Попытки миссионерства

Глава 1. Андреич

Очередь к ревматологу еще не набралась. В холле перед кабинетом, где стоял ряд металлических стульев, сидели две женщины. Одна – «я только спросить», вторая – с талончиком №7. Я сказала, что у меня талон №2, и решила никаких разговоров не затевать.

Дело было перед очередным ВТЭКом (комиссией для определения группы инвалидности), и для меня посещение ревматолога было чистой формальностью. Сейчас придет Альбина, напишет диагноз пострашнее, чтобы наверняка вторую группу продлили, и - все в порядке…

Очередь понемногу росла, начались обычные разборки: идти по номерам на талонах или в порядке живой очереди. Мне беспокоиться было нечего, иду второй, в крайнем случае - третьей. А вот первая, с талоном №7, волновалась. Ничего себе, прийти ни свет, ни заря и оказаться отброшенной в конец очереди, мало ли что на талонах пишут! С нею не соглашался талон №1, который только что заявился. Очередь гудела.

Вместо Альбины появился Андрей Андреич. Я его уже сто лет не видела. И он, конечно, меня забыл.

Андреич был из породы ужасно некрасивых мужчин, которые жутко нравятся женщинам. Держался он, маленький, хромоногий, широконосый и узкогубый, крайне надменно, разговаривал бесцеремонно, но ему все прощалось. За что? Я думаю, что грубость и злость порою лучше безразличия. Все-таки внимание, пусть и со знаком минус.

Едва вывернув из-за угла, он рявкнул, вернее, вякнул голосом, не допускавшим возражений:

- Заходим по талонам!

Очередь, сопя и ворча, послушно перестроилась. Я зашла:

- Здрасти… - и поняла, что точно меня не помнит.

- Чем лечитесь? – начал он допрос.

Я терпеливо перечислила.

- Все?! Это не лечение! Это только обезболивание! Вы – не лечитесь, уже много лет! Вы должны лечь в больницу!

- Кто же против! – с жаром подхватила я, - Сколько лет уже «мест нет, мест нет»!

- Я выпишу лекарства новые, пролечитесь, - уже спокойнее забубнил он, царапая что-то неразборчивым почерком в карточке, - приедете через месяц, сначала – на прием ко мне, потом – в отделение кардиологии.

- Спасибо, до свидания!

Ответа не последовало.

… ВТЭК я прошла благополучно, даже слишком. То ли каракули Андреича помогли, то ли нынешний приказ Президента о бессрочных пенсиях, но в этом году меня совсем не мучили. Мельком осмотрели, даже не приказали раздеться и делать упражнения, дабы убедиться, что суставы не гнутся. А когда объявили, что дают вторую бессрочную, я завопила на весь кабинет:

- Ой, спасибо вам, люди добрые! Здоровья вам!! И деткам вашим!

Домашние мне заявили:

- Ну и смысл тебе в больницу ехать? Бессрочную ведь дали.

Но я, запомнив возмущение Андреича по поводу «нелечения», решила – еду. Вдруг нашлось лекарство от моей болезни, и я выйду из больничных стен если не исцеленной, то хотя бы подлеченной…

…И в этот раз у кабинета ревматолога шел обычный спор: в порядке живой очереди или по талонам. Я пришла, кажется, восьмой или десятой, но в талоне стояло №1, и все ждала – явится Андреич, цыкнет, и я пойду первой. Но, опоздав на полчаса, в кабинет прошествовала незнакомая молодая врачиха, высокая, с двухцветной шапочкой волос. Макушка желтая, снизу свисали коричневые пряди. Указаний относительно талонов она не дала, и торжествующий народ пошел в порядке живой очереди.

«Андреича на вас нет!» - вздохнула я и терпеливо сидела до обеда.

Узрев мой талон, врачиха нахмурилась:

- Почему вы не вошли сразу? Вам же ложиться в отделение, тем более – первая очередь?!

Что ей скажешь? Не с боем же пробиваться.

Врачиху я разглядела потом уже, на обходах в палате. Кареглазая, смуглая, яркогубая, внимательно-отстраненная. Особенно в те моменты, когда объявляла:

- Вам нужно купить лекарства, за свои деньги. Они дорогие, но без них не обойтись… И пройти дополнительное УЗИ, платное.

Ее прекрасные карие очи смотрели куда-то в сторону, а больной мысленно перебирал содержимое своего кошелька и с холодком в груди думал, что, однако, придется просить у городской родни в долг. Здоровье дороже.

Андреич носился по другим палатам, я в число его пациентов не попала. Встречая в коридоре, иногда здоровалась, иногда – нет. И все подавляла в себе желание спросить его о чем-нибудь. Но – зачем? Мне что, душевных ран мало? Тысячи и тысячи проходят через палаты. Конвейер. Каждая душа просит участия. На всех не напасешься.

Я помню его совсем молоденьким, но он и в то время был ершист и не располагал к душевному общению. А нам, больным, всем хочется любви и внимания…

…В первый день, пройдя через приемный покой, мы с санитарочкой отправились в кардиологию. Она, на вид школьница, с марлевой шапочкой на голове, знать не знала, где это отделение, но признаться в этом не хотела, и завела меня аж на шестой этаж. Пришлось самой выловить первую попавшуюся медсестру и узнать, что кардиология, как и много лет назад, находится на третьем. Санитарка шла сзади и шмыгала носом.

Глава 2. Соседки

Я ступила в знакомый когда-то коридор, и, пока ждала медсестру, наблюдала за одной больной. Это была молодая женщина, с короткими красными волосами, в дорогом спортивном костюме, желто-фиолетовом. Она шла, сгорбившись, с выражением омерзения ко всему вокруг. Я тихо вздохнула, когда медсестра повела меня в ту палату, за дверью которой исчезло это унылое существо.

В палате было пять кроватей, свободных – две. Я выбрала ту, что подальше от умывальника. По левую сторону оказалась кровать знакомой унылой особы, по правую – стройной бабушки с узлом желтых крашеных волос. Наискосок, у противоположной стены, сидела на кровати молчаливая темноволосая женщина моих лет.

Я коротко доложила, откуда я, как зовут. Ответила на уточняющие вопросы бабушки – сколько детей и есть ли муж, и взялась разбирать вещи. Наконец, с удовольствием улеглась на кровати.

Соседки мои справа и слева возобновили прерванный моим появлением диалог. Они оказались медсестрами, им было о чем поговорить. Я лежала под их тирадами, как под перекрестным огнем, и раздумывала – покормят ли меня сегодня ужином? Или вновь поступившие должны питаться подножным кормом? На обед я опоздала, и хорошо, потому что он мне, как выяснилось, и не полагался.

Бабушка, Светлана Ивановна, оказалась очень бодрой старушкой. Между делом сообщила мне, что недавно, лежа под системой, «улетела», потеряла сознание, ее вытащили с того света. Говорила она об этом спокойно, почти беспечно, и я пыталась понять – почему? Хотя на шее ее была золотая цепочка с золотым же медальоном, на котором я узнала Святого Николая, верующей ее назвать было нельзя. С Маришкой, той, в ярком спортивном костюме, ее коллегой и собеседницей, они защебетали о заговорах. Попытались исписанные листочки вручить и мне…

Пришлось мирно, но твердо сказать:

- Нет, нет, я этим не занимаюсь.

Маришка глянула на меня с изумлением:

- Помогает же!

- Помогает, - согласилась я, - но это грех. Есть молитвы, вот их и нужно читать.

Слова эти вызвали у моих собеседниц разную реакцию. Светлана Ивановна призадумалась, Маришка же тщательно сложила листочки, разгладила их на коленке и убрала в тумбочку:

- Обязательно попробую, Светлана Ивановна!

Одна соседка напротив была безучастна. Она, когда знакомились, назвала свое имя, я его тут же забыла, а теперь пыталась вспомнить. Эти две были заодно, я же искала душевной поддержки.

Раздался клич медсестры:

- На уколы! – и мы со Светланой Ивановной остались вдвоем.

- Маришке – тридцать два, она четыре года назад схоронила мужа, - торопливо осведомляла меня Светлана Ивановна, - жаль ее, такая хорошенькая, молодая. Похоже, у нее то же заболевание, что и у вас с Валентиной («ага, вот имя третьей соседки!» - подумала я). Но у вас дети, у тебя трое, у нее двое, а у Маришки деток нет…

Если честно, Маришка меня занимала мало, Валентина интересовала меня куда больше. Когда отправились на ужин, я пристроилась к Валентине. Она была ниже меня ростом, такой же комплекции, как и я, то есть средней. Волосы у нее были чуть курчавые, каштановые, до плеч. Чуть скуластое лицо и слегка раскосые темные глаза ясно говорили, что в ее роду были буряты.

Не помню, о чем мы переговаривались по дороге в столовую и обратно, но она явно повеселела. Видимо, в компании двух говорунь ей не давали и слово вставить, она обрадовалась новой собеседнице.

Я сразу почувствовала к ней необъяснимую симпатию, родственность, и впоследствии оказалось, что мы совершенно одинаково думаем, и, не сговариваясь, в два голоса, говорим одно и то же. Много до боли родного, своего, нашла я в ней, кроме одного. Но об этом потом.

Глава 3. Валентина.

После ужина я позвала Валентину сходить вниз, посмотреть, что продается в киосках в больничном холле и забросить деньги на сотовый телефон. Прошлись вдоль витрин, выбрались на улицу.

Я улучила момент и спросила ее о муже.

- Нет его у меня, - ответила Валентина, - а детей - двое, сын, институт заканчивает, и дочка тринадцати лет.

- Но он же был, - мне неловко было своей настойчивости, но, раз уж мне допрос устроили в палате и я все честно выложила, и тут как бы имела право тоже знать… На самом деле никакого права нет и быть не может. Не ответит – и не буду больше совать нос не в свои дела.

- Больно об этом говорить, - Валентина наклонила кудрявую голову, - отец моего Ромки бросил меня, когда я была беременна. Получается - нагуляла…. Студентами были, мне тогда и восемнадцати не исполнилось…

- Он же знал о ребенке?!

- Знал. Сказал, что, может быть, и не его…. Испугался. Я домой вернулась, к маме с папой.

- И не пытался найти, узнать?

- Нет.

- Ну и Бог с ним! - воскликнула я, - В старости останется один-одинешенек, некому будет чашку воды поднести! Прости его, он сам себя наказал.

- Я и простила, - Валентина выпрямилась, посмотрела на меня кроткими карими глазами, чуть улыбнулась.

- А дочка? – я почувствовала холодок в груди – снова нарушаю границы…

- Дочка - от другого. Заставил меня жить с ним короткое время, я его боялась. Он очень красивый был…

- О дочери знает?

- Нет, нет, заезжий, ничего не знает и не узнает никогда. Второй раз оказалась в ловушке.

- Детей Бог дает. Иначе бы не было у тебя дочери.

- Да, да. Замуж я ни за кого не собиралась. А доча - домашний ребенок, ласковый, скучаю по ней …

И Валентина засветилась вся. Когда улыбалась, становилась неимоверно симпатичной, залюбуешься…Мы с нею обошли вокруг больничные корпуса, и разговаривали без умолку, и смеялись, и совершенно другой вернулась она в палату.

- Что, женихов там нашли? - лицо Маришки, в обрамлении красных прядей, ширилось в улыбке, - Ишь, какие явились довольные!

- Какие тут, в кардиологии, мужики, - хохотнула Валентина, - Одни кощеи бессмертные…

- Ну не совсем кощеи, - Маришка щурилась, - Вон рыжий кот, из седьмой палаты, гладкий да сытый, по коридору ходит, в палаты заглядывает.

- Котяра тебя приглядел, - встряла в разговор Светлана Ивановна, и снова они с Маришкой перешли на диалог. Но теперь Валентина не осталась в стороне, вставляла реплики. Разговор перешел на другие темы, и я включилась в общие пересуды, хотя и чувствовала некий холодок слева и справа. Зато от Валентины шло тепло, и я перестала жалеть, что попала в эту палату.

На другой день мы с Валентиной спустились в холл. Оказались у газетного киоска, набрали газет - «толстушек», и я углядела в уголке стопку газет монархического «Союза Русского Народа».

- Дайте мне газетку, вон ту, - и знакомое издание оказалось в руках.

- Зачем ты ее купила? – лицо Валентины, исказили отвращение и ужас, - Это же русские фашисты, черносотенцы!

- Что ты о них знаешь…, - вздохнула я, - Между прочим, черная сотня – это самые преданные императору люди были. Их люто ненавидели большевики, и оклеветали, измазали грязью, как могли. А они любили Россию побольше нашего…

Валентина все еще не могла прийти в себя от потрясения.

- Ты читала, как была казнена Царская Семья? - упорно продолжала я, - Даже сына Алексия не пожалели, а ему было почти столько же лет, как твоей дочке…

- На сегодняшний день, - помолчав, продолжила я, - Это самое честное издание у нас в области. Здесь пишут то, что ты больше нигде не прочитаешь… Вот, власти собрались сносить старинное кладбище, где похоронены умершие в гражданскую войну от сыпного тифа и туберкулёза. Решили построить стадион для студентов! Сейчас свернут захоронения, и вся зараза попадёт в реку, оттуда – в питьевую воду горожан… Чисто с медицинской точки зрения бы поостереглись бы… Я уж не говорю о моральной и религиозной…

- Да я не против церкви, - выдавила, наконец, Валентина. Далее толкнула ответную речь о нерадивости и корыстолюбии священников.

- Среди них разные бывают, просто настоящих ты, видимо, не встречала.

Валентина промолчала. Наконец, решив, что в наше свободное время каждый может верить, во что хочет и читать, что ему вздумается, перевела разговор на другое. Поделилась, что обожает фантастику. Мне нечего было возразить, я сама её раньше читала взахлеб…

Глава 4. Церковная лавка

В этот же день мы с Валентиной добрались до буфета, который был в другом корпусе. Нужно было идти по переходу, ориентироваться по стрелочкам «Буфет». По пути мы разглядывали разные таблички на дверях и бумаги на стендах. Тут я и углядела объявление, что по будним дням с десяти утра до пяти вечера работает церковная лавка. Валентина на скромный листочек не обратила внимания, а я, помня ее аллергию на церковников, не стала ничего говорить.

Впереди было два нерабочих дня, и я с нетерпением ждала понедельника. В понедельник же обрушилось – анализы в семь утра, после завтрака - физиокабинет, лечебная гимнастика, массаж… Быстро расправившись с этими процедурами, спрятав косынку в карман, я отправилась в церковную лавку.

Дверь была раскрыта, я подвязалась косынкой и замялась у порога. Перекрестилась три раза и вошла. Малюсенькое помещение, скорее подсобка, а не комната. Узкая, тесная, ни окна, ни вентиляции. В таких обычно хранят швабры-коробки… Но ярко горят лампы дневного света, на стенах – иконы, родные, знакомые лики… Горят свечи в двух подсвечниках и на Кануне. На столике разложены иконки, масло, свечи, крестики… В шкафу – книги. Угол до потолка забит пустыми пластиковыми бутылями – в них привозят святую воду. Вода – в пластмассовом бачке, сверху – кружки и ковш.

Работница церковной лавки показалась мне старой. Позднее я разглядела ее и оказалось, что она чуть старше меня.

В тот, первый, раз я обошла все иконы, перед каждой помолилась. Поразил меня лик Святителя Николая. Совершенно живыми, добрыми и внимательными глазами так поглядел он на меня, что я смахнула слезу. Были там прекрасные иконы Спасителя и Богородицы, Луки Войно-Ясенецкого и других святых, но когда я брела по коридорам до палаты, очи Николая Угодника так и стояли перед глазами, так и смотрели в душу.

Крещение я приняла около десяти лет назад. Заболела лет на пять раньше, и все эти годы искала средство, которое сразу и навсегда избавит меня от свалившейся болезни.

Хотя на самом деле первая атака ревматизма была в шестилетнем возрасте, тогда я неделю ползала на коленках, больно было на ноги встать. Вылечили вроде, а исполнилось тридцать - и болезнь обрушилась, захватила целиком, я оказалась в таком же состоянии, как Маришка сейчас. Только к тому времени у меня, слава Богу, было уже трое детей.

Когда оказалась в «клиничке» первый раз, ходила, как и Маришка сейчас, скрючившись, держась за стенку, и на душе был мрак. До неба встали слова: «Болезнь – неизлечима, вас ждет инвалидность». Около пятнадцати лет прошло с тех пор, и кто бы подумал, что я буду благодарить Бога за эту болезнь? И кто бы мне сказал, что душевные раны болючее физических…

Все курсы лечения тогда я благополучно прошла, а болезнь осталась. Продержавшись какое-то время на работе, уволилась, и с головой ушла в самолечение. Читала многочисленные талмуды, к тому времени на лотки хлынула волна всяческой «целительщины», попросту – чертовщины. Чем только я не занималась! Заговоры не читала, нет. Зато обливалась ледяной водой, не ела мяса несколько лет, делала физические упражнения и йоговские «асаны», пила мочу и голодала по субботам… Углубилась в оккультную литературу, и дом заполонили книги всевозможных целителей и оккультистов… Слава Господу, вытащил меня из этого дерьма. До сих пор отмываюсь…

В начале болезнь протекала бурно, горячо. Воспаление охватило все суставы, даже челюсть открывалась с трудом. Более всего досталось ногам – я боялась, как бы никто из домочадцев, проходя мимо, не задел ноги, и рукам – не могла дочери косички заплести, чайник поднять… Сейчас даже не верится, что так все было. В те годы я занялась активно разъезжать по целителям, так и попала в дацан. Это была последняя моя поездка по ламам и экстрасенсам. Тогда произошла удивительная вещь, смысл которой я понимаю только сейчас.

Все вокруг говорили, что на территории дацана находится старенький лама из Тибета. Я вознамерилась его найти. Когда я, изнемогая, начала обход всех строений дацана в четвертый раз, до меня дошло, что ламу я не найду. Кто-то мне не дает это сделать. Тогда я, едва ступая от боли, направилась за ворота, к зданию тибетской медицины. В коридоре слышался нестройный хор детских голосов, в щелку приоткрытой двери я увидела, как бритоголовые мальчишки в халатах повторяют слова на английском языке.

В кабинете директора меня встретил молодой толстый и высокий бурят, на чистейшем русском представился: «Бабу-лама Владимир», и на мои стенания вдруг заявил: «Никто вам тут не поможет. Вам к своим надо».

Каким - своим? Русским, что ли? Да тут, в дацане, русских пасется больше, чем бурят! Он сказал чуть раздраженно: «Вам молиться надо!», и выпроводил меня…

Прошло несколько лет до крещения, и больше того – после, когда до меня стали доходить его слова. Кстати, их повторила и бурятка-целительница из Улан-Уде, которая, взмокнув, пыталась «снять» с меня болезнь. Спокойно проговорила: «Не могу, мне тут ничего не сделать… Богу молись». Кстати, ее устами мне был дан совет сжечь всю оккультную литературу в доме: «Ты уже диагностировать начала. Скоро лечить начнешь. А не захочешь - заставят, ведьмой становишься… Сожги все вот эти книги…». Почему она, служительница падших духов, посоветовала это? Может потому, что заодно приказала уничтожить и православный молитвослов? Но я, ахнув, прижала его к груди…

Глава 5. Молчание

Попала я в больницу под июньские праздники. Хотя страна сама не знала, что празднует, что значит для нее «День России», тем не менее вечером были слышны раскатистые хлопки фейерверка, пьяные вопли. Не спалось.

Ночью загремела какая-то тележка и, подойдя к окну, мы со Светланой Ивановной увидели, как две медсестры деловито покатили по дорожке каталку в сторону морга. Из-под простыни торчали синие ноги.

Кардиология – не слишком высоко, поэтому можно разглядеть всех, кто ходит по бетонной дорожке. В основном, это санитарки, что везут тюки с бельем в прачечную, да рабочие - разгружают лотки с едой. Врачи не ходят никогда, а медсестры - только сопровождая покойников. Завтра в обед во дворе ритуального зала, который из нашего окна тоже хорошо виден, соберется похоронный оркестр, взвоет, зазвянькает, и кучка сгорбившихся людей проводит гроб за угол приземистого здания…

Я смотрела на медсестер с каталкой, они замешкались у ажурных железных ворот, и думала – где сейчас душа умершего? Идет следом, или летит, смотрит сверху на свои синие ноги? Тяжко, и понимает ли, что все – закончилось?.. Ничего не болит, свобода и пустота, и не знает, что делать. Еще день-два будет витать около тела, а потом, как бездомная собака, пойдет в края иные, увидит то и тех, что нам видеть не положено. Прими, Господь, несчастную душу…

Я помню, читала книгу одного еврейского писателя. Там девушка и мальчик умирают в газовой камере крематория. Он описывает ужас, но самое страшное в том, что он – неверующий и не видит в смерти никакого смысла. Не видит, что после смерти душа девушки шагнула к стоящему неподалеку мальчику – он умер раньше её, и услышала его слова: «Ну, теперь пойдем». Они взялись за руки и начали подниматься вверх, изумленные, потрясенные, и абсолютно живые, так как смерти – нет.

Смерти не нужно бояться. Нужно бояться того, где окажется душа потом. Кто ее встретит – самые безжалостные существа на свете – бесы, или Сам Христос. Куда попали погибшие мученическою смертью еврейские девушка и мальчик - Один Господь ведает.

Как-то раз пришлось выдержать атаку нашей местной активистки-коммунистки. Она кричала:

- Покланяетесь своему Христу, а вот одного солдата нашего на кресте тоже распяли гитлеровцы, прибили гвоздями – что вы ему не покланяетесь?..

Я промолчала, хотя сразу можно было бы сказать, что солдат – человек, а Христос – Сын Божий. Я все думала о другом – куда пошла душа погибшего? И вспомнила двух разбойников, распятых слева и справа от Христа. Они приняли одинаковую мученическую смерть, но один спас свою душу от тьмы, а второй отрекся от Жизни, Света, сознательно пошел во мглу.

Так и тот солдатик, так и еврейские дети, так и умерший больной, которого везли на каталке – они сами сделали свой выбор… Во время войны бывало так, что падал подбитый немцами советский самолет, а летчик, коммунист, успевал крикнуть, и радиоэфир повторял его слова:

- Прости, Господи, мою грешную душу!..

И откуда мы знаем, может быть это краткое душераздирающее покаяние оправдывало его жизнь в очах Божиих…

Когда умирают настоящие христианские подвижники, как-то даже отрадно на душе. Уже всем ясно, что отмаялись, и пойдут прямиком ко Господу.

Мы, обитатели больниц, далеко не мученики. Скорби наши слабы, невнятны, до настоящих страданий далеко, это еще не тьма, а слабые сумерки. Но столько знаков вокруг, пока мы живы, столько уроков, предупреждений, а мы не видим, не слышим, и знать не хотим…

Не знаю, о чем думала Светлана Ивановна, душа беспечная, но на другой день она вдруг разразилась речью, несвязной, эмоциональной, главный смысл которой был: «Зачем мы живем?!».

- Вот так жил, жил человек, учился, работал, детей растил, в огороде копался, и - умер. Зачем он жил, и зачем все это, если умирать?..

Говорила это она, сидя у кровати Валентины, ко мне боком. Маришки в комнате не было, вопрос предназначался нам, и Валентина в тон тоже начала вздыхать:

- Детей надо вырастить…

- Детей! – вскинулась Светлана Ивановна, - это ладно, если они хорошие. А то вон, как у санитарки нашей, - избивает ее, деньги отбирает на водку, она уж прокляла его! Сколько стариков по приютам живет, или, заброшены всеми, голодают в одиночестве! А дети за что мрут?

Видно было, что выговаривала это с болью, несправедливость мира давно мучила ее.

А я молчала. Сказать, что все не зря, и за все нужно Бога благодарить? Что человек каждый – не сам по себе, а связан миллионами нитей с родными, нитями, уходящими как в прошлое, так и в будущее? Что и мы тут в одной палате не зря, не случайно собрались? Что нет случая, а есть Промысел Бога о каждом человеке… Они бы с Валентиной стали меня слушать?! Может, и стали бы, но я слишком хорошо знаю, как может «прилететь» за необдуманное миссионерство…

Можно ли общаться – молча? Да, можно молчать и от всего кричащего сердца молиться за собеседников. Что я и делала, и чувство было, что барахтаюсь в полынье, нет сил на берег выбраться, руки скользят. Молилась: «Господи, прости нас, помилуй нас. Дай покой нашим душам, просвети нас светом Твоей истины…». И вдруг – отлетело. На душе полегчало, и в пространстве отодвинулись серость и маета. Светлана Ивановна вздохнула, распрямилась, и сказала уже ровным, без надрыва, голосом:

- Пойду, у Людочки про таблетки узнаю…

Глава 6. В палате.

Едва незнакомка ступила в палату, все сразу поняли, к кому эта женщина. Такое же полное лицо, круглые серые глаза, улыбка пухлых губ, белая шапочка волос. У них с Маришкой были схожи даже прически, от которых лица становились детскими. И одета она была так же дорого и ярко.- Ну, где тут моя лепешка? – произнесла она зычным голосом, и Маришка пискнула:

- Мама!

Они сидели на кровати, и мать без устали гладила спину, ноги, руки Маришки, а та жмурилась, как кошка.

Вскоре Маришкина мать начала вертеть головой, стараясь навести контакты с обитателями палаты. Светлана Ивановна, которая сгорала от любопытства, словно случайно оказалась у окна, и её желание пообщаться было удовлетворено полностью.

Маришкина мама рассказала, как решительно выгнала мужа, который начал поднимать на нее руку, как одна растила двоих детей. Сейчас она на пенсии, но активно участвует во всех мероприятиях Дома культуры, где много лет была заведующей. Ее часто зовут на свадьбы и застолья. Сообщила, что играет на гармошке и пишет частушки. Восторгу Светланы Ивановны не было предела, она совсем недавно пела нам частушки своего сочинения, а тут – сестра по духу!

Когда Маришка отправилась провожать свою маму, Светлана Ивановна заахала:

- Какая женщина! И как дочку любит! Как она только отпустила её от себя замуж?

Это и было ее первым вопросом, когда Маришка вернулась.

- Злилась-то как, - ответила Маришка, она раскраснелась, заметно оживилась, - Она не хотела даже разговаривать с нами. А я так любила Ванечку…

Весь вечер она рассказывала Светлане Ивановне, ну и нам с Валентиной, как заболел ее молодой муж, как лечили его разными средствами, а болезнь прогрессировала, и положили в больницу, а ей надо было на сессию ехать. Уехала, а он умер…

Как-то так буднично она это рассказала, как рассказывают медсестры о больных, и мы с Валентиной не могли понять, то ли её горе так глубоко и страшно, что она не высказывает его, то ли его совсем нет…

На другой день мы с Валентиной вернулись с процедур и обнаружили, что Светлана Ивановна, вместо привычного халата, облачилась в брючный костюм и упаковывает сумки.

- Приду к вам, девчонки, через два дня, за документами о выписке. А пока отпросилась, еду домой, вернее – на дачу. Там у меня такая красотища! Фотки привезу.

Она, действительно, приехала через два дня, выгрузила на подоконник банки с жареной картошкой и рыбой:

- Ешьте, девчонки, пока горячее. Фотки вот…, - голос ее погрустнел, - Пока меня не было, зять снял с окон резные наличники, убрал старые рамы. Установил евроокна. Такую красоту испортил.

На фотографиях был дом в прежней красе. Широкие резные ставни, гряды с цветами…

- Все, пропала дача, - причитала Светлана Ивановна, - Мне внаклонку работать нельзя, а дочь с зятем особо не рвутся. Говорят, что морковки на рынке купят. Не любят они землю, на дачу приезжают только отдыхать. А земля ухода требует… В запустении – какой отдых? Продадут они ее…

Мы с Валентиной принялись ее утешать. Она как-то постарела резко за два дня.

Говорят, скорби и искушения – совсем разные вещи. Если в скорбях не падать духом, а более того, Бога благодарить, душа не падает во мрак и черноту, скорби не становятся искушением. А если роптать, жаловаться, искать виноватых – вот это и называется искушение.… Отрывает Господь Светлану Ивановну от земных забот, тяжело без веры в Него преодолеть это.

В палату вошла, прихрамывая, Маришка, ее широкое личико расплылось в улыбке, они со Светланой Ивановной обнялись. Ей бывшая медсестра жаловаться не стала, напротив, повеселевшим голосом спросила:

- Как там наш рыжий котяра? Так все в палату и заглядывает?

- Загля-адывает! Только ему не я, а Валька нужна, все норовит в столовке рядом присесть, вокруг нее там вообще все мужики вертятся, что они в ней нашли?

- Ври, да не заговаривайся, - заулыбалась и Валентина.

- Ну, не знаю, не знаю, а черненький, из платной палаты, тоже все зыркает и супом давится, когда Валька мимо проходит… Только она ни на кого не глядит, она в Андреча влюблена.

- В кого?! – фыркнула Валентина, - во врача, что ли? На кой он мне, плюгавенький, нужен?

- Хорошо с вами, девчонки, - вздохнула Светлана Ивановна, - ну да мне пора. Освобождайте банки, давайте мне, я их дома помою. И ешьте!

Она ушла, а после обеда на ее кровать плюхнула тяжелую сумку толстая девица в клетчатых брюках. Мелко вьющиеся волосы ее торчали во все стороны, как у клоуна по кличке «Итак».

Рита, так ее звали, не говорила, а выдавала короткие тирады, отрывисто и громко. Оказалось, что в больнице бывает часто, и знакомых тут у нее – как у себя в деревне. Едва облачилась в халатик, так и пошла по гостям. В палату приходила она, чтобы лежать под капельницей, и умудрялась в это время болтать с кем-то по сотовому телефону.

Рита нам выдала характеристики на всех врачей, медсестер и санитарок, и все они были не очень лестные. Впрочем, злости в голосе мы не слышали, что-то действительно клоунское было в Ритином облике и поведении, и когда выписалась через три дня, очень нам стало её не хватать.

Глава 7. Новое лекарство.

В семь утра взяли кровь из вены на анализ. Вены мои спрятались еще в тот раз, когда под капельницей рожала мальчишек-близнецов. На обеих руках тогда были синяки от кистей до плеча. Теперь добыть вены – проблема.

- Вот на плазме медсестрички – асы, - постоянно напевала Светлана Ивановна, - они любую венку достанут.

Это она про медсестер, что делают плазмоферез. Действительно, очень хорошие сестры, каждая по-своему красива, я любовалась ими, когда ходила на УФОК – ультрафиолетовое облучение крови. В отличие от «плазмы», которая может длиться до четырех часов, УФОК был всего полчаса. С венами и тут были проблемы, хотя игла много тоньше, чем на «плазме», а от последней меня Бог отвел. Пришла в первый раз - смерили давление, оно – запредельно низкое, отправили в палату. А в палате смерили – нормальное давление!

Других испытаний – глотания «кишки», чтобы обследовать желудок, и приема нового лекарства избежать не удалось.

Лекарство, которое я купила за двести рублей, поставили легко, буднично, и к вечеру я слегла. От него, потом заметила, всем плохо, все лежат пластом, пропадает аппетит, температура повышается, ломит тело.

- Зато я потом с него – летаю! – заявила Валентина.

А я настолько ослабла, что потеряла всякий интерес не только к еде, но и к жизни. Тошнило беспрерывно, начались боли. Глянула в зеркало, когда встала через силу, и увидела свое желтое, чужое лицо. Снова взяли кровь, и врачиха немедленно велела купить лекарство для печени. В карте написала красивым почерком: «лекарственный гепатит». Отравился мой непрочный организм… Пришлось «ползти» на второй этаж, в аптечный киоск, упаковка ампул стоила восемьсот рублей.

Я брела обратно, радуясь, что прижимаю к груди «противоядие». Хорошо – лекарство было в киоске! А то некоторые больные рыщут по всему городу в поисках нужных медикаментов…

Когда через несколько дней, наконец, смогла, с передышками и одышками, ходить по коридору, отправилась прямиком в церковную лавку. К радости моей, сообщили, что сегодня в четыре вечера приезжает отец Константин, будет служить молебен о здравии, можно будет исповедаться.

…Отец Константин, который служит в кафедральном соборе, и которого я знаю давно, хотя это не значит, что и он меня помнит, приехал оживленный, деловой. На мои жалобы об искушении ответил:

- Не искушение, а лечебная ошибка!

Я понимаю, почему он так сказал. Если каждая прихожанка начнет считать себя достойной серьезных искушений, так и до прелести недалеко... А на мои вздохи, что в палате говорят о заговорах и всяческой чертовщине, повторил то, что я уже знаю на своем опыте:

- Молчите и читайте Иисусову молитву. Не нужно никого учить.

- Петров пост идет, батюшка, - заныла снова я, - а тут все летит…

- Какой вам пост! – воскликнул он, - Пост послабляется или вовсе отменяется для больных, путешествующих, беременных и кормящих матерей, младенцев до семи лет, воинов и старцев на покое. Вы к какой категории относитесь?

- К болящим.

- Еще и к путешествующим! Вот и ешьте, что дают. Дома будете поститься.

- А причаститься тут, в больнице, можно?

- Нужно. Я буду в следующий вторник, вычитывайте понемногу все. С утра чаю попейте там, с булочкой. На обед не ходите. В четыре вечера я приеду.

Благословил меня. В палату я прилетела как на крылышках.

На следующий день мы с Валентиной решили прогуляться по больничному двору. Я задыхалась, но посижу на лавочке, глядя на буйную зелень, муравьев под ногами, тучи, сосны и голубей – снова поднимаюсь. Идем, расхаживаемся.

У Валентины тоже полиартрит, но она крепче меня, лекарства лучше переносит. И она прекрасно знает, что это такое – болеть непрерывно второй десяток лет. Жалость к ней, и к Маришке, да и всем болящим в этом муравейнике – клинической больнице, жгла мне сердце.

Но более мучила невозможность сказать вот ей, вот ему, вот им, какое это счастье – вытрезвляющее душу страдание! Да если бы не болезнь, я бы никогда не пришла в храм, не узнала Христа, не ощутила бы неземную, невыразимую, ошеломляющую сладость общения с Ним… Господи, как передать людям все, от чего разрывается сердце. Но я, «миссионерка», молчу, если не спрашивают, насмерть молчу. Ибо как сказано – «не навреди»!

- Ты куда это ходила вчера вечером? - спросила вдруг Валентина, щуря свои карие с раскосинкой глаза.

Я, подумав, ответила как можно безмятежнее, но честно:

- В церковную лавку. Исповедалась отцу Константину, он в кафедральном храме служит.

- То я смотрю, заявилась такая сияющая, а ничего не говорит…

Я глянула на нее мельком – не насмешничает ли? Нет, вполне благожелательно говорит. Но почему, я чувствую, лишнего ей говорить не нужно?

Глава 8. Саяна.

В палате появилась еще одна обитательница – миниатюрная буряточка Саяна. Ходила она с палочкой, возраста была неопределенного, казалась то дряхлой старушкой, то – молодой, и мы с Валентиной очень удивились, узнав, что она наша ровесница.

Я уже тогда не скрывала, что хожу в церковную лавку за святой водой и газетами «Православное Слово», которые, прочитав, возвращаю.

Саяна начала разговор первой:

- Лежала тут одна, православная, сказала, что наша вера неправильная, всяко ругала буддизм.

Я растерялась, но ответила мирно:

- Я тоже думаю, что наша вера самая истинная, но ругать вашу веру не буду, если нужно – Вам Господь Сам все откроет в свое время. Я люблю православие.

- А чего ж ваш Христос терпит, что людей убивают, войны всякие?!

- Это злоба людская войны делает и убийства, а Христос мучается с каждым убиваемым, укрепляет его, и душу его примет к Себе, если человек этого хочет.

- Ну, не знаю, не знаю… - скрипучий голос Саяны помягчел, она замолчала наконец. А я обнаружила в себе мелкую дрожь, которая бывает при таких вот внезапных нападениях. Уж сколько подобного было, а все равно застают врасплох.

К Саяне пришли удивительно красивые дочери, совершенно на нее не похожие. Оказалось, что муж Саяны – татарин, и смесь бурятской и татарской крови породила такую дивную восточную красоту. Девочки много раз наведывались к матери в больнице, и подолгу вполголоса осуждали и обсуждали кого-то. То хозяйку квартиры, у которой жили девочки, то односельчанок. Я изо всех сил старалась не вникать в то, о чем ведут речь гудящие на одной волне голоса, уходила из палаты. Маришка и Валентина, напротив, с интересом вслушивались в долгие разговоры.

Со временем создалось особое пространство, круг, включающий в себя всех в палате, кроме меня. Я сопротивлялась обволакивающему влиянию, которое шло от кровати Саяны. Пространство это взрывала Рита, я просто физически чувствовала приток свежего воздуха. Кстати, на ней, я в первый день заметила, был крестик, и я тихо обрадовалась – наша.

С Саяной мы еще разговаривали пару раз, подолгу, довольно мирно, говорили о том, что хорошего в буддизме. Там и милосердие, и доброта, и сострадание, и пожелание благополучия другим. Но нет самого главного – Христа. Для Саяны это драгоценнейшее для нас Имя было пустым звуком.

Валентина присутствовала при одном из таких разговоров, слушала отстраненно, но очень внимательно.

Я стала избегать разговоров на религиозные темы после одного случая. Речь шла о святых, о том, как православные выживали в сталинских и гитлеровских лагерях. Души их не ломались, они молились за всех и вокруг них люди менялись в лучшую сторону. И вдруг Саяна гордо заявила:

- Один лама был в таком лагере, к нему все начальство ходило за советами, поклонялось ему. Ему дали особую палату, лучшую еду, подарки ему несли, он лучше всех в лагере жил! И у нас тоже есть нетленный труп ламы, он святой.

И я поняла, что невозможно объяснить «пользу» от наших святых, кровью которых полита российская земля, которых убивали все – и коммунисты, и фашисты, а они молились за их души…

Ничего я не смогу доказать, она меня не поймет, да и не в ней дело. Я болела за душу Валентины, которая напряженно вслушивалась в наши «битвы духа». Но без помощи Божией тут ничего не сделать. И я на другой же день принесла из лавки тройную иконку Христа, Богородицы и Святителя Николая, и прикрепила на стену скотчем над своей кроватью. Лики оказались на уровне глаз Саяны, и на следующий день она перебросила подушку к противоположной спинке кровати, теперь я видела только ее черную макушку. Все разговоры мои с нею прекратились.

Зато вдруг «прорвало» Валентину. Я с похолодевшей душой услышала ее рассказ Саяне о том, что ее родная тетка – шаманка, и, когда проводит свои обряды, Валентина ей активно помогает…

Вот оно что! А я гадаю, откуда такое противодействие православию… Но душа ее тянется к истинному Свету. Но выберется ли из ямы? Помоги, Господи…

Саяна в демонском шаманизме – с головой, и дело не в национальности. В православии есть немало уверовавших людей любой крови, и евреев, и бурят. В монастыре я видела буряточку-монашку, батюшка привез календарь, где есть православные митрополиты японцы, негры… В жилах моего крещеного мужа течет кровь русская, бурятская, украинская, в моей родословной, кроме русских, есть мордва, башкиры…

Дело не в крови, а в том, какая религия спасает душу от тьмы. Я верую, что православная. О спасении инославных еще святитель Феофан Затворник писал: «Некрещеных, как и всех вне веры сущих, надо предоставить Божию милосердию. Они не пасынки и не падчерицы Богу, потому Он знает, что и как в отношении к ним учредить. Путей Божиих бездна!».

Господь не насилует души, только зовет к Себе. И нам нужно учиться сдерживать себя, не навязываться, а только молиться. Но сердце кровью обливается, когда видишь, как доверчивые бабочки летят на огонь…

Вот и Маришка все вертелась вокруг кровати Саяны, и не известно, сблизились бы они, как дело ускорилось.

Глава 9. Маришка.

В тот день, когда я наблюдала макушку Саяны, явилась Маришкина мать, как всегда шумная и щедрая – уставила яствами весь подоконник. Сразу уловила, что в палате новый человек, пара реплик – и всё, их с Саяной притянуло друг к другу, как магнитом.

- Чего мы не перепробовали! - Маришкина мама даже поближе перебралась, уселась на кровать Валентины, - Вот, с врачами разговаривала, лекарства не помогают.

- Надо к бабке, - авторитетно вещала Саяна, - я дам адрес, и надо к ламе съездить, взять водку, кусочек сахара…

Маришкина мать слушала сверхвнимательно, полезла в сумку, достала ручку и бумагу, записала адрес, и вдруг обратилась ко мне:

- Надо же попробовать все средства, правильно?

Зачем я ей понадобилась? Из привычки вовлекать в общение всю аудиторию? Или ей действительно хотелось узнать мое мнение?

Я вздохнула, как перед обливанием ледяной водой.

- Я в свое время прошла и бабок, и экстрасенсов, - мой голос был ровен, - до сих пор из этой паутины выбираюсь. Нельзя к колдунам и ведьмам ходить! Вам в церковь надо, креститься, исповедаться, причащаться… Это Бог дает болезнь, Он один и может её снять, если душе полезно будет.

Маришкина мама сразу посерьёзнела, с нее как будто слетел задор и пыл. Помолчала, потом выговорила:

- Все равно надо всё-всё попробовать.

Голос её звучал чуть глуше обычного, а я почувствовала, как расслабилась, напрягшаяся было, Саяна. Она снова забубнила, как хорошо помогают целители, и я вышла из палаты. Оглянувшись напоследок, заметила, каким жалким и скорбным было личико Маришки. Все-таки скрывает горе за детской, беспечной маской, а с душой её – беда…

…Маришка исчезала на два дня, ездила с матерью к какой-то бабке, и вернулась смурная, мне с нею тягостно было находиться в палате. При Валентине и Саяне она шутила, рассказывала похабные анекдоты, жмурясь и растягивая слова, а когда оставались с нею наедине, сразу веселость её как рукой снимало. Потянулась вдруг к моей газете, что лежала на тумбочке. Почитала недолго, отложила со вздохом. Пыталась мне вручить пачку газет из киоска.

- Не, у меня интереснее есть, - я показала ей книгу, что купила в лавке.

Едва положила книжку на тумбочку, как Маришка завладела ею. Я сделала вид, что не заметила, отправилась к умывальнику. В зеркало наблюдала за незнакомо-осторожным, серьёзным Маришкиным лицом. Видно было, что она пытается вчитаться, и, обессилев, закрыла книгу:

- Скучно.

Я ничего не ответила, но почувствовала облегчение. Да, пища моей души такая, на первый взгляд непонятная и странная, сухая и скупая… Знаю, какими сладкими слезами покаяния омывается душа после этих книг, но, пока Господь не коснется сердца человека, невозможно объяснить...

- Знаешь, - бесцветным голосом сказала вдруг Маришка, - Я думаю иногда, что если болезнь не излечится, я что-нибудь сделаю с собой. Я знаю - как, я – медсестра. А как вы с Валентиной, не жить, а мучиться – не хочу.

- Ты думаешь, со смертью всё закончится? – я говорила тоже спокойно, обыденно, хотя что-то задрожало в душе, - Ничего не закончится, душа будет жить дальше, только в полной беспросветке. Кто тебя оттуда вытащит?! А насчет нас с Валентиной – что ты о нас знаешь?! Мы, может, только жить начинаем! Дети наши внучат нам родят, это радость-то какая! А тебе тоже родить надо. Выходи замуж.

- От того, с кем я сейчас живу, рожать не буду… - Маришка наклонила голову.

- У тебя есть любимый человек? – обрадовалась я.

- Любовник, - Маришка невесело усмехнулась, - богатенький один.

- А жена знает?

- Знает, прибегала ко мне ругаться. А, пошел он, козёл… Я из-за него уехать хочу оттуда.

- Уезжай! - с жаром подхватила я, - А то последние твои молодые силы выпьет, а с женой так и не разведётся.

Маришка выпрямилась, потянулась сладко:

- Ребеночка хочу. Вот подлечусь – и займусь своей личной жизнью. Найду себе молоденького… - игривые нотки снова зазвучали в ее голосе, - Правда, Валечка? – обратилась она к вошедшей. Та улыбнулась так, как только она умела это делать – до того светло и лучезарно, что на душе потеплело. И Маришка легко рассмеялась.

Глава 10. Прогулки

Наступили теплые деньки, и Саяна стала часами пропадать на лавочке. Вокруг нее всегда кто-то толпился. В основном буряты, но и русский парень все кружил около, пытался завязать разговор. Она похвасталась, что ему очень понравилась одна из ее красавиц-дочерей.

Да и мы стали гулять вокруг корпусов втроем. Самой резвой из нас была Валентина, мы ковыляли с Маришкой следом.

Мы порой и не разговаривали почти. Просто шли и радовались запахам трав, солнышку, соснам и скупым цветам клевера, цветущим кустам шиповника… Тело просило движения, хотя дыхание перехватывало, и ноги уставали от наших походов.

Проходили мы мимо соседнего здания, где обитают роженицы с патологиями, где под окнами на асфальте есть надпись «Любимая, спасибо за сына!», и мимо морга, и мимо кухни, около которой живут полудикие кошки…

Мы все чаще стали общаться втроем, а в палате нашли новую тему для разговоров – диктовали друг другу рецепты испытанных вкусных блюд. И Саяна подключилась, напряжение между нами как будто спало.

Но едва я пришла в себя после «лекарственного гепатита», едва обрадовалась, что Валентина и Маришка поостыли к Саяне, как - новая напасть…

Последний укол в исколотую вену не пошел, и медсестра с каменным выражением лица распорядилась поставить его в мягкое место, что практикантка, неловкая, но исполнительная, и сделала. А я то, дурочка, куда смотрела! Знала же, что лекарство ставится внутривенно! Ну и получила, снова обезножела на два дня. Ладно, хоть заражения крови не заработала. Тяжелый укол медленно рассасывался. Валентина с Маришкой гуляли без меня.

…К Саяне пришли дочери, и, чтобы не слушать их разговоры, я потихоньку спустилась в холл. Сразу увидела на скамеечке Валентину с сыном - трогательно угловатым парнем, с материнскими глазами, с упрямым ртом, в котором чувствовался характер. Валентина сидела на себя не похожая, растерянная. Я не стала им мешать, вышла на крытую площадку на улице. Дул ветер, раскачивал шелестящие зеленью ветки тополей. Давно такого зеленого лета не было. Трава на обочинах – как в лесу.

Больных в сквере было немного. Холодный сырой ветер всех разогнал. Неподалеку на перила облокотился тот, кого Светлана Ивановна прозвала Рыжим Котярой – толстый, краснолицый мужичок. Он зыркнул на меня голубыми глазками в белых ресничках:

- Что, подышать воздухом вышли?

- Холодно, - отозвалась я, - а у нас в палате посетители, сил нет слушать чужие разговоры.

- А я привык, - отозвался мужичок, - из двенадцати месяцев в году девять провожу здесь.

- Ничего себе! – ахнула я, - Век бы эту больницу не видать, а Вам тут приходится жить…

- Человек ко всему привыкает, - изрек он, - я вон даже курить бросил, – он кивнул в сторону курящих больных.

Вышла Валентина, провожая сына, который был выше ее на две головы, и рядом с ним она казалась совсем маленькой. Прошли мимо, она меня не заметила, так была поглощена своими думами.

- Это же соседка Ваша, - послышался хрипловатый голосок Котяры, - приходите с нею ко мне чай пить вечером. Сосед у меня смирный, тихий, не обидит. А я уж тем более.

- Спасибо за приглашение, мы подумаем, - отозвалась я, и пошла навстречу возвращающейся Валентине.

- Представляешь, - сдавленно проговорила она, - жениться собрался! Завтра невесту приведет, показывать. Встречались, а мне ни слова! – и она расплакалась.

Мы прошли мимо Котяры, он молча посторонился.

Глава 11. Выписка.

Понемногу все наши знакомые стали выписываться. Как-то под вечер стукнули в дверь, я выглянула, увидела Котяру с пакетами в руках.

- Прощаться пришел, - грубовато-грустно сказал он, - Ну, давайте, не болейте шибко, а я – домой. Жаль, что чай-то не пришли пить. Мы вас ждали.

- В другой раз, - я заглянула в его печальные голубые глазки, и жалость кольнула сердце, - Вас хоть зовут-то как, я даже не знаю.

- Александр, - ответил он, и, повернувшись, зашагал по коридору.

Следующей на очереди была Валентина. К ней привезли дочку, нужно было купить одежду к школе.

Дочь - кудрявое создание с небесно-синими глазами. Действительно, красив был отец! Дочка, застенчивая и ласковая, все жалась к матери, а Валентину было не узнать. Она светилась, была абсолютно счастлива. Собиралась торопливо, копалась в тумбочке, сбегала в буфет за коробкой конфет для врачихи. У Маришки уже был готов подарок – кофейная чашка и банке кофе в хрустящей упаковке.

У меня подарка не было, я пересчитывала скудные копейки в кошельке – после всех непредвиденных трат на лекарства и обследования едва-едва хватало на билет до дома.

О доме думали все. Маришка по сотовому телефону с кем-то уже активно договаривалась о продаже своей квартиры. Валентина планировала, как, приехав, начнет побелку – ведь сын с молодой женой приедут. И я не могла дождаться момента, когда окажусь в своей тихой комнатке с книжной полкой и тахтой, с иконами на стенах.

Валентина взяла мою тетрадь и неровным почерком – руки у нее тоже пострадали от полиартрита, записала свой адрес.

- Пиши! Дозвониться к нам невозможно, я тебе сама буду звонить, когда буду в райцентре.

Валентина переоделась, и после того, как почти месяц ходила только в халате, в брючном костюме она показалась совсем незнакомой. Простились торопливо, без слез. Она уже была не тут, мысленно ехала домой. Дочка глянула на меня синими глазищами:

- До свидания!

Валентина позвонила поздно вечером, слезы душили ее:

- Девчонки, я скучаю по вас! Все, все не плачу, - она всхлипнула, - доеду до райцентра – позвоню еще!

На следующий день уезжала Саяна. К тому времени к нам в палату положили еще одну женщину, учительницу, спокойную и аккуратную. Мы разговаривали с нею, как в палату забежали Саянины дочери, зашла медсестра, врачиха, стало шумно, с этой толпой Саяну и унесло, я с нею не простилась, и она, думаю, даже не заметила этого. И Маришка куда-то ушла. Стало тихо, пусто…

Невозмутимая учительница погрузилась в чтение газет – Маришка ей принесла целый ворох. А я отправилась в кабинет, где обитали врачи отделения, нужно было отдать больничную карту.

В кабинете сидел Андреич, мельком глянул на меня и уткнулся в бумаги. Так бы вот и сказать ему:

- «Помогло» мне ваше лечение! Едва жива хожу, много лучше сюда приехала!

Хотя он-то тут при чем?! И я спросила кротко, где моя врачиха. Он, не поднимая глаз, только пожал плечами.

Я шла длинным больничным коридором и думала о том, что, как обычно, между больными и медперсоналом – непроходимая граница. Пока только единственный человек, «со стороны», который выслушивал меня тут, был отец Константин.

В прошлый раз, после молебна о здравии всех болящих, он рассуждал о том, что врачи лет сто назад «вели» больных, а то и целые семьи, многие годы. Знали условия, в которых живет человек, его характер. Осматривали больных, мерили пульс, выслушивали, смотрели язык и пальпировали живот… Получали «тактильную и визуальную информацию» о больном в целом. А сейчас разделились по узким специализациям, один изучает желудок, другой – сердце, третий легкие, словно человек – машина из разных запчастей, а не одно целое. Главное – исчезла доверительность между врачом и пациентом. Остались, конечно, настоящие врачи, но это такая редкость.

Я знаю, еще можно разговаривать с молоденькими, не затюканными тяжелой, неблагодарной, низко оплачиваемой работой медсестрами. Они раньше назывались сестрами милосердия – слово-то какое!

Да, и еще встречаются чуткие люди в белых халатах среди практикантов. К нам много раз заходила одна коренастая студентка - смугляночка, очень внимательная, часами сидела в палате, разговаривая и с Валентиной, и Саяной… Даже Маришка, с ее профессиональным гонором, была довольна ее заботой. Я рядом с нею словно в теплое море погружалась. Неужели растеряет свою человечность, став врачом? Высушится душа?

Если бы наросло новое поколение – верующее, было бы оно терпеливее и милосерднее, и больница бы расцвела. Ведь не столько евроремонты ей нужны, сколько лечение душ и телес…

На встречу с отцом Константином нужно было идти через час. Он приехал, тепло и внимательно исповедал меня и еще одну серо-зеленую от болезни бабушку, причастил нас, и тоска моя как сквозь землю провалилась. Я распрямилась, и боль как будто ушла, или я о ней забыла. На душе было светло, чисто, мирно и торжественно. Пришла мысль, что не нужно так убиваться о душах встреченных мною тут, в больнице, людей. Как говорил один проповедник, «у Бога для каждого человека свой сценарий»…

Я проводила бабушку до палаты, та на прощанье слезно просила помолиться за нее и сына ее, Александра (и тут – Александр! – подумала я). И я попросила помянуть в молитвах меня, грешную.

Какая из меня молитвенница! Но, идя до палаты, я повторяла:

- Господи, помилуй рабов Твоих, - и повторяла имена бабушки с сыном, своих родных, всех моих больничных знакомых…

Вечер был тихим, Маришка уехала ночевать к знакомым, учительница рассказывала о своих внуках, вдруг замолкла и уснула. А я все думала о целом государстве, о целом мире – клинической больнице, где столько всего происходит каждый день, где идут невидимые миру битвы духа, льются слезы горя и радости, умирают и рождаются люди, а Господь всех видит, и всегда рядом с теми, кому плохо. И с маленькой упрямой Саяной – не зря ведь Он послал ей болезнь, и с Маришкой, и со счастливо-несчастной Валентиной, и с Александрами, и со мной… Не оставь нас, Господи…