Портреты друзей

Глава 1

Пережив суматоху первого месяца учебы в институте, я пришел в начале октября 1971 г. в ближайшее к Гидромету почтовое отделене, чтобы поздравить отца с Днем Учителя. Заполнив телеграмму, встал в очередь за ясноглазой и круглолицей девчушкой. Разговорились. Она отсылала поздравительную телеграму учителям в ее бывшей школе. Наташа Китайская. Как и я — новоиспеченный студент Гидромета, метеоролог. Когда узнала, что я — океанолог, сказала, что хочет перевестись в океанологи с метеофака через год-другой. «Я буду у вас обязательно!» Мне понравилось, как она это сказала. Твердо. И действительно, через полтора года Наташа Китайская перешла в нашу группу не имея ни одной «четверки» за три прошедших семестра.

В своей жизни я встречал женщин с сильным характером. Наташа одна из них.

Наши отношения за годы учебы не выходили за рамки типа: «Наташа, дай твой конспект переписать лекцию по синоптике» (с которой вчера сбежал). Наша дружба началась после института. Наташа была единственным человеком в нашей группе, для которой было по-настоящему важно собрать всех нас в Одессе на 5-летие, на 10-летие.... на 20-летие окончания института.

Я приехал на встречу в Одессу в 1986 г. через десять лет после выпуска. Приехал после очередной экспедициии (как там у Высоцкого? «Весь в деньгах и друзьях...»). Я не видел никого из группы в течение десяти лет. Наташа очень похорошела, расцвела женской красотой. И это после довольно напряженного периода жизни, в течении которого она родила сына и защитила кандидатскую диссертацию. Очень мы тепло встретились тогда.

Потом случилась перестройка и бардак в державе.

У Наташи начались семейные проблемы, она развелась с мужем. Но, по-прежнему, старалась собрать нас всех вместе.

В 90-е наступили по-настоящему тяжелые времена. Все, кто работал в науке либо уходили в бизнес; либо, как я, пытались найти работу за рубежом. У женщин была еще одна возможность - выйти замуж за иностранца. Мы жили во Флориде в конце 90-х, когда вдруг в нашей квартире раздался звонок. Звонила Наташа. Она познакомилась с американцем, они поженились, и она приехала в Америку. В ее голосе было мало оптимизма. Жизнь у них не сложилось и через год она вернулась в Одессу. Нужно было начинать все заново.

Как пишут в романах «шли годы». В начале 2011 я получил от Наташи емайл, что надо бы нам встретиться на 35-летие окончания института. Я приехал в Одессу.

Я встретил уверенного в себе и благополучного человека. Наташа (исходя, возможно, из своего личного опыта) организовала службу знакомств on-line,обзавелась своим вебсайтом, потом, когда появились деньги, купила старую квартиру в самом центре Одессы, сделала там ремонт и выгодно продала ее. Потом купила еще несколько квартир, перестроила их и превратила в дорогие гостиничные апартаменты. Я жил в одном из этих апартаментов неделю. В 2011 году Наташа настолько успешно вела дела, что скупала верхние этажи домов в центре Одессы, вкладывая деньги в недвижимость. И всего этого она добилась CAMA.

Мой друг Наташа Китайская (сейчас — Наталья Дерибаска). Я горжусь нашей дружбой. Дай Бог тебе здоровья и долгих лет жизни!

------

Валя Зинченко был один из средних студентов в нашей блестящей группе. Честно говоря, я редко обращал на него внимания до начала 3-го курса. Валя был тих, незаметен, ничем себя не проявлял и не выделялся. Было непонятно, зачем он вообще поступал (и как смог поступить?) на «океанологию» с ее драконовским проходным баллом.

После второго курса я провел лето в стройотряде. Вернувшись в сентябре в Одессу, я с неприятным удивлением обнаружил, что моей фамилии нет в списке на общежитие. Здесь же, возле стендов, я увидел Валю Зинченко. Он также был обескуражен, поскольку, как и я, не нашел себя в бумагах на «общагу». Нужно было искать квартиру, и мы решили делать это вместе.

До сих пор для меня непонятно, как в советское время могли появляться такие люди как Валя, которые, несмотря на закрытость страны, на идеологию, на промывку наших мозгов комсомолом, был полностью ориентирован на западную культуру. Валя «косил» под хиппи: заплатанные расклешенные джинсы, длинные волосы до плеч, короткая нейлоновая курточка, сумка на широком ремне через плечо, отрешенность во взгляде. Валиной всепоглащающей страстью был рок, а главный его кумир - Элис Купер. У Вали был японский кассетный магнитофон (редкая вещь по тем временам), который он мог слушать часами. Beetlеs, Deep Purple, Rolling Stones, и, конечно же, Alice Cooper (многократно). Альбом Элиса Купера Billion Dollar Babiesмы слушали до умопомрачения. Когда, при первом звуке его голоса, Валя уходил в нирвану, я открывал свои конспекты по динамике океана. Элис Купер и функция полных потоков удивительным образом уживались во мне.

В 2001 г., уже прожив в Америке шесть лет, я нашел работу в Калифорнии и собирался переезжать туда из Флориды. Пакуя вещи, я неожиданно обнаружил старую записную книжку. Полистал ее и наткнулся на телефон Валиных родителей в Волгограде. Прошло 25 лет после окончания института, в течение которых мы с Валей не виделись и не общались. Я набрал номер и.... услышал Валин голос. Это было как чудо. Его родители умерли, квартира стояла пустая. Валя, живя в другом месте, приходил раз в месяц на полчаса в родительскую квартиру посмотреть все ли там в порядке. Именно в эти полчаса я его и застал. Мы оба были растроганы до слез. Он, после окончания Гидромета не работал по специальности ни одного дня... сначала был год армии, потом работал в милиции, стал следователем, закончил заочно юридический факультет университета.

Вспомнили нашу молодость, Одессу, Элиса Купера. Повздыхали, помолчали в трубку... что тут скажешь?... «жизнь моя, иль ты приснилась мне?». Более я о нем не слыхал.

------

Мой друг Сергей Пионтковский был морским биологом. То что он изучал и на что потратил свою жизнь — не поддается нормальному человеческому пониманию. Сергей изучал зоопланктон: микроскопические, видимые только в микроскоп рачков. Которые (sic!), составляют рацион самых больших млекопитающих на Земле, китов.

Сергей работал в Институте биологии Южных морей. В красивом, 19-го века здании, аккурат напротив Гидрофизического Института через Артиллеристскую бухту. Познакомился я с ним так.

В один из последних дней моей аспирантуры, одуревший от Фортрана, распечаток, перфокарт, и институтской ЭВМ, постоянно зависающей от моих задач, я, часов в 6 вечера, проклиная все на свете, в очередной раз решил «закрыть» свое занятие наукой. Облегченный принятым решением, я направился домой. Возле причалов Артиллеристской бухты повстречал Сашу Субботина, приятеля, работавшего в отделе морской гидрологии Института биологии Южных морей. Увидев мой удрученный вид, он спросил, что случилось. Я в образных выражениях об'яснил ему, что я думаю о главном компьютере Морского Гидрофизического института, о науке вообще, о своем идиотском решении связать с ней (наукой) свою судьбу, и о том, что сегодня вечером, вот только что, несколько минут назад, я принял решение бросить все на ….

Саша, человек интеллигентный и спокойный, подумал пару минут и сказал, слушай, мои друзья пригласили меня сегодня вечером на рюмку чая, пошли вместе со мной. В том моем состоянии меня не нужно было долго уговаривать. Так мы пришли в гости к Пионтковским. Сергей три месяца назад как зашитил кандидатскую диссертацию и месяц как назад вселился в кооперативную квартиру. Нас встретила симпатичная пара: Сергей и его жена Галя. Сергей, небольшого роста, аристократически изящен, с открытой улыбкой. Галя излучала само радушие и гостеприимство. Третьим членом семьи был громадный и холеный доберман.

Заморская музыкальная аппартура, негромкая музыка, коньяк (!), отдававший золотом на низком столике (там же стояло блюдо с бутербродами) — все это было для меня как из другой жизни. Пара приглашенных гостей уже пришли, ждали Сашу (который привел меня). Саша отрекомендовал меня как аспиранта-физика из Морского Гидрофизического института. Серега заинтересованно спросил, чем занимаюсь.Услышав ответ, сказал, как здорово! Есть предмет для разговора, который, впрочем, сегодня мы обсуждать не будем. А будем пить коньяк и есть бутерброды. Вот так в полутьме приглушенного света, музыки Space, и коньяка прошел этот вечер, полoживший началу нашей 40-летней дружбе.

А Саша Субботин, дай Бог ему здоровья, сохранил мою карьеру океанографа.

Серега Пионтковский не был ангелом в жизни (кто из нас был?). Но в нем присутствует редкое по нынешним временам качество — умение дружить свято и безкорыстно. Скольким людям (включая меня) Серега помог в жизни — не счесть. Но и пострадалoн от зависти людской по-полной.

В 90-е он жил на два дома: работал в Морской Лаборатории Плимута в Англии и продолжал быть старшим научным сотрудником Института Биологии Южных морей в Севастополе.

В один из его приездов из Англии в Севастополь, на Ученом совете Института Биологии один человек обвинил его в «сливе» западу уникальных биологических данных собраных институтом за 100-летнюю историю. Обвинение было полной чушью. Человек, который его выдвинул, элементарно позавидовал Серегиному успеху, кажуйщейся легкости его жизни, его работе в Англии, поездкам туда-сюда и прочей поверхностной мишуре. В нормальные годы этим выступлением все бы и ограничилось (в Ученом совете ИнБЮМа в то время сидели адекватные люди), если бы не одно «но». Это «но» было молодое государство Украина, которая в то время прилагала много усилий чтобы ее воспринимали в мире как «взрослую». А здесь такой случай: «слив» особо секретной научной информации! Никакие аргументы, что эта информация (микроскопические рачки в океане) и рядом не лежала с секретными данными, что эти результаты были получены в период Советского Союза, когда они делались всем миром, а не только его украинской частью, в расчет не принимались. Наконец, был пред'явлен официальный договор между ИнБЮМом и Морской лабораторией Плимута (где работал Сергей) об обмене научной информацией. Все было строго в рамках этого договора. И все было напрасно. СБУ, Служба безопастности Украины оседлала конька.

В конце-концов, нужно же было ей как-то оправдывать свое существование?

Долго ли коротко ли, но СБУ возбудили против Сереги уголовное дело: подписка о невыезде, отобранные загранпаспорта, у Инны (вторая Серегина жена к тому времени) нервный срыв.

Приехали!

Зависть - страшная штука!

К этому времени моя ситуация была следующей. В 1995 г. я, с Серегиной подачи, нашел работу в Университете штата Висконсин, США. Проработав там три отмеренных контрактом года, мы с Зоей переехали во Флориду; я нашел работу в Университете этого штата. Примерно в то же время наш общий друг, Леша Мишонов, начал работать (опять-таки с Серегиной помощью) в Университете штата Техас.

Узнав про эту беду, мы созвонились с Лешей и обсудили, что можем сделать. Решили, что лучше всего будет привлечь как можно больше внимания мировой биологической обшественности к Серегиной ситуации.

Леша, отличный программист, пообешал сделать вебсайт, специально посвященный Серегиной проблеме. Я, со своей сторны, сказал, что обзвоню несколько американских газет и расскажу им о случившемся.

Обзвонил.

Откликнулась Miami Herald.

Не стесняясь в выражениях, я рассказал все, что я думал об Украине, СБУ, и людях, которые в этой конторе работают (по наивности полагая, что в американской газете мой текст будет хоть как-то отредактирован). Был очень зол, поэтому выражений не выбирал. Miami Herald напечатало мое интервью, как слышало.

По иронию судьбы, через пару месяцев мы с Зоей собирались навестить родителей в Крыму. Летели через Киев. Когда Зоя прочла статью в Miami Herald, сказала, это будет счастье, если нас не арестуют прямо в аэропорту Борисполь (у нас уже была американская зеленая карта, но мы продолжали оставаться гражданами Украины). Меня, честно сказать, тоже одолевали сомнения. Украина представлялась мне как встреченная на узкой тропе незнакомая собака: вроде как непохоже, что собирается укусить, но... кто ее знает.

Нас не арестовали.

Ситуация с Серегой вдруг резко пошла на улучшение. Причиной была международная конференция биологов, которая должна была пройти в Киеве (в первый раз в Украине!) осенью этого же года. На этой конференции Серега был руководителем секции морского планктона. Узнав об этом, мы с Лешей Мишоновым, через его вебсайт, стали посылать емайлы всем заявленным докладчикам с просьбой отозвать свое участие в конференции из-за ситуации с С. Пионтковским. Это немедленно дало свои результаты.

Международная научная конференциия — это событие, всегда работающее на престиж страны, будь то Россия, Украина или Соединенные Штаты Америки. Когда на организаторов конференции в Киеве посыпались недоуменные емайлы с вопросами о Пионтковском, когда встала реальная угроза срыва всей конференции из-за ситуации с ним, проблема с Серегой была решена в течение одного дня. Дело дошло до президента Украины Кучмы, и он распорядился его закрыть.

Что мы имели в сухом остатке?

Поседевший Серега, Инна, пребывавшая еще год в нервном стрессе, и мое твердое убеждение, что на территорию государства Украина я не ступлю своей ногой более никогда. Пусть оно живет и процветает, я желаю ему успеха. Но я буду жить отдельно.

------

Сергей Григорьевич Богуславский, доктор физико-математических наук, профессор, был единственным в нашем институте беспартийным заведующим отделом. Это был человек постоянно углубленный в себя. По моим суждениям, у него, как у писателя Александра Грина, был свой внутренний мир, где он вполне комфортно жил сам с собою, по-минимуму общаясь с миром внешним. Как член ученого совета института, он обязан был быть на всех его заседаниях. Нужно сказать, что в Академии Наук существовала строгая иерархия: все члены ученого совета садились в первых двух рядах конференц-зала; остальные смертные располагались за их спинами. Сергей Григорьевич был единственным членом совета, кто всегда садился на последнем ряду. Он редко выступал, редко делал замечания, был самым покладистым членом совета. Фамилия Богуславских в России испокон веков была священической. Поговаривали, что деда Сергея Григорьевича, священника, «красные» в гражданскую войну сбросили с колокольни. Я не берусь судить о достоверности этих слухов. Всегда отрешенный, всегда углубленный в себя, рассеяный, не обращавший ни на кого внимания, Сергей Григорьевич, тем не менее, вызывал чувство симпатии к нему. Я вспоминаю один случай, происшедший в конце 70-х, в самое время брежневского «застоя». Было общее собрание Ученого совета, партийной, и профсоюзной организации института, посвященное итогом соц. соревнования (опускаю здесь вопрос, что такое «соц.соревнование» в академическом институте). Три человека за столом президиума на сцене в лице директора института, академика Б. А. Нелепо, секретаря партийной организации и председателя профкома. Цветы на столе президиума подчеркивают праздничную важность события. Директор открывает собрание и предоставляет слово профсоюзному начальнику. Тот об'являет: «Первое место по итогам соц. соревнования занял отдел экспериментальной гидрофизики, заведующий отделом д.ф.-м.н. С. Г. Богуславский». Народ в зале рукоплещет. Сергей Григорьевич встает с последнего ряда, идет к президиуму и принимает из рук директора большой красный вымпел с вышитым золотом профилем Ленина и словами «Победителю социалистического соревнования». Пожимает всем руки и возвращается к своему месту. Идя по проходу, Сергей Григорьевич говорит вроде как про себя, но так, что слышно всему залу: «Дать бы по жопе тому, кто это придумал». Зал заходится от хохота. Занавес.

------

Умер один из старейших сотрудников института П. П. Гансон, мы пришли на похороны в Дом гражданской панихиды (был такой в Севастополе). Собрались в холле, ждем начала церемонии. На стенах развешаны с десяток фотографий людей с черной лентой в углу в рамках разных размеров и стилей (развешены в целях рекламы рамок). Под каждой висит табличка «Образец». Мой приятель Витя Ястреб (человек очень близорукий) подходит к фотографиям. Он с близкого расстояния внимательно осматривает первую, добросовестно читает слово «Образец» под рамкой, затем переходит к следующей фотографии, где повторяет тот же дотошный осмотр, затем идет к третьей, и т. д. Завершив осмотр, Витя подходит ко мне и трагическим голосом сообщает: «Юра, вымерла вся семья Образцов!».

-------

Лиля Непраш (после замужествастала Л. А. Воскресенской) была настоящая русская женщина: статная, крепкая, решительная, с сильным и независимым характером. Если в моем отряде в экспедиции была Лиля Антоновна, программу отряда можно было считать выполненной еще до начала рейса. Лиля была для меня одновременно бетонной стеной, тяжелым танком, и дипломатом, способным разрулить любые экспедиционные коллизии. Я не встречал более в своей жизни русской женщины, способной так элегантно (и по-делу!) вставить в свою речь матерное словцо. Лиля это делала со всем блеском, присущим русскому языку и собственному темпераменту. В довершение, она не боялась ни бога, ни черта, и под настроение могла похулиганить (часто разрядив тем самым сложную ситуацию).

Был рейс на «Михаиле Ломоносове»; капитан - Александр Владимирович Георгокопулос. Александр Владимирович, из понтийских греков, был небольшого роста, сухощавый, подвижный человек, некапитанского вида. Но внешность обманчива; это был капитан от Бога. Судьба «Михаила Ломоносова» неразрывно связана с именем этого человека. Экспедиции в Атлантику, Тихий океан, кругосветные плавания. Нужно отметить, что капитан на корабле, это все: и суд, и прокурор, и защита. Капитан является официальным представителем страны, он ответственен за судно и за каждого члена экипажа, его слово является последним и решающим в любой ситуации. Чтобы стать капитаном таких кораблей как наши «Академик Вернадский» или «Михаил Ломоносов» нужно было иметь огромный опыт кораблевождения, сдать в жизни кучу разных экзаменов, и, самое главное, нужно было иметь соответствующий характер. У Александра Владимировича Георгокопулоса все это было. И когда нужно было быть Капитаном, он им был. Добавлю, что обращение к капитану на советских судах на «вы» и по имени-отчеству было аксиомой поведения.

Итак, была экспедиция на «Ломоносове», и в экспедиции случилось ЧП. Поставили буйковую станцию с двумя десятками вертушек, а когда пришли ее снимать, станцию не нашли. Как и куда делась - про то знает один океан. Такое событие относилось к разряду чрезвычайных проишествий. Мало того, что это были существенные материальные потери для института (около двух десятков новейших электронных измерителей течений ушло на дно), это была потеря престижа палубной команды, и, наконец, это были реальные потери для каждого члена экипажа — лишение премиальных. Доложили капитану, он велел собрать на баке палубную команду во главе со старпомом; постановка буйковой станции была их работой. Команде предстоял крупный разнос, и он не заставил себя ждать. Под навесом у главной лебедки собралась группа свободных от вахт зрителей, сочувственно взирающих на происходящее. Лиля Антоновна была в их числе.

Ситуация достигла своего максимального накала, когда вдруг раздался Лилин голос: «Саня» , сказала она, обращаясь к капитану (Саня!?... Георгокопулосу!?... капитану!?). «Саня, не бери в голову». Все вокруг замолчали, наступила тишина, а Лиля после короткой паузы: «Бери лучше в рот». От взрыва хохота «Ломоносов» чуть было не лег на борт. Нужно отдать должное Георгокопулосy - он воспринял ситуацию адекватно - рассмеялся вместе со всеми, махнул рукой (типа, ну что с вас взять?) и пошел прочь.

-------

Меня пригласили на встречу с Александром Бовиным, бывшим послом СССР (а потом России) в Израйле. До назначения послом Александр Евгеньевич работал политическим обозревателем газеты «Известия» и в течении десяти лет вел передачу «Международная панорама» на Центральном телевидении. Бовин, медлительный, грузный, замечательно умный человек в течении часа рассказывал об Израйле, о его истории, его проблемах. Потом стали задавать вопросы. Встает человек и спрашивает: «Скажите, что из себя представляет Ясир Арафат как политик? Какое у него политическое лицо?». Бовин (затягиваясь сигаретой, задумчиво): «Ясир Арафат.... Политическое лицо... А вы видели Ясира Арафата, видели его лицо?». Человек: «Да, конечно видел. В газетах, по телевизору». Бовин: «Политическое лицо такое же». Это был ответ Дипломата: сказать о политике, какое он на самом деле г..но, не сказав при этом ничего плохого.

-------

Я познакомился с Машей Семиной на концерте барда Тимура Шаова. Маша была родом из старой петербургской семьи (по отцу) и врачем в третьем поколении (по маме). Две вещи покорили меня в ней. Первое — ее неспособность сделать что-то плохое. В принципе! Не то, что бы осознанное нежелание, не то что бы ограничение в виде христианских заповедей, а органическое неумение солгать, сделать что-то нехорошее, нечестное в отношении другого человека. И это при том, что Машин характер был далеко не ангельский. Второе — это ее смех. Если она находила что-то смешным, она начинала звонко смеяться не взирая на место, время, и окружение. В первое время я чувствовал неловкость. Потом стал привыкать к ее смеху. Потом стал подыгрывать. Если Маша закатывалась смехом, я начинал укоризненно хмурить брови и шутливо-осуждающе качать головой. Маша заходилась в смехе еще сильнее, но быстро изнемогала, просила меня прекратить ее смешить и ситуация устаканивалась.

Как-то мы компанией решили отпраздновать Новый год в Монреалe. Заодно пройтись по тамошним картинным галереям (собрались вместе поклонники изобразительного исскуства) . В Монреале было очень холодно. Я, выросший в Крыму и проживший к тому времени 12 лет в Южной Калифорнии, чувствовал себя некомфортно. Маша, уроженка Санкт-Петербурга, говорила, да разве это мороз?

Наконец, наступил день отьезда. Вылет нашего самолета из Монреаля был в 8 утра. В аэропорт мы приехали в 6:00, в жуткие -30C.

И вот, читатель, представьте огромный зал в аэропорту, где перед прохождением границы собралось две или три сотни невыспавшихся, хмурых, подавленных холодом людей. Мы стоим в очереди, у нас в руках паспорта. Маша говорит: «А знаешь, почему у меня толстый паспорт (у нее уже был паспорт нового образца), а у тебя тонкий (у меня еще был старый паспорт). Это потому, что я молодая, а ты уже нет». И проникнувшись глубиной этой мысли, она начала громко смеяться. Я сердито подумал: «Ну вот, нашла время и место» , и.... был неправ. Люди вокруг нас вдруг начали улыбаться. А потом стали улыбаться люди, которые стояли за первыми людьми. А потом следующие. И волна улыбок, как волна от камня, брошенного в воду, начала расходиться от нас во все стороны и достигла, наконец, стеклянных кабинок, где сидели суровые канадские пограничники. И те, с улыбкой, стали оборачиваться в зал.

Из всех добрых дел, которые Создатель предначертал Маше сделать в ее жизни, она в то утро сделала одно: отогрела своим смехом пару сотен замерзших душ. А это, согласитесь, совсем немало.

У всего этого был неожиданный практический результат. Нас пропустили через границу едва взглянув в наши паспорта.