, будто забывали, где находятся, что школа – место казеное.

Их дружба была известна всем. Они могли вместе выйти из учительской, остановиться в коридоре, обменяться парой слов — и на всей параллели менялось настроение. Как будто сверху спускался знак: сегодня хорошая погода. Хуже, когда наоборот — их плохое настроение вызывало повышенную тревожность и у учеников, передавалось им. Толстый понимал это, но не головой, а как будто животом. Школа жила не правилами, а сигналами.

У окна стояли ребята из «А». Узнаваемые по манере держаться: чуть наглее манеры, чуть громче голоса, чуть больше права на воздух. Среди них был Снайпер. Он получил прозвище за свой слегка косящий в сторону переносицы правый глаз. Иногда казалось, что он смотрит одновременно на тебя и куда-то мимо. Он редко лез вперёд, но всегда всё подмечал.

— Слышь, — сказал Снайпер кому-то рядом, — у них в «Б» сегодня чисто цирк был.

Он говорил спокойно, почти лениво. Как будто речь шла про футбол по телевизору, а не про Рудого в туалете. Толстый прошёл мимо, не поднимая глаз, но ухо поймало каждое слово.

— Да у них всегда цирк, — улыбнулся другой.

Пара фраз — и всё, тема закрыта, пора переходить к другим событиям.

На лестнице Толстый столкнулся плечом со старшеклассником и автоматически сказал «извини». Тот даже не посмотрел.

Снизу тянуло столовой — кислой капустой и чем-то пережаренным. На первом этаже был расположен и медпункт, и классы для совсем малышей-младшеклассников. Здесь тоже стоило быть острожным, но уже чтобы не навредить мелким. Очередное внегласное правило – здесь не бегать и не толкаться. Не потому, что было жалко малышей, которым можно было навредить. Но потому, что за это могут быть серьезные неприятности. Уже от учителей.

Зато здесь было проще затеряться при желании. Уйти от назойливых взглядов сверстников. Толстый спустился и оказался у расписания, где всегда собирались те, кто хотел выглядеть занятым и не хотел, чтобы его трогали.

Рядом стояли две девочки — из «А» и из «Б». Они разговаривали тихо, быстро, с тем особым удовольствием, с каким девочки обсуждают чужие судьбы.

— Слышала, Гусев опять на олимпиаду?

— Ну а кто, — ответила другая.

— А правда, что у него отец – прокурор?

— Правда, - вмешался в разговор Денис,

— Таким всегда дорога открыта, - заметила одна из девчонок, внимательно, оценивающе посмотрев на Толстого.

Его отец не был прокурором.

Слова вроде «прокурор», «мент», «бандит», «депутат» в школе в то время звучали как заклинание. Их произносили не громко, с пиететом. Вкладывая особый сакральный смысл. Небожители. Те, кому позволено больше, чем простым смертным. Сильно больше.

Те, кто ненавидел Гуся, а таких хватало, произносили это слово осторожно, как будто оно могло укусить.

Толстый не видел Гуся перед собой, но как будто почувствовал его присутствие и напрягся, как чувствуют сильного в комнате: он ещё не вошёл, а пространство уже сгустилось.

Гусь в «Б» был не просто хорошим учеником. Он был учеником удобным. Отличник, спортсмен, дисциплина на показ. Его любила и ценила Ирина Георгиевна, и Толстый это видел — не в словах даже, а в том, как она иногда чуть мягче смотрела на Гуся, как смотрела сквозь пальцы на его мелкие проделки, которые свойственны любому подростку их возраста. Как будто он был её личной ставкой на то, что школа всё-таки может быть не просто «нормальной», а образцовой.

Вот только Толстый отлично знал: в школе даже «нормальность» часто была лишь маской под которой скрывается неприятная гримаса.

Он подошёл к своему классному кабинету. Дверь была закрыта. На стене выцветшая стенгазета: «Мы — будущее страны». Под заголовком — фотографии отличников. Лица на снимках были слишком серьёзные, как у маленьких взрослых. Будто им уже выдали роль и запретили смеяться. В числе прочих Гусь. В коричневом пиджаке, с галстуком, как у взрослого.

Сзади кто-то легонько толкнул его.

— Толстый, ты чего застрял? — раздался знакомый голос.

Это был Серый из «Б». У Серого были вечно грязные ногти и такая усмешка, как будто он держал в голове шутку, но никому её не расскажет.

— Слышал про Рудого? — буднично спросил он, наклоняясь ближе. — Ему такое нравится, рассмеялся он.

Слова были сказаны легко, как камешек, брошенный в лужу. Толстый почувствовал злость. Не на Серого даже. На то, как просто это произносится.

— Ему НЕ нравится, — сказал Толстый тихо.

Серый посмотрел на него на секунду дольше обычного. Потом пожал плечами.

— А кому нравится? — сказал он. — Тут всем что-то не нравится. Но кому какое дело?

И зашагал дальше.

Толстый остался у стены. Внутри у него снова поднялось то же чувство, что и утром: липкое, тяжёлое. Он понимал, что «каждый за себя» — это не лозунг. Это механизм. Если ты тратишь силы на чужую беду, ты становишься слабее. А в школе слабость считывают мгновенно. Тут бы не другому – себе помочь.

Где-то в конце коридора показались две учительницы. Ирина Георгиевна и Ирина Самуиловна шли рядом, разговаривая. Они выглядели спокойно. Даже как-то красиво, гармонично.

Ирина Георгиевна говорила что-то, улыбаясь, и Ирина Самуиловна согласно кивала, чуть наклоняя голову. В этот момент они были просто подругами. Женщинами. Не судьями, не защитницами, не властью. И параллель тоже это чувствовала: когда учителя становятся просто людьми, закон переходит к детям.

Толстый поймал себя на странной мысли: он всегда думал о классной, как о человеке, который «знает, как правильно». Как о мудрой женщине – она приняла их класс, когда ему было от силы девять лет. Ей самой же на самом деле тогда не было и тридцати. Она могла ошибаться. Она могла бояться. Она могла выбирать тишину, чтобы не потерять контроль над классом. Она сама еще многого не знала.

Мысль мелькнула в голове тонким лучиком. Показалась на долю секунды и исчезла в потоке внутреннего диалога о насущных вопросах.

Зазвенел звонок. Бодрый, резкий, чистый. Коридор сразу стал другим. Толпа разделилась, послушно потекла к дверям кабинетов. Смех оборвался. Шаги ускорились. На лицах появилась привычная серьёзность.

После звонка снова началась другая жизнь. Жизнь внутри жизни.

Толстый вошёл в класс и сел за парту. Рудой сидел впереди. Он аккуратно держал ручку и старался не оборачиваться. Как будто если не оборачиваться, то прошлое исчезнет.

Учительница вошла, закрыла за собой дверь. И школа снова стала делать вид, что она про знания.

Толстый открыл тетрадь. Рука легла на клеточки. Он посмотрел на строки и подумал: как легко здесь разделяется мир. На уроке можно быть человеком-учеником. После урока — только добычей или хищником. Третьего почти не было.

Где-то в глубине он почувствовал, определил: эта граница — в звуке звонка. Линия, которая все эти годы с была с ним. Но однажды и она исчезнет. Что останется тогда? Какой из миров окажется настоящим?

Глава 3

После последнего урока воздух в коридоре становился другим. Теперь свобода становилась почти настоящей – почти полной. Тот же запах мокрых курток, та же школьная пыль под ногами в коридорах, те же голоса — всё это как будто отпускало ремень, стравливалось давление.

Толстый вышел вместе со всеми. Не последним и не первым — в середине потока. В середине проще.

У раздевалки было тесно – ребята толпились, стараясь поскорее выудить свои вещи с вешалок. Кто-то матернулся, кто-то ржал, кто-то уже орал через головы: “Эй, гони шапку!” Длинные пальто и куртки свисали, как чужие тяжёлые туши. Во дворе грязный снег да лужи, рваные весенние облака. Школа внутри и снаружи даже в мелочах выглядела так, будто здесь никто никогда не убирает по-настоящему. Как и в жизни — всё держалось на том, что “и так сойдёт”.

Денис вытащил свою куртку, сунул руки в рукава и сразу почувствовал привычный холод в плечах. Рядом кто-то сказал:

— Толстый, сегодня идем в институт - пошпилим в баскет. Гоу с нами?

Он не сразу понял, кто спросил. Потом узнал голос — это был Пашка из его класса, тот самый, который любил громко говорить и вечно посматривал по сторонам, как будто его слушают лишние уши.

— Не знаю, — отозвался Толстый.

— Чё ты всё “не знаю”, — усмехнулся Пашка. — Сёдня с А-классом играем, нам людей не хватает, подтягивайся. Рудого тоже прихвати.

Толстый усмехнулся и пожал плечами:

— Хер там плавал. Вряд ли он захочет.

— Не захочет – заставим! – загоготал Пашка и отвлекся на кого-то, кто уже толкал его самого.

Денис подумал о Рудике. О Рудом. О его красных ушах. О том, как он вывалился из женского туалета, будто побитый зверек.

Рудик стоял чуть в стороне, у самой стены, возле окна. Он уже был в куртке, рюкзак висел на одном плече. Он застегивал молнию под самый подбородок так, будто это была не куртка, а бронежилет. Лицо — спокойное, даже сосредоточенное. Слишком отрешенное, не детское лицо.

Толстый подошёл к нему не сразу. Он сделал небольшую петлю — как будто случайно. Прямое движение – показало бы остальным его заинтересованность, а так – они как бы сошлись случайно. Ему не хотелось лишних выводов. Все и так знали, что они с Рудиком почти друзья. Оба – белые вороны. Денис на другом положении в иерархии, но на тонкой линии: не жертва, но и не хищник.

— Ты куда? — спросил он, подойдя ближе.

Рудой не посмотрел на него. Смотрел в окно, на двор, где таял снег и мокрый асфальт блестел масляными лужами.

— В авиакружок, — односложно ответил Рудик.

Слова прозвучали сухо, как “домой”. Как будто это было место, где можно пересидеть, переждать грозу.

Толстый помолчал, на минуту задумался, дома его будут ждать, но раньше вечера никто не хватится.

— Пойдём вместе, - предложил он.

Рудик чуть повернул голову. Взгляд у него был как будто упрямый, но упрямство это было тонкое, как медная проволока — держится только пока её не дёрнут хорошенько.

— Тебе зачем? — недоверчиво усмехнулся он.

— Да.. Просто, — сказал Толстый. И понял, что “просто” — это правда. Он и сам не знал ответ на вопрос «зачем».

Они вышли из школы через главный вход. На крыльце было мокро. Кто-то поскользнулся и выругался. За углом стояли старшеклассники – парни и девчонки, курили, держа сигареты двумя пальцами, как взрослые. Один из них посмотрел на Толстого и Рудого и тут же отвёл взгляд — им было неинтересно.

По дороге к авиакружку становилось тише. Точнее тише становилась школа с ее вечной суетой, оставаясь позади коротким шлейфом. Звуки взрослого мира быстро замещали ее собственный гул. Вот надвинулась проезжая часть – загрохотали машины, вот прозвенел подходящий к остановке трамвай.

Вокруг были давно знакомые дворы: разноцветные металлические гаражи, облупленные стены пятиэтажек и «сталинок», ржавые трубы, кусок плаката “Слава труду”. Конец девяностых. Век подходил к концу вместе с тысячелетием. Из руин некогда могучей огромной страны из одного из ее осколков – постепенно вырисовывалось, проростало что-то новое. Весна медленно обнажала действительность. Снег сходил — и наружу выбиралось всё то, что было под ним. Как в людях.

Рудик шёл быстро, чуть сутулясь. Толстый заметил, что тот иногда дотрагивается до щеки, будто проверяет на ощупь, не осталось ли следов. Некоторые следы держатся дольше других. Даже когда их уже не видно.

— Ты не узнаешь, — как-то неожиданно для самого себя выдал Толстый. — Не узнаешь, кто тебя затолкал в туалет.

Рудик сделал еще пару шагов и остановился. Посмотрел на землю возле ботинок. Помолчал.

— Узнаю, — выдохнул он наконец. И голос прозвучал так, что Толстый точно понял: он врёт. Не специально. Как все слабые, он врёт самому себе, чтобы успокоиться, чтобы выдержать следующий день.

— И что? — переспросил Толстый. – Даже если узнаешь?

Рудик резко поднял голову.

— Что “и что”? — спросил он, слишком громко, раздраженно.

Толстый пожал плечами. Он не пытался давить. Он просто хотел, чтобы Рудик сам произнёс то, что они оба знали. Оба это понимали – это и было давление. Но у обоих было еще слишком мало опыта, чтобы понимать подобные тонкости. Не умели обходить острые углы. Оба поняли, почувствовали, что разговор принимает неприятный оборот.

Рудой выдохнул и сказал уже тише:

— Они всё равно меня.. достанут. Понимаешь?

В этой фразе было больше смысла, чем в любом школьном уроке. И сильно больше откровенности.

Вскоре дошли до дома творчества — старое здание с потрескавшейся штукатуркой. Надпись на табличке на одной из дверей гласила “Станция юных техников”. Дверь скрипнула. Изнутри резко пахнуло деревом, клеем и какими-то реактивами – этот запах показался Денису незнакомым.

Вокруг вообще было как-то спокойно не по школьному. Вроде те же ребята. В основном их сверстники. Мальчишки. Но здесь не было школьного коридора. Здесь не было возни и криков. Только тишина, которая не давит.

Кружок находился на втором этаже. В комнате стояли столы, на них — куски фанеры, мотки проволоки, ножи, наждачка, банки с клеем, какие-то мелкие инструменты. На стенах висели плакаты с самолётами: МиГи, Як-и, что-то иностранное с латинскими буквами. На подоконниках и под потолком — модели самолетов разных эпох. Разных размеров. Некоторые – примитивные, другие - совсем как настоящие, явно результат профессиональных усилий.

— Заходите, ребята, — сказал мужчина у стола. Он был в очках, в старой клетчатой рубашке. Лицо усталое, но глаза живые. Человек лет сорока с хвостиком, он воспринимался Денисом как без пяти минут старик. Мужчина посмотрел на Рудика, потом на Толстого. — Новенький?

— Нет, я… просто, — выжал из себя Толстый. И снова это “просто” было единственным честным словом.

Мужчина ободряюще кивнул, будто понял всё без объяснений.

— Садись. Лишних рук тут не бывает.

Рудик как-то сразу ожил. Не резко, а постепенно. Он явно попал в родную стихию. Как будто его внутренний мотор завёлся. Достал из рюкзака тонкую картонную папку. В ней были чертежи — аккуратные, чистые. Толстый увидел линии, цифры, какие-то углы, помеченные фломастером. В школе Рудика считали “ботаном”, но здесь это слово не имело веса. Здесь всё решала не ширина плеч, а хорошо поставленные руки и умение применить знания.

— Это что? — тихо спросил Толстый, наклоняясь. Он снизил голос по привычке, как в школе.

— Планер, — неожиданно громко ответил Рудик. — Хочу сделать так, чтобы он летел дольше. Понимаешь? Ну, чтобы не падал сразу.

Он сказал это и сам понял, что сказал чуть больше, чем хотел. Его лицо немного напряглось. Будто сказанное относилось не к модели самолета, а к нему самому.

Толстый сел рядом. Взял наждачку, шлифанул край фанеры. Движение было простое, но совершенно незнакомое. В нём было что-то успокаивающее. Как будто ты делаешь маленькое дело — и от этого мир становится чуть-чуть ровнее. Сглаживаются, стачиваются углы и заусенцы.

Спустя добрых полчаса Рудик вдруг произнес:

— Я сегодня думал, что они меня там… ну… — он запнулся. — Что они не отпустят.

Толстый не ответил сразу. Потому что любое “да ладно” было бы ложью. Любое “ничего страшного” — предательством.

— Я видел, — машинально ответил он.

Рудик усмехнулся. Усмешка вышла кривая.

— Видел. И что? — спросил он с подобием упрека. В нем читался факт: «Видел, и ничерта не сделал! Ничерта! Да и что, что ты мог сделать?»

Толстый почувствовал, как внутри поднимается злость. Не на Рудика — на себя. Потому что “видел” и правда ничего не значило.

— Я не знал, что делать, — честно сказал Толстый.

Рудик посмотрел на него и вдруг не отвернулся. Это было редкостью. Обычно он прятал глаза.

— Я тоже, — отозвался он. И в этой фразе было облегчение. Как будто он впервые признался, что не обязан быть храбрым.

Они работали молча. Рудик резал фанеру ножом осторожно, медленно. Толстый держал линейку, подтачивал наждачкой края фанеры. Постепенно за окном темнело. Весна делала вечер длинным, серым.

Когда они вышли на улицу, в воздухе уже угадывалась сырость. Резко похолодало. Ветер тянул с пустыря. Толстый понял, что устал. Но усталость была приятная. Тихая. Такая, после которой ты чувствуешь, что сделал что-то важное, стояще.

Рудик шёл рядом и вдруг сказал:

— Знаешь, почему я сюда хожу?

«Догадываюсь», - мелькнуло в голове Дениса.

— Почему?, - все же переспросил он.

— Здесь.. здесь реально интересно, — сказал Рудик. Похоже настоящей причины он не понимал. Или не хотел понимать.

Денис не стал развивать тему.

— Точняк, - только и ответил он.

Рудик еще долго размышлял вслух. О моделях самолетов. О том, как скоро сделает свой первый настоящий планер по образцу какого-то американца, имени которого Толстый не расслышал.

И тут Толстый понял: он попал точно. Рудик ходил сюда потому, что это была его отдушина. Здесь его никто не травил. Его принимали таким, какой он есть. Здесь тоже был свой табель о рангах, свои авторитеты. Но мерилом была не физическая сила. Он внезапно понял и другое: все остальные ребята здесь в этом кружке – из того же теста, что и Рудик. Мысль была короткой, неприятной, она ударила в голову как запах нашатыря. «Э, нет, это не ко мне», - тут же пронеслось у Толстого в голове.

На перекрёстке они остановились. Дорога домой расходилась.

— Ты завтра… — начал Толстый.

— Завтра будет завтра, — перебил Рудик и сразу пожалел, что перебил. Но продолжил уже спокойнее: — Посмотрим, может тоже прийду, - соврал он. Он знал, что уже не вернется сюда. Нельзя примыкать к этой стае. Это ботаники, травоядные, отщепенцы. Неудачники? Кто знает.. Но точно не хищники.

Рудик кивнул. Вышло так – будто он почти извинялся. Его покинула та уверенность, которая пробудилась в нем на территории кружка. На его территории.

Они выкурили по сигарете. Это был ритуал. Курили оба по одной сигарете в день. Покупали поштучно. ChesterField – синий. Пожали руки и разошлись.

По дороге домой Денис, легко снимая с себя школьный образ Толстого, перевоплощался. В сына своих родителей. Не очень послушного, но и без особых проблем – обычного подростка. Мысли плавно плавали в голове стаей скользких серебристых рыбешек, то поднимаясь на поверхность, то уходя на глубину. Он думал о том, что у каждого есть место, где можно спрятаться. У кого-то — спортплощадка военного института. У кого-то — сигареты за гаражами. У кого-то — авиакружок и запах клея.

А у него?

У него пока было только одно: смотреть, слушать и запоминать, впитывать. И это тоже было оружие. Простое и медленное.

На следующий день звонок снова разделит мир. И снова придётся выбирать, кем быть в той части мира, где нет учителя.

Глава 4

В субботу школа отходила на второй план, но не переставала существовать совсем. Она будто меняла форму. По будням это были уроки и коридоры, звонки и журналы, тетради и ответы у доски. В выходные — дворы, остановки, подворотни и чужие спортплощадки, где нет учителя и нет взрослого “разберёмся”. Есть только подростки - маленькие люди со своими вопросами, интересами, со своими проблемами, до которых кроме них самих по сути никому нет дела. Маленькие люди, которые не торопятся впускать кого-то в свой мир.

Толстый проснулся поздно. За окном было серо и мокро. Снег уже почти сошёл, но весна ещё не решалась на тепло — как будто сомневалась, стоит ли иметь дело с этим городом. В соседней квартире с утра ругались, машина с молоком заехала во двор, о чем хрипло докладывал записанный на магнитофон и транслируемый на весь квартал голос. «Молоко! Домашнее молоко!» - хрипел ретранслятор. Женщины из соседних подъездов в основном возрастные – потянулись к машине-бочке с бидонами и крупными стеклянными банками в авоськах.

На кухне звенела посуда, мать что-то говорила отцу, но Толстый не вслушивался. Он ел быстро, не поднимая глаз, и думал о том, что сегодня можно выбрать: остаться дома, жевать домашние работы по физике и быть “послушным мальчиком”, или выйти и снова стать Толстым.

Он выбрал второе.

Ветер на улице был сырой и влажный - близость к морю давала о себе знать. Он ерошил волосы и зябью залезал под воротник. Толстый шёл к институту не прямо, а петляя между домами — привычка. Прямо ходят те, у кого нет желания что-то менять.

Военный институт находился недалеко от школы – через дорогу. Словно отдельный городок внутри города. С большой территорией, отгороженной от внешнего мира толстым каменным забором. Со своей проходной-КПП.

За забором — казармы и учебные корпуса, плац и спортплощадки. Всё прямое, угловатое, как будто здесь учили не столько думать, сколько выполнять. Возле ворот иногда стоял дежурный курсант и курил. Иногда — офицер в шинели, и тогда ребята обходили дальше, чтобы не светиться.

Сегодня повезло. У ворот никого не было. Голова дежурного курсанта лениво качнулась в окне.

Ватага ребят разделилась. Все знали несколько мест, где перелезть через забор было нетрудно. В одном месте к забору с внешней стороны привалилось старое дерево – его можно было использовать как ступеньку. В другом – из забора торчал кирпич – тоже отличная возможность вставить ногу и подтянуться к верхней точке.

Толстый прошмыгнул вдоль забора, нашёл знакомую прореху между кустами и оказался на территории института.

Спортплощадка была совершенно обычной: бетон, щит с облупившейся краской, кольца без сетки, асфальт, местами потрескавшийся. С одной стороны — турники, шведская стенка, брусья. Всё железное, холодное. От казарм тянуло влажной штукатуркой и чем-то металлическим.

Уже были свои. Пашка, Серый, ребята из других классов. И, конечно, Шмель.

Петя Шмелёв из «А» класса стоял у щита, крутил мяч на пальце и улыбался. Он был худой, жилистый, будто был свит из корабельного каната. Не самый сильный, но самый уверенный. По крайней мере из присутствующих. Уверенность эта произростала не из мышц — из характера. Он часто говорил первым и смеялся открытым смехом так, будто все уже согласились. Денис смутно помнил, что Петя вроде бы занимался музыкой - играл на гитаре и фортепьяно.

— О, Толстый! — увидев его крикнул Пашка. — Живой! Дуй сюда, людей не хватает.

Толстый улыбнулся, коротко кивнул и подошёл. Старался выглядеть так, будто пришёл не проситься, а участвовать. Пацаны это чувствует мгновенно. Важно не то, толстый ты или худой. Гораздо важнее, как ты стоишь. Как ходишь. Как держишь плечи. Как смотришь.

Он взглянул на площадку. Уже подходили ребята из его класса “Б”. Их было больше. Они шли группой, растянувшись, разговаривая громко, как будто место принадлежало им по праву. Среди них он сразу увидел Гуся.

Валик Гусев шёл впереди. Спина прямая, шаги уверенные, немного разлапистые, тяжёлые. Он был в спортивной куртке и футбольных штанах, хотя здесь был баскет. Но Гусь всегда притаскивал с собой футбол — как статус, как свой собственный флаг. Он был выше и шире большинства, массивней. Лицо спокойное, без улыбки. Мясистый нос, пожалуй, делал его старше и не таким смазливым.

Рядом с ним — Шадров-Шар. Он тоже был здесь, как всегда, но держался чуть в стороне. Шар не любил быть в чужом строю. Он мог дружить, мог поддержать разговор, мог смеяться — но всегда оставался сам по себе.

Толстый поймал взгляд Гуся. Валику было всё равно, но это “всё равно” было с подтекстом. Как будто он скользнул по Толстому и сразу отметил: этот — не опасен. Этот — просто фон.

И Толстый почувствовал знакомое. Тот старый случай в коридоре. Удар локтем, его голова, разбитая губа, и потом — кулаки в лицо возле стены. Он не помнил боли — помнил унижение. Помнил, как присел на корточки и прикрыл голову руками. Помнил металлический привкус крови во рту. И помнил главное: никто не вмешался. Никто. Потому что это было “между пацанами”.

Здесь, на площадке, всё было “между пацанами”. Только в квадрате или даже в кубе.

Поздоровались по-взрослому – все жали друг другу руки. Крепко, чуть крепче обычного.

— Ну чё, играем? — вскоре предложил Шмель. Громко, будто объявлял начало матча на стадионе.

— Играем, — моментально отозвался на вызов Гусь. Голос низкий, спокойный. — Только красиво, а не как обычно.

Дружное гоготание. Все понимали, что это «красиво», в их мире означало: “как получится”.

Начали выбирать команды. Для Толстого наступил ожидаемый неприятный момент. Не игра — выбор. И не потому, что кто-то кого-то ненавидит. А потому что выбор расставляет людей по местам в иерархии.

Капитанами стали Гусь и Шмель. Это было естественно, не обсуждалось. Как будто так уже сто лет.

На камень-ножницы-бумага выяснили, кто выбирает первый. Выпало выбирать Гусю.

Выбирали быстро – все и так примерно понимали, кто принесет команде больше пользы, а кто скорее нужен для количества. Гусь взял Шара первым. Процесс выбора занял от силы пару минут. С каждым разом, когда выбирали кого-то другого, Толстый напрягался и словно уменьшался в размерах. Он понимал, как понимали и другие, что особой ценности как игрок он не представляет. Это было не в первый раз. Но каждый раз – унизительно.

Выбирали тех, кто хорошо бегал, кто мог удачно бросить издалека, кто не боялся лезть под кольцо. Выбирал и при этом смотрели на каждого так, будто дарят шанс.

И все же Гусь выбирал чуть иначе. Он учитывал “своих”. Тех, кто был в его орбите. Тех, кто понимал, кто здесь главный. Мог своим выбором не самого лучшего в игре – показать ценность – приблизить, дать шанс. К нему в таком случае шли с удовольствием — тянулись к сильному.

Толстый стоял сбоку. Он делал вид, что ему без разницы. Он даже улыбался, когда кто-то называл чужое имя. Но внутри он чувствовал - каждый названный, словно щелчок по лбу.

Их осталось трое. Двое ребят небольшого роста и Толстый.

Шмель посмотрел на Толстого, с сомнением, как на не очень нужную в хозяйстве вещь.

— Толстый? — неуверенно сказал он, и в голосе не было ни злобы, ни тепла. Просто констатация.

— Он норм, — сказал Пашка быстро, будто оправдывая. — Бегает.

Шмель пожал плечами.

— Ладно. Берем.

Толстый сделал шаг вперёд, будто это его выбор. Будто он не ждал чтобы его поскорее взяли в команду. В любую из команд – лишь бы не последним. Внутри было неприятно, но он проглотил. Здесь все проглатывают. Главное — не показывать.

Игра пошла.

Сначала всё было спокойно. Мяч стучал об асфальт, кеды шуршали, дыхание становилось громче, тяжелее. Толстый бегал, старался не теряться, пытался отдать пас вовремя, вообще – старался не облажаться. Он не лез под кольцо. Он знал своё место. Толстый действительно был слабый игрок. Пожалуй, задачу, которую он ставил перед собой, можно было бы сформулировать просто: не быть дырой.

Шмель же играл азартно. Он любил этот момент — когда толпа вокруг, когда все смотрят. Он делал резкие движения, обманывал корпусом, обводил, улыбался и громко радовался после каждого забитого его командой мяча. Он был лидером своей маленькой стаи. И его команда “А” это чувствовала — они играли плотнее, увереннее. Они уже выигрывали с приличным отрывом.

Гусь играл иначе. Меньше красоты — больше контроля, меньше азарта – больше расчет. Он закрывал, давил, ставил корпус. Он не суетился. Словно решал непростую задачу по математике. Но задача не решалась – отставание в счете только увеличивалось.

Толстый понимал, что их команда ведет. И удивительно — чувствовал это телом. Когда ты проигрываешь, у тебя меняется дыхание. Ты начинаешь злиться на мяч, на руки, на соперника, на землю. Начинаешь делать лишнее. Он стал замечать, как команда соперников, лидером в которой был Гусь, проигрывая начала меняться. Стало расти раздражение. Все больше ругани, мата.

Да и Шмель начал нервничать. Напряжение команды соперников становилось уже не спортивным – злым. В какой-то момент он перехватил мяч, рванул к кольцу и прыгнул — красиво, резко, как музыкант, который решил, что сейчас будет его соло. Гусь догнал его сбоку.

Толстый видел это как в замедленной съёмке. Ноги, тела, руки. Мяч. И мгновение, когда всё решается.

Гусь пошёл жёстко. Не в мяч, а в человека. Плечом. Так, чтобы сбить. Он был явно массивней. Шмель ударился о него, потерял равновесие, мяч вылетел. Кто-то заорал:

— Фол!

Кто-то засмеялся:

— Баскет, бля!

Шмель упал на асфальт, ободрал выставленную ладонь. Быстро поднялся. Глаза у него стали другими — уже не игровыми. Там появились обида и злость. Та самая, которая в школе опаснее страха.

— Ты чё творишь? — сказал он, срывающимся голосом и переводя дыхание.

Гусь поднял мяч, спокойно отбил пару раз об асфальт и посмотрел на Шмеля. Не сверху вниз — просто ровно. Как на младшего.

— Хуле, играем, — довольно улыбнулся он, обнажая крупные белые зубы. Прозвучало как вызов.

— Это не игра, — сказал Шмель. — Это ты выёбываешься.

Толстый почувствовал, как вокруг стало тише. Пацаны любят шум, но когда пахнет настоящим конфликтом, шум затихает. Возникает напряжение. Все ждут, что будет дальше. Потому что дальше уже не спорт.

Шмель шагнул ближе. Он был ниже и легче, но это его не остановило.

— Давай ещё раз так сделай, — сказал он с вызовом.

Гусь усмехнулся. Едва заметно. И эта усмешка была хуже любого слова.

— Ты чё, музыку свою играй, — сказал кто-то из “Б”.

— А ты хлебало завали, — ответил кто-то из “А”.

И всё это — секунды.

Шмель рванул к мячу. Хотел вырвать. Хотел вернуть себе контроль. Гусь держал мяч крепко и не отступал. Они сцепились руками словно пытаясь разорвать мяч пополам.

Толстый видел пальцы Гуся — крупные сильные, белые от напряжения. Видел, как Шмель дёргает, как напрягаются его худые предплечья. Видел, что он старается не проиграть хотя бы так.

— Отдал! — сквозь стиснутые зубы просипел Шмель, сжимаясь в пружину, напрягая мышцы торса и упираясь ногами в асфальт.

Гусь не ответил. Он лишь поднимал мяч вместе с руками Шмеля, не без труда, но уверенно.

И тут Шмель резко толкнул его грудью. Не сильно. Но достаточно, чтобы перейти линию.

Гусь сделал шаг назад. Потом шаг вперёд. И ударил Шмеля по груди открытой ладонью — как будто оттолкнул. Но толчок вышел такой, что Шмель качнулся.

Толстый почувствовал холод. Тот самый, что приходит, когда ты понимаешь: сейчас будет не игра. Сейчас будет то, что потом будут вспоминать..

— Эй! — крикнул кто-то. — Харэ!

Но “харэ” в таких местах работает редко.

В этот момент где-то за спиной хлопнула дверь. С площадки было видно, как из корпуса выскочили двое военных в форме. Один — в фуражке, второй — без, но с таким лицом, будто он уже устал от чужих выходок.

— Алё! — заорал офицер. — Анука дружно собрались и пошли на хер отсюда! Быстро!

Кто-то попытался вяло возражать.

— Да мы.. мы просто поиграть..

— Нахер!,- зло и уверенно повторил офицер и направился к ним. Сейчас вам мало места будет.

На помощь ему уже подтягивались молодые курсанты. Их было всего несколько, но они были явно крупнее играющих, и встреча не предвещала ничего хорошего.

Пацаны сразу отлипли друг от друга. Кто-то схватил мяч, кто-то начал отходить, кто-то пытался улыбаться, как будто всё было шуткой.

— Да мы просто… — начал Шмель.

Я сказал вон! — больше повторять не буду!, - забасил офицер, продолжая подходить к площадке. — Ещё раз увижу здесь — головы поотрываю! Поняли?!

Угроза звучала недвусмысленно, было ясно, что он не шутит. Если бы он угрожал милицией, это было бы скорее смешно. Милиция была где-то там, в телевизоре и у взрослых. А вот он – офицер и курсанты – здесь. С намерениями, далекими от добрых. Было ясно, что их погонят, никому не хотелось быть побитым на глазах у товарищей.

Толстый вместе со всеми двинулся к дырке в заборе. Уходить было унизительно, но оставаться — бессмысленно.

— В темпе!, - орала луженая глотка офицера вдогонку парням. Это «в темпе» было призвано продемонстрировать власть, унизить, как хлесткий удар кнутом.

Все старались идти не слишком быстро, хоть так сохраняя подобие достоинства.

За забором они остановились у гаражей. Все делали вид, что смеются. “Ну и хер с ними”, - звучало из толпы. Но смех был неровный, явно поддельный.

Шмель стоял отдельно. Он смотрел в сторону института, сжимая ладонь, где уже была кровь от ссадины. Гусь стоял рядом со своими. Спокойный. Взгляд ровный. Как будто всё произошло по плану.

Толстый посмотрел на них обоих и понял: то, что случилось, не закончится здесь. Он не столько осознавал, сколько чувствовал, что Гусь затаил обиду. За проигрыш. За тот толчок в грудь при всех, оставшийся без ответа.

Такие вещи не заканчиваются на площадке. Там они только начинаются.

Пора было возвращаться домой. Быстро темнело. И он ушел, унося с собой растущее чувство тревоги – быть беде.

Глава 5

В понедельник школа вновь распахнула двери. Внутри те же знакомые запахи. Тепло от батарей – их еще не отключили. Пыль на старом зашарпанном паркете. Будто за выходные школу не проветрили, а наоборот — плотно законсервировали, чтобы всё внутри настоялось. На крыльце было скользко. Дворник махал лопатой, ворошил подтаявший сугроб и бросал талый снег подальше – под деревья. Лужи всё так же стояли на привычных местах словно тёмные зеркала.

Толстый поднялся на третий этаж и сразу почувствовал: выходные закончились не у всех.

В коридоре, где всегда шумно, сегодня шум был немного другой. Не веселее и не громче — просто плотнее.

При встрече все так же здоровались – пожимая друг другу руки. Но из «А» класса периодически неслось – «Как мы вас, а? В субботу? Просто порвали!» - и дружный смех. «Надо повторить на этих выходных!»

В игре участвовали только пацаны, да и то далеко не все. Но это командное «порвали» - касалось всего класса. По крайней мере мужской его части. Гусю, как капитану команды, мальчишке, привыкшему побеждать – каждый этот возглас, каждое «порвали» было словно удар под дых, словно плевок. Покушение на его казалось бы незыблемый статус. Денис видел его лишь мельком в коридоре – тот буквально излучал злость.

Слова липли к стенам, как влажная бумага. Кто-то из их «Б» класса сказал: “видел, как Шмель рвал?” — хотел продолжить, но тут же замолчал, осекся, встретив холодный взгляд Гуся, будто понял, что произнёс лишнее.

Толстый прошёл к своему кабинету и старался держаться так, будто ему всё равно. В школе “всё равно” было бронёй. У кого броня тоньше — того пробуют на зуб. Толстый чувствовал, как на него косились. Не злобно. Просто отмечали, считывали.

Шмель тоже был в школе. Толстый увидел его на перемене возле лестницы. Петя стоял в окружении своих из “А”, рассказывал что-то и улыбался — но улыбка была не та. Не выходная. Не уличная. В ней было что-то натянутое, как струна на гитаре, которую перестарались подтянуть. Не то, чтобы он показывал ладонь специально - глубокие царапины затянулись и подсохли, просто Толстый отметил наличие их на руке и вспомнил эпизод, как Гусь толкнул его и как тот упал. Вспомнил он и то, как Шмель грудью толкнул Гуся – в его классе такое никто бы себе не позволил. Разве что Шар.. Мысли унеслись со звонком – надо было идти в классный кабинет.

Валик вошёл в класс, как будто он никуда и не уходил. Сел на своё место. Достал тетрадь. Писал как всегда ровно. Поднимал руку. Словно выходных не было и никакого института тоже не было. Ирина Георгиевна пару раз мельком посмотрела на него. Взгляд короткий, но мягче обычного — как на дорогую сердцу вещь, которую нашла после долгих поисков – по крайней мере так показалось Толстому.

Толстый смотрел на это и чувствовал раздражение. В субботу Гусь был другим. Там он был наглым, тяжёлым, самоуверенным. Здесь он был правильным. Чистым. И это выглядело хуже всего — эта игра, подмена, умение мимикрировать, приспосабливаться к среде. Гусю нужно было быть очень разным. И везде оставаться своим. «Но разве она не видит? Не способна видеть?» - подумал Толстый с какой-то внезапно проснувшейся злостью.

На большой перемене Толстый вышел в коридор вместе со всеми. Шум поднялся сразу. Кто-то вырывал лист из тетради, кто-то бегал, толкаясь. Визг девчонок, мат пацанов, хлопки дверей. Всё как обычно. Только Толстый слышал в этом “как обычно” одну лишнюю ноту. Он шатался без дела и по обыкновению поглядывал во двор. Незаметно для себя он оказался недалеко от раздевалки. Его не было видно из коридора. Он услышал голоса. Гусь о чем-то говорил с Шаром. Толстому стало интересно – тон голоса был необычный, раздраженный. Толстый прислушался.

— Хуле ты не играл нормально? – напирал Гусь, - ему не давало покоя поражение.

— Та нормально я играл, просто у нас команда.. – калеки все через одного, - оправдывался Шар.

— Ладно, то всё херня – в другой раз другой состав будет. Мне не это надо.

— Чё?

Толстый весь превратился в слух.

— Через плечо! Давай Шмеля отп*дячим! Видел, шо этот черт сделал?

— Ты гонишь, ну толкнул тебя разок, и?

— И?! – вспылил Гусь, - Я его похороню, козла!

— Не знаю, Валик.. нахер он тебе сдался, - пусть живет, - в голосе звучала неуверенность и явное нежелание ввязываться в конфликт.

Толстый понял, что оказался случайным, ненужным свидетелем разговора. Сердце стало биться сильнее, адреналин застучал в висках.

— Зато я знаю! Хочу его нах**рить!, - продолжал все более распаляться Гусь.

— Ну тебе надо – ты и нах**ривай, – спокойно отрезал Шар.

— Лады, без базара, тогда просто рядом постой – пойдем вместе. Мало ли.. как пойдет.

— Ну.. Если рядом – можно, - нехотя пробубнел Шар.

Думалось плохо. Сдавило живот и сердце застучало еще сильнее. «Решение принято», - подумал Толстый. «Вот, значит, как это работает». Он осознал и другое – Гусь страховался. Он точно был сильнее Шмеля – габариты, наглость профессиональный спорт. Шмель – насколько было известно – играет на гитаре, а баскет – это так – хобби. Но Гусю этого было мало. Он должен был быть уверен, что не будет побит. Это бы уронило его статус. Он не мог себе этого позволить. Но и прощать тот неотвеченный толчок в купе с проигрышем он не мог.

— Жить не могу – как хочу его отх**рить, - это уже уходя от точки, где стоял Толстый..

«Предупредить?», - мелькнуло в голове у Толстого. «Нет - узнают – такое не прощается. Или предупредить?» - мысли в голове сбились в кучу и вступили в схватку. «Кто мне такой этот Петя Шмель? Никто. Я его толком и не знаю. Но он ровный пацан. Может все таки предупредить? Но.. это ж тоже будет «заложил» - стучать нельзя! Это ненорм, да и узнают – тогда уж мне точно крышка!», - вопило сознание.

Внезапно боковым зрением он заметил Рудого. Тот только подошел и не мог слышать разговора. Это прервало поток мыслей – Толстый как будто вынырнул из холодной темной и липкой жидкости.

Рудик стоял недалеко у стены возле окна, как в прошлый раз. С рюкзаком на одном плече. Молния на кофте застёгнута под горло. Лицо спокойное, даже серьёзное. Но это было то самое спокойствие, которым закрывают трещины.

Ну чё, Рудой, — сказал кто-то проходя мимо. — В авиацию сегодня? Или в женскую парашу — по расписанию?, - и заржал.

Сказал и пошёл дальше, не останавливаясь. Как будто бросил камень в окно и не стал смотреть, как он долетит.

Рудик не отреагировал - сделал вид, что не услышал. Он умел. Он жил этим “не услышал”.

Толстый подошёл, встал рядом.

— Ты как? — спросил он тихо.

Рудик пожал плечами, не глядя.

— Нормально, — виновато процедил он. И сразу стало ясно, что это неправда.

— Слушай… — начал Толстый и сам не знал, что сказать дальше.

Рудик вдруг посмотрел на него и сказал так, будто выстрелил:

— Ты видел, как Гусь смотрел на Шмеля?

Толстый быстро кивнул.

— Он его не оставит, — твердо уверенно сказал Рудик.

— С чего ты взял? — спросил Толстый, хотя сам уже знал ответ.

Рудик снова пожал плечами. Тонкая проволока в нём напряглась сильнее.

— Потому что такие не оставляют, — сказал он. — У них всё… — он замялся. — У него всё на счету.

Толстый почувствовал, как внутри что-то неприятно шевельнулось. Да. Всё на счету, точно. Баллы уважения. Баллы страха. Баллы права на воздух.

— Может, просто забудет, — врал Толстый, хотя понимал, что врёт. Не Рудику. Скорее себе.

Рудик усмехнулся коротко.

— Забудет… — повторил он. — Ага, как раз.

И в этот момент в коридоре появился Гусь.

Он шёл не один. Рядом с ним — Шар. И ещё двое чуть поодаль. Они шли спокойно, но вокруг них как будто образовывался коридор внутри коридора. Остальные подростки чуть сдвигались, уступали дорогу, расступались. Не потому, что боялись — так они себе говорили. Просто “чтобы не мешать”.

Гусь уверенно прошагал мимо Толстого и Рудого. На секунду скользнул взглядом по Рудику — быстро, без эмоций. Лишь буднично отметил: живой. Потом перевёл взгляд на Толстого. Тоже быстро. И пошёл дальше.

Толстый ощутил это как касание холодной ладони.

Шмель стоял у другого конца коридора. Смеялся в компании своих. Он не заметил Гуся.

Тот подошел сзади. На удобное для себя расстояние. На расстояние удара.

— Шмель!, - окликнул он.

Тот повернулся.

В этот момент Гусь ударил его справой размашистым боковым ударом. Шмель пошатнулся, но остался стоять. Тишина в коридоре. Многие увидели этот удар.

Шмель приходил в себя. Тут прозвенел звонок. Началось движение в классы, толпа потянула, понесла рекой учеников.

Шмель посмотрел Гусю в глаза:

— Сегодня, - произнес он, держась за ушибленную скулу, - после уроков. За школой.

— Лады, - спокойно, уверенно, самодовольно ответил Гусь, - на его лице появилась неприятная улыбка – почти гримаса, - За школой, - повторил он.

Все начали расходиться по классам. Наступило время ожидания.

Глава 6

После удара коридор как будто вымер. Не сразу — на секунду, на две. Сначала люди просто замолчали, будто кто-то выключил звук. Внезапно звонок разрезал воздух, и школа сделала то, что всегда делала лучше всего: притворилась, что ничего не было.

Толстый шёл в класс вместе со всеми. Он несся вместе с потоком чьих-то плеч, рюкзаков, чужих локтей. Он старался держать лицо. И особенно смотреть на Шмеля. Не смотреть на Гуся. В школе лишний взгляд — это уже позиция.

В кабинете было тепло, даже душно. Батареи слегка похрипывали, как бронхи старика. На доске ещё оставались мелкие следы от прошлого занятия. Вошла учительница, закрыла за собой дверь и начала говорить. Слова пошли ровно, как вода. “Открыли тетради, записываем”, — всё как обычно. Будто ничего не произошло. Но Толстый видел, он знал, что “обычно” уже сломалось. Просто никто не хотел трогать это руками.

Он пытался слушать, но в голове стоял один кадр: Гусь подошёл сзади и ударил. Спокойно. Как будто отдавал сдачу монетами. И самое страшное — не удар. Самое страшное — пауза вокруг. Та тишина, в которой все поняли: можно.

Толстый поймал себя на том, что ненавидит не только Гуся. Гусь был понятен. Он — сила, статус, злость, расчёт. Он ненавидел то, как быстро школа приняла это как норму. Как быстро всё вернулось к расписанию.

Он посмотрел на Рудого. Рудик сидел впереди в соседнем ряду. Спина ровная, голова чуть наклонена к тетради, будто он действительно пишет. Но Толстый видел, что рука у него не движется. Рудик просто держал ручку, как верующий хватается за крестик, когда страшно.

Где-то рядом шептались:

— Видел?

— Да все видели.

Шёпот был короткий и осторожный. Люди говорили так, будто в классе есть уши, которые потом могут стать кулаками.

Урок тянулся, как резина. Учитель что-то спрашивал. Кто-то отвечал. Кто-то смеялся в нужных местах. Толстый понял, что его тело живёт отдельно от головы. Голова была в коридоре. Тело сидело за партой.

Когда прозвенел звонок на перемену, никто не вскочил, как обычно. Встали медленно — будто ждали сигнала, коротко осматривались. Напряжение проникло в класс и неравномерно разлилось, разрослось метастазами. Затем всё пошло волной. Дверь открылась, и коридор принял их обратно.

И тут началось настоящее.

Не драка ещё. Не кровь. Настоящее ожидание.

Школа гудела, но не громко. Гудела изнутри. Слух разнесся по школе как запах свежего мяса из только что открытого пакета разносится по крохотной кухне в хрущевке. Слухи перепрыгивали через ступеньки, через этажи, через классы. “Гусь врезал Шмелю”. “Прям в коридоре”. “При всех”. “Шмель стрелку забил”. “За школой”. “После уроков” – гудело вокруг.

Толстый стоял у окна и привычно делал вид, что смотрит во двор. Он снова стал тем, кем был вначале, обычным учеником. Он слушал. Он всегда слушал лучше, чем делал вид.

Во дворе было серо. Блестели лужи. Сугроб у стены, который дворник утром шевелил лопатой, лежал, как куском грязной ваты. Деревья стояли голые. Где-то на ветках набухали почки — мелочь, которую замечаешь только когда тебе нечем занять голову. А сейчас у Толстого в голове было слишком много всего.

Сзади подошёл Серый.

— Ну чё, — сказал он тихо. — Пойдём смотреть?

Толстый не ответил сразу, задумался.

— Ты чё, — продолжил Серый, — не пойдёшь?

— Пойду, конечно, - отрезал Толстый, - не давая Серому времени на долгие размышления.

Серый иногда говорил правильные вещи. Надо было идти. Если ты хоть как-то принадлежишь к этой касте – касте хищников. Или не так. Если ты НЕ принадлежишь к касте травоядных, к касте ботанов.

Серый кивнул, будто они договорились о походе в магазин за хлебом.

Рудой стоял дальше, у стены. К нему опять кто-то подкатил с подколом, но уже без энергии. Сегодня даже у шутников было чувство меры. Рудик перестал быть центральным событием, громоотводом. Не потому, что они стали добрее. Каждый теперь должен сберечь себя для вечера. Для основного, как стало понятно, события этого дня.

Толстый подошёл к Рудику.

— Ты пойдёшь? — спросил он, сам не понимая, зачем спрашивает.

Рудик посмотрел на него.

— Куда? — спросил он. Хотя знал. Не мог не знать.

— За школу, — холодно ответил Толстый.

Рудик покачал головой.

— Мне там делать нечего,

— Всем там делать нечего, — сказал Толстый. И сам понял, что опять выдал правду.

Рудик помолчал.

— Ты только… — начал он и запнулся.

Толстый поднял брови.

— Что?

Рудик отвёл взгляд.

— Ничего, — сказал он. — Просто… не лезь.

Толстый хотел ответить: “я и не лезу”. Но это звучало бы как оправдание. И он промолчал.

На следующем уроке Толстый уже даже не пытался слушать. Он считал время. Смотрел на стрелку часов над доской. Минутная стрелка двигалась медленно, как будто кто-то держал её пальцами. Учительница что-то рассказывала, но слова пролетали в воздухе, не откладываясь в сознании. В голове была одна мысль: “после уроков”.

Он ловил себя на том, что боится. Не за Шмеля даже. За себя. За то, что окажется там. За то, что увидит. За то, что потом надо будет жить с этим. В школе всё быстро становится “потом”. Живот неприятно сжимало, подкатывая к диафрагме – дышать становилось труднее – Толстый пытался отделаться от этого ощущения.

На перемене кто-то из “А” пробежал мимо и бросил на ходу:

— Шмель его порвёт.

Кто-то из “Б” ответил:

— Да, ладно. Ты видел Гуся? Он его в пакет сложит.

И оба сказали это так, будто говорили о футболе по телевизору. Ставки. Оценки. Азарт. Как будто на кону не лицо, а очки.

Толстый вдруг понял, что “каждый за себя” — это не про одиночество. Это про то, что каждый думает, как выйти из ситуации без потерь. Пусть даже потери будут у другого.

После третьего урока Толстый увидел Ирину Георгиевну в коридоре. Она шла быстро, с журналом под мышкой, как всегда. Волосы уложены, лицо собранное. Она кого-то окликнула, улыбнулась, сказала что-то про “домашнее задание”. Обычные слова. Обычная школа.

Толстый смотрел на неё и думал: она не могла не слышать. Не могла не понимать. Но она шла дальше, как будто её жизнь состоит из звонков, а не из того, что между ними. До этого момента он еще надеялся. Надеялся, что она вмешается. Что слух донесся до нее. Что она вызовет Валика в кабинет «на разговор», возможно вызовет и Петю Шмелева. Заставит их пожать руки и разойтись. Так уже было однажды с ним самим. После одной драки, когда отношения не были выяснены до конца. Когда ему – Толстому забили стрелку. Он тогда одел кроссовки, хоть была зима – понимал, что двигаться в тяжелых ботинках будет труднее. Классная вызвала его и его соперника. Предметно поговорила. Заставила обоих пообещать, что драки не будет. Что конфликт исчерпан. Они тогда пожали руки и сдержали слово, данное ей. Это было как индульгенция. Официальная возможность не участвовать в драке и при этом не потерять лицо.

В этот раз – все было по-другому. Классная явно никого не вызывала, в коридорах продолжали смаковать детали будущей драки, делали ставки.

Он почувствовал злость. Ту самую, которая проснулась у него утром. Злость на взрослую нормальность. На умение делать вид. Умение остаться не при делах.

И тут же — стыд. Потому что он сам делал вид не хуже. Он мог подойти к классной – прямо рассказать о случившемся и у нее не было бы выбора – она бы остановила.. она бы предотвратила драку. Но тогда он станет «стукачом». И это навсегда. С этим клеймом остаток дней в школе он будет неприкасаемым. При любом раскладе.

К концу дня школа стала еще более нервной. По крайней мере так чувствовал Толстый. Даже стены, казалось, ждали.

Последний урок был самым длинным. Толстый сидел и слышал, как где-то внизу кто-то хлопает дверью. Как кто-то смеётся слишком громко. Как кто-то шепчется слишком тихо. Всё это было как подготовка к одному звуку.

И он прозвенел.

Последний звонок. Нарушил тонкий баланс. Разорвал это бесконечное ожидание.

Двери распахнулись. Толпа хлынула в коридор. Уже без учебных масок. В этот момент вся школьная дисциплина упала на пол, как портфель, который случайно выронили. И по которому уже бежали чьи-то ноги. Каждый становился тем, кем он был на самом деле.

Толстый вышел вместе со всеми. И снова в середине потока. В середине проще.

Он чувствовал, как его несёт. Не ноги — толпа. Маленькие группы уже собирались, подмигивали друг другу, шли “случайно” в одну сторону. Никто не говорил вслух “идём на драку”. Лишь короткие фразы:

— Пошли, пройдёмся. За школу.

И Толстый пошёл.

Потому что в этой школе “не пойти” — это тоже выбор. А выборы здесь всегда оплачиваются.

Глава 7

Там, за школой всегда было иначе. Там не было доски, журнала и “сядь ровно”. Там не было даже того тонкого слоя приличий, который немного сдерживал коридор. Это был пустырь, перед спортплощадкой. Спортплощадка использовалась только в теплое время года. И этот пятак не просматривался изнутри. Часть столовой на первом этаже – переделана под хозяйственные помещения. Окна заложены кирпичом. На втором этаже школы с этой стороны был спортзал. Он часто пустовал. Его огромные окна изнутри закрывала сетка – чтобы их не разбили мячом во время игр. Защитная сетка. Она, как будто транслировала мысль: “не разбей”. Но снаружи под этими окнами она была бессильна – здесь обычно разбивали не стекло.

За школой был холодный весенний воздух. Пустота. И чужие глаза.

Толстый вышел вместе со всеми. Как всегда — в середине потока. В середине проще. В середине тебя меньше замечают. Хотя всё равно замечают.

Двор встречал сыростью. Под ногами шлёпала грязь, смешанная с талым снегом. Лужи лежали в привычных выбоинах, как тёмные окна в землю. Посеревшие, сугробы съеживались как старая вата, кое-где перемешанная с песком и окурками. Где-то в стороне стояли голые деревья, тонкие ветки тряслись на ветру. На некоторых почки уже набухли, как будто природа собиралась жить дальше, несмотря ни на что.

Толстый шёл и думал, что природа вообще не знает их правил. Природе всё равно, кто кого “порвёт”.

Пацаны тянулись за школу маленькими группами. Никто не шёл колонной. Это было бы слишком очевидно. Все делали вид, что идут просто домой. Просто “пройдёмся”. Просто “до магазина”. Просто “до двора”. Вот только траектории у всех вели к одной точке.

Сначала шли “А-шники”. Чуть громче, чуть увереннее. Потом “Б”-класс. Тише, но плотнее. Между ними — пространство, не пустое, а заряженное. Как провод под напряжением.

Толстый увидел Снайпера. Тот шёл немного сбоку, не торопясь, руки в карманах. Правый глаз, как всегда, косил чуть к переносице — и от этого казалось, что он смотрит сразу на всё и точно не туда, куда следует. Снайпер не суетился. Он, пожалуй, был из тех, кто любит быть свидетелем.

— Ну что, — сказал он кому-то рядом, почти лениво, — кино будет.

Сказал — и будто выключил себя. Как будто он не участник, а оператор, чья задача – лишь фиксировать происходящее.

Толстый почувствовал, как в животе снова сжалось. Он попытался дышать ровно. Получалось плохо.

Они вышли к спортплощадке. Здесь был лишь асфальт да школьная стена с заложенными кирпичом окнами первого этажа. Чуть поодаль - железо турников. Кусок стены школы, на которую никто обычно не смотрит. Стена была грязная, с трещиной, местами с отслоившейся штукатуркой.. На втором этаже темнели, вглядываясь в пространство, огромные окна спортзала. Словно огромные глаза часовых, давно замерзших на вершине горы.

Толпа собралась быстро. Никто не говорил “давайте круг”. Круг образовался сам. В таких делах люди очень организованны. Они умеют. Это их базовый навык, как будто привитый поколениями до них. Навык, который впитан, вшит в гены.

Толстый встал ближе к краю. Не в первом ряду — там всегда рискуешь получить случайный удар. Но и не слишком далеко, - откуда ничего не разобрать.

Он видел Гуся. Валик стоял спокойно. Он уже снял куртку. Плечи расправлены. Лицо ровное. Вокруг него — свои, включая Шара. Шар держался чуть позади, как договаривались. Вроде рядом, но не на линии.

Шмель подошёл позже. Своих у него было меньше, но они держались ближе, как мелкая стая, которая знает, что впереди ее ждет веселье.

Петя шёл быстро, уверенно. Лицо у него было бледнее обычного. Глаза — злые, сухие. Он сжимал челюсти так, будто уже сдерживал боль.

Толстый заметил одну деталь: Шмель не смотрел на толпу. Он смотрел только на Гуся. Это было правильно. Толпа отвлекает. Вероятность ошибиться растет. Но в этом взгляде не было главного – не было злости.

Они остановились напротив друг друга. Несколько шагов между ними. Слабый ветер перемешивал фразы стоящих группами пацанов. Где-то капало с карниза.

— Ну? — сказал Шмель.

Гусь не ответил сразу. Он оглядел Петю, как оглядывают вещь на рынке. Не спеша. Будто решал, стоит ли торговаться.

— Ты сам захотел, — сказал Гусь спокойно.

Я захотел? — Шмель усмехнулся. — Ты меня в коридоре ёбнул. При всех.

Под гул толпы Гусь довольно заулыбался вновь обнажая ряд крупных белых зубов и окидывая взглядом толпу.

Кто-то гоготнул. Смех был короткий, нервный, как кашель.

— Давай без базара, — сказал Шмель. — Чё ты хочешь?

Гусь сделал шаг вперёд. Не резко. Просто занял пространство. Толстый почувствовал это физически — как будто воздух стал плотнее.

— Я хочу, чтобы ты понял, — ответил Гусь. И добавил чуть тише — И чтобы другие поняли.

Эта фраза повисла в воздухе. В ней было главное: драка не про них двоих. Драка касается его статуса. Порядка вещей, на который кто-то посмел позариться.

Шмель кивнул. Резко, как удар.

— Понял, — сказал он.

— Меньше базара пацаны, холодно! – смеясь, подзуживал голос из середины. «Это кто-то из «А»», - мелькнуло в голове Дениса.

— В натуре, давайте уже, - ответил голос из «Б»-класса.

Народ жаждал зрелища. Все уже были сыты ожиданием. Всем хотелось шоу. Хотелось разрядки. Ожидали хорошую драку – этот пятак видел десятки подобных сцен.

И зрелище началось.

В момент всё стало очень простым.

Никто не сказал “начали”. Никто не отсчитывал. Просто один из них двинулся, и второй двинулся навстречу, поднеся кулаки к подбородку.

Шмель ударил первым. Быстро, коротко, в лицо. Толстый увидел, как голова Гуся чуть дёрнулась. Толпа выдохнула. Кто-то закричал: “О-о-о!”

Гусь ответил сразу. Не руками — корпусом. Он вошёл в Шмеля тяжело, как входят плечом в дверь. Шмель отступил на шаг, но не упал. Он снова ударил — удар пришелся в скулу. Толстый видел, что Петя старается бить короткими сериями, не давать Гусю развернуться.

Первые секунды действительно были похожи на драку.. Толпа ожила. Кричали с двух сторон. Кто-то подсказывал, будто это бокс по телевизору: “не стой!”, “в пузо!”, “давай ещё!”

Толстый чувствовал, как адреналин стучал в висках, как непроизвольно сжимаются пальцы в карманах. Кулаки напряглись так, что ногти впились в ладони. В этот момент он не смог бы ответить честно: за кого он. Он просто не хотел, чтобы это стало тем самым — страшным.

Но школа редко оставляет тебе право выбирать.

Один раз Петя попал Гусю куда-то в челюсть, и тот наконец разозлился по-настоящему. Его лицо изменилось. Улыбка исчезла. Осталась голая злость.

Гусь поймал момент. Он сделал шаг вбок, прихватил Шмеля за плечо и резко потянул. Петя потерял равновесие, и в этот миг Гусь ударил. Один раз — в лицо. С правой. И еще раз — сильнее, акцентированно. Шмель качнулся. Толпа выдохнула одновременно, но уже иначе. В этом выдохе было удовлетворение. Так дышат, когда сильный берёт своё.

Шмель пытался ответить. Он отступал, но продолжал выбрасывать удары. Один из них достал Гуся, но в этот раз вышел смазанным. Гусь явно доминировал.

Теперь уже он активно атаковал. Никакой защиты. Он перестал бояться - удары Шмеля больше не представляли опасности. Он стал давить массой, припирая того к стене школы. Очевидное вышло наружу: у Пети меньше веса, да и руки у Гуся – явно длиннее, массивнее. Шмель может злиться, может быть быстрым — но против массы это работает недолго. Он показал характер, не крикнул «Хватит!» или чего-то в том же роде.

Гусь начал давить. Он не суетился. Теперь он работал как танк, как промышленный бульдозер, которому нужно разрушить здание. И здание постепенно разрушалось.

Толстый услышал, как кто-то из толпы выкрикнул:

— Давай, Шмель!

Но голос был тоньше, чем раньше. Не уверенный. Как будто кричащий сам понял, что поздно..

В какой-то момент Петя оказался у стены школы.

Толстый не понял, как это произошло. Ещё пару секунд назад они были в центре круга. И вот уже Шмель спиной упёрся в штукатурку. Рядом — заложенные кирпичом окна первого этажа.

Толпа подтянулась чуть ближе, не больше чем на шаг. Но никто не решался вмешиваться. Обычно, когда победитель становился явным – драку разнимали.

Но не в этот раз. Толпа просто смолкла.

Все смотрели как завороженные. На то, как Гусь разбирает Шмеля на запчасти. Теперь это было просто избиение. Петя уже не бросал удары. Он лишь выставлял обе руки с открытыми ладонями навстречу летевшим в лицо пудовым кулакам Гуся. Толпа стихла. Ни единого звука. Только звук ударов.

Толстый почувствовал, как у него немеют ноги. Он хотел сделать шаг вперёд. Хотел крикнуть «Харэ!». Хотел хоть что-то сделать. Но ноги были чужие. Как будто его тело тоже решило “не лезть”.

Гусь отодвинул левой обе руки Шмеля и нанес решающий, казалось, удар. Шмель явно потерял ориентацию в пространстве и стал сползать вниз на землю упираясь спиной в школьную стену. «Это конец», - с каким-то тяжелым облегчением подумал Толстый. Так подумали и остальные ребята.

Но Гусь не остановился. Он продолжал наносить удары. В лицо. По сползающей вниз голове Пети. После каждого удара безвольная голова стучала затылком об стену. Руки Пети уже болтались вдоль туловища. После очередного жесткого удара раздался характерный хруст. Это хрустели сломанные зубы. Гусь акцентированно ударил еще. И еще. Пока тело Пети не приняло горизонтальное положение. Остановился, взялся за ушибленную кисть.

— Теперь ты понял, сука?

Шмель не ответил – он был без сознания.

Гусь сделал шаг назад громко и глубоко вбирая в легкие холодный воздух. Вокруг ни звука.

Толстый не помнил, кто очнулся первым, кто первым подошел к Пете. Вокруг него образовался небольшой круг. Его приводили в себя – утирали окровавленное лицо грязноватым снегом. Кто-то доставал платок. Он пришел в себя, сел. Казалось, он не понимал, где вообще находится. Приподнял руку, взявшись за лицо. Ничего не сказал.

«Живой», - только и мелькнуло у Толстого в голове.

Круг сжался. Толстый почувствовал чужое дыхание рядом, чей-то случайный локоть в ребро. Он не отступил. Не мог.

Круг стоял молча. Никаких “красава”. Никакого смеха. Даже Снайпер молчал.

Толстый смотрел и не мог отвести взгляд. Он чувствовал, как изнутри что-то прорывается наружу. Не жалость даже. Страх и стыд. Страх от того, что можно и так. Стыд от того, что никто не остановил. И теперь от этого не отмыться.

Толстый вдруг осознал, что вокруг нет привычного “после драки”. Обычно после драки толпа ещё долго стоит. Смеются. Обсуждают и пересказывают удары. Врут и перевирают. Адреналин, смешанный с тестостероном – гремучая смесь – разгоняет горячую кровь пацанов. Но не в этот раз.

Не в этот раз. Это была не драка. Это была казнь. Показательная казнь того, кто осмелился посягнуть на статус.

Кто-то первым сделал шаг в сторону. Потом отошел второй. Потом третий. Круг рассыпался, как рассеивается дым от потухшего огня. Люди уходили в стороны, во дворы, к подъездам. Быстро. Не оглядываясь. Как будто каждый хотел успеть уйти до того, как станет свидетелем по-настоящему.

Никто не говорил. Точнее – не обсуждали случившееся. Разошлись тихо, как воры в ночи. Только тут и там какие-то бытовые вопросы.

Тихое:

— Что там завтра по алгебре?

— Не в курсе, по физике контрольная, вроде..

И все в том же духе. Как будто ничего не было. Как будто только что у всех на глазах не избили до полусмерти их одноклассника. Такого же пацана, как каждый из них.

Ушел и Толстый. Ноги, все еще непослушные, несли его в сторону дома.

Он шёл и чувствовал, что мир стал другим. Не вокруг — внутри. Как будто у него в голове что-то необратимо провернулось. И теперь уже не станет, как было.

Дорогой Толстый испытывал какой-то липкий ужас. Шок от происшедшего. «Как, почему он - Гусь не остановился? Почему он – Толстый, - не остановил?? Почему другие не остановили?! Из «А»-класса – они же одноклассники, друзья??! Почему НИКТО не вмешался?!!» Его жгла смесь страха, стыда, словно мерзкой холодной липкой бечевкой обвивая сознание.

Вечером он пытался есть. Не получалось. Он лежал на кровати, пытаясь уснуть. Слышал, как в подъезде хлопают двери. Как где-то во дворе лает собака. Как сосед сверху включает телевизор. Как на кухне мать тихо что-то говорит отцу.

Обычная жизнь.

Только Толстый знал: сегодня она разделилась. На “до” и “после”.

И дело было не в драке.

Дело было в том, что никто не остановил. Что он сам не вмешался.

Глава 8

Утро после драки было обычным. Как будто ничего не изменилось.

Во дворе стояла та же мокрая весна. Серый воздух. Лужи на привычных местах. Сугроб у стены за ночь не исчез. Просто осел еще больше, стал ниже, грязнее. Как будто и он устал.

Толстый проснулся раньше будильника. Лежал и смотрел в потолок. Пытался вспомнить, в какой момент вчера он перестал быть мальчишкой. Не нашёл. Там не было одного “щелчка”. Там было много мелких. И самый главный — не сама драка. А то, что он стоял. Стоял и только смотрел. Как все.

Он встал, умылся. Вода была холодная, будто её нарочно держали такой, чтобы не расслаблялся. На кухне мать ставила чайник. Отец уже собирался на работу, застёгивал куртку, кашлял, ругался на ботинки, которые не высохли. Всё было как всегда. Дом работал по расписанию. В доме не было ни Гуся, ни Шмеля, ни стены спортзала. В доме было утро.

— Ты чего бледный? — спросила мать, внимательно взглянув на него.

Толстый пожал плечами.

— Нормально, — сказал он.

Это “нормально” универсальное у подростков. Оно означало “не лезь”. Оно означало “сам разберусь”. Оно означало “я не хочу говорить”.

Мать кивнула. Ей было проще поверить. У неё своих дел хватало. У взрослых всегда хватает своих дел. Они живут так, будто дети сами себе отдельная страна.

Он ел через силу. Каша не лезла. Чай был слишком сладкий. Горло было сухое. Он думал о том, что сегодня всё должно быть иначе. Что должны быть последствия. Что кто-то должен прийти. Взрослые. Милиция. Родители. Директор. Хоть кто-то.

Но уже в этот момент, на кухне за столом, он предчувствовал, почти что знал: никто не придёт. Потому что вчера они ушли молча. Как после преступления. И молчание — это тоже договор. Негласный. Самый крепкий.

По дороге к школе его будто тянуло назад. Ноги делали шаг и тут же тормозили. Он чувствовал как тело сопротивляется. Тело не хотело обратно в то место, где можно так.

У крыльца было скользко. Дворник опять махал лопатой. Тот же дворник. Та же лопата. Он продолжал ворочать мокрый снег и бросать его под деревья. На Толстого он не смотрел. Дворник не был частью их мира. Он был фоном. Как батареи, как мел или парты.

Внутри все те же привычные звуки и запахи. Школа действительно была законсервирована. Как банка.

Толстый поднялся на третий этаж. И уже на лестнице понял: вчерашний день не закончился. Он просто перетёк в другое состояние. В шёпот, в низкое урчание.

Коридор гудел тихо. Не как обычно. Обычно шум был живой, бесстыдный. Сегодня он был плотный и осторожный. Люди говорили вполголоса. Смех был короткий, как кашель. Кто-то здоровался, пожимал руки. Но рукопожатия были не такие. Короткие, крепкие. Слишком мужские. Как будто все проверяли друг друга: ты был? ты видел?

— Слышь, — сказал кто-то рядом, — а он чё, реально…?

— Да. Говорят, зубы.

— Да ну…

— Да я видел. Он потом… как тряпка.

Толстый прошёл мимо. Он не хотел слышать. Но слышал.

Ему бросили в спину:

— Толстый!

Он не повернулся. Он шёл дальше. В школе иногда спасает не смелость, а скорость. Быстро пройти, быстро раствориться, быстро быть “как все”.

Шмеля в школе не было.

Это было первое, что Толстый заметил. Не потому, что он специально смотрел. Просто пустое место всегда заметно сильнее, чем занятое. Вчера вокруг Пети была толпа. Сегодня была пустота. Пустота тоже собирает людей, только по-другому.

Толстый зашёл в класс. Сел. Открыл тетрадь. Рядом кто-то шепнул:

— Шмель в больнице.

— Да чё ты гонишь.

— Да точняк, мне братан сказал. Он там… нормально, в целом, но вроде сотрясение.

“Нормально”. Это слово снова ударило. Вчера “нормально” выглядело так, как выглядело. А сегодня они называли это “нормально”. Потому что иначе было страшно.

Ирина Георгиевна вошла в класс. Как всегда — собранная, ровная, аккуратная. Журнал под мышкой. Волосы уложены. Она поздоровалась. Класс ответил. И всё.

Никакой паузы. Никакого “вчера”. Никакого “прошу всех”. Никакого “мы разберёмся”. Она просто сказала:

— Открыли тетради. Записываем.

Слова пошли ровно, как вода из крана. Урок начался. Школа включила режим “ничего не было”.

Толстый смотрел на неё и не мог понять — она правда не знает? Или знает и делает вид? Внутри у него поднималась злость. Тихая, вязкая. Поднималась не к горлу, а куда-то в грудь. Туда, где обычно живёт вера, что взрослые всё-таки взрослые.

Он попытался слушать. Не получилось. В голове стоял кадр: Шмель у стены. Руки у лица. Гусь отводит руку и бьёт. Сухой звук головы о стену. И потом — хруст. Толстый вздрогнул, когда рядом кто-то уронил ручку. Звук был похожий. Он понял, что теперь будет реагировать на любые резкие щелчки.

Он посмотрел на Рудого. Рудик сидел впереди, как всегда. Спина ссутуленная. Голова чуть наклонена. Ручка в пальцах. Но рука у него не писала. Он опять просто держал ручку, как держат амулет. Чтобы было хоть что-то, за что держаться.

На перемене Толстый вышел в коридор. Коридор сразу принял его обратно, как вода принимает камень. Всё ожило, но ожило странно. Все говорили, но говорили про одно и то же.

— Вчера жесть была.

— Он упал, и всё.

— Да он не просто упал, ему…

— Тихо ты.

— А Гусь где?

— Не пришёл.

Это было важно: Гуся не было.

Толстый понял, что отсутствие Гуся — не наказание. Это пауза. Пауза, в которой все ждут, как система отреагирует. Система пока молчала.

Кто-то сказал:

— Гусь дома сидит. Отец сказал, не ходи.

— Да ты гонишь. У него отец прокурор, ему похер.

— Ну…

И это “ну” тоже было важным. Даже у тех, кто любит сильных, внутри сидит страх: а вдруг это уже слишком? А вдруг за это реально прилетит?

Толстый поймал себя на том, что он тоже ждёт. Он ждал не потому, что хотел крови. Он ждал справедливости. Как мальчишка ждёт, что взрослый вмешается и остановит. Он ждал, что директор вызовет. Что классную вызовут к директору. Что будут звонить родителям. Что будет хоть какая-то форма наказания.

Но в школе справедливость не всегда выглядит как справедливость. Иногда — как тишина.

К большой перемене Рудику стало хуже. Это было видно сразу. Он держался, но его трясло. Он был бледнел. Часто сглатывал, как будто горло зажало. На уроках он смотрел в одну точку. На перемене стоял, облокотившись на стену и почти не двигался.

— Ты что, заболел? — спросил Толстый тихо.

— Не знаю, — сказал Рудик.

И добавил, как будто оправдывался:

— Наверное, простыл.

Толстый понял: это не простуда. Это то, что нельзя назвать. Страх, который тело пытается вывести наружу, как яд. Рудик был тонкий, слишком тонкий для того, что произошло. Для него вчерашнее было слишком.

— Домой иди, — сказал Толстый.

Рудик покачал головой.

— Если уйду, разговоры пойдут, — ответил он.

Вот оно. Даже болезнь в школе — это поступок. И поступок надо оплатить.

На второй день всё повторилось. Шмеля не было. Гуся не было. Ирина Георгиевна продолжала уроки, как будто ничего не случилось. Учителя в коридорах смотрели мимо, куда-то поверх учеников. В учительской, конечно, знали. Толстый это чувствовал. Невозможно было не знать. Вчера это видели десятки глаз. И всё равно школа жила дальше. Это была не просто трусость взрослых. Это было выживание системы. Система не любит, когда её трогают руками.

Слухи тем временем росли. Как плесень.

— Говорят, Шмелю зубы выбили.

— Говорят, у него сотрясение.

— Говорят, мама в больнице орала.

— Говорят, отец Гуся всё решит.

Толстый слушал и понимал: слухи — это способ снять вину. Когда ты пересказываешь, ты будто участвуешь словами, а не телом. Ты будто делаешь что-то. А на самом деле ты просто размазываешь событие по всей школе, чтобы оно стало общим и перестало быть личным, твоим.

Гусь появился на следующий день.

Не утром. К третьему уроку, как будто специально. Чтобы коридор успел его увидеть.

Толстый услышал это ещё до того, как увидел. Коридор вздрогнул. Волна прошла по людям. Кто-то резко засмеялся. Кто-то замолчал. Кто-то притворился, что смотрит в стенгазету.

Гусь шёл спокойно. Как по своему дому. И на руке у него был гипс.

Белый гипс. Чистый. Почти праздничный. Он держал руку чуть приподнятой, будто демонстрировал. И все смотрели. И смотрели не как на травму. Смотрели как на знак. Как на медаль.

— Во, — сказал кто-то. — Воин, - и гоготнул невпопад.

— Пальцы сломал, — шепнул другой.

— Об зубы, — добавил третий и усмехнулся.

Эта фраза — “об зубы” — ударила Толстого сильнее, чем недавний хруст. Потому что в ней не было жалости. В ней была жестокость, гордость. В ней была насмешка. В ней было право.

Гусь улыбался. Он пожимал протянутые руки своей левой здоровой рукой. Он говорил:

— Здарова.

Ему отвечали быстро. Почти радостно. Как отвечают сильному, который вернулся и подтвердил: всё под контролем.

Толстый стоял и смотрел. Он ждал, что кто-то спросит: “Шмель где?” Что кто-то скажет: “Ты переборщил.” Что кто-то хотя бы отвернётся. Но никто не отвернулся. Даже те, кто вчера молчал.

Потому что в школе выгоднее быть рядом с победителем. Даже если победа плохо пахнет.

На уроке Ирина Георгиевна заметила гипс. Она не могла не заметить. Взгляд задержался на секунду.

— Валик, что с рукой? — спросила она ровно.

Гусь улыбнулся. Лёгкая, почти детская улыбка.

— Да так… прыгнул неудачно, — сказал он. — На физре.

Она кивнула.

— Береги себя, — сказала она, - осторожней надо.

И продолжила урок.

Толстого передернуло. «И всё?? И ЭТО ВСЁ?? – «осторожней надо?!»»

Толстый услышал это “береги себя” и почувствовал, как у него внутри что-то опускается. Не злость даже. Разочарование. Как будто ты держал в руках тонкую хрустальную сферу и надеялся, что она выдержит, а она тихо лопнула как мыльный пузырь.

Он посмотрел на Гуся. Тот пытался писать левой ровно, поднимал эту же - левую руку, отвечал уверенно. Удобный ученик. Правильный. И гипс делал его ещё “правильнее”. Как будто даже травма у него по расписанию.

А Шмеля всё не было.

К концу недели слухи стали тупее и злее. Они перестали быть “страшными” и стали “интересными”. Школа переваривала.

— Говорят, он теперь без зубов будет, — сказал кто-то возле раздевалки, как будто обсуждал футболиста, который сломал ногу.

— Да не, вставят, — ответил другой. — У него родители богатые?

— Какое богатые, ты чё, — вмешалась девчонка из “А”. — Он же с мамкой живёт. И сестра у него мелкая.

Толстый остановился. Не специально. Просто услышал слово “сестра”.

— Какая сестра? — спросил кто-то.

— Ну, младшая. Он же один пацан в семье. Мать поздно родила. Старуха почти, — сказала девчонка и тут же осеклась, потому что слово “старуха” в контексте Пети звучало грязно.

— А отец? — спросил кто-то.

Девчонка пожала плечами.

— Нету. Она одна. Они в общаге раньше жили, потом комнату какую-то сняли. Вроде… — она махнула рукой. — Да какая разница.

И ушла.

У Толстого в груди вдруг стало пусто и холодно. Он не знал Петю близко. Шмель был из “А”, лидер своей маленькой стаи, музыкант, баскетболист по выходным, пацан с улыбкой. Он казался из тех, кто сам себе хозяин. А теперь оказалось, что за ним нет никакой стены, никакой силы. Никакого отца. Никакой “за него придут”. Только мать, которая поздно родила, и младшая сестра, которой, наверное, сейчас страшно смотреть на его лицо.

Эта информация пришла к Толстому случайно, как почти всё важное. В школе важное никогда не объявляют в микрофон. Оно просачивается.

В пятницу Шмель показался в школе.

Толстый увидел его сначала издалека. В коридоре. Между людьми. Петя шёл медленно, как будто учился заново ходить. Толстый старался не рассматривать его лицо уж слишком явно. Но он не мог не смотреть. Как не могли и другие. На лице — желтеющие синяки под глазами. Не свежие, но ещё заметные. Скулы опухшие. Губа чуть перекошена. Во рту что-то изменилось — Толстый не сразу понял что. Потом понял: улыбки нет. Там не хватало зубов. Не всех. Но достаточно, чтобы лицо стало другим, поменялось.

Шмель держал голову чуть ниже, чем обычно. Он прятал глаза. Не так, как Рудой прячет всегда. А так, как прячут те, кто недавно был лидером и вдруг стал слабым.

Самое страшное было не в его лице.

Самое страшное было в том, как на него смотрели его же.

Его “А-шники” стояли группой у окна. Те же, кто ещё недавно кричал “порвали”. Те же, кто на площадке держался рядом с ним. Толстый видел, как они на секунду заметили Петю — и как будто отвели взгляд. Не все сразу. Один отвернулся, второй сделал вид, что смотрит в окно, третий резко заговорил о чём-то другом, слишком громко.

Шмель прошёл мимо них. Никто не шагнул к нему. Никто не сказал: “Ты как?” Никто не хлопнул по плечу. Никто не протянул руку. В лучшем случае — короткий кивок. В худшем — пустота.

Так стая избавляется от слабого. Не потому, что злые. Потому что боятся. Боятся быть рядом с тем, кого уже уронили. Словно боятся заразиться.

Толстый стоял у стены и смотрел. Он не мог отвести взгляд. Он видел, как Петя идёт, как будто несёт на себе не рюкзак, а тот самый день. Он видел, что Пете сейчас больно не физически. Физическая боль уже прошла. Ему больно другое. То, что хуже синяков.

Он увидел, как Петя Шмелев остановился у кабинета “А”. Потянулся к дверной ручке. Рука дрогнула. Он будто подумал: “а надо ли мне туда?” Потом всё-таки открыл дверь и вошёл.

Толстый поймал себя на мысли: сейчас там, за дверью, будет самое страшное. Не драка. Не удар. А тишина. Тишина людей, которые решили, что лучше забыть. И забыть — значит оставить одного.

На перемене Толстый увидел Ирину Самуиловну. Классная руководительница «А»-класса, она шла по коридору, разговаривала с кем-то из учителей. Лицо у неё было обычное. Она улыбалась своей чуть сдержанной служебной улыбкой. Так она улыбалась всегда. Ничего необычного. Школа снова включила режим «ничего не случилось».

Толстый ждал, что Ирина Самуиловна остановится у Пети, скажет что-то. Но она прошла мимо. Может, она сказала потом. В кабинете. Наедине. Толстый не знал. И это было ещё хуже: наедине школа умеет делать вид, что она человечная. А по-настоящему важное происходит на глазах у всех.

Петя вышел из кабинета на минуту — в туалет или за водой. Толстый увидел его в коридоре и почувствовал странное желание подойти. Сказать хоть что-то. Не “держись”, не “прости”, не “я видел”. Сказать простое: “Ты живой?” или “Как ты?” Но он не подошёл.

Потому что рядом стояли “А-шники”. Потому что рядом мог быть Снайпер. Потому что рядом мог быть Гусь. Потому что слово “стукач” висело в воздухе даже тогда, когда никто его не произносил.

Толстый стоял и молчал. И от этого ему стало противно.

Петя прошёл мимо. Не посмотрел на Толстого. И Толстый понял: Петя сейчас вообще никого не видит. Он смотрит внутрь, в себя. Туда, где в тот день оборвалось что-то важное. Там, где он был лидером. Там, где он был “Шмелём”.

А теперь он просто Петя. Петя – Шмель - пацан с синяками. Пацан без зубов. Пацан без стаи.

Гусь в эти дни ходил по школе как хозяин. Гипс был на руке, но он всё равно был сильнее всех. Даже с гипсом. Н перемене он шутя бил кого-то загипсованной рукой в живот, не сильно – как бы в шутку. Потому что сила — это не пальцы. Сила — это право.

Он улыбался. Он отвечал у доски. Он здоровался. Он мог сказать что-то шутливое. Мог даже быть “добрым”. И от этого было страшнее.

Толстый ловил себя на мысли: теперь все будут делать вид, что Гусь — нормальный. Потому что так безопаснее. Потому что иначе надо признать, что вы живёте рядом с человеком, который может так. И что вы ничего не сделаете.

Рудой слёг к концу недели. Не сразу. Сначала он держался, потом начал кашлять, потом у него поднялась температура. Толстый узнал об этом на уроке, когда Ирина Георгиевна сказала:

— Леусов отсутствует. Заболел.

Сказала так, как говорят “нет карандаша”. Рудой отсутствует. Заболел. Дальше по программе.

Толстый сидел и понимал: Рудой не просто заболел. Он не выдержал. Его тело взяло на себя то, что он не мог сказать словами.

И Толстый вдруг понял, что он тоже “болеет”. Только по-другому. У него нет температуры. У него не кашель. У него внутри живёт тяжесть. И эта тяжесть, если её не вывести, останется с ним надолго.

В пятницу, после уроков, Толстый вышел во двор и специально пошел туда – за школу. Ноги не хотели идти, но он приказал себе – он требовал от ног подчинения. Он не подошёл туда близко. Теперь он был здесь один. Смотрел с расстояния. Сугроб у стены был уже почти растаявший. Дворник его разбросал, как мог. Но на этом сугробе всё равно было видно грязное пятно. Тёмное. Неровное. Как будто снег помнил.

Толстый ненадолго остановился. Почувствовал тяжесть в животе. Ветер ударил в лицо. Он вдохнул и почувствовал запах мокрой земли. Жизнь шла дальше. Весна вступала в свои права. Набухали почки.

А у него внутри что-то остановилось.

Он думал о Пете и его матери. О младшей сестре. О том, как Петя пришёл в школу, и никто не подошёл. О том, как Гусь ходит с гипсом и улыбается. О том, как Ирина Георгиевна сказала “аккуратней надо” — и продолжила урок.

И Толстый понял: сегодня он впервые по-настоящему перестал верить, что справедливость приходит сама.

Её либо создают. Либо её нет.

А он вчера стоял. И сегодня тоже стоит.

Где-то глубоко внутри уже рождалось решение. Пока без слов. Пока без плана. В конце следующей недели он узнал, где находится ближайшая секция бокса и записался в неё.

Глава 9

Эпилог.

Денис Кораблев ехал в маршрутке. Он давно уже не был «Толстым» – теперь к нему обращались в основном по имени отчеству. Денис Данилович. Он знал, что ему дали прозвище ДД, звучавшее как «ДэдЭ». Называли так коллеги, подчиненные и то, только за глаза, уважительно. Теперь он был коммерческим директором крупного холдинга. Машина была в ремонте, такси не удавалось поймать, и он сел в эту старенькую маршрутку. Внутри почти никого не было. Только он и женщина с ребенком, сидевшая сзади.

Ребенок – пацаненок лет семи-восьми, совсем еще дитя, судя по голосу.

Мать интересовалась делами в школе.

Денис не особо прислушивался, его голова была забита работой.

— Ребята обижают, - пожаловался пацан.

— В смысле, обижают?, - заинтересовалась мать.

Денис прислушался.

— Ну как обижают, нарываются постоянно. Особенно Жорка.. Синицин.

— А ты не робей, - твердо сказала мать.

— Тебе легко говорить, - резонно ответил малыш. — Их много, я один.

— Все равно., - отрезала мать, - Сколько бы их ни было.

Денис теперь уже слушал внимательно. Это так отличалось от всего, чему учила его собственная мать со своим вечным «не лезь», «будь умнее», «иди - извинись».

— Знаешь, что надо сделать, - продолжала она – найди самого главного. Самого наглого. Ну хоть бы и того, как ты сказал его зовут?

— Жора. Жора Синицын.

— Ну вот, в следующий раз, когда к тебе полезут, особенно этот Жора – лезь в драку!

Денис обомлел. Как? Как она могла говорить такое?

— Ну мам, - они же сильнее.., - не унимался пацан.

— Все равно. Лезь в драку! И лучше всего – именно с этим – Жоркой. Бей изо всех сил. Я тебе разрешаю.

— Мам, он меня точно побьет, пойми!, - мальчуган говорил уже не так уверенно.

— Это не важно. Можешь палку взять, кирпич, что угодно. Бей изо всех сил, бей куда попало, - требовала мать.

— Мам, он все равно сильнее.., - теперь уже совсем неуверенно говорил мальчик, почти шепотом.

— А теперь слушай внимательно.

Денис тоже слушал очень внимательно.

— Может тебя побьют. Жора побьет. Но это не важно. Важно, чтобы ты подрался. И дерись как.. не знаю, как в последний раз, отчаянно. Бей изо всех сил и не сдавайся. Если ты так поступишь, - от тебя отстанут. Раз и навсегда. Поверь мне. Найдут кого-то другого. Максимум – еще раз попробуют. Выбирай и бей самого наглого, самого сильного. Я не буду тебя ругать.

Сердце Дениса забилось сильнее. Ему так хотелось повернуться и сказать этой женщине: «Спасибо». Он знал, насколько она была права. Он не понимал, откуда ей – женщине известны эти законы. По наитию? Трудное детство? Прочитала где-то? Не важно! Суть. Она очень четко уловила суть: перебори страх, страшно всем. Бей самого сильного и бей отчаянно. Он подумал, что даже если пацан будет использовать в драке палку или кирпич, он вряд ли нанесет серьезные травмы противнику – в этом возрасте дети еще слишком слабые. Но он покажет, что он не жертва. Покажет толпе. Фокус стаи сместится, найдут другого, не более слабого физически, более удобного.

— Ладно мам..

— Не ладно, не ладно, - ты понял, что я сказала?, - она говорила спокойно, размеренно, будто вязала свитер, или нет – кольчугу.

— Понял, мам.

— Анука повтори, - все так же спокойным тоном.

— Надо подраться. С Жоркой.

— Да, все правильно, сынок, на вот – бутерброд, нам еще долго ехать, - она начала рыться в сумке.

Денис ехал как завороженный. Сзади донесся запах колбасы. И тишина. Только гул мотора маршрутки. Денис смотрел в окно, за которым мелькали деревья. Он вспомнил ТОТ день. Он многое понял с тех пор. Понял, про себя, про ту школу, про своих родителей – интеллигентов. И понял про учительницу. Он любил ее. Но долго не мог простить за то, за тот день и за то, что Гусю все сошло с рук.

Он вспомнил как на двадцатой встрече выпускников обсуждали школьных товарищей. Гусь не пришел – он не был ни на одной из этих встреч. Не было и Шмеля.

Тогда он случайно узнал, что Гусь пошел по стопам отца, в прокуратуру. Затем его за что-то взяли – вроде на взятке. Он отсидел. И больше не показывался. Что стало с Петей Шмелевым – никто не знал.

Уже выходя из маршрутки Денис все таки мельком оглядел кресла, которые были сзади. В маршрутке никого. Только молодая женщина, ласково смотрящая на малыша. Она обнимала его одной рукой – мальчуган лопал бутерброд, смотрел в окно и о чем-то думал.