Порно

Глава 1

Порно - это вопрос голой жизни на выставке. Антагонист эроса, он уничтожает даже сексуальность. В этом отношении он эффективнее морали: "сексуальность не исчезает в сублимации, подавлении и морали, но гораздо увереннее в более сексуальном, чем секс: порно". Порнография черпает свою привлекательность из "предвкушения мертвого секса в живой сексуальности". Что непристойно в порнографии, так это не избыток секса, а то, что в ней вообще нет секса. Сегодня сексуальности угрожает не тот "чистый разум", который пуританически избегает секса как чего-то "грязного", а порнография. Порно - это не секс в виртуальном пространстве. Сегодня даже реальный секс превращается в порно.

Порнографирование мира разворачивается как профанация мира. Порно оскверняет эротику. В "Хвале профанации" Агамбена не признается этот социальный процесс. "Профанация" означает использование вещей, отведённых богам через освящение (сакрар), и стойку, удалённую от регулярного контакта. Это включает в себя практику "особой формы халатности" по отношению к тому, что было выделено таким образом. Таким образом, Агамбен принимает тезис секуляризации, предполагая, что каждый экземпляр сеттинг-апарта имеет подлинно религиозное ядро. В этом свете музей представляет собой секуляризованную форму, если храм - здесь тоже предметы размещаются при удалении и становятся недоступными для использования.

Точно так же Агамбен считает туризм светским вариантом паломничества: благочестивые путешествия из святого места в святое соответствуют сегодня бескомпромиссным путешествиям экскурсантов по миру, ставшему одним большим музеем. В Агамбене, наряду с секуляризацией, происходит раскол. То, что было сделано, чтобы выделиться, должно быть снова доступно для использования. Тем не менее, примеры профрантационности не должны возвращать себе предполагаемую естественность или просто наслаждаться ею как извращенным проступком (который все равно лучше, чем ничего). Скорее, речь идет об археологической дефекации как поля полярных противоречий между природой и культурой, как частной, так и общественной, единственной и общей. То есть: научиться по-новому использовать экскременты, как пытались сделать по-своему младенцы, до того, как вмешались репрессии и разделение.

В этом смысле в Батаиле либертин Сада, потребляющий женские экскременты, практикует эротизм, как трансгрессию. Но как можно сделать так, чтобы дефекация была осквернена за порогом проступка и ренатурализации? "Профанация" Агамбена призвана приостановить репрессии, которые накладывает на вещи богословский (или моральный) диспозитив. Пример, который он находит в природе, это игра кошки:

Кот, играющий с шариком пряжи, как мышь - точно так же, как ребенок играет с древними религиозными символами или предметами, которые когда-то относились к экономической сфере - сознательно использует характерные для хищнической активности поведения... напрасно. Такое поведение не стирается, а, благодаря замене пряжи для мыши... дезактивируется и таким образом открывается для нового, возможного использования.

Агамбен видит принуждение или ограничение за каждой целью; профанация, которую он предлагает, освобождает вещи в "средства без целей".

Тезис Агамбена о секуляризации ослепляет его спецификой явления, которое больше не может быть связано с религиозной практикой и даже выступает против нее. Вполне возможно, что в музее предметы стоят "на вынос", как это делается в храме. Однако именно музализация и экспозиция разрушают культовую ценность риата и заменяют ее выставочной ценностью. Точно так же туризм и паломничество стоят в оппозиции друг к другу. Туризм создает "не-сайты", в то время как паломничество привязано к местам. Относительно Хайдеггера, качество, которое делает возможным человеческое жилище, является "божественным". Такие места складываются из истории, памяти и идентичности. Эти же черты отсутствуют в "не-объектах" туризма, где люди проходят мимо, вместо того, чтобы задерживаться и проводить время. Точно так же Агамбен стремится понять наготу за пределами диспозитивного богословия, то есть "за пределами престижа благодати и химер развращенной природы". Он утверждает, что выставка дает прекрасную возможность осквернить наготу:

Именно это бесстыдное безразличие модели моды, порнозвезды и другие люди, чья профессия состоит в том, чтобы показывать себя, должны научиться приобретать: они не показывают ничего, кроме самого показа (то есть своей абсолютной медиальности). Но именно через это обнуление экспрессивности эротика проникает туда, где ей не могло быть места: в человеческое лицо. [...] Показанный как чистое средство, выходящее за рамки любой конкретной выразительности, он становится доступным для нового использования, новой формы эротического общения.