Попутчик

ОТ АВТОРА

Скай Уоррен

Попутчик

Может ли любовь родиться из боли?

Иви всегда мечтала увидеть мир, но её первая ночь в мотеле превращается в кошмар.

Хантер — суровый дальнобойщик, готовый на всё, чтобы удержать

её, даже на похищение. Пока они едут через всю страну на его грузовике, Иви планирует побег, но, возможно, она найдёт то, что искала, прямо рядом с собой.

«Скай Уоррен погрузит вас в пучину разврата, но в конце концов вернёт домой, в целости и сохранности».

— Китти Томас, автор книги «Любимое блюдо»

Дорогие читатели,

«Попутчик» — это история о плене и сомнительном согласии. Она создана как фантазия для тех, кому близки эти темы в литературе.

Эта книга посвящена тем, кого нашли, — но кто никогда не забывает, каково это — быть потерянным. Отдельная благодарность моим первым читателям и редакторам, чья помощь была бесценна: Лейле ДеСинт, К.М., Антуанетте М., Эм Петровой и Хелен Хардт.

Скай Уоррен

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Ниагарский водопад образовался десять тысяч лет назад, когда отступали ледники.

Снизу, из кухни, донёсся грохот кастрюль. Я поморщилась, но не двинулась с места, сидя скрестив ноги на кровати и глядя на скромную коллекцию вещей, которую сочла абсолютно необходимой.

Немного одежды. Туалетные принадлежности.

Карта.

Я столько всего не знаю. Столько не видела. Моё невежество стало почти осязаемым — оно заполняло меня, давило на грудную клетку, пока я не почувствовала, что вот-вот задохнусь. Мне отчаянно нужен был глоток воздуха.

По иронии судьбы, именно моя наивность и была причиной, по которой мама держала меня под замком. Мир слишком опасен, твердила она, а я даже не знаю, как себя защитить. По её словам, улицы кишели озлобленными мужчинами, которые набросятся на меня при первом же взгляде.

В этом говорила её тревога. По крайней мере, так объяснил психотерапевт — перед тем, как мы перестали к нему ходить.

— Иви! — крикнула мама с кухни.

Она позвала ещё трижды, прежде чем её голос сорвался на крик. Четыре раза — прежде чем что-то грохнуло. Шесть — прежде чем её шаги загромыхали по лестнице, и она, ворвавшись в комнату, не потребовала, чтобы я немедленно сварила ей кофе или сделала что-нибудь ещё.

Я повзрослела рано. Возилась с макаронами с сыром, когда ещё не доросла до стола, и оправдывала свои частые пропуски в школе равнодушным учителям. В старших классах перешла на домашнее обучение. Потом — два года заочного колледжа. И отчаянная, физическая жажда хоть какого-нибудь человеческого общения.

Я взяла книгу и провела пальцами по прохладной глянцевой обложке.

Библиотека была одним из немногих мест, одобренных матерью. Кажется, я перечитала там всё. Прожила тысячу жизней на бумаге, обогнула земной шар за восемьдесят дней, прошла сквозь зеркало. Я знала о надежде и смерти, о страхе и о том достоинстве, что помогает его преодолеть. Но знала лишь теоретически — через конструкции из чернил и спрессованной древесной массы.

В этом и заключалась вся ирония: размышлять о смысле жизни, будучи не в состоянии сделать что-то простое — например, оплатить счет за электричество.

Устав от вымысла, я однажды зашла в отдел научно-популярной литературы. И взяла эту книгу наугад, почти в шутку — название показалось мне нелепым.

«Всё, что вы хотели знать о Ниагарском водопаде».Кому, в сущности, может быть что-то интересно знать о Ниагарском водопаде?

А потом я её прочла.

Я тайком возвращалась к этой книге каждый день недели, очарованная описаниями, благоговея перед снимками бушующей воды. Я была пленена величием и магией места — одновременно недостижимого и такого близкого. Мама не разрешала мне заводить читательский билет, поэтому я просто украла эту книгу. И хранила её с тех пор.

Теперь бумага стала тонкой и мягкой, потрёпанной за годы перелистываний. Переплёт разболтался, между картоном и клеем зияла трещина. Корешок, наверное, уже держался лишь на прозрачном скотче, которым когда-то были приклеены библиотечные бирки.

— С днём рождения, — прошептала я.

Подарок самой себе: наконец увидеть место своих грёз.

Место, о котором я мечтала ещё до того, как нашла эту книгу. Мечтала все двадцать лет своей жизни. Место, где можно дышать полной грудью. Где можно быть свободной.

Даже моя фотокамера не могла меня удержать. Я пролистывала снимки на цифровом экране — все до одного, сделанные в доме или во дворе. Мама уже начинала нервничать, если я надолго уходила в парк. Возможностей притвориться, будто новый ракурс цветочного горшка — это художественный поиск, а не жалкая попытка разнообразия, почти не оставалось. Я хотела видеть новое. Новые места. Новые лица.

Я сложила всё в свою сумку. Я была уже слишком взрослой для этого сиреневого рюкзака. Но, кажется, моё тело обогнало меня само. Где-то за последние пять лет из девочки я превратилась в женщину — с пухлыми губами, округлой грудью, с волосами в тех местах, до которых боялась дотрагиваться. Если не считать тёмных часов в собственной постели, когда страх отступал перед жгучим любопытством, и я делала это — о, я делала — а потом сгорала от стыда. Стыда за эту влажность, за это ужасное, пульсирующее удовольствие на кончиках пальцев.

Мне исполнилось двадцать. Ни мама, ни я не обмолвились об этом за завтраком — словно одно лишь упоминание о бегущем времени могло разрушить хрупкий мирок, в котором мы ютились.

А теперь я собиралась разрушить его сама.

Я не планировала объездить весь мир или даже пересечь границу штата — по крайней мере, не сегодня. Но страх сжимал мне горло. Её тревога, как вирус, передалась и мне.

Мне было необходимо выбраться отсюда.

Всё аккуратно умещалось в потрёпанном рюкзаке — я наловчилась его собирать, проделывая это по меньшей мере с дюжину раз.

Каждый раз всё заканчивалось криками, слезами и тем, что я, сломленная, возвращалась в свою комнату.

Но не в этот раз. Если я не доведу дело до конца сейчас — застряну здесь навсегда.

Я буду жить здесь вечно.

Я умру здесь.

С комом в горле, я перекинула рюкзак через плечо и спустилась вниз.

Мама сидела за кухонным столом в расстёгнутом халате, её взгляд был мутным от таблеток. Лекарства должны были помогать, но ей становилось только хуже. Она становилась всё более испуганной и всё более деспотичной. Химия медленно разъедала её изнутри. Она выглядела измотанной. Усталые тени под глазами, жёсткие морщины у губ — один её вид заставлял меня сжиматься от вины. Я должна была быть здесь, чтобы защищать её. Просто не могла больше.

Я прислонила рюкзак к ножке стола и села напротив.

— Мама.

Она с трудом сфокусировала на мне взгляд и тяжело вздохнула.

— Только не это, Иви.

Я сглотнула.

— Пожалуйста, мам, постарайся понять. Мне нужно увидеть мир за стенами этого дома.

— А что там можно увидеть? Страдание? Людей, которые голодают? Посмотри телевизор, если так хочешь познакомиться с миром. Ты же знаешь, что я права.

Мы смотрели новости вместе. Каждая похищенная девушка, каждая студентка, которой подсыпали что-то в коктейль, — всё это ложилось на мои плечи тяжким грузом вины.

Это могла бы быть ты,— говорила она.

В то время как другие семьи пропускали трагедии незнакомцев мимо, будто волны, моя мать собирала их, скрупулёзно записывала имена и даты в свои блокноты, проверяла спустя полгода, год, пять лет — нашлись ли они. Я тонула в этом незримом насилии.

— Я не хочу видеть это в новостях. Я хочу увидеть всё своими глазами. Обычные вещи. Я хочу быть обычной. Я хочу жить.

Она нахмурилась.

— Не надо драматизировать. Ты живёшь здесь. Ты в безопасности.

Я набрала воздуха в грудь, собираясь с силами.

— Нет, мама. Я понимаю, что тебе нужно оставаться дома. Но мне не меньше нужно выйти в мир. Узнать всё на собственном опыте. И я сделаю это. На этот раз ты меня не остановишь.

Её лицо дрогнуло. По щекам покатились слёзы.

— Я не понимаю, зачем ты так говоришь. Что я сделала не так, кроме как защищала тебя?

Вина накатила горячей волной, но я подавила её. Я буду сильной.

— Я не могу здесь оставаться. Я люблю тебя, но я не могу.

— Иви, Иви, детка моя... — Она сложила руки в мольбе.

Я опустилась на колени у её ног и взяла её ладони в свои. Чувствовала каждую косточку, каждое сухожилие под кожей, сухой и тонкой, как бумага.

— Пожалуйста. Дай мне своё благословение. Я буду возвращаться, навещать тебя. Может, даже вернусь в город через какое-то время. Но сначала мне нужно увидеть мир.

— А как ты собираешься платить за это? — её голос стал резким.

В шестнадцать мне чудом удалось устроиться в небольшую фотостудию неподалёку. Я могла работать удалённо, а деньги шли прямиком на наш общий счёт — вернее, на счёт мамы. Я бы не взяла эти деньги, даже если бы могла, зная, что у неё нет другого дохода. Но у меня было небольшое еженедельное пособие, и за годы я скопила сто шестьдесят долларов. Этого не хватило бы даже до Нью-Йорка, не говоря уже о бензине, еде и ночлегах.

— Я связалась через службу занятости колледжа. В Далласе есть вакансия в фотостудии.

Я поработаю там, скоплю денег и найду что-нибудь поближе к Ниагаре. Таков был план, по крайней мере.

Она фыркнула.

— Если ты уедешь, ты не вернёшься.

Это прозвучало как приговор, горький и окончательный.

— Я вернусь, обещаю...

— Нет. — Она ожесточилась, слёзы высохли мгновенно. — Я серьёзно, Иви. Тебе здесь больше не будут рады. Ты станешь одной из них.

Паранойя. Я знала, что это болезнь, но один лишь диагноз не приносил облегчения.

— Я твоя дочь. Всегда.

— Если бы это было так, ты бы не бросала меня. Уйдёшь — перестанешь быть моей дочерью.

Её слова упали в тишину со свинцовой тяжестью. Никакой бури эмоций — лишь ледяное, давно знакомое смирение. Наверное, я всегда знала, что всё закончится именно так.

— Я люблю тебя, мама, — прошептала я, и от этих слов ей, кажется, стало физически больно.

И будто лишь теперь окончательно осознав мою решимость, она широко раскрыла глаза, и в них заплясали знакомые всполохи ярости.

— Ты и секунды там не продержишься! Ни одной чёртовой секунды, слышишь меня? Ты понятия не имеешь, что там творится!

— Имею, мама. Потому что ты твердила мне об этом каждый день моей жизни. А что, ты думаешь, здесь, внутри этих стен, никогда не случается ничего плохого? Что я в безопасности, просто потому что заперта? А как же Аллен?

Она дёрнулась назад, будто я ударила её. В каком-то смысле, так оно и было. Мы никогда не говорили об этом. Даже с терапевтом.

Мама встречалась с несколькими мужчинами, когда я была маленькой — в ту короткую пору, когда она ещё выходила из дома. Последним был Аллен. Он, казалось, вполне мирился с её нежеланием куда-либо ходить по вечерам, даже если это означало сидеть дома с ребёнком. Мама принимала таблетки и рано ложилась, а он пробирался в мою комнату.

Однажды ночью она застала его на месте. На следующее утро она выгнала его, а той осенью я не пошла в девятый класс, перейдя на домашнее обучение.

Она перестала встречаться с кем бы то ни было. Перестала выходить.

Мир стал слишком страшен. Что ж, мне тоже было страшно. Но ещё больше я боялась сгнить здесь заживо. Её самоизоляция имела один плюс — она позволила мне получить права и купить ржавое корыто для поездок за продуктами. Эту тыкву я и собиралась превратить в карету, которая увезёт меня прочь.

Я смягчила голос.

— Я не виню тебя за то, что случилось. Это была не твоя вина.

Её ноздри расширились.

— Неблагодарная стерва. Я выбрала тебя, а не его! И вот как ты платишь мне? Убегаешь?

Я отступила на шаг, нащупывая за спиной лямку рюкзака.

— Я ухожу. Позвоню через несколько дней, когда устроюсь.

Тарелка, пущенная фрисби, просвистела у моих ног и разбилась о пол. Я накинула рюкзак и направилась к двери. Миска с апельсинами опрокинулась, фрукты покатились под ноги. Кружка угодила мне по голени.

Она кричала, а я шла. Мне хотелось злорадно усмехнуться — я наконец получала то, чего хотела. У меня получилось. Это была победа.

Но я не могла отделаться от ощущения, что оставляю позади что-то важное.

Не все, кто блуждает, потеряны.

Я знала это. Я верила в это. Но только сейчас, под аккомпанемент маминых рыданий и проклятий, выезжая на своей десятилетней «Хонде» в пустую ночь, я почувствовала себя бесконечно одинокой. И по-настоящему потерянной.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Ниагарский водопад находится на границе Онтарио, Канада, и штата Нью-Йорк, США.

К вечеру я поняла, что сбилась с пути. От дома я отъехала всего на двести миль. Широкое трёхполосное шоссе давно сменилось узкой дорогой — по полосе в каждую сторону, с глубокими канавами по обочинам и бескрайними полями.

Я была неопытной водительницей, привыкшей лишь к еженедельным поездкам по городу, а Техас раскинулся передо мной бесконечным, устрашающе огромным. Дорожные знаки изменились, едва я покинула наш городок. Другие цвета, непривычная разметка — и вот я уже петляю по второстепенным трассам, сама не зная куда.

Мысль развернуться мелькнула, но я ехала по этой дороге уже два часа. К тому времени, как я бы добралась до магистрали, стемнело бы окончательно. Я могла снова проехать мимо и окончательно заблудиться. К тому же я смертельно устала, хотела есть, а туалет требовался уже сейчас.

Указатель на съезде показывал пиктограммы: еда, бензин, ночлег. Я свернула. Новая дорога оказалась ещё более пустынной — ни машин, ни строений. Асфальт был ровным. Маленькие светоотражающие «кошки» посередине мигали успокаивающе — будто говорили, что цивилизация где-то рядом, раз о безопасности тут всё же позаботились.

Вдали показался комплекс низких зданий, сгрудившихся вокруг ряда заправочных колонок, у которых стояли фуры. Что-то вроде универсальной станции: на табло рядом с ценами на бензин светились спецпредложения на горячую еду, а на вывеске значилось: «СДАЮТСЯ КОМНАТЫ».

Внутри крошечного помещения заправки за стойкой сидел крупный, лысеющий мужчина. Прямо ему в лицо дул крошечный вентилятор. Его взгляд скользнул по мне с ног до головы, и по коже побежали противные мурашки.

— Сколько? — буркнул он хрипло.

— Простите? — выдавила я, запнувшись.

В голове, нелепо и мгновенно, пронеслась мысль: будто он спрашивает, сколько я возьму за то, чтобы переспать с ним.

Безумие.

— Бензина сколько? — он кивнул в сторону моей машины у колонки.

Я выдохнула, чувствуя себя дурочкой. С чего я взяла эту непристойность? Мне стало стыдно за свои подозрения. Это была тревога, въевшаяся в подкорку после всех маминых лекций. Стряхнув с себя этот пыльный налет страха, я расплатилась за бензин и сняла комнату на ночь.

Сорок долларов заметно проредили мои скромные накопления, но даже заплесневелая кровать и мебель из древесно-стружечной плиты казались раем по сравнению с задним сиденьем моей «Хонды». Что куда важнее — на двери висел толстый блестящий замок, будто его недавно меняли, да ещё и тяжелая задвижка, которую можно было открыть только изнутри. Осмотрев все точки входа, я снова отругала себя за паранойю.

В животе предательски заурчало. Купленной газировки на ночь не хватит. Может, взять чипсов? Джинсы и футболка после долгой дороги казались тесными и неудобными.

Я надела свободный сарафан в пол. Он был белым и воздушным, а к подолу переходил в нежно-голубой. Купила я его спонтанно в «Уолмарте» месяц назад, но надеть решилась только сегодня. Мама сказала бы, что он так и кричит, приглашая мужчин согрешить со мной. Мне же он казался просто красивым и самым обычным. И я надеялась, что он поможет мне притвориться уверенной в себе.

Сунув в кошелёк двадцатку вместе с ключом от номера, я вышла.

Моя машина остывала у самой двери, но ехать на такое расстояние не имело смысла. Здания заправки, закусочной и мотеля стояли на широком бетонном пятачке, окружённом ещё более обширной равниной пустых полей. Другие мотели, мимо которых я проезжала, казались необитаемыми — тёмные окна, пустые парковки.

Здесь я чувствовала себя песчинкой. Неужели это и есть свобода — это вселенское ничтожество?

Наше уединение дома давало не только иллюзию безопасности. Оно раздувало нашу значимость до небес, принижая всё остальное. На этом пустынном тротуаре, в самой глуши, моя ничтожность проявилась с пугающей ясностью. Никто не знал, что я здесь. Никому не было до этого дела.

Завернув за угол, я увидела, что на заправке не горит свет.

Нахмурившись, потянула дверь — она была заперта. На мгновение меня охватило странное ощущение, будто всё это сон. Будто эта дверь никогда и не открывалась.

Тревога сжала горло, но в следующее мгновение я обернулась и застыла.

Закат.

Он пылал на краю неба симфонией красок: пурпурные, оранжевые, синие тона сливались в ослепительное полотно. Такой красоты не было в нашем маленьком, задымлённом городке, где линию горизонта едва можно было разглядеть за деревьями на заднем дворе. Это небо казалось ненастоящим. Слишком ярким, почти болезненным, будто я всю жизнь прожила в чёрно-белом мире и лишь сейчас обрела зрение.

Я прикрыла глаза ладонью и просто смотрела, затаив дыхание.

Боже правый. Как я могла не замечать этого раньше? Что ещё там есть, за гранью воображения?

Мне захотелось побежать за камерой, но впервые в жизни не было желания ловить этот миг в объектив. Моя зависимость от фотографии коренилась в страхе — я никогда не знала, когда увижу что-то красивое вновь, когда в следующий раз выйду на улицу. Я берегла каждый кадр, тщательно прятала их в цифровых карманах. Но теперь… теперь у меня была целая вечность. Я могла дышать этими красками, чувствовать их кожей.

Громкий, срывающийся смех вырвался у меня из груди — смесь облегчения и восторга.

Повернувшись, я скользнула взглядом по аккуратному ряду фур, припаркованных сбоку.

Их двигатели молчали, ночной воздух был неподвижен. Единственным источником движения был мужчина, прислонившийся к одной из фур.

Тонкая струйка дыма от его сигареты тянулась вверх. Его лицо скрывала тень.

Моя улыбка померкла. Я не видела его выражения, но внутри что-то ёкнуло, сработал глухой сигнал тревоги. Я ощутила его настороженность сквозь показную расслабленность позы.

Его взгляд обжигал кожу. Пока я любовалась закатом, он наблюдал за мной.

Когда он внезапно выпрямился, я вся напряглась. Секунду назад я чувствовала себя свободной, но теперь мамины страхи нахлынули с новой силой, сдавив грудь.

Он подойдёт? Сделает что-то? Нападёт?

До моей комнаты — несколько минут бега. Успею ли?

Но он лишь поднял руку, указав на другую сторону здания. Я нерешительно обошла его и обнаружила другой вход — в закусочную.

Робко помахала ему в знак благодарности. Через мгновение он коротко кивнул в ответ.

Параноик,— отругала я себя.

Закусочная была обшита металлическими панелями в ретро-стиле, похоже, оригинальными. Неровные ставни закрывали зелёные окна, над которыми мигала вывеска «ОТКРЫТО».

Внутри вдоль стен тянулись бирюзовые кабинки и коричневые столики. Официантка за стойкой оторвалась от журнала. Грязно-светлые волосы, темнее моих, были собраны в небрежный пучок. На лице — плотный слой пудры и ярко-алая помада, но глаза были красными и усталыми.

— Слышала, у нас появился постоялец, — сказала она, кивнув в мою сторону. — Первый за год.

Я моргнула. На дворе стоял прохладный апрельский вечер. Если я первая за год, значит, постояльцев не было очень давно.

— А как же все эти водители? — кивнула я в сторону стоянки.

— О, они спят в своих кабинах. Эти их модные кожаные сиденья, наверное, удобнее наших матрасов, набитых бог знает чем.

Она рассмеялась над собственной шуткой, обнажив ровный ряд сероватых зубов.

Я выдавила натянутую улыбку и нырнула в одну из кабинок.

Она подошла с блокнотом и ручкой.

— Таких симпатичных девушек, как ты, мы тут редко видим. Особенно в одиночку. За тобой никто не приглядывает?

Слова прозвучали как обвинение, превратив дежурный комплимент в скрытое предупреждение.

— Я просто проезжаю мимо, — сказала я.

Она фыркнула.

— Как и все мы. Ладно, дорогая, что будешь заказывать?

Под её безучастным взглядом я листала липкие страницы меню, игнорируя исходящий от них запах старого жира. Почему-то еда на завтрак показалась самой безопасной. Я надеялась, что от блинчиков шанс отравиться ниже, чем от стейка.

Приняв заказ, официантка удалилась, а я принялась ждать, нервно постукивая пальцами по виниловой столешнице. Я была на взводе, хотя причин не было. Все были… не то чтобы дружелюбны, но сносны. Я же была чужой. Неужели я всерьёз надеялась подружиться с первыми встречными?

Да,— с грустью призналась я себе. Я отвергла мамин постулат, что все мужчины хотят меня заполучить, но и иллюзий, что все стремятся помочь, не питала. Мне бы не помешало сохранить толику её настороженности. Удалённая придорожная остановка — не место для завязывания прочных связей. Это будет позже. Когда устроюсь на работу.

Нет, даже позже — когда накоплю денег и доберусь до Ниагары.

Тогда я смогу расслабиться.

Когда еду принесли, я с наслаждением вдохнула запах приторно-сладкого сиропа, которым были залиты блинчики.

Мама сказала бы, что от этого зубы сгниют. Но её здесь не было. Мой маленький бунт был приятным и вкусным.

Над дверью звякнул колокольчик. Я подняла глаза.

Вошедший мужчина был в свободной тёмной футболке и облегающих джинсах, подчёркивавших длину ног. Крупный, сильный — и в остальном ничем не примечательный. Он мог быть водителем любой из этих фур, но я знала: это был он. Тот, кто наблюдал.

Тогда его лицо было в тени. Теперь я разглядела квадратную челюсть, потемневшую от щетины, и слегка изогнутые губы. Но даже эти сильные черты бледнели перед его взглядом. Глаза цвета тёмного шоколада, одновременно трагичные и пугающие. Такие глубокие, что в них можно было утонуть. Пугало то, как он смотрел — нагло, по-хозяйски. Будто имел право разглядывать меня — прямо в лицо, а затем скользить вниз, к вырезу платья, изучая каждый изгиб.

Мне вдруг стало не по себе в этом сарафане. Он казался слишком откровенным. Я пожалела, что переоделась. Что хуже — пожалела, что не послушалась маму. Я опустила глаза к тарелке, но аппетит пропал. Желудок сжался в комок вокруг липкой сладкой массы.

Мне хотелось встать и уйти, но официантки не было, а счёт нужно было оплатить.

К тому же, бежать только потому, что на тебя посмотрел мужчина — глупо и по-матерински.

Когда мы ещё выходили в люди, чей-то случайный взгляд в магазине мог заставить её броситься к машине, где она делала дыхательные упражнения, прежде чем умчать нас домой. Я сбежала от этого. Не собиралась возвращаться к этому только из-за мужчины с красивыми, но жуткими глазами.

И всё же это нервировало. Украдкой взглянув на него из-под ресниц, я снова встретила его пристальный взгляд. Он устроился так, чтобы видеть меня прямо. Разве не должен он быть хоть немного скромнее? Но я понятия не имела, что «нормально» в общении с незнакомцами. Поэтому я просто опустила голову и принялась ковырять раскисшие блинчики.

Как только принесут счёт — уйду. Всё просто. Легко для того, кто не параноик. А я не параноик. Это мама, а не я. Я справлюсь.

Когда вышла официантка, она направилась прямиком к его столику. Я рисовала круги в коричневом сиропе, лишь бы не смотреть в их сторону. Разговора я не слышала, но предположила, что он делает заказ.

Наконец она подошла к моему столику. Выражение её лица было странным — более сдержанным, почти опасливым. Я не понимала, в чём дело, но нервы в моём переполненном желудке зашевелились.

Она помолчала, словно подбирая слова. Или желая, чтобы говорить их не пришлось.

— Вон тот мужчина… он оплатил ваш ужин. И хотел бы присоединиться.

Я моргнула, не сразу понимая. Её необычно мягкий, почти жалостливый тон нервировал больше, чем сама ситуация.

— Мне жаль, — запнулась я. — Я… я уже заканчиваю. Мне хватит.

— На тарелке ещё еда. Неважно, сколько ты съела, — она сделала паузу, тщательно формулируя. — Он просит, чтобы ты составила ему компанию.

Сердце забилось чаще, посылая первые тревожные сигналы.

Я должна была бы быть польщена. И отчасти так и было. Он был красив, и он заметил меня. Конечно, я была единственной молодой женщиной в округе, кроме неё самой, так что это не было достижением. Но я не была готова к такому прямому «приглашению».

Разве это нормально — платить за еду незнакомой девушке?

Отказать было очевидным решением. Чего бы он ни хотел, я не могла ему этого дать. Оставалось вежливо, но твёрдо сказать «нет».

— Передайте ему, пожалуйста, спасибо. Это очень мило. Но я уже заканчиваю и очень устала, так что, боюсь, он не сможет ко мне присоединиться. И оплачивать мой ужин тоже не стоит. Я бы хотела получить счёт, пожалуйста.

Её губы сжались. Между бровей залегла глубокая складка, и я с неприятным холодком в животе поняла, что в её взгляде был ещё и страх.

— Послушай, вижу, ты не местная. Но там сидит Хантер Брайант.

Я не отреагировала на имя, и она нахмурилась ещё сильнее.

— Совет от одной женщины другой: есть мужчины, которым просто нельзя говорить «нет». Разве тебя мать не предупреждала о таких?

Тревога в груди нарастала, сжимая лёгкие. Мама предупреждала. Много раз. Но я не хотела верить.

Нет, я отказывалась верить.

Мир — не то страшное место, где женщина должна дрожать от страха. Вместо этого во мне закипело раздражение. Всё это было неловко, я не знала, как выйти из ситуации, не оскорбив ни его, ни её — за то, что они не понимают простой просьбы или не делают свою работу. Она задала вопрос. Я дала ответ.

— Простите, — заговорила я, выговаривая каждое слово чётко, будто ей было трудно понять. А она, похоже, и правда не слушала. — Но я не буду с ним ужинать. Я закончила. Пожалуйста, принесите счёт, я сама оплачу свою еду.

Она нахмурилась.

— Дерзкая ты девчонка.

Я отодвинулась. Я не хотела быть дерзкой. Не хотела никого обижать. Но это казалось неизбежным. Каждая мелкая оплошность подтачивала мою уверенность. Я была готова к большим проблемам: поиску жилья, денежным трудностям, долгой дороге. Я даже пыталась представить, смогу ли когда-нибудь, как нормальная женщина, быть с парнем после того, что случилось. Но я не рассчитывала на полное отсутствие социального ориентира.

Это была смерть тысячей порезов. Они разрывали меня на части ещё до того, как я добралась до места назначения.

— Мне правда очень жаль, — сказала я, и это была чистая правда. Я не знала, что сделать или сказать.

Но я не могла согласиться. Не могла позволить ему оплатить мой ужин и чувствовать себя обязанной… чем? Каковы правила, когда мужчина угощает тебя? Поцелуй на прощание? Что-то ещё? Я и этого не знала.

Но я знала, что с ним мне не по себе. Если его тяжёлый взгляд сковывал мой язык через несколько кабинок, что было бы, окажись я рядом?

— Я не могу, — прошептала я, пытаясь донести до неё весь ужас и невозможность этой ситуации.

— Как знаешь, — в её глазах вспыхнул странный огонёк, похожий на отблеск старой боли. — Может, ты и права. Всё всегда заканчивается одним и тем же. Так что держи всё под контролем, пока можешь.

От её слов по спине побежали ледяные мурашки.

Я полезла в кошелёк.

— Счёт не нужен. Вот, думаю, хватит.

Двадцатидолларовая купюра, которую я положила на стол, покрывала с лихвой и счёт, и чаевые. Тратить больше я не могла, но оставаться здесь ещё минуту, под его испепеляющим взглядом и под гнётом древней печали в её глазах, я тоже не могла.

Нарочито не глядя в его сторону, я выскользнула за дверь и почти побежала по потрескавшемуся бетону, пока не достигла своей комнаты. Рывком захлопнула дверь, щёлкнула замком и с облегчением задвинула тяжёлый засов.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Первым человеком, описавшим Ниагарский водопад во всех подробностях, был французский миссионер, сопровождавший экспедицию в 1678 году.

Дрожь всё ещё бежала у меня по коже, пока я сидела, съёжившись, на кровати в номере. Что-то в нём было не так. То, как тот мужчина смотрел на меня — не отводя глаз, нагло, — задевало самые потаённые струны, пробуждая животные инстинкты, которые я не могла определить, но знала одно: держаться от него подальше.

Для верности я задвинула и маленькую цепочку-противовес.

Бросив взгляд на тяжёлые гардины, мысленно поблагодарила судьбу за металлические решётки на окне.

Там, в закусочной, где даже официантка казалась напуганной, я чувствовала себя уязвимой.

Но теперь я была надёжно заперта в номере мотеля, где и пробуду до утра. Это было похоже на отступление, на возвращение к старым привычкам, но я считала это лишь временной передышкой. В Литл-Роке всё будет иначе, хотя и там я останусь лишь до тех пор, пока не накоплю денег, чтобы двинуться дальше, на север.

Первым делом — душ. Я двинулась через погружённую в полумрак комнату и врезалась прямо в круглый обеденный стол.

— Ай! — вырвалось у меня.

Разве он раньше стоял прямо у двери? Я даже не была уверена, где выключатели. Когда я заселялась, был день, и солнечный свет лился в окно… через открытые шторы. Теперь же они были наглухо задернуты. Я ясно видела это даже в темноте — вертикальные линии там, где когда-то проглядывало зарешеченное окно.

Меня пробрала мелкая дрожь. Кто задёрнул шторы? Неужели кто-то был в моей комнате, пока я ужинала?

Уборка. Должно быть, это была горничная. Пожалуйста, Господи, пусть это была она.

На мгновение я застыла в страхе и нерешительности, затем заставила себя двинуться дальше. Прохладная виниловая стена коснулась моих протянутых ладоней. Я шарила по ней, пока пальцы не наткнулись на выключатель. Щелчок — и ванная наполнилась ослепительным жёлтым светом.

Сердце на секунду бешено заколотилось, но все кошмары, нарисованные испуганным воображением, не материализовались. Ничего, кроме пустой, обшарпанной, слегка грязной ванной комнаты в придорожном мотеле. Душ с пожелтевшей занавеской, раковина, унитаз. Ни зверей, ни монстров. Никаких мужчин с дурными намерениями.

Я бросила взгляд в комнату, теперь слабо освещённую светом из ванной. Кровать была аккуратно застелена, моя сумка всё так же лежала сверху, раскрытая на том месте, где я вытащила платье. Стол и стул стояли в пустом пространстве между кроватью и стеной — ловушка для слепых и неуклюжих вроде меня.

Я сама себя пугала. Нет, это сделал он. Мужчина из закусочной со своим слишком проницательным взглядом. Да, он вёл себя навязчиво и неуместно, но я уже устала бояться каждого незнакомца.

Плитка была прохладной под босыми ногами. Я быстро разделась, ощутив почти физическое облегчение, когда тёплая вода хлынула на кожу. Я даже воспользовалась мылом с горьковатым запахом, завёрнутым в бумагу, и успокоилась от его резкого, чистого аромата. Словно смыла с себя всё — его взгляд, его присутствие, снова став в безопасности. А что важнее — свободной.

Независимой. Именно такой я всегда хотела быть, хоть и не имела ни малейшего представления, как это. Может, поэтому я так нервничала. Может, он был нормальным, хорошим человеком, а я поспешила с выводами.

Я всегда считала себя самостоятельной. Приходилось быть такой — с матерью. Я готовила еду, когда мама была в отключке. Сама собиралась в школу и ездила на автобусе — иначе могла бы явиться опека, и тогда были бы проблемы. Как только смогла — устроилась на полставки в фотостудию.

Я была самодостаточна, но это не то же самое, что быть по-настоящему одной. Мама всегда была рядом. Даже когда я отчаянно хотела побыть в одиночестве, хоть ненадолго сбежать от её липкого, удушающего страха, мне этого не позволяли. Теперь я была одна. И мне предстояло к этому привыкнуть.

Именно этого я и хотела… не так ли?

Тонкое полотенце, которым я пару раз провела по коже, моментально намокло. Я осмотрела себя в зеркале. Светлые волосы, которые при намокании казались золотистыми. Светло-карие глаза, при определённом освещении отливающие ореховым. Я думала, это моя лучшая черта, но мой единственный парень из старших классов считал таковыми губы. Говорил, они созданы для поцелуев.

А другой мужчина, позже, был менее дипломатичен и куда лаконичнее.

Их можно трахать.

Я вздрогнула, инстинктивно поняв, что он имел в виду, хотя не должна была. В списках похищенных девушек, которые вела мать, никогда не было конкретики о том, что с ними случилось. Секс оставался смутным понятием для той, кого целовали разве что после уроков. Пока она не сошлась с Алленом, и он не стал нашептывать, что мои губы созданы не только для его губ, но и для чего-то пониже, снова и снова «обучая» меня, как это делать.

Сначала я терпела, слишком боясь расстроить маму своим признанием. Но потом он стал грубее, настойчивее, пугающе навязчивым, а ещё — обжигающе горячим, чего я до конца не понимала. Однажды вечером, в его отсутствие, я попыталась рассказать матери, что происходит.

Я надеялась, она поможет. Ведь она же сама твердила, что подобное может случиться в любой момент. Но она не поверила. Сказала, что я всё выдумываю, что жажду внимания, как те девушки из новостей. Что я ревную её к Аллену, и потому так лгу.

Я плакала в подушку и позволила Аллену сделать своё дело той ночью. Но затем вспыхнул свет — резкий, болезненный — и мама всё увидела. Потом она извинялась за то, что не поверила.

Она была добра и понимающей. Слишком понимающей. И это стало последней каплей. Она уволилась с работы, заявив, что должна сидеть дома и присматривать за мной, что мир слишком опасен для нас обеих. Особенно для меня.

Она сказала, что я *притягиваю* их, мужчин самого худшего сорта. И, возможно, отчасти она была права. Во мне было *что-то*, огромное и пугающее, скрывающееся в глубине. Время от времени оно всплывало, и сердце сжималось.

Например, когда мужчина обращался ко мне с определённой властью в голосе, отдавал приказ — или бросал такой взгляд, как тот мужчина в закусочной.

Мне это не нравилось. Или нравилось слишком сильно? Но я не могла смириться с мыслью, что становлюсь похожей на свою мать. Не хотела закончить так же — сломленной, одинокой, настолько отчаявшейся в поисках мужчины, что согласилась бы на кого-то вроде Аллена. Вот почему мне пришлось уйти из дома, вот почему я настояла на учёбе в колледже.

Это был мой билет в жизнь, свободную от подчинения и страха.

Так почему же мне было так страшно? Но у девушки с широко раскрытыми глазами в зеркале не было ответа.

Не снимая с плеч полотенца, я вышла из ванной на грубый ковёр мотеля. И сразу поняла — что-то не так. В воздухе повисло… напряжение.

— Приятно познакомиться, Иви, — произнёс низкий голос.

Всё моё тело окаменело. Он сидел в кресле, которое было пустым, когда я уходила в ванную. Это был он. Мужчина из закусочной. Хотя я раньше не слышала его голоса и теперь не могла разглядеть лицо, я была уверена. В нём чувствовалось то же беспечное высокомерие, тот же командный оттенок — уверенность, что его слово — закон. К тому же, сколько психов может быть на одной отдалённой стоянке для грузовиков?

Его силуэт был вытянутым и слегка откинувшимся, будто он непринуждённо беседовал, а не вломился в чужой номер. Мой взгляд метнулся к двери. Засов был задвинут, хотя я *точно* помнила, что заперла его.

Всегда запирай дверь,— твердила мама. Горькая усмешка застряла в горле. Вот тебе и ответ.

Меня затошнило.

— Как ты попал сюда?

Это был не главный вопрос, и мы оба это знали. Главным было:Что он собирается со мной сделать?Но позволить себе думать об этом сейчас я не могла.

Он пожал широкими плечами.

— Я останавливаюсь здесь уже много лет. Владелец — мой старый приятель. Я объяснил, что у меня есть незаконченное дело в этом номере, и он дал мне ключ.

— Вот и всё? — вырвалось у меня. Вся моя безопасность, моя жизнь поставлена на кон одним пожатием плеча.

Как мне выбраться? Я не смогу. Я знала это с той же уверенностью, с какой знала, что мать умрёт в том доме. Но я должна была попытаться. Я понимала, что он имел в виду под «незаконченным делом». Он был обижен моим отказом. Притворяться, будто я не в курсе, не имело смысла.

— Прости, что не приняла твоё приглашение, — сказала я, ненавидя умоляющие нотки в собственном голосе, ту дрожь, что выдавала меня с головой. — Я должна была. Это было грубо с моей стороны.

— Очень мило, — ответил он. — И так быстро сориентировалась. Я впечатлён.

Я попыталась выдать это за надежду.

— Пожалуйста. Я бы не… Я больше не буду так делать. Может, завтра мы могли бы… сходить куда-нибудь. Как на свидание.

— Завтра ты уедешь отсюда. И я тоже. Но можешь перестать мямлить про счёт. Я всё равно остался бы в этой комнате. Решил это, едва тебя увидел.

Вся надежда на то, что мне удастся выкрутиться, растаяла. Он сидел между мной и дверью, но даже если бы я протиснулась мимо, на то, чтобы открыть её, ушли бы драгоценные секунды. А снаружи никого не было. Мой номер находился в задней части здания. Все окна вокруг — тёмные. Моя машина одиноко стояла на пустой стоянке.

Никто не увидел бы, как я бегу. Никто не услышал бы мой крик.

Он ждал с самодовольным терпением, будто давал мне время прийти к заранее известному выводу.

— Ты готова сотрудничать со мной? — спросил он.

Чёрта с два. Я сжала губы.

Он улыбнулся, и в темноте блеснули белые зубы. Он был похож на Чеширского кота — эта бестелесная ухмылка, это неприкрытое злорадство.

Вот только он пока ничего мне не сделал.

Он просто сидел в моей комнате. Тревожно, но не опасно. Он не нарушил закон, если не считать вторжения в частную жизнь. Мне нужно было лишь выйти за дверь и уйти. Направиться прямиком на ресепшен и потребовать деньги назад.

Из меня чуть не вырвался истеричный смешок. Это был бред испуганного сознания, пытающегося придать смысл бессмысленному, отчаянно цепляющегося за иллюзию безопасности в самой гуще опасности.

Он не угрожал явно, но угроза витала в воздухе. В самом его присутствии, в этих небрежно-высокомерных словах. Если бы я попыталась уйти, он бы меня остановил. Сегодня ночью он причинит мне боль. Изнасилует. Вопрос лишь в том, насколько сильно. Если я соглашусь, будет ли он нежнее? Но было ещё слишком рано. Я не могла заставить себя подчиниться, даже если бы это облегчило участь.

Я потянулась к телефону на тумбочке.

Он наклонился вперёд.

— Что ты делаешь?

— Просто… позвоню на ресепшен, — выпалила я с вызовом. — Если он дал тебе ключ, то для него это не станет сюрпризом.

Конечно, это был риск. Если менеджер в сговоре, то звонок бесполезен. Но вдруг, услышав мой голос… поняв, что я живой, напуганный человек, он передумает?

Я осторожно подняла громоздкую пластиковую трубку, будто она могла укусить. Будто это движение могло спровоцировать его, наконец выпустить наружу ту жестокость, что наверняка таилась внутри. Но он лишь наблюдал за мной, глаза сверкали в полумраке, пока я слушала гулкую тишину в трубке.

Связь была мертва. Или её никогда и не было. Похоже, он этого и ожидал.

Моя рука дрожала так сильно, что телефон грохнулся на подставку, а затем соскользнул набок — бесполезный, сломанный.

Голос задрожал.

— Пожалуйста. Я не знаю, чего ты хочешь.

— А ты нет? — его тихий вопрос повис в воздухе.

Я выпрямилась.

— Тебе нужно уйти. Я не собираюсь… заниматься с тобой сексом.

Мои собственные слова прозвучали грубо и непристойно, будто это я их предложила, а не он. Он оставался спокоен, как глубокая вода, неиссякаемый источник терпения, позволяя мне самой себя загнать в панику, пока он с удовольствием наблюдал.

— Хватит, — сказала я твёрже. — Хочешь сидеть здесь? Прекрасно. Я ухожу.

Прижимая к груди полотенце, я направилась к двери. Повернула ключ в замке, но едва коснулась засова, как его тяжёлая ладонь упёрлась в дверь прямо над моей головой. Он не блокировал ни щеколду, ни ручку. Он просто навалился всем своим телом на дверь и замер. Так близко я могла почувствовать лёгкий запах одеколона и дневного пота, мускусный и плотный. Его тепло проникало мне в спину, наэлектризовывая и — странным образом — успокаивая после ледяного страха.

— Отпусти, — приказ прозвучал как мольба.

— Я ничего тебе не сделаю, — сказал он. — Пока.

Я оказалась в ловушке: впереди — неподвижная дверь, сзади — его широкое, напряжённое тело. Он даже не прикасался ко мне, а я уже была поймана. Может, это игра? Может, он ждёт, чтобы я толкнула его, ударила? Тогда он сможет сказать, что защищался — в том извращённом мире, в котором жил его разум.

В горле встал ком.

— Я не хочу с тобой драться.

— Тогда и не надо. Думаю, ты знаешь, чего я хочу. Мне нужно это объяснять? Попроси.

Я сглотнула.

— Что я должна сделать, чтобы ты ушёл?

— Я собираюсь провести здесь ночь, и мы оба хорошо проведём время. Утром я уйду.

Он говорил уверенно, но в его словах сквозило ожидание. Один-единственный вопрос. Это произойдёт. Но стану ли я сопротивляться?

Боже, я не знала.

Не знала, смогу ли позволить этому случиться без борьбы. Не знала, смогу ли драться, зная, что проиграю и в итоге будет только больнее. Перед глазами всплыло лицо матери — осунувшееся, испуганное, обвиняющее. Неужели и она когда-то делала такой выбор?

Может, он почувствовал мою слабину, потому что продолжил низким, хриплым голосом, будто делясь секретом:

— Мне не нравится причинять боль женщинам. В любом случае… это не так уж плохо. Если синяки и будут, то маленькие, под одеждой их не видно. Никому не нужно знать, что здесь произошло. Это касается только нас двоих.

Он говорил так, будто всё происходило по обоюдному согласию. Но разве не это он и описывал? Чтобы я согласилась. Чтобы я дала своё одобрение.

Иначе…

А я была слишком напугана, чтобы спросить, что значит это «иначе».

— О Боже, — всхлипнула я, прислонившись лбом к облупившейся краске на двери. — Я тебя не обидела. Ты… симпатичный. Ты мог бы просто пригласить меня на свидание. Зачем ты так делаешь?

— Спасибо за комплимент, милая, ты и сама чертовски красива. Считай... это и есть свидание. Только ты и я. Ты отказалась от ужина, я принял это. Но от десерта...

Я отказываться не собираюсь.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

Три водопада вместе образуют самый мощный поток среди всех водопадов на Земле.

Меня охватило тошнотворное чувство неизбежности.

Может, это и было обычным свиданием — что я вообще понимала в ухаживаниях? Он казался таким уверенным. А может, это было самосбывающееся пророчество. Если я соглашусь на это безумное предложение, если не буду сопротивляться, это будет просто секс между мужчиной и женщиной. Разве это не лучше альтернативы? Даже без явных угроз обычный секс с парой синяков должен быть лучше того, что он способен сделать в гневе.

Не в силах подчиниться, я отчаянно пыталась придумать выход. Но я была в дальнем углу заброшенного мотеля на глухой стоянке для грузовиков. У меня не было практического опыта, который мог бы помочь, только пустые слова с заплесневелых страниц. Как и Алиса, я шагнула за зеркало — в новый мир, чужой и зловещий.

Старые правила здесь, в этом душном номере, не работали. Был только этот мужчина — сильный, уверенный. И было только его милость, которую можно было заслужить, угождая, а не гневя.

— Ты слишком много думаешь, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучали нотки раздражения. В конце концов, его терпение не было безграничным, и этот предел уже приближался.

— Пожалуйста, — прошептала я. — Могу я… сделать что-то ещё? Что-нибудь?

Он усмехнулся.

— Чего ещё я могу от тебя хотеть?

Ничего. Ровным счётом ничего — ни гордости, ни надежды.

— Вот видишь, — его голос смягчился. Что-то коснулось моих волос. Его рука скользнула вниз, поиграла с влажными прядями. — Ты делаешь из этого куда больше, чем нужно. Это ничего не значит. Просто случайный секс. У тебя был перепихон на одну ночь?

Нет, никогда. Я покачала головой.

Он, казалось, был удивлён, даже немного доволен.

— Значит, в некотором роде, для тебя это будет первый раз. Мне это нравится. Это заводит.

Его пальцы скользнули по моим обнажённым плечам, оставив за собой мурашки. Я вцепилась в дверь, внезапно пожалев, что не из тех женщин, что занимаются случайным сексом. Что не могу развернуться, сбросить полотенце и притвориться, будто тоже этого хочу. Так было бы проще. Но я могла лишь дрожать, прижавшись к двери, и содрогаться от каждого прикосновения.

— Запри дверь, — прошептал он мне в ухо. — Не хочу, чтобы нам помешали.

Я глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться.

Есть мужчины, которым просто нельзя говорить «нет».

Так сказала официантка, и теперь я понимала её. Я не скажу «нет», и он меня не принудит. Я соглашусь, и всё будет по обоюдному согласию. Прямо как на свидании. Случайный секс.

Моя рука дрожала, когда я потянулась вверх и повернула засов.

Ничего не изменилось. Я не могла уйти, пока дверь была заперта, и не могу сейчас. Но ощущение было иным — будто я сделала выбор. Будто я согласилась. Он получил моё разрешение, хотя и доказал, что оно ему не нужно.

Он провёл рукой по моей руке и обхватил запястье. Хотя он касался меня лишь в одном месте, это казалось невероятно интимным.

Он не сжимал, но я чувствовала себя хрупкой. Уязвимой.

Подведя меня к кровати, он мягко усадил. Я плотнее закуталась в полотенце, и он не остановил. Я ожидала, что он повалит меня, сорвёт ткань и займётся делом. Но я, кажется, всегда переоценивала его склонность к грубой силе. В нём была какая-то грубая мощь, сочетавшаяся с умением ею пользоваться. Он не боялся насилия, но и не был его рабом. Или я просто выдавала желаемое за действительное.

Он сел рядом, его ласки по-прежнему ограничивались руками и плечами. Безопасные зоны, будто мы только знакомились. Будто мой комфорт что-то значил.

— Расскажи мне о своих парнях.

— Ч-что ты хочешь знать?

О, нет. Я не заикалась с детства. Мама пыталась запугать меня, чтобы я перестала, но от этого становилось только хуже. В конце концов я переросла это… как раз тогда, когда нашла книгу о Ниагаре. Теперь мои мечты покинули меня вместе с самообладанием.

Он приподнял бровь, заметив заикание, но промолчал.

— Сколько их было? Как далеко ты заходила?

Формулировка показалась странной, хотя технически точной.Как далеко ты их заводила— будто он признавал мою власть над своим телом. Может, он и вправду так считал. Я позволяла этому случиться.

— Первый парень был в восьмом классе, — сглотнув, сказала я. — Мы встречались несколько месяцев и почти не виделись вне школы.

— Ты с ним трахалась?

Вопрос был прямым, и я вздрогнула.

— Нет. Иногда мы виделись за школой, на физкультуре.

— Целовались, — он усмехнулся.

Это высокомерие не умаляло его привлекательности, а лишь подчёркивало её. Вблизи я поняла — он был одним из самых красивых мужчин, которых видела. Я бы никогда не взглянула на него дважды, в основном из-за возраста — он казался лет на десять старше. Я бы и не подумала, что он обратит на меня внимание, но я всегда носила мешковатую одежду и держалась в стороне, пока мы с мамой не уходили.

— Ты позволяла ему трогать грудь?

— Да.

— Поверх одежды или под?

— Сначала поверх. Потом он начал… — я замолчала, когда он коснулся моей груди через полотенце. Всего двумя пальцами. Сначала сверху, потом снизу.

— Он начал что? — подсказал он, не прекращая поглаживать грубую ткань.

Я сглотнула, стараясь не дрожать.

— Потом он начал лезть под одежду.

Он стянул полотенце. Я ослабила хватку, и ткань соскользнула с груди. Край зацепился за соски, обнажив лишь ложбинку между ними. Это было почти непристойнее, чем полная нагота, но я не могла заставить себя сбросить его совсем.

Вместо этого я уставилась в темноту на шторы, которые не я задергивала, пока мокрое полотенце тянуло нежную кожу сосков. Он провёл пальцем по верхней части груди.

Я глубоко вдохнула, уже паникуя. Всё стало болезненно чувствительным, острым — почти как боль. Он касался так легко, а мне было больно. Что будет, если он будет груб? А он наверняка будет. Я могла придумать лишь одну причину, по которой такой красивый мужчина принуждает женщину — потому что ему так нравится больше.

— Почему ты позволила ему? Наверное, боялась, что вас поймают? Бьюсь об заклад, он даже не довёл тебя до оргазма за школой. Неужели ты так отчаянно хотела этого тощего восьмиклассника?

От его слов у меня перехватило дыхание.

— Нет, я просто… Он хотел. Вот и всё. Я решила, ничего страшного, если позволю.

— Правильно, — одобрительно, почти успокаивающе сказал он. — Ничего страшного, если позволишь.

Ловким движением он стянул полотенце с сосков, и оно упало на пол. Я вдохнула и закрыла глаза.

— Просто позволь этому случиться, — пробормотал он. — Я хочу этого. Ты позволила тому сопляку трогать себя, так почему бы не мне…

Его тёплая рука обхватила грудь. Он приподнял её, положил на ладонь, затем покрутил сосок между мозолистыми пальцами. Боль ушла. Он был прав. Это было… приятно. Лёгкая шероховатость, уверенное давление.

Внизу живота вспыхнули искры. Он играл с моей грудью с таким знанием дела, что у меня перехватило дыхание. Он явно был опытен. Он знал, где и как касаться. Но казалось, он и меня изучал — каждый изгиб, каждый участок молочно-белой кожи, розовые кончики, твердевшие под его пальцами.

Мои руки были напряжены по бокам, глаза крепко зажмурены, пока он не ущипнул сосок. Я ахнула.

— Он так делал?

— Нет, я…

— Что ещё ты ему позволяла? Куда ещё он засовывал свои тощие пальчики?

Он произнёс это так грязно, хотя то было всего лишь невинное исследование двух подростков, не так ли? Это было нормально. А вот это — мерзко.

Он сжал сосок, когда я не ответила.

Я вдохнула от боли.

— Я не знаю… Боже…

— Киску? Он трогал тебя там?

От грубого слова у меня вспыхнуло лицо. Я не припоминала, чтобы слышала его вслух, но знала значение. Может, дело было в самом звуке или в его тоне — насмешливом и нетерпеливом.

— Нет, — сказала я. — Иногда его руки забирались под джинсы, но только… сзади.

— Задницу. И всё? Больше ничего не было?

С пылающими щеками я кивнула.

— Неудивительно, что ничего у вас не было. А следующий? Ты с ним встречалась?

Мой голос упал до шёпота.

— Не было… Он не был…

— Расскажи мне о знаменательном дне. Были лепестки роз и свечи?

Боль нахлынула с новой силой. Романтика? Вряд ли. Я снова прокляла мать за то, что она не разглядела его, не увидела, как мне было больно все те недели, прежде чем она узнала.

— Он не был моим парнем.

— О, это интересно. Где был твой первый раз? В его машине?

— В моей комнате.

— Что он заставил тебя сделать?

— Он сказал… я встала на четвереньки.

Он присвистнул.

— В первый раз вошёл сзади. Жёстко. Не думаю, что я бы так поступил. Ты кончила вот так, уткнувшись лицом в простыни?

Я быстро покачала головой.

Мне было очень больно. Он вошёл глубоко, а я не знала, как контролировать глубину, была слишком напугана и подавлена, чтобы сопротивляться. Не могла — он держал меня за бёдра, не давая двигаться под его толчками.

Цветочный узор на одеяле намок от слёз, когда я закричала, но он приказал молчать.

— Первый раз всегда больно, — прошептал он.

Это было в прошлом. То ужасное воспоминание больше не должно было иметь значения.

Вот только этот мужчина теперь повалил меня на изношенное покрывало в цветочек.

Полотенце осталось бесформенной кучей там, где я сидела, полностью обнажив тело. Я крепко зажмурилась, но видела всё так же ясно, будто мы были на солнце. Моё тело неуклюже распласталось на кровати, напряжённое и уязвимое. Он же был полностью одет — в джинсах и тёмной рубашке на пуговицах.

Я почувствовала, как мои руки поднимаются над головой.

— Я бы с тобой так не поступил, — сказал он. — Первый раз — это что-то особенное.

В воздухе раздался звук скольжения кожи. Я съёжилась, ожидая удара.

Он успокаивающе погладил бедро, будто я была животным. Нежные ремни обхватили кожу запястий и прикрепили их к спинке кровати с пугающей лёгкостью.

— Ты сможешь выбраться, — сказал он, кивнув на мои связанные руки. — Если что, сможешь вывернуться и освободиться. Это безопасно.

Безопасно? Он действительно принимал это во внимание? Всё это было опасно. Это было слишком мягкое слово. Это было ужасно.

По щеке скатилась слеза.

— Почему?

Его лицо потемнело.

— Мы же не вернёмся к этому снова, правда?

— Пожалуйста, — пробормотала я. — Я никому не скажу. Только не делай больно.

Он достал из кармана нож. Мои глаза расширились, я заёрзала.

Но вместо того, чтобы использовать его на мне, он отрезал полосу от влажного полотенца, положил мне на рот и завязал на затылке.

На мой умоляющий взгляд он печально покачал головой.

— Мы договорились. Нельзя просто взять и передумать. Для таких девушек есть особое слово.

Из горла вырвался тихий, жалобный звук.

— Ты правда этого хочешь? Разозлить меня? Оставить меня с этим? — он резко указал на промежность, на выпуклость под джинсами.

Я затрясла головой: нет, нет, не хочу, чтобы он злился.

— Правильно. Всё будет хорошо. Ты позволила первому парню трогать грудь. Второму — трахать тебя в киску. А теперь позволишь опасному незнакомцу, встреченному в дороге, связать и трахнуть себя. Это фантазия, солнышко. Просто сон.

Хотя когда он встал и начал раздеваться, всё стало пугающе реальным.

В темноте я видела лишь угловатые тени и плавные линии. Лёгкую поросль волос на смуглой коже.

Зрение затуманилось, но я чувствовала его присутствие, ощущала на себе ястребиный взгляд, чувствовала, как в воздухе пульсирует его возбуждение.

Я не могла пошевелить руками. Не могла говорить. Поэтому я старалась не думать. Хотела стать чистым физическим существом, которое чувствует, но не обязано анализировать. Почему я согласилась? Насколько это моя вина, а насколько — его? Но если я лишь тело, это не имеет значения. Если я лишь тёплый клубок конечностей и изгибов, прижатый к кровати, нечестивая благодать в этом богом забытом мотеле, то это не моя вина. Я могла просто позволить этому случиться.

Он коснулся ладонью внутренней стороны бедра, и я раздвинула ноги.

Мысль об отказе теперь казалась нелепой — вся моя сила была отнята, я добровольно отказалась от неё в игре, где была обречена на проигрыш. Но он не вошёл в меня своим тёмным, толстым членом, торчавшим между ног. Он наклонился и глубоко вдохнул. По телу пробежала лёгкая дрожь. Он ласкал меня с нежностью, которая ранила сильнее насилия. Мужчина впервые делал это со мной, и это было против моей воли. Но как это могло быть против воли, если я так сильно этого хотела? Это было так приятно, так правильно, будто мы прижались друг к другу у костра зимней ночью.

Я тяжело дышала сквозь полотенце во рту. Грудь непристойно вздымалась, маленькие холмики-близнецы скрывали от меня его тело, оставляя лишь полукруг тёмных волос между бёдер. Он просунул в меня палец, и это вторжение было таким резким, что я вскрикнула.

— Чёрт, — сказал он. — Хотел довести тебя так, но ты такая тугая. Мне нужно быть внутри.

Он потянулся к штанам, достал небольшой пакетик — презерватив. За это я была благодарна. Я возбудилась от пикантности ситуации, от того, как его язык ласкал меня, но не настолько, чтобы потерять контроль. Я хотела выбраться отсюда целой. Это должно было стать целью.

Когда он снова навис надо мной, его член был в презервативе, дыхание прерывистым, я съёжилась.

— Нет, красотка, — он осыпал поцелуями лоб, нос. — Ты же этого хочешь, правда? Хочешь, чтобы этот член был внутри. Вы все одинаковы.

Я прикусила полотенце, не в силах ответить. В тот момент я была почти благодарна за кляп — что я могла сказать? Возможно, я бы согласилась, но не хотела. Это был не мой выбор.

— Пожалуйста, — сказал он.

Он поменял наши роли: теперь умолял он. Хотел, чтобы я не просто позволяла, а желала этого. Но я не могла. Да и не имело значения. Если скажу «нет», что тогда? Он был непредсказуем даже в моём согласии. Я не хотела его злить.

Я быстро кивнула.

Не удовлетворившись, он убрал полотенце с моего рта.

— Скажи.

— Я хочу, чтобы твой член был во мне, — сказала я бесцветно. Это было непохоже на меня.

Моё желание сбылось. Я была лишь телом — машиной без эмоций. Кожей без сердца.

Его лицо исказила усмешка.

— Не верю.

— Пожалуйста, войди в меня. Хочу, чтобы ты меня трахнул.

Он сел на пятки, его член между нами.

— Чёрт. Ты даже врать не умеешь.

Закрыв глаза, я наконец сказала правду.

— Заставь меня кончить. Пожалуйста. Покажи, каково это, когда мужчина может заставить меня кончить.

Кровать качнулась, когда он наклонился, но я не могла смотреть. Не могла видеть это самодовольство, этот триумф. Тупой кончик прижался к входу. Я ахнула, заёрзала. Он был слишком большим. Прошло так много времени.

Внезапно он вошёл, широко раздвинув меня. Я закричала, не в силах сдержать боль, разрывавшую надвое. Он не дал опомниться — вышёл, вошёл снова. По лицу текли слёзы. Ошеломлённая, я поняла: плачу не от боли или насилия, а от предательства. Он сказал, не будет таким, как тот. Но всё повторилось. Жёстко, больно, быстро.

— Такая чертовски тугая, — тяжело дышал он. — Ты кончишь для меня.

Я покачала головой. Ещё одно предательство, пустое обещание. Я раздвину перед ним ноги, но притворяться не стану.

Он бы и не заметил. Несмотря на слова, он был далеко, взгляд прикован к горизонту собственного удовольствия. На лице — чистый экстаз, движения резкие, отчаянные. Его нужда возбудила меня, я почувствовала, как сжимаюсь вокруг него.

От этого сокращения у него перехватило дыхание. Наступила пауза, мучительное молчание. Будто прорвало плотину — он ускорился, яростно толкаясь. Из груди вырвался долгий, болезненный стон, прерываемый кряхтением с каждым глубже проникающим толчком.

Его губы искали мою кожу, будто она была источником пищи или воздухом. Он целовал ключицу, шею, вдыхая мой запах. Я чувствовала, как напрягаются и сокращаются внутренние мышцы. По своеобразной петле обратной связи его грубое вторжение заставляло их дрожать, а эти вибрации возносили его ещё выше, подстёгивали сильнее. Это меняло правила. Я была связана, раскрыта, но и он был беспомощен перед натиском моего тела, перед соблазном моей кожи.

Он навалился на меня, прижав, будто я была игрушкой, инструментом — чем-то, чем нужно хорошо воспользоваться и убрать.

Его глаза остекленели.

— О, Боже…

Он навис надо мной, так что я видела лишь размытые очертания широких плеч. Всё его тело содрогалось от силы каждого толчка, будто он был кораблём, разбивающимся о скалы. И я вдруг испугалась за него — может, даже больше, чем за себя. Это было почти нечеловечески — ярость его похоти, буря, и в то же время он был беззащитен. Неистовый, грубый, неуправляемый — теперь никто из нас не был хозяином положения.

Моя боль стала его болью, исказив лицо маской беспомощной агонии. Каждый толчок, каждый шлёпок плоти о плоть отражался в его глазах. Он смотрел на меня, и часть его напряжения уходила, сменяясь страхом. Чего он боялся?

По щекам текли слёзы. Разве ему не нравилось? Разве не этого он хотел?

— Всё в порядке, — прошептала я.

Он что-то проворчал.

— Заткнись.

— Пусть это случится. — Эти слова были насмешкой, но правдой.

Он едва прервал свои дикие толчки, чтобы дать мне пощёчину. Я зажмурилась от жжения. Голова откинулась на подушку, и он удерживал её так, отстраняясь от моего тела, будто мог отделить его, отделить разум от плоти… и, Боже, если бы мог, это было бы милосердно. Я не хотела ни думать, ни чувствовать. Но чувствовала. Это было неизбежно, и я знала, что ему нужно — с глубокой, до костей, уверенностью. Мы так мало знали наверняка, и милосердие было одним из этих немногих знаний.

Закрыв глаза, чтобы не видеть темноту, я прошептала:

— Я прощаю тебя.

Его тело содрогнулось и внезапно застыло в резкой, жёсткой кульминации.

Он запрокинул мою голову и прижался губами, посасывая и покусывая с такой силой, что это вызвало мой собственный оргазм. Я кончила, ощущая его пульсирующий член внутри, и тихо вскрикнула, упав на его язык.

Когда наши тела расслабились, остыв после бури, он уставился на меня почти с недоумением.

Он медленно моргнул, приходя в себя, и в глазах мелькнуло удивление. Губы изогнулись в довольной улыбке.

Он наклонился, лизнул нижнюю губу.

— Мне очень понравилось.

По непонятным причинам от этих слов моё лоно сжалось вокруг его обмякшего члена.

Он усмехнулся и перекатился на бок.

Неторопливо развязал меня. Я на мгновение растёрла запястья, не зная, что делать. Могла бы сбежать. Сейчас — самый подходящий момент. Но это казалось слишком драматичным. Мои вещи были в ванной, на ресепшене лежал депозит в пятьдесят долларов. Мне не было больно. Это был всего лишь случайный секс. На самом деле, лучший секс в моей жизни. Единственный по обоюдному согласию, если его можно так назвать.

Наклонившись, я стянула презерватив, придерживая, чтобы не порвался. Он дёрнулся в моей руке и хмыкнул.

— Что делаешь? — пробормотал он.

Я склонила голову набок.

— Очищаю тебя. Разве не… я думала…

Он лениво улыбнулся.

— Дай угадаю. Парень номер два.

— Он не был моим парнем.

— Ну, судя по всему, тот ещё ублюдок. Но, кажется, я ему обязан.

Он указал на себя.

— Тогда давай.

Я вернулась к занятию, слизывая солёные соки с его смягчающегося члена и яиц, погружая язык в эту мерзость, как меня учили.

Тогда на языке был медный привкус моей крови. Он говорил, это способ общения между мужчиной и женщиной, и я до сих пор не задавалась вопросом.

Но, похоже, это устраивало и этого мужчину. Он тихо вздохнул, когда я провела языком от кончика до основания.

Когда я закончила, он мягко прижал мою голову к животу. Его пресс был твёрдым, слегка покрытым пушком — необычная подушка.

Измученная страхом и борьбой, насытившаяся после оргазма, я погрузилась в тёмный сон.

Мне приснилась мать. Её лицо было искажено.

Она усмехнулась.

— Теперь ты не такая гордая, да?

— Я не хотела этого, — всхлипнула я. — Он заставил.

— Ты ушла только чтобы трахаться с такими, как он.

— Нет, нет! — я умоляла понять, простить. — Я не знала.

— С таким лицом и телом? — она усмехнулась. — Ты знала, что произойдёт. И хотела этого.

— Почему ты не остановила?

— Пыталась, девочка. Говорила не ходи… не ходи…

Я очнулась с членом во рту. Ахнула, пытаясь отдышаться. Потребовалось несколько минут и толчков, чтобы понять. Мои руки были связаны за спиной, я выгибалась, лёжа на них. Он оседлал мою шею и безжалостно трахал меня в рот. Он, казалось, не заметил, что я проснулась, или не придал значения. Он просто использовал меня, и от этого что-то внутри наполнялось теплом… там, в киске.

Так он это называл. Но между ног был лишь прохладный воздух.

Он тёрся членом о мой язык.

Я пыталась поймать ритм языком, но он был беспорядочным, существовал только в его голове. Я могла лишь открываться, принимать снова и снова, пока он не застонал и не наполнил мой рот пенистой спермой. Из уголка рта выкатилась капля, поползла по коже. Слёз не осталось. Только это.

Он вздохнул и выскользнул. Сонно, будто всё ещё спал, сполз вниз по моему телу, пока голова не оказалась на груди. Она была мягкой, пышной, но плохой подушкой. Тем не менее, он почти сразу заснул, дыхание выровнялось, обретя покой, которому я могла лишь позавидовать.

Глядя на заляпанный водой потолок, я думала, смогу ли притвориться, что этой ночи не было.

Должно быть, я заснула, потому что, проснувшись, увидела синяки на запястьях.

Той ночью он использовал меня много раз. Он насадил меня на член, заставил скакать, пока руки были связаны за спиной. Он контролировал скорость, сжимая и шлёпая по груди.

В другой раз он лизал мою киску, сосал и кусал, пока я не кончила с криком, которого никогда не испытывала и не представляла.

Потом потащил за волосы в ванную, где яркий свет резал сонные глаза. Он намылил моё тело жёстким мылом, будто хотел стереть все следы своего присутствия. Затем отвёл обратно в постель, раздвинул ноги и забрызгал грудь спермой, испортив всю работу.

В этом была какая-то непоследовательность — будто он боролся сам с собой, лишь чтобы трахнуть меня. Я начала бояться, что он всё-таки убьёт. Может, это уже слишком. Может, мы застряли в бесконечном круговороте похоти и ненависти, и единственный выход — убить меня. Что бы я предпочла — вечность в чистилище или рискнуть и попасть в ад? Но это были лишь блуждающие мысли измученного разума, потому что скоро всё кончится. Сквозь шторы уже пробивался утренний свет. Наш секс стал вялым, небрежным, хотя он, казалось, не хотел заканчивать.

Я опустилась на колени, уткнулась лицом и плечами в одеяло, а он вошёл сзади. Когда он кончил, его стон был похож на крик животного в агонии, на мольбу о помощи. Он отдёрнул член, и я поняла — он такой же чувствительный и ранимый, как моя плоть. Я не понимала, почему он доводит себя до боли, но здесь, за зеркалом, мы действовали не по законам логики. Остались лишь первобытные чувства, ироничная неизбежность, как у животного, сражающегося насмерть, лишь чтобы доказать превосходство.

Я задремала на кровати, слишком обессиленная, чтобы двигаться, и услышала, как он встал, начал рыться в комнате. В ванной ненадолго включилась раковина.

Поблизости послышался шум воды, затем он поднял мою голову, запрокинул. К губам прикоснулся край чашки. Прохладная вода потекла по пересохшему горлу, оставив горький привкус и порошковый осадок.

Я поморщилась, попыталась отстраниться.

— Тш-ш-ш, — сказал он, прижимая чашку. — Пей.

Руки были слишком тяжёлыми, чтобы оттолкнуть, жидкость уже стекала по шее. Я открыла рот и выпила. Меня охватило облегчение.

— Вот так, хорошая девочка. — Он наклонился, прошептал на ухо: — Прости за это. Я правда прошу прощения. Ты слишком хороша для этого.

Я поняла, что он действительно сделал это, когда сознание померкло. Он убил меня. И теперь мы оба могли быть свободны.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Государственный парк «Ниагара-Фолс» — старейший парк в Соединённых Штатах.

Я очнулась в грохочущей темноте. Моё тело тряслось.

Глухой лязг металла оглушал, но какая-то тонкая прокладка смягчала самые сильные удары. Каждая попытка пошевелиться отзывалась острой болью, пронзавшей мозг. Когда кровь возвращалась к онемевшим пальцам рук и ног, начиналась настоящая агония. Поэтому я старалась оставаться как можно более неподвижной, крепко зажмурившись от очевидной, всё более пугающей реальности.

Кузов грузовика. Я была в его фургоне.

Он не убил меня. Он извинялся за то, что похитил. Нетрудно было догадаться, для чего я теперь нужна. Это был настоящий кошмар, именно то, от чего меня столько лет предостерегала мама. Я бы приняла все её меры предосторожности, тайно закатывая глаза, — ведь такое случается только с девушками по телевизору. Только не со мной. О Боже, только не со мной.

То ли из-за остатков наркотика в крови, то ли просто от ужаса, я чувствовала себя совершенно разбитой и позволила монотонному движению грузовика погрузить себя в бездумное оцепенение.

Ничто так не успокаивает, как сон. Зато он избавляет от кошмаров, которые рисует бодрствующий разум. Прошлая ночь была лишь началом. Впереди было ещё столько всего.

Медленно, почти нехотя, я проверила своё тело. Руки были связаны за спиной, запястья стянуты чем-то мягким, но неподатливым. Ноги — так же, хотя я их почти не чувствовала. Я лежала на чём-то мягком — может, на подушке или толстом одеяле.

И я была обнажена. Конечно, обнажена — липкая от пота, с ноющей болью там, куда он входил. Я даже не знала, как назвать это место.

Влагалище. Слишком клинично, не то.

Из меня вырвался хриплый, отчаянный смешок. Я едва могла подобрать слово, но он был там.

В моей киске.

Моя невинность вдруг показалась мне зловещей, будто она и была истинной причиной моего положения. Может, будь у меня больше опыта с мужчинами, я бы предположила нечто подобное. Будь у меня регулярный секс, я бы с этим справилась.

Казалось, это будет длиться вечно: свист ветра в щелях, грохот колёс.

Время от времени мы замедлялись и поворачивали, но потом снова находили ровную дорогу и мчались по ней часами. Неизмеримые часы вдали от моей машины, от новой работы, от материнского дома. Она даже не узнает, что я пропала. Внезапно это показалось облегчением. По крайней мере, она не узнает.

Это лишь напугает её ещё больше. Лишь даст ей повод для злорадства.

Должно быть, я задремала, потому что меня резко вырвал из забытья визг тормозов.

Долгая дорога убаюкала, создав ложное чувство покоя — будто я могла вечно существовать в этой темноте. Но я знала: это кончится.

Мне придётся встретиться с ним лицом к лицу. И я не знала, что он со мной сделает.

Грохот металла, ударяющегося о металл, оглушил, а затем меня ослепил белый свет. Прежде чем глаза привыкли, он перевернул меня. Развязал руки и ноги. В пальцах рук и ног заискрило тысячами игл.

Из меня вырвался стон.

— Всё в порядке, солнышко, — пробормотал он, быстро растирая мои руки. — Ещё несколько минут — и будешь как новенькая.

Постепенно физический дискомфорт отступил, уступив место новому чувству: голоду. Жадному, перерастающему в боль голоду и божественному запаху остывающего фастфуда. Он усмехнулся и протянул мне пакет. Во мне не осталось ни капли достоинства. Я разорвала пакет и проглотила половину картошки фри, прежде чем поднять на него глаза.

Он наблюдал. На его лице не было осуждения — лишь какое-то нервирующее восхищение, от которого становилось только хуже. Я была недостойна даже его жалости. Я была всего лишь любопытным существом, чем-то низшим. Я опустила голову и доела картошку и бургер, запив газировкой, которую он принёс.

Теперь моё тело казалось чуть крепче, но эмоциональное состояние было на пределе.

При дневном свете он был ещё красивее. Как человек, в которого я могла бы влюбиться, но у которого никогда не хватило бы смелости подойти.

Это терзало изнутри, потому что, как бы отвратительно это ни было, я *хотела* ему нравиться. Я всё ещё отчаянно нуждалась в друге.

Я заплакала.

Он притянул меня к себе и усадил на колени. Я с минуту слабо сопротивлялась — лишь небольшие, беспомощные протесты, — а потом растворилась в его тепле. От него пахло мускусом и специями. Я уткнулась лицом в его рубашку, позволяя слезам пропитывать ткань, и прижалась, будто он мог спасти меня, даже пока держал в плену.

Я плакала о том, что слишком долго оставалась с матерью и не знала, какой могла бы быть нормальная жизнь. Плакала о том, что наконец набралась сил уйти, но все худшие страхи оправдались. Больше всего я плакала от облегчения, что меня схватили.

Внешний мир был ужасен, но здесь, в этой большой жестяной коробке на колёсах, ничто не могло меня коснуться. Только он. Даже когда я рыдала в его объятиях, я чувствовала, как подо мной твердеет его эрекция. Он не пытался воспользоваться этим — пока нет. Но я не сомневалась, что сделает. В этом и заключалась моя цель.

В конце концов я успокоилась, изредка всхлипывая. Возможно, даже задремала, всё ещё под действием того, что он мне дал.

— Всё в порядке, — сказал он, прижавшись губами к моему затылку. — Ты такая хорошенькая, когда плачешь.

Я почувствовала, как краснею, хотя внутри всё перевернулось. Но я не могла ненавидеть себя за то крошечное удовольствие, которое получила. В жизни было так мало радостей, а в кузове этого грузовика — и того меньше. Но я могла принять его комплименты. Могла принять и его удовольствие.

Есть мужчины, которым просто нельзя сказать «нет».

Я выгнула спину. Говорила себе, что просто проверяю свои возможности, но, возможно, какая-то часть меня хотела его соблазнить. Это было отвратительно, но я хотела, чтобы он прикасался ко мне чаще, обнимал крепче. Я хотела близости — как прошлой ночью, — в отсутствие каких-либо настоящих связей во всём мире.

Я совсем его не знала, но он затронул самую глубокую часть меня. И я, по-своему, затронула самую глубокую часть его. В этом сексе была странная, притягательная магия. С каждым соитием тонкая нить протягивалась от его души к моей.

Я гадала, сколько раз это повторится, прежде чем мы станем неразлучны. Это были фантастические мысли, но я чувствовала себя именно так — словно во сне, в невесомости. Он вернёт меня на землю. Он *заземлит* меня.

Отодвинувшись, я положила руку ему на живот. Джинсовая ткань была жёсткой под ладонью, совсем не податливой. Я остановилась и посмотрела на него.

В его глазах читалось удивление и похоть.

— Давай, солнышко. Хочешь посмотреть? Потрогать? Вытащи его.

Я осторожно расстегнула молнию на его джинсах и раздвинула полы.

Под ними ничего не было. Он тяжело упал мне на ладонь — толстый, длинный. Кожа была шелковистой и гладкой. Я обхватила его пальцами, и он дёрнулся.

— Правильно, — похвалил он. — Погладь мой член для меня, детка. Сделай его твёрдым, чтобы я мог трахнуть тебя им.

Это было так неправильно, но я позволила. Так грязно, что это захлестнуло меня. Если я впадала в транс, он не мог причинить вреда. Это было даже приятно.

Разве не лучше, чем боль? Чем страх? Моя мать жила в страхе. Она была в безопасности, но всё равно боялась. Здесь я была не в безопасности, но мне не нужно было бояться. Возможно, это и была высшая свобода.

Я сжала пальцы по всей длине и потянула. Его член. Именно так он и назвал. Я осторожно опустила руку вниз, затем снова подняла.

Он застонал.

— Ещё. Ещё раз.

Я гладила его, пока его бёдра не начали подаваться навстречу моей руке, и обнаружила в этом странную силу. Доставляя ему удовольствие, я придавала сил себе. Я могла сдерживать его, замедляя следующий взмах, чтобы услышать его мольбу. Мой маленький бунт — как сироп для блинчиков.

— Ложись, — его голос звучал хрипло.

Я легла на спину, слегка раздвинув ноги. Достаточно близко, чтобы скрыть себя, но небольшое пространство между ними было сигналом:я не скажу «нет».Но он не забрался между ними — пока нет. Он встал на колени по обе стороны от меня, его член плотно прижался к ложбинке между моих грудей.

Он покручивал мои соски между пальцами, вызывая искры, которые я чувствовала всем телом. Он сжал сильнее. Я застонала в ответ, и это заставило его напрячься ещё больше. Только когда мои бёдра сами собой приподнялись, он отпустил. Он сжал мои груди, обхватывая податливую плоть вокруг своего члена.

Медленными движениями он начал двигаться между ними.

Для меня это ничего не значило. Это были просто груди, и он даже не стимулировал их по-настоящему. Он просто использовал их для собственного удовольствия. Но вид тёмной головки его члена, выглядывающей из-под моей бледной кожи, возбуждал меня. Ощущение влаги в промежности, когда из его головки вытекало семя. Звук его тяжёлого дыхания надо мной становился громче, прерывистее.

В моём лоне нарастало тепло, и, поскольку его нечем было унять, мои ноги раздвинулись шире — умоляя без слов, без мыслей.

Он заметил это, оглянувшись, с членом всё ещё зажатым между моих грудей.

— Чёрт возьми, — выдохнул он. — Ты слишком идеальна. Я не могу тебя отпустить.

Это почти разрушило чары — упоминание о том, как я оказалась здесь, в кузове этого грузовика. Почти. Но я держалась за транс, за облако возбуждения, делающее всё это нормальным.

— Пожалуйста, — прошептала я. — Помоги мне.

— Да. О, да.

Он говорил с недоверием. А почему бы и нет? Сколько пленниц с радостью приняли бы в этом участие? Сколько их у него было?

Но я рано научилась извлекать максимум из своего положения. Расцветать даже под тепличным освещением, за стеклянными стенами.

— Ты такая хорошая, детка, — сказал он, спускаясь вниз по моему телу.

Мои ноги уже были раздвинуты, уже влажными. Он наклонил голову и поцеловал самый верх моего холмика.

— Это тебе.

С необъяснимой нежностью он облизал меня — сначала вокруг мягких губ , затем просунул язык во влажную щель и поднялся выше, к тугому узлу нервов. Мои ноги задрожали там, где он перекинул их через свои плечи. Я вскрикнула, но он не ослабил хватку, не отступил, пока меня не накрыл ослепительный свет — тоже болезненный, но в то же время прекрасный. В этом месте не было ни воздуха, ни мыслей, ни страха. Только его язык, моя кожа и дрожь, сотрясавшая тело.

Он перевернул меня так, что моё лицо, грудь и живот прижались к затхлому матрасу.

Я ждала, что он войдёт сзади, как прошлой ночью.

Вместо этого я почувствовала, как он зашуршал позади, и услышала тихий щелчок пластика. Прохлада обдала разгорячённую кожу ягодиц, когда его пальцы нанесли что-то вроде геля. Но не туда, куда я ожидала. Он наносил его туда. На ту дырочку, которую я и представить не могла, что можно потрогать.

Я тихонько вскрикнула в знак протеста.

Лёгкий шлепок пришёлся по бедру.

— Успокойся. Просто расслабься, и всё будет хорошо.

Но я не могла. Я напряглась, ожидая вторжения. Это было похоже на растяжение, на жжение, и я знала, что дальше будет только хуже.

— Пожалуйста…

Он прижался губами к моему колену, тихо говоря.

— Я шокировал тебя?

— Я не знала…

— Ну, теперь знаешь, солнышко. И знаешь что? Я думаю, ты более предприимчива, чем кажешься. Тебя защищали, это совершенно очевидно. Что ж, со мной ты расширишь свой кругозор.

Я зарыдала, уткнувшись в грубое одеяло, чувствуя себя придавленной, но в то же время освобождённой. В таком положении я ничего не могла сделать, не было никакой возможности освободиться.

— Тебе нужно хорошенько выплакаться, — задумчиво сказал он. — Да, я так думаю.

Мне хотелось, чтобы он был более уверен. Мне больше нравилась его агрессия, чем эта извращённая рассудительность. Я хотела, чтобы он причинил боль, а не помогал.

— Сделай уже! — я сжала руки в кулаки. — Просто сделай то, что собираешься.

Он застыл на минуту. Я почувствовала его удивление. Затем он тихо засмеялся.

— Ты идеальна, не так ли? Словно создана специально для меня.

Он подвинулся, прижимая тупую головку к моей сморщенной коже.

— Не напрягайся, а то можешь пораниться.

Его слова задели за живое. Я могла бы разорвать себя на части — как будто это была моя вина. Как будто я сама этого хотела. О Боже, неужели? Неужели я втайне мечтала о клетке, которая заменит ту, что покинула? Что-то внутри шептало: Да.

Он был прав, говоря, что я создана для него. Я была животным, выращенным в неволе, не готовым к суровости дикой природы.

Позади нарастало напряжение, пока он продвигался дальше. Я знала, он только начал, но мне казалось, что это уже слишком. Будто он разрывает меня, вдавливает в меня что-то чужеродное. Я извивалась, испытывая страх и нетерпение одновременно. Хотела, чтобы он сделал это быстро — сорвал, как пластырь, и засунул в меня. Но тогда я бы закричала, а он заботился обо мне достаточно, чтобы этого не допустить.

Хуже всего было то, что он проявлял ко мне хоть каплю уважения. Это показало, что он *мог* бы испытывать сострадание, если бы захотел. Это показало мне, как мало я на самом деле от него зависела.

Это жгло, вырывая из горла судорожные вздохи и хриплые рыдания. С напором, от которого на глазах выступили слёзы, он вошёл в меня и погрузился с глубоким, удовлетворённым стоном.

— О, милая, — сказал он. — О, солнышко.

Его голос звучал сдавленно, хрипло от удовольствия, которое он получал от моего тела.

За физическими ощущениями я слышала в его голосе благодарность, благоговение. И я почувствовала извращённое чувство товарищества из-за этого. Разве мы оба не были удивлены? Разве не были слегка шокированы, оказавшись в эпицентре этого преступного полового акта на заднем сиденье фуры в глуши?

Этого не было в расписании. «Утихомирить похитителя анальным сексом» не входило в мои планы. Но, с другой стороны, у меня никогда не было планов. В этом-то и был смысл. Я хотела странствовать, порхать, а попала прямо в паутину.

Его рука скользнула между моих ног, нащупывая и исследуя, пока пальцы не нашли тугой бугорок, от которого я выгнула спину и застонала. Это не просто облегчило боль — оно перевернуло её с ног на голову, превратив в острое, как бритва, удовольствие. Я тёрлась о его пальцы, ища облегчения в экстазе — они пришли вместе, как единое целое.

Меня немного тошнило. Моё тело было измотано и хотело избавиться от всего, что было в желудке. Я содрогалась, заставляя себя проглотить приглушённую желчь, пока моё тело металось вперёд-назад — пронзаемое и ласкаемое, используемое и принимаемое так, как я едва могла себе представить. О чём почти никогда не думала — разве что в своей комнате, когда ночное одеяло скрывало даже мои мысли. Вот так же я трогала себя, лёжа лицом вниз на кровати, просунув руку под себя, покачивая бёдрами, пока во рту не пересыхало, а пальцы на ногах не сжимались в тугой комок, и разум не взрывался в раскалённом добела блаженстве.

Я вскрикнула, потерявшись в накале страстей, во всепоглощающей боли, когда моя натянутая кожа сжалась и запульсировала вокруг его члена.

— Да, так и надо, — глухо пробормотал он. — Дои меня. Используй. Возьми всё.

Внезапное тепло разлилось по моему телу, соль обожгла обнажённую плоть. Я содрогнулась от боли, ставшей ценой моего удовольствия. Он навалился на меня всем телом, и я всем телом ощутила его довольный вздох, обняла его, как могла, отвернувшись. Наконец он отстранился.

Он нежно погладил повреждённую кожу в складке моей ягодицы. Медленными, нежными движениями.

— Тебе стало лучше? — спросил он.

Я бы ожидала, что от этого станет только хуже. Кожа уже была избита. Это было всё равно что надавить на синяк. Но его прикосновение было уверенным и знающим, и часть напряжения спала.

— Да.

— Откуда ты узнал? — прозвучал мой невнятный вопрос, и лишь тогда я поняла, как сильно устала. Странно, ведь я так долго спала. Это был глупый вопрос.

Конечно, он делал это раньше. Занимался сексом с женщинами — некоторые были не против, некоторые нет. Он заботился обо мне только потому, что хотел снова использовать.

Он убирал свои игрушки, чтобы утром снова поиграть.

Всё казалось таким размытым, мягким. Я поняла, что он снова подсыпал что-то в мой напиток, но не могла заставить себя переживать. Здесь, в этом месте, не было ни боли, ни страха, и вся эта затея казалась просто грандиозной. Да, оставь меня себе и играй со мной. Делай то, на что у меня никогда не хватило бы смелости, и при этом оберегай меня.

— Потому что это всегда помогало мне, — тихо сказал он.

Мне потребовалась минута, чтобы понять, что он отвечает на мой вопрос. С ним*такое делали. Нравилось ли ему это? Кто это делал? Но вопросы были слишком тяжёлыми для моего языка, и я уснула.

Последняя мысль перед тем, как сознание померкло, была о том, хотел ли он этого сам.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Самое длинное вертикальное падение превышает пятьдесят метров.

Когда я очнулась в следующий раз, в голове было гораздо яснее. К сожалению, тело было не в лучшей форме. Я чувствовала каждую кочку и трещину на дороге, начиная с пульсирующей головной боли и заканчивая спазмами в животе. Но эта боль лишь укрепляла мою решимость.

Что это было ? Та нуждающаяся девчонка, отчаянно пытающаяся угодить с помощью секса и послушания — это была не я. Я хотела свободы, но свобода ничего не стоила, если я позволяла другим отнимать её у меня по щелчку пальцев — с помощью пассивно-агрессивной угрозы или таблетки в стакане. Я уже сбежала из материнского дома. Сделаю это снова.

Будет даже проще, потому что Хантер был мне безразличен. Мне ничего не стоило причинить ему боль и уйти. И пока мы тряслись в неровном ритме по какому-то невидимому шоссе, я пыталась собрать немного сил в свои усталые конечности, немного осознанности — в затуманенный разум.

Когда он открыл задние двери фургона, я, пошатываясь, выбралась наружу. Было так *ярко*.

Так… оглушительно. Даже воздух на коже казался невыносимым. Лишь несколько часов, проведённые в темноте, ослабили меня. Я оглядела деревья, ища путь к отступлению. Он схватил меня за плечо.

— Не так быстро, солнышко. Ты останешься со мной.

Верный слову, он повёл меня в кусты. Мы остановились на клочке травы, и я поняла, что здесь мне предстоит справить нужду.

Я подняла на него глаза, безмолвно умоляя оставить одну.

Его лицо было непреклонным. Нет.

Униженная, несчастная, я присела на корточки и направила тёплую струю на землю. Он достал из кармана салфетку и протянул. Приведя себя в порядок, я неловко сжала её в руке.

— Можешь оставить на земле. Они биоразлагаемые.

О, здорово. Похититель, заботящийся об экологии. Я швырнула салфетку к стволу дерева и только потом поняла — в какой-то момент он убрал руку с моего плеча. Мы совсем не касались друг друга, и вдруг воздух между нами словно задал вопрос: «Ты побежишь?»

Я стояла неподвижно, не зная, что делать. Я знала — просто так не уйду. Не смогла бы убежать достаточно быстро или дать отпор. Это был вопрос послушания.

— Ты удивила меня вчера, будучи такой хорошей девочкой, — сказал он, хватая меня за запястье. — Не останавливайся сейчас.

На минуту я отвлеклась от его слов. Вчера? Казалось, прошло всего несколько часов. Я теряла здесь время. Это было страшнее всего, что он со мной делал. Я и так потеряла достаточно, запертая в доме матери. Не могла позволить себе потерять ещё.

Я надеялась, он больше не будет меня накачивать наркотой. Мне пришло в голову — может, и не будет, если будет думать, что я не сбегу. Тогда я вспомнила — он говорил, что доволен мной. И он повёл меня не к задней части фургона, а к кабине.

Я споткнулась на усыпанной листьями земле и позволила ему тянуть себя к дороге. Внезапно он остановился, и я врезалась ему в бок.

Он дёрнул меня за запястье и потянул за собой. Испугавшись, я выглянула из-за его спины и увидела большую кошку с чёрно-оранжевыми полосками.

Очень большую кошку.

— Это…?

— Тигр. Да.

Хотя для обычной домашней кошки она была слишком велика, отличались её глаза. Они были и красивее, и холоднее. Хищница, обдумывающая, как напасть. С одной стороны, казалось глупо бояться животного, физически меньше нас. С другой — я чувствовала её свирепость во взгляде, в позе, и не сомневалась: она могла нанести серьёзный урон любому из нас, если бы захотела.

Она не пошевелила ни одной лапой с тех пор, как мы появились на её поляне. Только усы подрагивали, собирая информацию о ветре.

— Может, нам стоит… — прошептала я.

— Мы просто очень медленно обойдём вокруг. Она не нападёт, пока не почувствует угрозу.

— Верно, но…

— Просто двигайся. Тихо и непринуждённо.

Мы обошли её. В порыве странного благородства Хантер старался всегда находиться между кошкой и мной.

Когда мы добрались до другой стороны, я ускорила шаг и сломала ветку.

Кошка навострила уши. Она опустила голову.

— Тише, — резко сказал он. Затем мягче: — Не торопись. Иди спокойно и медленно до самого конца.

Мы, словно танцуя, двинулись обратно к площадке отдыха, где стоял грузовик, продолжая медленно двигаться и смотреть в сторону леса, пока не добрались до кабины.

Он открыл пассажирскую дверь и, вместо того чтобы ждать, пока я поднимусь по высоким ступенькам, практически втолкнул меня внутрь. Он обошёл грузовик и забрался на место водителя.

— Чёрт, — сказал он.

Я сглотнула.

— Она была великолепна.

— Да. Хорошо, что мне не пришлось её убивать.

Я поморщилась.

— А ты бы смог? Если бы она напала?

— Тигр довольно свиреп, когда захочет, даже такой маленький, как этот. Но ружьё лучше.

Я ахнула, оглядывая его с ног до головы.

— Где?

— В моём ботинке. Без него из дома не выхожу.

— Постой. Почему тогда не вытащил? Мы могли погибнуть.

— Нет, скорее всего, нет. Она бы бросилась, я бы заблокировал удар, и она схватила бы меня за руку. Сильно повредила бы, но не более. Она была слишком истощена. Вот почему так близко к площадке отдыха. Должно быть, на грани голодной смерти, раз решилась на такое.

Я попыталась успокоиться, хотя внутри всё дрожало и я была на грани истерики.

— Ладно. Вот вопрос. Почему в лесу тигр? В Техасе.

— В Техасе больше тигров, чем в Индии. Старые бродячие цирки выпускали их, когда закрывались, и с тех пор популяция не уменьшается. — Он потянулся назад, зашуршал пакетами за сиденьями. — Большинство думает, что это большие кошки. Я видел их раньше, но никогда так близко.

Он бросил мне на колени большие куски вяленого мяса в термоусадочной плёнке.

— Открой.

Не говоря ни слова, я потянула за маленький надрез в углу и вытащила аппетитно пахнущее мясо.

Он подъехал к тому месту, где нужно было выехать на шоссе, но свернул на траву. Нажал кнопку, опустил стекло.

— Выброси. Как можно дальше.

Я с минуту смотрела на него, но он просто ждал. Вздохнув, я повернулась и бросила один кусок на траву.

Он насмешливо выдохнул.

— Это всё, на что способна?

Я сердито посмотрела на него, затем потянулась и бросила следующий. Он приземлился на несколько футов дальше. Я отстегнула ремень, чтобы развернуться всем телом.

Остальные куски упали всего в нескольких футах от кромки леса.

Мясо лежало там, маленькие коричневые кусочки среди травы.

Я оглянулась.

— Она найдёт?

Он усмехнулся.

— О, найдёт. Она просто хочет, чтобы мы убрались отсюда к чёртовой матери.

С этими словами он нажал на газ, и мы помчались обратно на шоссе.

Он сообщил кому-то по рации о тигре, ему ответили, что служба спасения диких животных выезжает, чтобы установить ловушку.

Лишь через несколько минут я начала понимать, что произошло.

Да, он защитил меня. Но куда интереснее — как он защитил тигра. Мог бы пристрелить и покончить с этим. Вместо этого рисковал собственной жизнью ради неё, кормил, вызвал помощь.

И, пожалуй, самое шокирующее: я ехала впереди.

Он оглянулся, словно прочитав мои мысли.

— Язык проглотила?

— Ты собираешься заставить меня вернуться туда?

Через мгновение он покачал головой.

— Хорошие девочки садятся впереди.

Эти слова были унизительными, но что-то во мне всколыхнулось. Я начала понимать — это напряжение была похоть. Грязно, неправильно, но неоспоримо. Здесь было просторно. Сиденья были обиты мягкой чёрной кожей. Как и сказала официантка, очень уютно.

Я прижалась к двери, глядя прямо перед собой. Моё радостное возбуждение от встречи с тигром переросло в другое. Я была в грузовике! Внутри кабины. Я не хотела всё портить. И, возможно, была бы в восторге даже без похищения. Это было похоже на приключение.

Немного извращённое приключение с сомнительным согласием, но таким, как я, выбирать не приходилось.

Когда грузовик тронулся, я заметила, как покачивается ожерелье, привязанное к зеркалу заднего вида. Нет, присмотревшись, я поняла — это чётки.

Бледно-кремовые бусины и серебряный крестик. Может, принадлежали кому-то, кого он любил. Его матери. Это немного очеловечивало его. Должно быть, у него был кто-то, кого он любил, до того как превратился в человека, принуждающего женщин оставаться с ним.

Несколько минут мы ехали в тишине. Я смотрела в окно, наблюдая за проносящимися полями. Небо было ярким, зелёно-голубым, как я представляла море, хотя никогда его не видела. Я моргала, глядя на облака, которые, казалось, нависали над нами, хотя мы мчались со скоростью восемьдесят миль в час, а сами облака, должно быть, плыли в другом направлении.

На земле всё было мрачнее. Поля были коричневыми и плоскими. Даже такая невежда, как я, понимала — плохой знак для урожая. И не было ни домов, ни людей. Не то чтобы я могла выпрыгнуть из движущегося автомобиля, даже если бы кого-то увидела. Мы были так высоко над землёй, почти летели, а тонировка была настолько плотной, что никто не увидел бы, как я машу, зовя на помощь.

Я променяла одну тюрьму на другую — мобильную, но абсолютную.

Из неё не выбраться, даже когда она несётся по сельской местности. Ни дом матери, ни эта фура не были роскошными, но вид из этой клетки мне нравился больше.

За исключением места слева, где сидел Хантер, беспокойно постукивая пальцами по широкому рулю. Его длинные ноги лениво доставали до пола. Он слегка ссутулился, явно чувствуя себя комфортно.

Напротив, мои собственные колени были сжаты, кулаки прижаты друг к другу.

— Ну что, расскажи мне о себе, солнышко.

Рассказать… о себе? На самом деле ему было всё равно, а мне не хотелось говорить — не так ли? Я не была в этом уверена. Большую часть своих двадцати лет я провела с одним человеком. Здесь был новый. Новизна была слишком соблазнительной, чтобы сопротивляться.

— Не думаю, что тут есть что рассказывать. Я не… особенная.

Его беззаботное выражение слегка изменилось, когда он посмотрел на меня.

— Позволь мне судить об этом. Расскажи, чем занимаешься. Учишься?

Он не сводил с меня пристального взгляда, хотя мы мчались по дороге. Нервничая, я посмотрела вперёд. Мы всё так же спокойно ехали, он казался беззаботным.

— Нет, уже нет. Закончила колледж… но только со степенью младшего специалиста. По графическому дизайну.

— А, ты художник?

— Нет, это было просто… чем-то, чем можно было заниматься дома, потому что… Потому что я была неудачницей, слишком долго слушавшей мать. И перестала слушать её в тот самый момент, когда должна была прислушаться к её советам по безопасности.

Кажется, я не могла победить.

Я смотрела на асфальт, несущийся под колёсами.

— Но я переезжала. Собиралась в Литл-Рок, Арканзас. Там работа в фотостудии.

В конце моего голоса прозвучала лёгкая нотка вызова. Мы оба знали, почему я больше не еду в Литл-Рок. Я даже не знала, где мы сейчас, но из-за него я не попаду на Ниагару.

Этот разговор был почти обвинением — самым близким к тому, что лучше оставить невысказанным:Зачем ты меня забрал? Когда отпустишь? Как ты мог, когда я наконец вырвалась?

Испугавшись его гнева, я перевела на него взгляд. Он не выглядел сердитым — просто задумчивым.

— Фотостудия, да? Ты бывала там раньше?

— Нет.

— Знаешь кого-нибудь, кто там работает?

— Нет.

— Тебе нравятся фотоаппараты?

Несмотря на опасения, на моих губах заиграла лёгкая улыбка. Мне нравились пейзажи и величие. Ракурсы и свет. Видеть на фотографии то, что так хотелось увидеть в реальности. Я хотела сфотографировать Ниагарский водопад.

— Да, — сказала я. — Мне нравятся фотоаппараты.

— Твой выглядит довольно круто. И тяжёлый.

Я удивлённо вскинула брови. Он что, рылся в моих вещах в отеле? Конечно, да. И, наверное, разочаровался, найдя меньше сотни долларов. Что он думал о моей книге?

— Куда мы едем? — спросила я.

— У меня нет цели.

Я моргнула. Ожидала, что у него будет доставка, маршрут. Разве не в этом смысл фуры — перевозить вещи?

Он усмехнулся.

— Мне нравится водить. Иногда я выполняю работу, но в промежутках продолжаю ехать.

Это казалось… неэффективно. Но и чудесно — как шарик без трения, который ничто не замедляет. Он просто катится, видя всё вокруг, но не участвуя. Не имея возможности присоединиться к кому-то по-настоящему, всегда оставаясь отдельным.

Как, должно быть, одиноко. Почти так же одиноко, как мне было запертой в материнском доме. Именно тогда я поняла — если это клетка, то он тоже в клетке. Хотя он мог идти, куда хотел, но не мог сбежать из этих стальных стен. Моя мать тоже была в ловушке — пусть и из-за собственных страхов.

Может, мы все чем-то захвачены.

— Что не так? — спросил он.

— Я просто подумала… — я замолчала, размышляя, разумно ли говорить так откровенно. Он, кажется, не злился, но, может, я раскрывала себя, ослабляла собственными домыслами. — Мне показалось, там немного одиноко.

Он так долго молчал, что я подумала — не ответит. Затем сказал:

— Иногда мы делаем что-то только потому, что это лучше, чем альтернатива.

— Меньшее из двух зол?

Он ухмыльнулся.

— Именно.

И я подумала: что же такого плохого могло случиться, что он избегает любых контактов с людьми?

Он был так похож на мою мать. Эта мысль должна была вызвать ненависть, но вместо этого мне стало грустно.

— Всё не так плохо, — продолжил он. — Я знаю много людей. Живущих вдоль трасс. Могу зайти на ужин или остаться на ночь. Знаю других дальнобойщиков, могу поговорить по рации или по мобильнику, если захочу.

Моё сердце забилось чуть быстрее, хотя я изо всех сил старалась это скрыть. Рация? Мобильный телефон?Способы связи. Средства побега.

На приборной панели не было очевидных устройств, только высокотехнологичная панель с плоскими экранами, сейчас чёрными, и кнопки. Где он мог держать телефон? В кармане? Где-то ещё?

К счастью, он, похоже, не заметил моего лихорадочного замысла.

— Кроме того, теперь ты составляешь мне компанию.

От того, как он сделал акцент на слове «компания», у меня волосы встали дыбом. Он ухмыльнулся, и я закрыла глаза, чтобы не видеть вспыхнувшую в них похоть. Но даже с закрытыми глазами я чувствовала, как в воздухе нарастает напряжение, от которого по коже пробегают искорки, а в тех частях тела, с которыми недавно хорошо поработали, нарастает возбуждение.

— Если собираешься остаться, можешь быть полезной — не давать мне уснуть. Расскажи что-нибудь о себе.

— Прости, — язвительно ответила я, — но моя жизнь до сих пор не была очень интересной. Именно этим я и пыталась заняться до того, как ты…

— Ладно. Что с твоей книгой? О Ниагаре.

Я не хотела рассказывать, как много это значило, как долго было целью, как больно сбиться с курса.

— Я могу рассказать историю из книги, — предложила я. — Она называется «Дева из Миста». Миф коренных американцев. Ты слышал?

— С чего бы?

— Ну, раньше люди прислушивались к грому, и он рассказывал им о мире, как выращивать еду, быть добрыми. Но потом они перестали слушать, и бог грома разозлился, ушёл жить под водопады.

— То есть просто бросил их. Довольно незрело для бога, да?

Я не обратила внимания.

— Люди страдали и решили принести в жертву девушку, но она сбежала. Она плыла на каноэ вниз по реке, но стремнина взяла верх, и она не справилась. Когда лодка упала в водопад, бог грома подхватил её и спас.

— Очень романтично.

— Да, это было романтично. Они полюбили друг друга и стали жить вместе под водопадом.

— Хм. С тех пор жили долго и счастливо, вот так просто?

— Ну, не совсем. Она захотела в последний раз увидеть дом, убедила бога отпустить её. Там поняла, как сильно скучает по нему, и решила остаться. В гневе бог грома разрушил их дом под водопадом, затопив его.

— Проблемы с гневом. Он и правда не особо привлекателен, да?

— Вернувшись к своему народу, девушка поняла, как изменилась, и больше не могла жить среди них. И вернулась к богу грома. Поскольку их дом был разрушен, он перенёс их на небо, где они стали присматривать за своим народом.

— И ты веришь в эту чушь?

Во мне закипел гнев.

— Зачем ты это делаешь?

Эти слова сразу же означали нечто большее, чем его неприязнь к истории. Они были о том, чтобы забрать меня, удержать. О том, чтобы причинять боль, когда можно было просто уйти. Часть меня хотела знать правду, какой бы жестокой она ни была, а другая надеялась, что мои слова заглушены гулом мотора и шелестом воздуха.

— Не знаю, — пробормотал он.

Не самый лучший ответ, но искренняя честность в его голосе показалась прорывом, трещиной в фасаде. Не то чтобы он отпустил меня с извинениями только потому, что на мгновение усомнился, но я могла узнать что-то об этом человеке, который обнимал меня. Заглянуть за палец, прижимающий меня к земле. Увидеть что-то за стенами, всегда меня окружавшими. Что движет такими, как он? Почему он сделал это? Эта моральная двусмысленность всегда была в нём или усвоена, эволюционировала — навязана, как и мне?

— Кто дал тебе это? — тихо спросила я, указывая на чётки у зеркала.

Он нахмурился.

— Человек, который больше не будет произносить моё имя. Это делает тебя счастливой?

— Чем ты занимался до того, как стал водителем?

Он резко посмотрел на меня.

— С чего ты взяла, что должен тебе рассказывать?

— Мне любопытно, — сказала я защищаясь, хотя не собиралась отступать. — Это не имеет значения, правда? Не имеет, что я знаю. Я ничего не могу тебе сделать.

— Нет, ты ничего не можешь мне сделать, ни черта. Думаешь, ты такая умная, да? Ты хочешь, чтобы я открылся, и что потом? Может, я влюблюсь? Отпущу? Этого не будет. Ты моя. Я поймал тебя и не отпущу.

У меня перехватило дыхание, но я не отступала. Может, я его провоцировала.

Будет ли так плохо, если он сорвётся? Тогда всё кончится. Слова срывались с губ, неуправляемые и яростные, падая на приборную панель.

— Ты можешь владеть моим телом, можешь причинять боль, заниматься со мной сексом, но ты никогда по-настоящему не узнаешь меня. Я никогда не буду твоей, как не была её. — Это превратилось в молитву, по одной бусине на чётках. — Никогда, никогда, никогда.

Из его груди, казалось, вырвалось низкое рычание.

— Мне плевать, что я тебя не знаю. Я просто хочу тебя использовать.

Он запустил руку мне в волосы и повалил на пол.

От боли — от поражения — у меня навернулись слёзы. Он расстегнул джинсы и засунул мне в рот, продолжая направлять мои движения кулаком в волосах. У меня не было времени думать, буду ли сопротивляться. Я уже делала это.

Не то чтобы я сосала, но мне и не нужно было — я всё равно не успевала. Там была соль, жар и кожа, покрытая жидкостью, а потом я начала давиться, задыхаться, и слышать, как он говорит, что ему всё равно, лишь бы получить то, что хотел. Он был возбуждён, и я его таким сделала.

«Ты всё равно такая же, как они, — проворчал он. — Такая же, как они, такая же, как они».

Как будто это была его собственная молитва.

Тело справляется с тем, что ему дано, — вот чему я тогда научилась.

Мой разум отключался постепенно, пока он не ударил меня в горло, и мне больше не хотелось блевать. Я вообще ничего не чувствовала, просто плыла в трансе, пока он разворачивал грузовик на заброшенной весовой станции. Даже когда он толкнул меня назад, и я упала на пол. Даже когда он задрал юбку. Я слегка напряглась, готовясь к вторжению, но это было лишь физическое напряжение — оно ничего не значило. Он не мог меня сдвинуть с места.

Пока не склонил голову между моих ног. Сначала ничего. Что он делал? Потом я почувствовала — лёгкие влажные прикосновения. Не ослепляющее удовольствие и не жгучая боль, а медленные облизывания, чувственные ласки и немного нежеланного утешения. Когда он опустился на колени, это было похоже на извинение.

На искупление.

Блаженный паралич, в котором я пребывала, начал отступать с каждым задумчивым движением его языка, пока я не начала издавать тихие просящие стоны и покачивать бёдрами, чтобы встретиться с ним, ненавидя себя за то, что он так легко меня раскусил, опровергнув мои громкие отрицания. Он меня не узнает?

Он уже узнал.

Он заглядывал в каждый уголок, в каждую тайну. Подбирал именно те слова и жесты, которые были нужны, чтобы покорить. Не оставалось ничего, что можно было утаить, и он это знал. Его руки сжались на моей заднице, разводя в стороны, прижимая к своему лицу.

Он приподнялся ровно настолько, чтобы сказать:

— Давай, солнышко. Дай мне это.

И я была бессильна сопротивляться, слишком слаба, чтобы бороться с нарастающим удовольствием, слишком рада, что меня разложили, держат и хотят — о, наконец-то кто-то хочет меня, и пусть это извращённо и грязно, по крайней мере, это что-то новое. Сначала у меня сжался желудок, и я выгнулась, желая большего. Затем напряжение распространилось по всему телу. По спине пробежала волна раскалённого удовольствия. Я открыла рот, но не издала ни звука. Только прерывистые вздохи и хриплые стоны.

Не успела я отдышаться, как он вошёл в меня. На этот раз легче, чем в прошлый, он плавно скользнул с первого раза и воспользовался этим в полной мере, двигаясь в быстром темпе. Он входил быстро и жёстко, но у меня не было ощущения, что он ищет лишь собственного удовольствия.

Вместо этого он, казалось, хотел донести до меня что-то, говоря толчками то, что не мог выразить словами, и закрепляя уже сказанное.Ты моя. Постарайся понять, я должен это сделать. Я в такой же ловушке, разве не видишь?

Хотя, возможно, я просто хотела верить, что мужчина, который был внутри меня, запульсировал и содрогался, изливаясь, не был монстром.

Он рухнул, тяжело дыша. Его вес давил, но не причинял неудобств. Я знала — в рабстве есть безопасность. Он повернул голову, поцеловал в висок, струйка пота над его губой смешалась с влагой на моей коже.

— Ты делаешь это... более терпимым, — пробормотал он, хотя голос был невнятным, и я не могла быть уверена.

Так я лежала, чувствуя, как его грудь прижимается к моей, а моя — к его. Мы дышали вместе, мы обнимали друг друга. В тот момент не было ни злобы, ни радости. Просто корабль пришвартовался в порту.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Первый канатоходец, перешедший Ниагарский водопад, сделал это в 1859 году.

В последующие недели мы вели кочевой образ жизни. Мы останавливались на пустынных стоянках для грузовиков, чтобы сходить в туалет и принять душ. Ночью спали на раскладной кровати в его фургоне. Он трахал меня каждую ночь — иногда нежно, иногда грубо и настойчиво, — хотя с каждым разом это всё больше походило на близость и всё меньше на принуждение.

Самым сложным было питание. Там, где была еда, были и люди. У нас выработался кропотливый ритуал: он останавливался в нескольких милях от точки, сажал меня в кузов, затем заезжал в закусочную или ресторан и покупал еду навынос. Я всегда сомневалась, стоит ли стучать в стены, но никогда не узнала бы, есть ли там кто-то. Хантер мог стоять прямо за дверью и наказать меня за это.

Вместо этого я прижималась ухом к металлу, пытаясь что-то расслышать. Если бы услышала голоса или решила, что там люди, выбила бы дверь, чего бы это ни стоило. Но стояла почти полная тишина — он, наверное, парковался подальше от всех, — а потом, в конце концов, доносился ровный хруст гравия под его шагами, когда он возвращался с едой.

Мы ехали через горы. Шоссе было прорублено прямо в них, словно мясницким ножом, оставляя за собой высокие прямые стены из ребристых камней. Я смотрела, как линии сливаются в окне, пока грузовик мчался мимо.

В животе заурчало.

Он оглянулся.

— Ты голодна?

Я пожала плечами. Он снова повернулся к дороге, но я видела, как он сверяется с синими дорожными знаками на каждом съезде, выискивая что-то приличное, но не слишком людное.

— Что с книгой?

Я взглянула на него.

— Что?

— Ты рассказала мне историю про девушку и каноэ. Поэтому ты её хранишь? Она для тебя дорога?

Я теребила подол платья, нервничая и отвлекаясь.

— Не совсем.

— Так что такого особенного в этом чёртовом Ниагарском водопаде?

Я невольно закатила глаза. Хантер всегда был таким непочтительным, когда мог.

— Ничего особенного, ясно? Мне просто любопытно. Разве нельзя любопытствовать?

Он посмотрел на меня.

— Болтливая, да?

Я была болтливой, хотя и не понимала, откуда во мне эта дерзость. Становилось ли мне с ним комфортнее? Начинала ли я ему *доверять*?

Пугающая мысль.

— Значит, ты хочешь туда поехать. Тогда зачем направлялась в Литл-Рок?

— У меня не было достаточно денег, — пробормотала я. Затем добавила: — Но, думаю, ты это знаешь, раз уж просмотрел мои вещи.

Он фыркнул.

— Ладно, тогда почему не поехала раньше?

Из-за моей матери, — мне хотелось плакать. Но это была ложь.

— Наверное, я была слишком напугана, — пробормотала я. Не то чтобы я гордилась этим перед ним.

Его взгляд смягчился.

Мои губы тронула улыбка.

— Не думаю, что у тебя большой опыт в этом.

Он прищурился, глядя вдаль.

— Зависит от того, чего боишься. Я боюсь стоять на месте.

От его признания у меня ёкнуло сердце. Может, мы всё-таки сможем открыться друг другу… и что тогда? Какова конечная цель? Даже Ниагара утратила часть своей привлекательности, превратившись в очередную точку на карте, промежуточный пункт на пути к истинному и невообразимому месту назначения.

Я думала, мы остановимся у очередного ресторана быстрого питания или закусочной. Но на этот раз мы не свернули с дороги, чтобы он мог спрятать меня. Вместо этого мы съехали с шоссе там, где большой знак изображал иконки: заправка, еда, ночлег, и продолжили путь, пока не остановились на стоянке для грузовиков.

Он не прятал меня.

Эта стоянка была очень похожа на первую, и от этого моё сердце забилось чаще. Может, было глупо надеяться, но он мог бы отпустить меня здесь. Я отслужилась. Я вторглась в его жизнь. Рассказала о своих надеждах и мечтах. По какой-то причине он мог решить, что с меня хватит, и оставить меня здесь, в том месте, где нашёл.

Так почему же я почувствовала разочарование?

Я знала, что это преждевременно, но искра надежды может разжечь лесной пожар. Если бы меня освободили, я бы вызвала полицию, написала заявление и вернулась к своей машине. Затем поехала бы в Литл-Рок, где, надеюсь, ещё была вакансия в магазине фотоаппаратов, в котором я никогда не была. Я с трудом сглотнула. Так почему же мне показалось, что это шаг назад?

Столкнувшись с потерей, я вдруг захотела того, что мог дать Хантер. Несмотря на всю свою испорченность, он видел вещи — по-настоящему видел. Я хотела этого. Может, я даже хотела, чтобы он оставил меня себе.

Но это было безумие. Полное помешательство. Я не была настолько пьяна, чтобы не понимать безумия этого желания — так, должно быть, чувствовал себя пилот-камикадзе в ту секунду, когда вызывался добровольцем. Во что я ввязалась?

Кроме того, та часть меня, что могла быть спонтанной и склонной к риску, давно атрофировалась. Я была похожа на свою мать, скованная страхом, но вместо того, чтобы быть ограниченной географией, я была скована общественными условностями. Он был плохим парнем, похитителем, и я не должна была хотеть того, что он предлагал, — даже свободы.

Поэтому я сжала губы и не обращала внимания на трепет в животе.

Даже когда он припарковался на одном из длинных диагональных мест, предназначенных для грузовиков, — прямо рядом с другим грузовиком! — я ничего не сказала.

Он даже не пытался скрыть наше присутствие.

Всё было открыто в угасающем свете позднего вечера.

Он повернулся ко мне.

— Не доставляй мне хлопот, ладно? Давай просто поужинаем в тишине.

Я моргнула. Мы поужинаем… а потом он меня отпустит?

— Если не можешь вести себя хорошо ради себя, сделай это ради них. Любой, кто поможет тебе, будет отчитываться передо мной, и они ещё пожалеют. Поняла?

— Ты меня не отпустишь?

Он мгновение смотрел на меня бесстрастно, а потом рассмеялся.

— Я думал, мы это уже обсудили. Нет.

Было ли это облегчением? О Боже, так и есть. Я была такой же сумасшедшей, как и он.

— Я просто подумала… может, ты…

Его голос понизился.

— Солнышко, если ты пытаешься выглядеть менее привлекательной для меня, то у тебя ничего не выйдет.

В ответ моё сердце забилось быстрее, и я почувствовала, как расширяются глаза.

— Но люди внутри. Они увидят.

— Они увидят, что ты моя, и, если они не дураки, не посмеют тебя тронуть.

Я была так близка к этому мужчине и даже не представляла, насколько огромными могут быть его амбиции. Он ничего не боялся. Он собирался днём войти в непустое здание с пленницей на буксире. И, судя по тревожно понимающей улыбке в уголках его губ, он даже не вспотеет.

Это было странно притягательно. Я сама сдержанно поджала губы, но мне тоже хотелось улыбнуться, хоть я и не понимала, в чём юмор. Мы могли бы посмеяться над людьми, которые не заметят вопиющего преступления у них на глазах, или, может, над его наглостью. Но я боялась, что на самом деле шутка надо мной. Глупая, наивная девчонка, которая слишком боится позвать на помощь в общественном месте. Я бы ему показала. Надеюсь.

Эта закусочная была похожа на предыдущую: такая же обшарпанная и неухоженная. Но здесь хотя бы пытались создать домашнюю атмосферу. Стены были обшиты панелями из вишнёвого дерева, образующими кабинки поверх линолеума кирпичного цвета. Искусственный плющ вдоль стен был покрыт толстым слоем пыли. Молодая чернокожая официантка разливала кофе за столиком, где сидели трое мужчин.

Мы вошли, держась за руки, и я знала — его руки не вспотели. А вот мои были влажными и дрожали, будто это я делала что-то не так, а не он. Хантер не стал ждать, пока официантка поднимет на нас глаза. Он просто потянул меня к кабинке.

Он жестом пригласил меня войти, и этот жест можно было принять за учтивый. Я протиснулась внутрь, и он сел рядом, прижав меня к стене. Когда официантка подошла, он задрал мою юбку, положил руку на бедро и скользнул пальцами в щель между ног.

Я напряглась.

Если официантка что-то и заметила, то не подала виду. Бросив на меня быстрый взгляд, она посмотрела на Хантера, затем в свой блокнот.

— Могу я принять ваш заказ?

— Мы будем стейк с яйцом. С кровью. Два яйца всмятку. И колу.

Он повернулся ко мне.

— Что будешь пить?

— Я… я… — У меня онемели губы, язык прилип к нёбу. Я едва справлялась сама с собой, а тут ещё и это давление. Что, если я облажаюсь и у этой девушки будут проблемы? Она была примерно моего возраста. Что, если он заберёт и её? Конечно, все эти кружившиеся в голове мысли мешали мне, и я сидела с открытым ртом, как идиот, пока она не оторвалась от блокнота.

— Апельсиновый сок, — слабо выдавила я.

Когда она ушла, я взглянула на мужчин, но они были поглощены едой.

Большой палец Хантера скользнул по моей коже — туда-сюда, и от этого где-то совсем рядом что-то вспыхнуло. Я почувствовала, как под его прикосновением кожа почти задрожала, будто могла притянуть его ближе к этому теплу.

Внезапно он встал и опустился на сиденье напротив.

— Вот, — сказал он. — Теперь мы можем поговорить.

Воздух рядом со мной был непривычно прохладным, моё бедро было обнажено. Я с ужасом осознала, что скучаю по его присутствию.

Он послал мне смутную улыбку, которая говорила, что он точно знает, что я чувствую.

— Тюрьма, — лаконично сказал он. — Вот чем я занимался до того, как стал дальнобойщиком.

Мои губы приоткрылись от удивления. То есть, конечно, это не должно было стать неожиданностью.

Но стало.

Он коротко ухмыльнулся и провёл пальцем по трещине на столе. Затем его лицо стало серьёзным… обеспокоенным.

— На самом деле это предсказуемо. Бывший заключённый, управляющий фурой и охотящийся на невинных молодых женщин. Я — стереотип.

Я нахмурилась. Меня всегда нервировала его склонность говорить прямо. Было бы проще, если бы он занялся со мной сексом в порыве страсти, а потом забыл. Но он, казалось, точно знал, что делает, и, хотя иногда это его беспокоило, он не собирался останавливаться. Он не был лишён морали — он сознательно шёл *против* неё, чтобы заполучить меня. Это пугало, но в то же время вызывало лёгкую дрожь в коленях.

— Полагаю, теперь ты будешь бояться меня ещё больше.

Я помолчала.

— Это зависит от обстоятельств. За что сидел?

В его глазах мелькнуло удивление от моей смелости, и это было хорошо. Пришло время отплатить ему той же монетой.

— А ты как думаешь? — тихо спросил он. — Это не так уж сложно понять.

Мне показалось, что в горле встал ком, и я с трудом сглотнула.

— Я не знаю.

— Ну же. — В его голосе слышалась лёгкая насмешка, но над кем? Ответ стал ясен из его следующих слов. — Я знаю, что иногда веду себя как идеальный джентльмен, но ты наверняка можешь придумать что-то, что я могу сделать неправильно. Что-то жестокое, порочное и бесчеловечное? Скажи эти слова, солнышко.

Я покачала головой, раздувая ноздри, когда тело приготовилось к бегству, хотя разумом понимала — бежать некуда.

— Изнасилование при отягчающих обстоятельствах.

Воздух, казалось, просачивался сквозь желто-коричневые жалюзи на окнах, сквозь грязные стёкла на двери, куда угодно, только не сюда. Я не могла дышать.

— Ты это сделал?

Он пожал плечами.

— Некоторые считали меня невиновным. Те, кто считал, не ошибались.

Я подумала о чётках на зеркале, о человеке, который больше не произносил его имя. Кто-то достаточно близкий, чтобы подарить Хантеру веру, но не веривший в него.

— А ты, — его губы исказились в жестокой пародии на улыбку, — ты лучше, чем кто-либо другой, знаешь, насколько я виновен.

Я обрела дар речи.

— А те девушки. Они тоже знают.

— Да? Я поверю тебе на слово.

Я закрыла глаза, услышав его пренебрежительный тон. Неужели ему было всё равно?

Иногда мне казалось, что ему больно, когда он причинял боль мне. Может, это была болезнь, импульс, который он не мог контролировать, или смена личности, происходившая с ним в такие моменты. Но каждый раз, когда он брал меня, он, казалось, был в полном сознании.

Я просто оправдывала человека, который держал мою судьбу в своих руках. Ложная надежда, что в конце концов он поступит со мной по-человечески.

Официантка вернулась с нашими блюдами и поставила их перед молчащими Хантером и мной.

Она не сводила глаз со стола.

— Вам ещё что-нибудь принести?

Он полез в задний карман, и она вздрогнула. Но он достал только горсть купюр.

— Этого должно хватить. Оставь сдачу себе. И не подходи больше к столу.

Она схватила деньги и поспешила обратно на кухню.

Хантер сидел, не притрагиваясь к еде. После своего признания он выглядел взволнованным — гораздо более взволнованным, чем хотел показать.

— Мы не остановимся до утра, так что ешь. Когда закончишь, выходи сразу на улицу. — Он бросил на меня мрачный взгляд. — Не создавай проблем, солнышко.

Я смотрела, как он выходит, а его признание всё ещё эхом отдавалось у меня в голове. Иногда лучше не знать. Ему тоже было плохо? Поэтому он ушёл, ничего не съев? Я не знала. Мне всё равно не должно быть до него дела.

Я опустила взгляд на свою еду, которая остывала, покрываясь неаппетитной корочкой. Он, вероятно, не узнал бы, если бы я не съела это, но я всё равно подумала об этом, просто чтобы быть послушной и утолить голод до конца ночи. Но почему я так подумала?

Он оставил меня — без присмотра.

Конечно, я могла видеть его силуэт сквозь заплесневелые занавески прямо перед входом. Он загораживал выход, но не единственный. Должен был быть ещё один, которым пользовались сотрудники. Это был мой шанс сбежать.

Может, я могла бы убедить себя пойти с ним. Согласиться, сотрудничать и позволить использовать себя, лишь бы не быть жертвой. Но это был всего лишь фасад, как блестящая жировая плёнка на моём стейке с яйцами. Она изменила внешний вид, но не суть.

Осуждённый насильник.У меня не было выбора, кроме как бежать.

Я быстро встала и направилась в ту сторону, где была официантка.

Громкая беседа внезапно стихла. Я чувствовала на себе взгляды мужчин, но решительно не поднимала глаз, подражая официантке. Она, казалось, интуитивно понимала, какую опасность представляют Хантер и другие мужчины.

Может, в этом и заключалась моя проблема с самого начала. Я увидела, как Хантер прислонился к кабине своего грузовика. Мне нужно было бежать в другую сторону, но я этого не сделала… и каким-то образом это привело меня сюда.

Словно пройдя сквозь зеркало из белого мусора, я оказалась на другой стоянке для грузовиков. Я стала другой девушкой. Той, которая, во-первых, умела сосать член. Той, которая знала, как выглядит закат с самого высокого холма, насколько хватало глаз. Той, у которой хватило смелости убежать, когда представилась возможность.

В глубине комнаты девушка мыла посуду в большом стальном тазу.

При виде меня в её глазах мелькнул страх.

— Ты не можешь вернуться сюда.

— Пожалуйста. Помоги мне. Мне нужна помощь.

— Не я. — Она покачала головой, будто я ей угрожала. — Я не могу тебе помочь.

— Просто позвони в полицию. Дай мне позвонить.

Из подсобки вышел крупный, грузный мужчина. Его заляпанный жёлтыми пятнами халат не доходил до тёмной выпуклой кожи на животе.

— Что здесь происходит?

Девушка покачала головой, в её глазах блестели слёзы.

— Пожалуйста, тот мужчина снаружи, он меня похитил. Вы должны вызвать полицию.

Его глаза казались слишком большими для его головы, но не от удивления, а просто так. Я видела белки его глаз, даже когда он хмурился.

— Я ничего не должен делать.

Я сделала судорожный вдох.

— Он… он причинит мне боль, если ты не поможешь.

В его налитых кровью глазах мелькнуло сочувствие. А потом исчезло.

— Если бы я начал вызывать полицию на своих клиентов, я бы разорился за неделю. Или оказался бы мёртвым на полу своего кабинета.

Меня охватило отчаяние. Я убежала, спасаясь от его холодного, жалостливого взгляда.

Справа не было ничего, кроме пустых полей.

С другой стороны стоял ряд грузовиков. Мне нужно было принять решение.

Хантер всё ещё был снаружи. Его грузовик тоже стоял там. Скоро он придёт меня искать. Мне нужно было принять решение.

Так как поля были открыты, он мог заметить меня через минуту. Он поймает меня и что? Накажет? Я не знала, но пути назад уже не было. Я почти пожалела, что убежала, когда увидела, насколько жалкими были мои возможности, но было слишком поздно сожалеть.

Щелчок двери позади предупредил, что она вот-вот откроется. Я не знала, кто это, но побежала к ряду грузовиков. Позади раздались шаги, едва различимые из-за моего хриплого дыхания. Я добежала до первого грузовика и спряталась за ним, но двигалась медленнее, чем рассчитывала, — ослабев за несколько дней бездействия и скудного питания. Чья-то рука вцепилась мне в волосы. Я почувствовала, как меня оттаскивают назад, к высокому, несокрушимому телу.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

С тех пор у подножия водопада было найдено около пяти тысяч тел.

— Посмотри, что я нашёл, — сказал мужчина, державший меня.

Не Хантер.Внезапно мой страх усилился в сто раз. Я не знала, что доверяла Хантеру, но, столкнувшись с другим дальнобойщиком, поняла — да.

Было ли это болезнью или чем-то вроде стокгольмского синдрома, но я верила, что Хантер не причинит мне вреда. Но этот человек? Нет.

Я вцепилась в него в безумной схватке, нанося слабые удары и не веря в победу. Я услышала смех и ругательство, когда подцепила ногтем что-то мягкое.

Толстые пальцы схватили мои руки и подняли их над головой, пока меня прижимали к земле.

— Отпусти, — мой голос звучал тихо и хрипло, но они услышали в этой суматохе.

— Зачем? Веселье только начинается.

— Он заставит тебя заплатить, — сказала я и поняла, что это правда.

Мужчины просто рассмеялись.

Один из них опустился на колени между моих бёдер и расстегнул ремень. Я закрыла глаза, чтобы не видеть его тонкую блестящую эрекцию. Грубые руки дёрнули за подол и задрали его. Воздух обдал разгорячённую кожу прохладой, прежде чем они схватили меня за соски и сжали.

Что-то скользкое коснулось бёдер, проскользнув между складками промежности. Он пытался проникнуть внутрь. Это было похоже на то, как если бы меня изнасиловала рыба. Меня вот-вот должно было стошнить, и, учитывая, как меня удерживали, я, скорее всего, подавилась бы рвотой.

Воздух пронзил нечестивый звук, от которого по обнажённой коже побежали мурашки. Это был предсмертный хрип. Неужели это я? Но нет, я всё ещё лежала на земле. Это был мужчина, лежавший у меня между ног. Боль пронзила конечности, когда я свернулась калачиком и перекатилась на бок, хотя один человек всё ещё держал меня за руку.

Раздался крик, и рука, сжимавшая мою правую руку, отпустила.

Я забилась, нанося удары и царапаясь, но это их не остановило. Я смутно слышала звуки ударов плоти о плоть — но не моей.

Звуки перемежались с кряхтением. В глазах прояснилось. Хантер стоял над одним из парней у своих ног и наносил ему удар за ударом. Я в ужасе наблюдала, как парень дёрнулся, а затем замер, его лицо было слишком окровавленным, чтобы его можно было узнать.

Хантер был похож на ангела-мстителя, но ангел никогда бы не вытащил нож из ботинка с блеском в глазах. Я закрыла глаза, не желая видеть, что произойдёт дальше. Вместо этого я услышала лишь шёпот звука, когда острый металл разрезал воздух, и его резкое затихание, когда он столкнулся с чем-то твёрдым, а также глухой удар упавшего тела.

Последнего мужчину оторвали от меня и практически подняли в воздух над головой, а затем отбросили на несколько футов, осыпав гравием. Мужчина сопротивлялся, но Хантер был ему не по зубам. Он избивал его до тех пор, пока голова мужчины не упала с глухим стуком.

Я сидела с открытым от шока ртом, а моё тело всё ещё было непристойно обнажено.

Хантер подошёл и встал надо мной, тяжело дыша. Его лицо было искажено яростью. Его руки были в крови и синяках. Не ангел — демон. И почему-то мне было приятно, что такой свирепый зверь спас меня.

— Я же говорил тебе не нарываться на неприятности, — процедил он, тяжело дыша.

По его шее скатился пот. Причинит ли он мне сейчас боль? Если ударит так же, как только что избил их, я умру. На самом деле я на минуту подумала, что они мертвы, но тихие стоны в воздухе говорили об обратном.

Он поднял меня, задрав платье и проводя руками по моему телу.

— Тебе больно?

Болело всё, но я была слишком оцепеневшей, чтобы чувствовать боль — странное и противоречивое ощущение.

Я вздрогнула под его руками.

Он отпустил.

— Возвращайся к грузовику. Мне нужно здесь прибраться.

Прибраться? Что это значило? Я обежала вокруг закусочной. Его грузовик сверкал на солнце, ослепляя. Если я сяду в кузов, прикоснётся ли он ко мне снова? Хотела ли я этого?

Да, что-то внутри прошептало.Смой их. Сделай меня чистой.

Вместо этого я побежала к дороге. Я не видела поблизости других зданий, но прямо передо мной возвышался холм, закрывая обзор. Я бежала на последнем издыхании после прерванного обеда и драки.

Я оглянулась. Грузовик стоял на том же месте. Должно быть, он всё ещё убирался, что бы это ни значило. Мои мышцы казались ватными и невесомыми, но каким-то образом им удалось поднять меня на дорогу.

На вершине холма передо мной раскинулась удручающе величественная картина: бескрайние поля и небо — ни одного здания в поле зрения. Мои ноги замедлили шаг, но не остановились совсем. Бежать было некуда.

Под ногами хрустел гравий. Затем хруст стал громче, когда рядом со мной остановился грузовик. Раздалось шипение тормозов, затем открылась дверь.

— Садись в грузовик.

Я взглянула на него. Он не казался сердитым, хотя я явно не подчинилась. Он даже выглядел красивым, хотя и пугающим, когда сидел в кабине с таким пристальным взглядом. Возможно, самым жутким было то, каким невозмутимым он казался после того, как избил взрослых мужчин, чуть не убив их.

Возможно, он действительно убил их. Возможно, именно это и означало «прибраться».

Я продолжала идти. Грузовик, вздрогнув, тронулся с места, чтобы догнать меня.

— Садись в этот чёртов грузовик, Иви.

Я остановилась и задумалась. Этот момент казался важным. Хотя у меня не было выбора, меня тянуло то к нему, то прочь от него. В какой-то момент эти люди должны были уйти от меня — от него. Но они этого не сделали и проиграли. Неужели это я? Ввязалась в драку, которую не могла выиграть, только чтобы из-за своих усилий залиться кровью?

Хотя, если представить себя проигравшей, то удары наносила та, кто просто жила, просто боялась. Если посмотреть под правильным углом, Хантер мог бы стать моей защитой. Он, безусловно, придумал, как бороться с неизбежным.

С трудом сглотнув, я прошла в подсобку, ожидая, пока он откроет тяжёлую заднюю дверь. Я просто знала, что он отправит меня обратно в камеру в качестве наказания, и мне этого хотелось. Хотелось заползти на тонкий матрас и разрыдаться.

Вместо этого он открыл пассажирскую дверь кабины и жестом пригласил войти.

Крепко обхватив себя руками, я прошла вперёд.

Когда я забралась внутрь, то почувствовала боль во всех местах, которые были слишком оцепеневшими от шока, чтобы её замечать. Я дрожала на сиденье, чувствуя себя холодной, грязной и одинокой.

Хуже всего было то, что я совершенно иррационально чувствовала боль от *предательства*.

Как будто он должен был защитить меня от них. От самой себя.

Он сел за руль и завёл грузовик, не глядя на меня.

Мы проехали пятнадцать минут, прежде чем я начала плакать по-настоящему. Ещё пять — и из груди вырвались безудержные рыдания. Я возненавидела его за то, что он не посадил меня на заднее сиденье, где не мог бы стать свидетелем моей боли.

Он съехал на обочину и заглушил двигатель, усиливая рыдания, которые я не могла сдержать.

— Тебе больно? — хрипло спросил он. — Тебе нужно в больницу?

— Как будто ты меня отвезёшь, — выплюнула я.

— Тебе нужен врач?

Врач? Конечно, мне нужен был психиатр. Вероятно, потребовались бы ежедневные сеансы в течение следующих десяти лет, чтобы разобраться во всём, что произошло со мной с Хантером, а потом ещё десять — чтобы разобраться во всём, что произошло раньше.

Я решительно покачала головой. Больница ничем бы не помогла. Я больше не думала о том, чтобы сбежать. Вся эта «свобода» была большой шуткой. Я была в ловушке дома или в ловушке в мире. Помогло ли бы, будь я привязана к больничной койке? Вовсе нет.

Рыдания грозили разорвать меня на части. Я не знала, сколько ещё смогу так продержаться. Не была уверена, что когда-нибудь перестану. Я обхватила себя руками за талию, словно пытаясь удержать себя в руках.

На его челюсти заиграли желваки.

— Прости, я… прости, что позволил им прикоснуться к тебе. Я должен был быть там. Должен был догадаться, что ты попытаешься сбежать.

У меня в горле застрял крик. Он взял на себя ту же извращённую ответственность, что и я, подразумевая, что должен защищать меня, хотя мы оба знали, что он может причинить боль.

Неверие придало сил.

— Разве ты не видишь, насколько всё запуталось?

Нет, мне больше не нужно было бояться. Худшее уже произошло — почти произошло. И правда стала ясна, когда эти люди навалились на меня.

Я доверяла ему.

Поэтому я перефразировала вопрос.

— Неужели ты не понимаешь, насколько это хреново? Что ты избил тех парней за… за… — тут мужество покинуло меня, — за то, что ты сам сделал, — запинаясь, закончила я.

Я заметила, как у него перехватило дыхание, когда он сглотнул. В профиль он выглядел не так угрожающе. Или, может, это была просто печаль в его глазах. Она не выглядела новой. Она выглядела древней, будто была там всегда. На самом деле, я думала, так оно и было, но я была слишком погружена в свою печаль, чтобы заметить его.

— Так чего же ты хочешь? — спросил он. — Ты хочешь, чтобы я тебя отпустил?

Я ничего не сказала.

Он сердито указал на моё окно.

— Так уходи. Убирайся к чёртовой матери.

На глаза навернулись слёзы. Разве не этого я хотела? Ладно, в моих фантазиях меня высаживали поближе к цивилизации. Но даже если бы это было не так, я не была уверена, что смогу обойтись без него. Я ненавидела свою беспомощность, но в этот момент, когда кожа ещё горела от прикосновений жестоких рук, я ещё больше ненавидела мысль о том, чтобы идти куда глаза глядят.

Какой в этом смысл? Ниагарский водопад — не человек. Это было просто ещё одно место, где можно было побыть одному.

Он вздохнул.

— Позволь мне задержать тебя ещё ненадолго. Ты можешь немного прийти в себя. Потом мы поговорим о том, что делать дальше.

— Ты даёшь мне возможность уйти?

Он нахмурился. Нет, не давал.

— Я просто прошу тебя больше не сопротивляться мне. Не убегать от меня. А я взамен покажу тебе новые места. Я даже позволю тебе сидеть впереди.

Он произнёс последнее с иронией, и я рассмеялась.

— Думаю, у меня нет выбора.

— Есть. Больше, чем ты думаешь. Но я хочу… я хочу задержать тебя подольше. Я сделаю так, чтобы тебе было хорошо. Хорошо?

Боже, он был таким странным. Так он просил меня об отношениях.

И я тоже была в полном раздрае.

— Хорошо.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Река Ниагара течёт со скоростью примерно тридцать пять миль в час.

— Куда мы едем? — спросила я, вылезая из грузовика.

Он ухмыльнулся, и в его глазах заплясали озорные огоньки.

— Погоди и увидишь, солнышко.

Хантер свернул с широкой грунтовой дороги. Припарковаться где-либо, кроме стоянки для грузовиков, было непросто, поэтому мы остановились прямо на траве. Это, конечно, было незаконно, но, похоже, поблизости никого не было. Мы были в самой глуши, и мне в голову пришла мысль, что он мог бы легко избавиться от моего тела.

Но я не испугалась.

Просто он был слишком… оживлённым, почти. Переполненный нетерпением что-то мне показать. Как ребёнок.

Глупая мысль.

Мы пошли пешком по тропе и достигли высокого металлического указателя:«Зачарованный водопад, 1 миля»/

Я застыла с открытым ртом.

— Мы поедем смотреть водопад?

Он вдруг смутился.

— Я подумал, раз уж будем проездом.

Я взвизгнула и обняла его за шею. Он слегка охнул от неожиданности, но через секунду притянул меня к себе в медвежьи объятия. Это было всего лишь порывом, но он обнял меня так крепко, словно ждал этого, словно это что-то значило. Хотя не должно было.

Я попятилась, краснея. Он откашлялся и опустил голову так, что, несмотря на то что он был на полголовы выше, я могла видеть его профиль. На ярком солнце его волосы казались кудрявыми. Они были коротко подстрижены, но сквозь тёмно-каштановые пряди пробивались светлые блики.

При свете дня он казался более человечным — не таким зловещим. Я представила его в какой-нибудь безобидной обстановке. Мы могли бы встретиться на такой тропинке — просто двое людей, наслаждающихся пейзажем, запахом сосен и тихим журчанием воды вдалеке.

— Это не так уж далеко, — хрипло сказал он.

Мы продолжили путь. Тропа была не слишком неровной, и это к счастью, учитывая, что на мне были, по сути, балетки. Я чувствовала форму каждого камешка и веточки под ногами, почти как босиком, хоть и не так остро. По мере приближения тропа становилась всё каменистее, а шум в ушах нарастал ещё до того, как я увидела водопад.

Я ускорила шаг. Тропа шла прямо, но справа уже слышался рёв воды. Я начала огибать небольшой поворот, скрытый за деревьями, когда Хантер потянул меня назад.

— Осторожно, — предупредил он.

Я с любопытством склонила голову набок, а затем вместе с ним поползла вперёд и поняла, почему. Тропа заканчивалась на утёсе, с которого открывался вид на водопад. Мы были не у подножия, а на самой его вершине.

При виде этой картины у меня сжалось сердце. Вода стекала вниз слишком быстро, чтобы глаз мог уследить. Туман поднимался вверх, словно клубы пара, и влага касалась моего лица, пока я стояла там.

Высокий деревянный забор, уже начавший гнить, был единственным, что отделяло нас от спускающегося вниз холма, который далеко внизу переходил в берег.

— Мы сможем спуститься?

— Со временем.

Он продолжил идти по главной тропе, и я последовала. Мы вышли к широкой реке — я поняла, что это и есть исток водопада. Хотя вода текла быстро, она была чистой и спокойной, совсем не похожей на грохочущую стихию впереди.

Глядя на земли, нетронутые человеком, я представила себе времена, когда люди могли путешествовать по этой реке без карты. Каким потрясением должно было стать для любого путешественника, плывущего по ней, известие о водопаде впереди.

К моему удивлению, Хантер снял обувь и вошёл в реку.

Он обернулся с ухмылкой.

— Заходи.

— Что? Нет.

— Здесь немного прохладно, но привыкнешь.

— Я не люблю реки. Или… природу. — В основном потому, что никогда не была рядом ни с тем, ни с другим, но я не собиралась ему об этом говорить. Без сомнения, он бы посмеялся.

— Ты не любишь реки, но хочешь увидеть Ниагарский водопад.

— Я не собиралась в нём купаться.

Он скептически хмыкнул.

— Ага, потому что тебе бы всё равно не позволили. Так даже лучше.

Я покачала головой.

— Замёрзнуть насмерть. Разбиться. Нет, спасибо.

— Я бы не допустил, чтобы с тобой что-то случилось.

— О, отлично, потому что я тебе полностью доверяю.

Он рассмеялся.

— Просто попробуй. Кто не рискует, тот не пьёт шампанского.

Я нахмурилась.

— Ты что, мотивационный спикер?

— В другой жизни — да. Давай. Если не понравится — уйдёшь.

Ну ладно. Я сняла туфли рядом с ним на сухом песчаном берегу. От первого прикосновения воды у меня по спине побежали мурашки, и я ахнула. Но я заставила себя зайти глубже, испытывая одновременно страх и восторг от странного ощущения прохладной воды, струящейся между пальцами ног. Течение было намного сильнее, чем казалось с поверхности. Казалось, оно тянет меня за собой, и мне приходилось бороться, чтобы просто стоять на месте. Камни под ногами были гладкими и скользкими.

Взволнованная, я стояла посреди реки и смотрела на деревья и окутанные туманом горы. Я уже видела всё это раньше, стоя на берегу всего в десяти футах, но здесь всё было по-другому. Теперь я была *погружена* в это зрелище.

На моём лице появилась удивлённая улыбка. Хантер улыбнулся мне в ответ, внезапно став похожим на мальчишку.

— Ну и что? — спросил он.

— Неплохо.

— Ха. Тебе это нравится.

— Ладно, я ненавижу тебя на пять процентов меньше.

Он закатил глаза и повернулся, чтобы идти в направлении течения.

— Пошли.

— Подожди, куда ты?

— Я думал, ты хочешь посмотреть на водопад.

— Э-э, да. Посмотреть. А не разбиться насмерть.

— Ты не разобьёшься.

— Я знаю, потому что не собираюсь туда идти.

Он пожал плечами.

— Как хочешь. Я встречу тебя у машины.

— Нет, подожди. Ладно, я иду.

Я последовала за ним через реку, нервничая, но в то же время радуясь. Я шла через реку в уединённом парке к водопаду. Я делала это. И я бы никогда не сделала этого без Хантера. Я отбросила эту мысль и сосредоточилась на своих шагах. Я оступилась на особенно круглом камне, и Хантер протянул руку, чтобы поддержать меня.

— Ты в порядке? — спросил он, задыхаясь. Его глаза тоже блестели от возбуждения.

Я никогда не видела его таким живым, таким энергичным, разве что во время секса. В каком-то смысле и то, и другое было плотским — блуждать и трахаться. Он был плотским человеком, тем, кто находит удовольствие в том, чтобы делать, жить и быть. Это исходило от него, и я впитывала его энтузиазм, как губка.

Просто наслаждайся этим. Не сегодня.

— Я в порядке, — сказала я, ухмыляясь.

Когда мы подошли к краю, я с благоговением посмотрела вниз на бурлящую воду. Я не могла разглядеть дно, только белый блестящий туман в нескольких метрах подо мной. Но дальше я видела, как река снова становится спокойной. Я чувствовала себя сильной, будто вода, текущая у моих ног, текла сквозь меня.

— Безумие, — сказала я, не отрывая глаз от панорамы.

— Безумие, — согласился он. — А теперь мы прыгнем.

У меня упало сердце.

— Я думала, ты шутишь.

— Я никогда не шучу об экстремальных видах спорта, — серьёзно сказал он.

Это вызвало у меня улыбку. Я бы хотела, чтобы он не был таким милым, когда не терроризировал меня. Я снова посмотрела на водопад. Не так уж далеко. Определённо, это то, что кто-то мог пережить. Только не я.

— Иви, — сказал он умоляющим тоном. — Это потрясающе. Поверь мне.

— Я тебе не верю, — автоматически ответила я, понимая, что это ложь.

— Это похоже на полёт.

— Наверное, не очень, раз ты падаешь.

— Да, но сначала ты паришь.

Просто наслаждайся этим.

— Я не умею плавать.

Он удивился.

— Совсем?

— У меня остались смутные воспоминания о детском бассейне Y. Ничего свежего.

— Что ж, я рад, что ты сказала мне об этом до того, как я тебя толкнул.

Я широко раскрыла глаза.

— Ты же не серьёзно.

Он пожал плечами. Чёрт, у него было невозмутимое выражение лица. Я не могла понять, шутит он или нет.

— Послушай, — сказал он. — Ты не обязана это делать, если не хочешь. Но это было бы весело. Я думаю, тебе бы понравилось.

Его откровенные слова прорвались сквозь страх, который сдерживал меня. Да, это было бы весело. Да, мне бы понравилось. Это было именно то, чего я *хотела*, но у меня никогда не хватало средств или смелости. Теперь, с Хантером, всё было возможно.

— Давай сделаем это, — сказала я, чувствуя ужас и изумление. — На счёт три?

Он на секунду задумался.

— Дай мне спуститься первым. Мне будет легче помочь тебе, если понадобится, если я тоже не буду под водой.

— Ладно. Верно. — Боже, это было безумие. Я была сумасшедшей.

— Просто задержи дыхание перед прыжком, а потом пробивайся наверх. Я буду рядом.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Он наклонился вперёд, почти достигнув цели.

— Подожди.

Он оглянулся.

— Струсила?

— Нет, просто… это законно?

Он рассмеялся.

— Нет, чёрт возьми.

Затем он подпрыгнул, издав крик, который эхом прокатился по деревьям вокруг нас. Он исчез в тумане, а потом я услышала всплеск прямо под нами. Несколько секунд спустя его голова показалась вдали от водопада, волосы потемнели от воды и заблестели.

— Давай, солнышко. — Слова были неразборчивы, но я могла читать по губам.

О чёрт. Нет, нет, нет. Что, если я умру? Что, если нас поймают?

Это было глупое беспокойство, учитывая обстоятельства, но во мне крепко укоренилась привычка быть хорошей девочкой.

Но решающим фактором стало то, что я не могла не сделать этого. Я не могла отказаться от этого вызова, от этого шанса наконец жить.

Взлететь.

Я прыгнула.

Я поняла, что он имел в виду, говоря о полёте. Казалось, воздух подхватил и поднял меня, даже когда я была уже совсем близко к берегу. Перед глазами всё заволокло белыми брызгами, будто я прорывалась сквозь облако. Вода поднималась невероятно быстро, но в то же время достаточно медленно, чтобы я могла с удивлением наблюдать за ней. Я вдохнула и нырнула под воду. На секунду запаниковала — не могу дышать, не могу двигаться. Но потом пришла в себя и сориентировалась.

Несколько сильных гребков — и я на поверхности.

Хантер ждал меня там. Должно быть, он подплыл ближе, пока я падала. Он рассмеялся и притянул меня к себе.

— Ты сделала это, солнышко. Я так горжусь тобой.

Я вытерла слёзы с глаз, тоже смеясь.

— Ты же не думал, что я так поступлю.

— Нет, ни капельки. Но ты доказала, что я ошибался.

Я огляделась, осознанность возвращалась ко мне.

— Мы…

— Под водопадом, — подтвердил он.

Я не была уверена, куда именно упала — может, прямо в ручей, — но он перенёс нас за водопад. Здесь, между завесой воды и скалой, которая её держала, была большая пещера. На моё лицо стекала непрерывная струйка воды, брызги от водопада.

Я чувствовала и его тело. Его вес, силу, с которой он поддерживал меня в воде. Руки, обнимавшие меня за талию. Никто из нас не снял одежду, и хотя мой лёгкий сарафан был достаточно удобен для плавания, на нём были джинсы и футболка.

— Ты немного сумасшедший, знаешь?

Он ухмыльнулся.

— Совсем немного? Мне придётся постараться.

Его слова сложились в моей голове в единую картину, разгадав загадку, которую я уже понимала. Он хотел быть таким — сумасшедшим, злым, ужасным. Но на самом деле он таким не был. Ему приходилось бороться с этим так же, как мне приходилось бороться с собой, чтобы быть хорошей девочкой в том доме. Роль, которую мы должны были играть, чтобы сделать кого-то счастливым.

Но что заставило его думать, что он должен быть таким? Кто-то где-то закалил Хантера в огне, и хотя это не оправдывало его грехов, мне как никогда хотелось узнать, кто это был.

Капли повисли на его ресницах, на грубой, покрытой щетиной коже лица.

Просто наслаждайся этим.

Я наклонилась и поцеловала его — прямо в нос. Может, это было немного глупо, но он не рассмеялся. Сначала он выглядел удивлённым, а потом его глаза потемнели. Он крепко держал меня, равномерно работая ногами, чтобы мы не утонули. Но он не пытался отстраниться или снова поцеловать меня. Он просто держал, чтобы я могла исследовать его, если захочу продолжить.

И я захотела.

Его веки, лоб, грубые щёки и гораздо более мягкие губы. Я осталась там, посылая лёгкие поцелуи его губам, от одного уголка до другого, а затем обратно. Это была благодарность за то, что он привёл меня сюда, за то, что убедил меня сделать это. Более того, этот прыжок дал мне разрешение сделать то, чего я хотела, — поцеловать красивого мужчину, который обнимал меня. Того, кто, казалось, *хотел* меня, но не мог выразить это иначе как самым грубым образом.

— Что дальше? — прошептала я, ожидая, что он сделает что-то непристойное и, возможно, болезненное. Впервые я подумала, что была бы этому рада. Это было безумие, но и это тоже.

Его губы многозначительно изогнулись, будто он угадал, о чём я думаю.

Он приподнял бровь.

— Хочешь ещё раз прыгнуть?

И я согласилась.

Мы прыгали ещё пять раз, пока оба не выбились из сил от плавания и скалолазания. Всё ещё в мокрой одежде, мы растянулись под деревом у подножия водопада, позволяя ровному журчанию убаюкивать нас, погружая в полудрёму.

— Один вопрос, — пробормотал он. — Я всё время вижу их в твоих глазах. Я отвечу на один.

В голове возник миллион вопросов.Что сделало тебя таким? Когда ты меня отпустишь?Но один выделялся.

— Сколько ещё таких? — спросила я.

Он напрягся рядом со мной.

Минуты шли и тянулись. Я, наверное, задремала, а потом вернулась.

Наконец он сказал:

— Ты была первой. Единственной.

Я села.

— А как же твоё осуждение?

— Ты однажды спросила, сделал ли я это. Я не делал. — Он пожал плечами, не отрывая взгляда от неба. — Верь мне или нет. Твой выбор.

У меня не было причин ему верить, и мы оба это знали. Суд признал его виновным. И я знала, как он вёл себя со мной, так что вполне логично, что он мог сделать это с другой девушкой — с бесчисленным множеством девушек. Иногда это беспокоило меня больше, чем то, что он сделал со мной. На самом деле мне больше некуда было идти. Я уже была сломлена во многих отношениях. А что будет после сегодняшнего дня? Я испытывала странную и извращённую благодарность за то, что он сделал. Но от одной мысли о том, что ещё одна девушка окажется в таком же беспомощном положении, меня начинало тошнить.

И он сказал, что такого никогда не было. Я была первой. Я была единственной.

Я поверила ему.

Он рассмеялся так горько, что по моей похолодевшей коже побежали мурашки.

— Я сказал себе, что получаю по заслугам. Они посадили меня за это, так что я мог бы с таким же успехом совершить преступление, верно?

Я молчала.

В его голосе звучал неприкрытый ужас, как у человека отчаявшегося, раздвоенного.

— Но правда в том, что я просто хотел тебя. Я увидел, как ты смотришь на закат, и мне захотелось обладать тобой. Обладать тобой. Поэтому я взял тебя. Я прекрасно понимал, насколько это неправильно, но всё равно сделал. И самое паршивое во всём этом то, что я до сих пор не жалею. Никаких угрызений совести. Просто чёртово безумие, верно?

Да. Это было довольно безумно. И ужасно грустно. Моё сердце болело за него, за меня, за этот безумный, испорченный мир, где мы были врагами, хотя могли бы быть друзьями.

— Хочешь снова прыгнуть? — тихо спросила я.

Он недоверчиво повернулся ко мне.

— Кажется, я уже освоила приземление. Мы можем… прыгнуть вместе.

Он медленно ответил.

— Да. Я бы хотел, солнышко.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

«Ниагара» — индейское слово, означающее «бурлящая вода».

Перед широким крыльцом стояла женщина. Было очевидно, что она беременна: округлившийся живот виднелся под свободным розовым сарафаном, руки были прижаты к пояснице. Маленький мальчик катался на трёхколёсном велосипеде, описывая круги по гравийной дорожке. В поле зрения не было других домов — только ряд деревьев, а за ними открытая травянистая равнина.

От умиротворённости этой картины у меня перехватило дыхание. Это было похоже на живой портрет, который я только представляла, но никогда не видела. Моё сердце забилось чаще, когда мы подъехали ближе.Что это значит? Что он собирается сделать?

В голове проносились всевозможные ужасные сценарии. Ограбление. Захват заложников. Я мысленно поклялась, что не позволю ему причинить вред женщине или ребёнку, хотя понятия не имела, как это сделать.

Казалось, её не беспокоило, что восемнадцатиколёсный грузовик съезжал с дороги прямо на лужайку перед её забором.Беги — подумала я. Забери ребёнка и спрячься.Но она стояла, прикрывая глаза от солнца рукой. Потом она помахала. По-настоящему, дружелюбно, хотя и не сдвинулась с места.

Тогда мне в голову пришла другая мысль. Может, она… его жена? Или девушка? А это его ребёнок? И как бы всё ни было плохо, меня больше всего задела мысль, что он приведёт какую-то случайную девушку в свой дом, к своей семье.

Внутри вскипела злость, борясь с чувством беспомощности.

— Кто эти люди? — спросила я.

Он заглушил двигатель.

— Друзья.

Я прищурилась.

— Это не твой ребёнок?

Его глаза расширились.

— У меня нет детей. Я бы не разъезжал по стране, если бы где-то ждал сын.

— Ну да, конечно, ведь ты — образец нравственности.

Слова сорвались с губ, прежде чем я успела их обдумать.

Он уставился на меня, явно шокированный не меньше меня.

Сердце тревожно забилось. Что я наделала?

Он запрокинул голову и рассмеялся.

— Боже. Ты бунтарка, знаешь?

— На самом деле нет, — грустно ответила я.

Если бы я бунтовала, никогда бы не сидела дома взаперти так долго. И сопротивлялась бы ему сильнее. Что обо мне говорит то, что я этого не делала? Очевидно, я была слишком слаба, чтобы постоять за себя.

Или я втайне думала, что заслужила это, — а это беспокоило ещё больше.

— Пойдём, — сказал он. — Они тебе понравятся.

Он открыл дверь и начал вылезать.

— Подожди.

Он обернулся.

— Ты ведь не собираешься причинять им вред?

Что-то мелькнуло в его глазах.

— Нет. Я понимаю, что у тебя нет причин мне верить, но я скорее умру, чем причиню боль своим друзьям.

Я поверила ему. Эти слова встали на своё место внутри, как кусочек пазла. Иногда мне казалось, он и есть пазл, и мне нужно найти все кусочки, чтобы собрать его заново. Он не причинит им вреда, потому что они его друзья — я в это верила.

Что мне нужно сделать, чтобы стать его другом?

Странная мысль.

Но я послушно вышла и последовала за ним по подъездной дорожке. Когда мы прошли половину пути, маленький мальчик спрыгнул с трёхколёсного велосипеда и побежал к нам. Он врезался в Хантера, как ракета, прямо в живот, и Хантер, смеясь, отшатнулся. Я слегка приоткрыла рот, глядя на открытую, счастливую улыбку на его лице, которую точно никогда раньше не видела. Они возились прямо там, а я стояла в стороне, чувствуя себя странно опустошённой — будто чего-то лишилась и только сейчас осознала.

Женщина подошла ко мне и улыбнулась.

— Приятно познакомиться.

Я пожала ей руку.

— Иви. Тоже приятно.

Странно, но в то же время приятно. Мы были парой, приехавшей в гости к друзьям, двумя влюблёнными, отправившимися в путешествие. Если не обращать внимания на похищение, то это было недалеко от… нашей реальности.

Со временем у меня возникло искушение так и поступить.

Может, это был даже не стокгольмский синдром, а просто усталость, смирение — иногда было проще притворяться.

— Хантер никогда никого не приводил. Ты, должно быть, особенная.

Это ответило на один вопрос. Он не делал этого регулярно. Значит ли это, что она была права? Если бы я была кем-то особенным, это была бы сомнительная честь.

Кем-то особенным, кто позволил людям заточить себя в темницу. Кем-то особенным, кто заточил себя в темницу своих страхов, предпочитая жить в мечтах.

Она продолжила.

— Мы надеемся, что ты останешься на несколько дней.

Я понятия не имела, что сделает Хантер. Я никогда этого не знала.

Я улыбнулась.

— Я бы с удовольствием, но не уверена, какие у нас планы.

— Конечно, — она отмахнулась. — Я уверена, вы двое скорее отправитесь в путь, чем будете торчать здесь среди скучных женатых людей. Но знайте, что вам здесь рады, пока сами того хотите. И не стесняйтесь, если что-то понадобится. Любой друг Хантера — наш друг.

Мне нужен был план побега, но я сомневалась, что она пойдёт мне навстречу, учитывая её преданность Хантеру. И я поймала себя на том, что почему-то не спешу сказать ей, что мужчина, играющий в мяч с её сыном, — чудовище.

Скрипнула дверь, и я обернулась. Из дома вышел мужчина средних лет. На нём был вязаный жилет, и он дружелюбно улыбался. Хантер прервал игру, чтобы пожать ему руку и официально представить меня.

Это были Лора и Джеймс Трулак с их маленьким сыном Билли. Они жили в этом доме последние шесть лет, но, похоже, знали Хантера и раньше. Меня представили просто как Иви, и я поняла — они считают меня *девушкой* Хантера. То, как он обнял меня за талию и прижал к себе, казалось, подтверждало это.

Хуже всего было то, что мне даже не хотелось отстраняться.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Ежегодно около сорока человек гибнут, упав с водопада — большинство из них совершают самоубийство.

Мы вошли в дом. Мужчины спустились в подвал смотреть футбол, а Билли играл с поездами. Я предложила Лоре помочь с ужином, особенно теперь, когда мы добавили ей работы.

Она дала мне ингредиенты для большого разноцветного салата, и я принялась нарезать овощи — и магазинные, и с их огорода. Пока она готовила стейки и чесночный хлеб, рассказывала о Билли и о ремонте в доме.

Она виновато посмотрела на меня.

— Я просто болтаю без умолку, да? К нам нечасто приходят гости. Приятно поговорить с другой женщиной.

— Вовсе нет, — улыбнулась я. — Я редко выхожу из дома, так что мне тоже.

— Знаешь, — на её губах заиграла улыбка. — Я так рада, что ты здесь. Я знаю, что уже говорила, но… я вижу, как ты делаешь его счастливым.

Я не отрывала взгляда от моркови, которую тёрла.

— Я не уверена насчёт этого.

— О, это написано у него на лице. В том, как он смотрит на тебя, как говорит о тебе. Я это понимаю.

У меня перехватило горло при мысли, как он смотрит на другую женщину, говорит о ней. Хотя, по идее, мне должно быть всё равно. Но, может, это был шанс узнать о нём что-то новое, собрать новый кусочек пазла.

— Откуда вы его знаете? — спросила я, и голос прозвучал хрипло.

Она удивлённо посмотрела на меня.

— От Джеймса. Когда мы только начинали встречаться. Он какое-то время не признавался, что это любовь, ну, ты же знаешь мужчин. Но я знала. И я просто набралась терпения, понимаешь? Он сдался. — Она слегка рассмеялась, указав на дом. — Как видишь.

— А.

Она наморщила нос.

— Ты думала, я имела в виду какую-то другую женщину? Нет, Хантер никогда раньше не влюблялся. По крайней мере, я такого не видела. Я почти уверена, он и не собирался. — Грусть омрачила её улыбку, взгляд устремился в прошлое. — Но жизнь заводит в безумные места. Мне нравится думать, что всё кончается хорошо, понимаешь? Как бы мы ни добрались.

— Верно, — сказала я, но голос дрогнул.

Она встретилась со мной взглядом, и её зелёные глаза наполнились беспокойством.

— С тобой всё в порядке? Я не дала тебе вставить слово. Если что-то беспокоит, я с радостью выслушаю.

— Нет, я… — Что я могла ответить?

— Я знаю, мужчины иногда бывают упрямыми, всегда думают, что знают, что для нас лучше. Чёртовски раздражает, вот что это.

Я нервно рассмеялась. Было забавно, что всё, что она говорила, было правдой… и в то же время не имело к нам никакого отношения. У нас с Хантером не было *настоящих* отношений.

— Я не думаю, что это одно и то же, — попыталась я объяснить. — Как у вас с Джеймсом. Вы кажетесь такими счастливыми.

— Так и есть. — Её взгляд помрачнел. — Но так было не всегда. Были и плохие времена.

Мне хотелось спросить, какие. Не из праздного любопытства. Я хотела узнать, были ли они похожи на мои — будь то дома или с Хантером. Хотела знать, есть ли надежда.

— Откуда вы знали? — спросила я вместо этого. — Откуда знали, что всё будет хорошо, когда всё выглядело плохо?

— Я не знала. — Она задумалась. — Думаю, в какой-то момент обрела веру. В себя, в мир. Хантер помог мне в этом.

Хантер помог ей обрести веру?

Меня охватил шок, но потом я вспомнила чётки в его грузовике. Был ли он когда-то религиозным? Остался ли? И если да, то какого чёрта он творил всё это? Это была даже не часть пазла. Это был оторванный край. Намёк на что-то разрушенное.

Я открыла рот, чтобы спросить, что она имеет в виду, но в этот момент Билли вбежал в дом. Он выпрашивал что-нибудь перекусить, а Лора настаивала, чтобы он подождал до ужина. Джеймс и Хантер последовали за ним. Джеймс встал позади Лоры и крепко обнял её, и от этого зрелища у меня защемило сердце. Как будто кто-то взял книжку с картинками и сделал её реальной. Полная противоположность моей жизни — сейчас и всегда.

Я напряглась, когда почувствовала, как Хантер подошёл сзади. Он обнял меня за талию, подражая Джеймсу. Это было похоже на издевательство, и слёзы навернулись на глаза.

— Что не так? — прошептал он.

— Как будто тебе не всё равно, — пробормотала я дрожащим голосом.

— Не злись, — сказал он, и я возненавидела его за это. Возненавидела себя за то, что отреагировала внутри, слегка смягчившись. По правде говоря, мне не нравилось быть переполненной яростью и страхом. Я словно носила в себе яд, который заражал сильнее, чем весь мир. Было облегчением открыть клапан и выплеснуть немного наружу. Я снова погрузилась в его объятия.

Он крепче прижал меня.

— Это моя девочка.

Джеймс и Билли начали накрывать на стол, в то время как Лора мягко отчитывала их за грубое обращение с посудой.

Я закрыла глаза, чтобы не видеть это умиротворяющее зрелище.

— Зачем ты это делаешь? — прошептала я.

Я не ожидала ответа. Раньше он никогда не отвечал. Но я почувствовала, как он напрягся, и это напомнило о том неровном кусочке пазла.

Вспышка смеха привлекла моё внимание к семье, рассаживающейся за столом. Лора посмотрела на нас, явно радуясь, что мы «связаны».

— Как долго планируете оставаться?

Вопрос был адресован нам обоим, но мы знали — она спрашивает Хантера.

Он немного помолчал.

— Не уверен. Думаю, не слишком долго.

Он странно произнёс эти слова, сделав на них особый акцент. У меня сложилось впечатление, что он отвечает не ей, а мне. Зачем? Он не был уверен. И вопрос, который всегда вертелся на языке: как долго он будет меня удерживать? Недолго.

Именно этого я и хотела. Не было причин для разочарования.

Милое лицо Лоры вытянулось.

— О, но вам стоит заглянуть к нам ещё на обратном пути.

На обратном пути? Это означало, что у Хантера где-то есть дом, и Лора знает, где. Это подразумевало, что мы куда-то направляемся и вернёмся* Хантер, должно быть, почувствовал, как я напряглась, потому что нежно сжал мои бёдра.

Таймер сработал, и Лора достала стейки из духовки.

Хантер развернул меня в своих объятиях. Его глаза были ясными в угасающем свете кухни, и Лора была права — он выглядел *счастливее*. Я вспомнила, каким он был в закусочной — загадочным, но в то же время… пугающим. Наводящим ужас. И немного грустным. Лора, похоже, думала, что перемена произошла из-за меня, и я не была в этом уверена. Для меня не должно было иметь значения, так ли это, но имело.

Он убрал волосы с моего лба и поцеловал там.

— Тебе здесь хорошо? Хочешь уйти?

Его забота показалась одновременно чужой и уютной. Он был немного сумасшедшим, метался между жестокостью и добротой, но мне казалось, что первое — притворство, что он напускал на себя такую же злобу, как и на меня. Это казалось естественным, и я решила принять это на одну ночь. По иронии, он хоть раз был самим собой, а я играла роль.

Мы ужинали, пока Джеймс развлекал нас рассказами о рыбалке с Билли на близлежащей реке. Судя по всему, этот дом стоял в районе, популярном среди любителей кемпинга, и был окружён тропинками.

В итоге я рассказала им обо всех местах, где мы побывали. Мы проехали через Литл-Рок, хотя я и не упомянула, как Хантер подкупил владельца купальни, чтобы мы могли занять отдельную комнату в горячих источниках, что было против правил. Я рассказала о добыче кристаллов кварца и показала ожерелье из розового камня, которое Хантер заказал по камню, добытому мной. Я рассказала о скалолазании и нахлыстовой рыбалке, и у меня закончились время и силы, прежде чем я успела рассказать обо всём.

Хантер был верен своему слову, когда обещал показать мне что-то новое.

Как ни странно, мы приблизились к моей конечной цели. Я достаточно часто наносила маршрут на карту, чтобы понять: я бы, наверное, прошла здесь сама, если бы добралась так далеко. Странно, что Хантер шёл в том же направлении. Или он проделал этот путь специально для меня? Я знала, что он просматривал мои вещи, в том числе фотографию плотины.

Мысль, что он мог сделать для меня что-то настолько… приятное, была невыносима. От этого так сдавило грудь, что я не могла дышать. Было проще не обращать внимания ни на хорошее, ни на плохое и притворяться, что мы просто пара, отправившаяся в небольшое путешествие в никуда. Пара диких исследователей, которых вообще ничего не связывает.

Я смеялась вместе с ними за ужином, будто мы были большой семьёй на отдыхе… или, по крайней мере, так я это представляла. У меня не было большой семьи — только мама, и я сомневалась, что когда-нибудь увижу её снова. Несмотря на то, что наши отношения сошли на нет, я *скучала* по ней. Особенно когда Билли, с набитым ртом, улыбался и говорил маме, что любит её.

Мы закончили ужин шоколадным пудингом с мороженым — идеальным завершением идиллического дня. В этот раз он был сделан из пластика, красивым на вид, но всё же подделкой.

После ужина мы убрали со стола и тихо беседовали, пока Джеймс не увёл Билли наверх, чтобы тот принял ванну. Лора что-то сказала о свежих полотенцах для нас и исчезла, оставив нас с Хантером за столом.

Я подумала, не подстроила ли Лора всё так, чтобы мы остались одни, но это было бы бессмысленно — мы всё равно провели бы вместе ночь.

Она уже сказала, какая комната наша — спальня в подвале.

Одна спальня. Одна кровать.

Хантер вертел в руках кружку от послеобеденного кофе, явно погружённый в мысли. Я должна была нервничать, гадая, что будет дальше, но почему-то не волновалась. Наверное, сегодня вечером мы займёмся сексом. И это ведь не причинит вреда, верно? Вряд ли Хантер будет груб со мной, пока семья наверху. Это был бы обычный секс в обычном доме… именно то, чего я всегда хотела, и всё это было бы построено на песке, которому суждено растаять со следующей солёной волной.

— Хантер, — сказала я.

Он тихо хмыкнул, но взгляд был устремлён в невидимую точку.

— Как ты познакомился с Лорой?

Он посмотрел мне в глаза. Неровно. С болью.

— Почему спрашиваешь?

— Кажется, она тебе доверяет. И я хочу тебе доверять. Но как? Помоги мне.

— Она пришла ко мне в беде.

— В какой беде?

Его улыбка была грустной, но в ней читалось что-то более острое — что-то вроде ненависти.

— Есть мужчины, которые могут причинить женщине боль. Эмоциональную. Физическую. Ты можешь в это поверить?

Я не ответила. Сердце бешено колотилось.

— Когда-то я не мог. Не мог представить, что может заставить кого-то быть таким жестоким. Это казалось нечеловеческим.

— А потом? — прошептала я. Что изменилось и сделало тебя таким?

— А потом я понял, что мы не все — люди. По крайней мере, не такие, какими должны быть. Иногда наша душа умирает, и тогда мы остаёмся просто… мышцами и костями, которые бродят без цели, без морали, которая могла бы удержать.

Я вспомнила, что чувствовала в том номере мотеля: только кожа, без сердца. Только тело, без чувств.

— Что сделало тебя таким?

Что-то блеснуло в его глазах, от чего у меня перехватило дыхание.

— Ты же знаешь, не так ли? Ты знаешь, что могло сделать такого человека таким. Что могло лишить его силы. Его согласия.

Он выплюнул последнее слово, будто оно было отвратительным. Что он имел в виду? Что его изнасиловали? Это казалось невозможным. И всё же я знала — это правда. Это было настолько откровенное признание, на какое только могла надеяться. Это была важнейшая часть пазла, даже если я пока не могла отойти и увидеть картину целиком.

Я хотела заплакать, но глаза были сухими, широко раскрытыми и потрясёнными. Он был полон силы и жизнелюбия. Как мог кто-то…? Как мог кто-то…?

Но они смогли. Он отбился от троих мужчин в закусочной, но каким-то образом один человек — а может, и не один — одолел его настолько, что смог это сделать.

Каким беспомощным он, должно быть, чувствовал себя. Каким никчёмным.

— Мне жаль.

Он втянул воздух.

— Ты бы извинилась передо мной? После того, что я…

Внутри всё сжалось от этих слов, от этого слабого признака его вины.

— Я позволила.

— Не обманывай себя. Я заставил. Ты ни в чём не виновата.

Я прощаю тебя.

Эти слова прозвучали не так странно, как должны были.

— Ваша комната готова, — весело сказала Лора, появляясь из коридора в подвал. Интересно, что она слышала из нашего разговора, но глаза её были простодушными, лёгкая улыбка — искренней.

Я почти желала, чтобы она услышала. Чтобы кто-то другой мог узнать, не испытывая боли, рассказывая ей. Но она была невежественна, а я всё ещё одна.

Хантер, казалось, заметил моё разочарование. Он грустно улыбнулся.

— Ты не найдёшь здесь друзей. По крайней мере, не таких, которые встанут против меня.

***

Я лежала без сна, в плену у его крепких, как железо, рук, стиснутая его ногами, полностью пленённая горячим телом Хантера. Он одолевал меня, перегревал до тех пор, пока я не вспотела и не заёрзала в его объятиях.

— Что? — невнятно спросил он.

Я замерла и не двигалась несколько минут, пока его дыхание не выровнялось, затем осторожно высвободилась из его объятий. Я добралась до края кровати, когда он схватил меня за запястье. Он потянул назад, и я ударилась о твёрдую стену его груди. У меня перехватило дыхание.

— Куда?

— Выпить воды, — удалось вырваться.

Он отпустил.

— Тогда иди.

Я, спотыкаясь, добрела до ванной и набрала в пригоршню воду из-под крана. Жадно глотала, гадая, не упустила ли единственный шанс сбежать.

Свет в ванной погас, погрузив меня в темноту. Мои руки разжались, вода выплеснулась в раковину. Я почувствовала, как за спиной зашуршал воздух, а затем его руки схватили меня за бёдра и стянули нижнее бельё, в котором я легла спать. Я ухватилась за край столешницы, ожидая, что он войдёт сзади.

Вместо этого он раздвинул мои ноги ещё шире, так что я едва могла удержать равновесие, если бы он не поддерживал меня за бёдра. Затем я почувствовала прикосновение его языка к моему лобку — нежно проведя по наружным половым губам и между ними. Он ласкал и целовал, и я поняла: это было извинение в темноте. Мольба об избавлении от гнева, который я испытывала к нему.

Но гнев был подобен пламени: без топлива он бы угас. Я купалась в наслаждении, слегка покачиваясь на его лице, полностью отдавшись течению.

Его губы нашли мой клитор, посасывая и покусывая. Он настойчиво лизал его, жёстко и настойчиво надавливая языком, и я тихо вскрикнула и содрогнулась, чувствуя, как влага стекает из моего лона в его рот.

Когда я кончила, я попыталась отодвинуться, но он удержал меня на месте, оставив синяки на нежной внутренней стороне бёдер. Он раздвинул мои ноги, чтобы я могла почувствовать его рот ещё сильнее. Его язык, лёгкое прикосновение зубов. Мои пальцы болели от того, что я вцепилась в столешницу, но я яростно двигала бёдрами, пока не кончила снова, и по щеке скатилась слеза.

Тогда он отпустил меня, но только чтобы притянуть к кровати. Он швырнул меня на простыни, будто я ничего не весила, будто была ничем, и я распласталась, терпеливо ожидая, что он будет делать. Он спустил джинсы, и даже в темноте я любовалась его фигурой. Теперь я видела только стройный силуэт, но по опыту знала: его пресс покрыт мышцами, бёдра слегка наклонены внутрь, и всё тело прекрасно сложено.

Он забрался на меня, поставив колени мне на лицо. Ему это нравилось, я уже поняла. Ему нравилось, что он всё контролирует, и, возможно, теперь я лучше понимала почему. Мне ничего не оставалось, кроме как взять в рот широкую головку и толстый ствол. Он контролировал глубину, угол — всё. Я даже не могла пошевелить руками, они были крепко прижаты к бокам.

Он входил в меня снова и снова, раскачиваясь и бормоча, какая я чёртовски сексуальная, как он не может контролировать себя рядом со мной, как хочет сделать со мной *всё, всё, всё*, и я позволю, не так ли? Разве нет?

— Ты мне доверяешь, не так ли? — спросил он. Его глаза были чёрными в тусклом свете, сверкали, глядя на меня. Он вытащил член так, что в моём рту остался только кончик, и наклонился так, чтобы его губы оказались у моего уха.

— Ты веришь, что я не сломаю тебя? — прошептал он.

И это было нелепо, конечно, потому что я вообще не могла ему доверять. Я знала это, и он тоже знал, но я кивнула, покачивая твёрдую пульсирующую плоть у себя во рту. Он выпустил небольшое количество предэякулята, солёного и острого на вкус. От этого вкуса моя киска сжалась и увлажнилась, потому что мы были на одной волне. Даже когда наши губы произносили ложь, а сердца кричали, наши тела знали, как общаться.

Когда я согласилась, он протянул руку и положил мои пальцы на мою промежность.

— Прикоснись к себе. Доведи себя до оргазма.

Я двигала пальцами так же, как он двигал моими, прижимая к твёрдому бугорку и неистово толкаясь.

Он снова вошёл в мой рот, на этот раз глубже. Медленно и уверенно, но всё глубже. На самом деле, я не понимала, как далеко он мог зайти — должно быть, он сдерживался всё это время. Он наткнулся на какой-то барьер, и я почувствовала, как мои глаза в панике расширяются.

— Продолжай трахать себя, — пробормотал он, и мои пальцы ускорили движение.

Застонав, он протолкнулся глубже, снова проникая в моё горло, и я почувствовала, как глаза закатываются. Это растянуло и причинило боль, но моё лоно затрепетало от его проникновения, приветствуя его. Я продолжала теребить клитор, и это было почти как оргазм, но вместо нескольких коротких импульсов возбуждение, казалось, нарастало ещё сильнее.

Он опустил руку и легонько зажал мой нос.

— Мы сделаем это, — прошептал он, хотя я не была уверена, к кому он обращается.

Из глаз потекли слёзы. Он перекрыл доступ воздуха своим членом и пальцами, но самое странное — мои пальцы не останавливались.

Всё вокруг стало размытым и похожим на сон, будто весь мир потерял чёткость, кроме острого и ослепляющего удовольствия от моего секса. Возможно, я кричала, кончая, содрогаясь, умоляя и чувствуя больше, чем когда-либо могла представить.

В тот момент я возродилась. Вспыхнула, как феникс, и рассыпалась на части, падая на землю. Я чувствовала обжигающую боль и надежду на неизвестное будущее. Я чувствовала, как его член пульсирует у меня во рту, как семя стекает по горлу, наполняя и согревая — давая силы восстать из пепла.

Он отпустил меня, вытащил свой возбуждённый член из моего рта и прижался ко мне всем телом, словно защищая. Но от чего? От него? Пришёл ответ глубоко внутри меня. Слёзы потекли по щекам — уже не мои. Его.

— Твоя история, — хрипло сказал он. — В книге всё неправильно.

— Что? — мой язык отяжелел, я была наполовину одурманена эйфорией.

— Это старая легенда коренных американцев, но исследователи, которые проходили здесь, изменили её, чтобы туземцы казались более варварскими.

Я напряглась. Он всё это время знал эту историю? Это заставило задуматься, о чём ещё он умалчивал. Его дыхание щекотало мою шею, к которой он прижался лицом.

Меня охватил ужас.

— Так что же произошло на самом деле?

Он так быстро пробормотал эти слова. Они обрушились на меня, как поток.

— Она не сбегала, чтобы стать жертвой. Она собиралась покончить с собой. Это та девушка, с которой ты себя отождествляла, которую считала собой. Она собиралась уйти, чтобы умереть.

Боль сжала моё сердце. Это не имело значения — какая-то история, рассказанная и пересказанная сотни лет назад. Она не имела ко мне никакого отношения. И в то же время — имела.

У неё хватило смелости сбежать, и это вдохновило меня сделать то же самое в мой день рождения несколько недель назад.

На самом деле она сдалась. Что бы ни случилось в её жизни, это было слишком тяжело, и она решила покончить с собой, прыгнув в водопад. Это заставило меня задуматься, не должна ли я была поступить так же.

Это заставило меня задуматься, не сделала ли я этого раньше.

Откуда он вообще узнал эту историю? Он утверждал, что не знал. Или знал? Я спросила, знал ли он, и он спросил, зачем ему это.

Это не отрицание.

Он вёл себя как грубый и холодный дальнобойщик, и в это было нетрудно поверить. Но иногда в его глазах загорался огонёк — что-то умное и яркое, — и я убеждалась, что он притворяется. Не то чтобы дальнобойщик не мог быть хитрым, но в такие моменты я убеждалась, что он притворяется глупым, чтобы сыграть свою роль.

Вопрос был в том, *зачем*. Почему он чувствовал необходимость жить такой жизнью, быть таким человеком? Какие невидимые кандалы были на его запястьях и лодыжках?

Я сглотнула.

— Остальная часть истории была такой же?

— Почти. Есть несколько вариантов истории любви, но в каждой индейской версии девушка возвращается к своему народу. Она передаёт послание бога, и таким образом её народ спасён.

Горячие слёзы навернулись на глаза.

— И бог одинок.

Он крепче обнял меня.

— Да.

Я не могла дышать в его объятиях, но мне всё равно этого хотелось. Слишком жарко, слишком влажно, но я хотела ощутить его тепло. Я была гусеницей, мои многочисленные конечности плотно прилегали к телу, словно кокон. Он проложил путь, помог мне превратиться из маленькой и уродливой гусеницы в прекрасную бабочку. Переход был временами болезненным, но не более болезненным, чем расставание с ним.

Но таков путь бабочки — улететь от того, кто её создал.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Известно, что лишь трое выжили, сорвавшись с водопада без страховки.

Хантер наконец отпустил меня. Я пришла в себя, уставившись в потолок подвала, сколоченный из грубых дубовых досок. Внутри всё вскипело от ярости, дыхание стало частым и неровным. Он сидел на краю кровати, уронив голову на руки, локти упирались в колени.

— Ублюдок, — выдохнула я, и слова прозвучали хрипло, натянуто, как струна.

Я ударила его. Тыльной стороной ладони по твёрдому бицепсу, затем снова — уже кулаками, что отскакивали от непробиваемой крепости его тела. Он позволил. Даже не попытался уклониться или защититься, лишь слегка вздрагивал от каждого беспомощного удара. Я выпускала ярость, ждала урагана, а получила лишь мелкий, жалкий дождь. Внезапно силы оставили меня. Я замерла, тяжело дыша, и опустилась на колени у постели.

— Ты злишься.

Я фыркнула, и смешок вышел едким, как дым. — Боже, какая проницательность. Да, черт возьми, я злюсь. Ты мог меня убить.

— Я не стал бы.

— Точно так же, как не стал бы причинять вред друзьям? Как никогда не поднял бы руку на женщину? — голос мой звучал саркастично и хрупко. — Ты чертовски добродетелен, Хантер. До тошноты. До удушья.

Я смотрела на золотистую кожу его спины и плеч — идеальную, нетронутую. Мои удары не оставили на ней и следа. Возможно, слова ранят глубже.

— Кто это сделал с тобой?

Его плечи напряглись, стали похожи на каменные глыбы.

— Кто склонил тебя и вошел в тебя сзади?

— Тебе не стоит так говорить, — его голос прозвучал обманчиво мягко, как шелест листвы перед грозой.

— О, тебе не нравится, когда я сквернословлю? Тебе милее, когда я невинна и послушна, да? — Я наклонилась вперед, слова липким ядом сочились из меня. — А как ты себя чувствовал тогда, когда чужое… когда чужое тело входило в тебя? Было больно?

— Да.

Я замерла, ошеломленная прямотой его ответа. Он не отвернулся, не замолчал.

— Как… как они это сделали?

— «Они». Им удалось наброситься и удержать. Это ты хочешь узнать?

Нет. Не совсем. От самой мысли становилось дурно, и даже ненависть к нему не могла этого пересилить. Я не пожелала бы такого никому. Даже ему. Особенно ему.

— Как? — прошептала я, и будто какой-то демон, сидевший внутри, подсказал этот вопрос.

Он слегка пожал могучим плечом.

— Не так уж сложно, когда не ждешь. Когда застигнут врасплох и совсем один. Когда помочь некому. Они были опытнее. А я тогда… не был таким твердым. Не стал сопротивляться.

Я сделала глубокий, дрожащий вдох.

— И… никто не услышал?

Он обернулся. Взгляд его был тяжелым и остекленевшим.

— Я не кричал, Иви. Я молился.

Я зажмурилась, пытаясь стереть с сетчатки ту ужасную картину, что рождали его слова. Хантер на коленях. Хантер, пригвожденный к земле. Хантер, шепчущий молитвы — о помощи, о пощаде, о спасении? Неважно. Тошнота подкатила к горлу горьким комом.

— Впрочем, — продолжил он с леденящей простотой, будто обсуждал прогноз погоды, — сила не в мышцах. А в том, насколько сильно ты чего-то хочешь. Те парни в закусочной? Я победил их, потому что они не хотели этого так сильно, как я. Они не хотели тебя так сильно, как я.

— Зачем? — спросила я тихо. — Это что, месть целому миру? Или мы все просто животные, так какая разница?

— Неважно, с чего всё началось. Я тебя не отпущу.

— Но ты же сам сказал… на кухне… что это ненадолго. Ты именно так и сказал.

Он замолчал, и в тишине чувствовалась внутренняя борьба.

— Ты хочешь этого не меньше моего.

У меня на мгновение перехватило дыхание.

— Бред, — прошептала я. — Ты внушаешь это себе, чтобы оправдать то, что делаешь.

— Кому, черт возьми, ты еще позволишь прикасаться к себе теперь? — взорвался он. — Еще до того, как я добрался до тебя, ты была настолько скована, что я удивляюсь, как ты вообще дошла до этого места. А теперь я… — Он оборвал фразу.

Я вспомнила его вопрос. Верила ли я, что он не сломает меня? Но он считал, что уже сломал. Считал, что сопротивляться я не буду. И, возможно, был прав. Даже если вначале у меня были причины не бороться — страх реальной боли, — что мешало мне сейчас? Странно осознавать, но я поняла: настоящего вреда он мне не причинит. Удержит силой, не даст уйти — но не убьет за попытку побега. Так что же меня останавливало? Только одно: мое молчаливое согласие. Отказ от борьбы стал моим собственным выбором. Если он и лишал меня воли, то теперь это проявилось в полной мере. Если бы я захотела сбежать — смогла бы.

Насколько сильно я хотела свободы?

Настолько, чтобы драться с человеком, который мне небезразличен? Настолько, чтобы нарушить данное ему слово — не убегать в обмен на те чудеса, что он мне показывал? Какими бы волшебными ни были эти недели, я оставалась его пленницей. Мне дарили игрушки для клетки, выводили на прогулку, чтобы обнюхать мир, но в конце концов всё равно укладывали спать на матрас в его фургоне, где он использовал мое тело для своего удовольствия. И для моего тоже.

Я медленно поднялась с пола и опустилась на кровать, натянув простыню до подбородка. Через мгновение пружины скрипнули под его весом.

— И всё? — спросил он, и в голосе прозвучало недоумение.

Я легко изобразила усталость.

— Поговорим завтра.

Он тихо усмехнулся.

— Отстраняешься, будто мы старые супруги? Может, мне пойти на диван?

Я проигнорировала его, уткнулась лицом в подушку, укрывшись с головой. Он что-то пробормотал, но я не разобрала слов. Кровать вздохнула, освободившись, и я услышала, как его шаги, твердые и уверенные, отдаляются по деревянному полу. Он направился к крошечной ванной — той самой, где схватил меня и где его губы нашли мою плоть.

Дверь закрылась.

Послышался скрип крана и шум воды.

Он уже мылся сегодня — мылись оба, — но теперь он смывал с себя не грязь, а что-то иное. Как и тогда, в закусочной, когда он оставил меня одну. Его прошлое было ахиллесовой пятой на теле, закованном в броню. Даже мысль о нём, даже разговор заставляли его искать уединения. Он снова оставил меня.

В прошлый раз побег не удался — люди слишком боялись Хантера и его мести. Испугаются ли Джеймс и Лора? Нет, они казались бесстрашными, но лишь потому, что не знали, что он со мной сделал, на что он способен. У них был Билли. Им было что терять.

Я не верила, что Хантер причинит вред Билли или кому-то из них. Но рисковать было нельзя.

«Не мускулы делают тебя сильным. Важно, насколько сильно ты этого хочешь».

Я сбросила простыню и встала, лихорадочно оглядывая комнату. Мне нужно было что-то, чтобы его обезвредить… или запереть. В углу стояла пара простых деревянных стульев — лишние, хранящиеся здесь. Я втиснула один из них под ручку двери, надеясь, что шум воды заглушит скрип, и молясь, чтобы эта хлипкая конструкция выдержала.

Вода всё лилась.

Я натянула платье на голову, прикрыв майку и трусики. Сердце колотилось так громко, что, казалось, заглушит всё. На миг сомнение оковало меня: а вдруг… может, можно было договориться? Но было уже поздно. Я перешла Рубикон. Решение созрело и затвердело внутри, как лёд.

Я поднялась по лестнице и выскользнула в темный коридор. Крадучись, как тень, пробралась в гостиную, ощупывая поверхности в поисках телефона. Ничего. Продолжила двигаться вдоль стены, на кухню. Войдя в темный дверной проем, я столкнулась с теплой, твердой грудью. Крик застрял в горле.

— Хантер? — выдохнул я.

— Иви? — Это был Джеймс. — Ты в порядке?

— О, Боже, — простонала я, прислонившись к стене для опоры. На кухне щелкнул выключатель, и свет на мгновение ослепил меня.

Джеймс стоял в халате, со стаканом воды в руке.

— Ты в порядке? — повторил он. — Я не хотел пугать.

Придется ему все рассказать. Я надеялась избежать этого, хотя они всё равно узнали бы, когда к дому подъехали бы полицейские машины. Может, лучше предупредить. Существует ли этикет для побега от похитителя в гостях?

Я открыла рот, но слова застряли в горле, спутанные болезненными, противоречивыми мыслями о человеке, который стал мне… дорог. Боже, это правда. Хантер стал мне дорог.

В этом мире мало кто обо мне заботился, и выбирая между ним и моей матерью, я бы выбрала его.

Жалкое зрелище.

— Меня… п-похитили, — выдавила я.

Он уставился на меня.

— Что?

— Меня похитили. Х-Хантер. — Глубокий вдох. — Две недели назад. Он держит меня в своем фургоне. Мне нужно… п-позвонить в полицию.

Он пристально смотрел на меня, затем провел рукой по волосам, взъерошив их, и этот нелепый жест придал ситуации сюрреалистичный, почти комичный оттенок. Или, может, это просто истерика подступала.

— Пожалуйста, скажи, что ты лунатишь, — наконец произнес он. — Или что это сон наяву. Не знаю. Господи…

Слеза скатилась по моей щеке, горячая и соленая.

— П-пожалуйста, помогите.

— Ладно, — сказал он, и в голосе появилась решимость. — Успокойся на минутку. Сейчас во всем разберемся. Где Хантер?

— Нет, с ним нельзя разговаривать! — Паника, заразительная и липкая, охватила нас обоих. Я не верила, что Хантер тронет их, но рисковать не хотела. — П-пожалуйста, просто позвоните. Клянусь, это правда. А если нет — полиция разберется. Пожалуйста.

Он смотрел на меня, и в его глазах замешательство сменилось тяжелой, мрачной печалью.

— Ты серьёзно.

Я кивнула.

— Боже правый, — он снова провел рукой по лицу. — Хорошо. Садись. Я вызову их.

Я опустилась на стул. Он подошел к телефону, уже набирал номер, когда в дверях появилась Лора.

— Что происходит? — Её глаза были широко раскрыты от тревоги. То ли она услышала наши голоса, то ли учуяла в воздухе первобытный, медный запах страха — тот самый, что заставляет зверей разбегаться. Его узнают инстинктивно. Его узнали работники закусочной. «Ты сам по себе», — сказали они, спасая свои шкуры, и я не могла их винить. Но были и другие — как Джеймс, который, не задумываясь, потянулся к телефону. Как Лора.

Джеймс нервно потирал лоб, водил ладонью по волосам. Это было движение человека на грани.

Он говорил в трубку тихо, но четко:

— Да, срочно. У меня девушка. Она в беде. В моем доме. Её… похитили.

Лора ахнула, ее взгляд метнулся от меня к Джеймсу. Я почти физически ощутила, как внутри нее что-то переключается: из мягкой, гостеприимной женщины она превращалась в медведицу, готовую защищать свое логово.

Она шагнула ко мне.

— Мы? Ты им это говоришь? Объясни.

— Хантер, — прошептала я. Меня бил озноб. Это не могло быть так просто.

— Похитил? — холодно переспросила она. Затем громче: — И ты хочешь, чтобы мы поверили, что он похитил тебя, когда мы сами видели, как ты вошла в этот дом по своей воле?

— А что я должна была делать? — выкрикнула я, ненавидя свое предательское заикание. — Бежать по проселочной дороге в чистом поле? Моя машина осталась в том мотеле, куда он меня привез!

Я ненавидела себя за то, что не могу говорить яснее, убедительнее, но паника сжимала горло и путала мысли.

«С Хантером-то ты говорила вполне внятно», — язвительно заметил внутренний голос.

Как будто я ему доверяла. А ведь доверяла. И ненавидела себя за это.

Лора вырвала трубку у ошеломленного Джеймса и швырнула ее на рычаг.

— Лора, — тихо сказал Джеймс. — Если она говорит правду…

— Нет.

— Мы обязаны помочь. Если она лжет — в этом разберутся.

— После того как его в наручниках повезут в участок? Человека с его прошлым? — Её голос дрогнул. — Ты готов взять на себя эту ответственность?

Он снова провел рукой по лицу. — Но если она говорит правду…

— Она не говорит! Хантер бы никогда… — Её голос сорвался. — Слушай, мне тоже тяжело в это поверить, но он изменился после тюрьмы. Ты сам это знаешь. А у меня нет причин не верить ей.

Воцарилась тягостная тишина. Я сидела и смотрела на них, чувствуя, как мелкая дрожь бьет по телу, но внутри сохраняя странное, ледяное спокойствие. Всегда было проще позволить другим вершить мою судьбу. Я была в этом тренирована.

Телефон зазвонил снова.

Лора подняла трубку.

— Алло? Нет, извините, это недоразумение. Мой муж подумал, что мне угрожают, но со мной всё в порядке. — Она коротко ответила еще на несколько вопросов и повесила трубку. — Утром приедет патрульный, просто для проверки.

Руки Джеймса бессильно опустились.

— Лора. Если она говорит правду, мы должны…

— Даже будь я на сто процентов уверена, что она говорит правду, я не позволю снова посадить Хантера! — выкрикнула она. — Ни за что!

Внутри у меня всё рухнуло. Вот оно что. Кто-то снова увидел мою беспомощность — и отвернулся. То, что причиной была какая-то старая, необъяснимая преданность Хантеру, делало горечь лишь острее. Как же горько было осознавать, что моя мать, в конце концов, была права. Её мораль оказалась едкой кислотой во рту. Я не хотела в это верить. Какой же одинокий, холодный этот мир.

Издалека, снизу, донесся приглушенный стук. Хантер закончил мыться.

Я встала и направилась к задней двери. Лора что-то кричала мне вслед, требовала вернуться. Джеймс умолял дать ему шанс, клялся помочь, уверял, что он на моей стороне, если я просто доверюсь ему. Какая насмешка. Я открыла дверь и шагнула в ночь. Прохладный воздух окутал лицо, пахнув сыростью и ранней росой. На горизонте лишь тонкой голубоватой полоской светлела заря, медленно выходящая из спячки.

Я пересекла лужайку босиком. Трава щекотала подошвы, холодная и мокрая.

Затем ускорила шаг. Они спустятся и выпустят его. В любую секунду он может броситься в погоню.

Насколько сильно я хотела свободы?

Я побежала. Земля упруго пружинила под босыми ногами, сливаясь в темно-зеленое месиво. Быстрее. Еще быстрее, пока дыхание не стало рваться из груди клокочущей болью, пока в боку не впилась острая спица. Я мчалась к темной линии леса. Они говорили об озере неподалеку, о тропах и местах для кемпинга.

Кусты хватали меня за платье, цеплялись за волосы, и эта мелкая, живая боль была сладка, потому что означала движение, означала свободу. Каждая царапина на коже, каждый ушиб от камня — всё это были монетки, уплаченные за лишнюю секунду на воле. Как зверь, я бежала без цели, без плана, с одной-единственной мыслью — бежать.

Боль жила во мне повсюду, внутри и снаружи, но я продолжала двигаться и наконец поняла, что имел в виду Хантер. В те минуты мне казалось, что я умру от этого, что сердце выпрыгнет из груди, а тело рухнет на землю и больше не встанет. Но я шла. Это было не просто желание. Это было нечто сильнее смерти. Это было готовность умереть ради чего-то — и родиться заново.

Минуты и часы спутались в один бесконечный поток, пока я пробиралась сквозь чащу. Я могла бежать вечно и не встретить ни души. Могла упасть и не подняться. Но больше, чем покоя, я хотела свободы.

Сквозь листву пробивался солнечный свет, равнодушный к моим отчаянным скитаниям.

Птицы щебетали, занятые своими делами, пока я страдала от голода и жажды. Так же, как и люди. Я была одна, но не хотела, чтобы это осознание вызывало грусть. Я хотела быть как Хантер — самодостаточной в своих одиноких странствиях. Хотя когда именно я начала восхищаться своим похитителем, я не знала.

Адреналин сладким огнем разливался по венам, окрашивая мир в пронзительные, почти болезненные цвета. Всё казалось невероятно ярким и прекрасным. Я ловила ртом воздух и смеялась сквозь слезы. Это было почти так же сладко, как те моменты, когда он… Нет, я не буду об этом думать. Это было неправильно. Отвратительно. Он заставил меня поверить, что так можно. Пусть даже на несколько минут, дней, недель. Я не хотела этого снова. Никогда. И это было удобно, потому что я не могла представить себя с кем-то другим.

Я напомнила себе, что это лишь ограниченность моего опыта. Я расправила плечи. Мне предстояло ещё многое попробовать. Может, и не секс, но в мире есть и другие вещи, правда? Никто больше не назовет меня наивной, когда я через всё это пройду.

Я шла, пока ноги не стали кровоточить. Сначала трава казалась райским ковром, уносящим прочь, но теперь она прилипала к ранам и тянула вниз, к земле.

Я попыталась мыслить стратегически. У меня не было рюкзака, не было машины, я была одна в лесу. Не самое благоприятное начало для новой, свободной жизни. Но я решила идти дальше. Просто идти. И я найду что-то новое. Что-то лучшее.

День медленно растворился в сумерках, края мира окрасились в лиловый. Вокруг были лишь деревья. Я смертельно устала. И дико хотела пить.

В бреду начали всплывать самые темные страхи. Я была не готова к этой жизни. К любой жизни.

Постепенно, словно наваждение, до меня донеслось журчание воды. Я остановилась, затаив дыхание, затем поплелась на звук. Мне казалось, это мираж, но шум становился громче, а запах влаги в воздухе — ощутимее.

Тени удлинились и растаяли во тьме. Ночь наступила.

Я оглянулась. Там, откуда пришла, была лишь непроглядная чернота. Как далеко я забрела? На мили, на световые годы. Это уже не имело значения.

Я была слишком далеко, чтобы Хантер мог меня найти. Слишком далеко, чтобы я сама когда-нибудь смогла найти его — даже если бы захотела. И необъяснимая тоска сдавила горло.

Земля под ногами сменилась с травы на грязь, затем на мокрый песок. Я вышла на крутой берег. Мягкие волны лениво лизали плотный песок. Из моей груди вырвался смех — хриплый, полный дикой радости и облегчения. Я спустилась к воде, омыла ноги в ледяной воде, плеснула в лицо, жадно пила.

Когда ноги онемели от холода, я неохотно побрела обратно на берег. Легкий дымок щекотал ноздри. Огонь?

Я побежала по вязкому песку и увидела вдалеке красноватый отсвет. Чем ближе, тем яснее — это был костер на пляже. А значит, были люди. Я почувствовала невесомость, будто летела, почти долетела.

Две черные тени, отливающие в огне оранжевым, приблизились ко мне, пока я бормотала что-то бессвязное: «П-помогите… я так рада, что нашла вас… я заблудилась…»

Один из них накинул на мои плечи одеяло. Постепенно тени обрели черты. Они были молоды, может, моих лет, может, чуть старше. Оба парни, хотя мужчинами их назвать было трудно. Несмотря на щетину, в их глазах светилось что-то мальчишеское, беззаботное. Мои беды, казалось, не слишком их трогали. Один пригубил пиво из бутылки.

Другой разглядывал меня с отстраненным любопытством. Его дреды были перевязаны грязной лентой, рубашка порвана сбоку, обнажая бледную кожу на тонких ребрах.

— Откуда ты взялась, красотка? Чуть сердечный приступ не заработал. Словно с неба свалилась.

Я моргнула. Странные слова.

— Я… убегала. Неважно от кого.

Я сказала себе, что это облегчение. Именно таких людей я искала. Тех, кто не относится ко всему слишком серьезно. Даже к грязной, избитой девчонке, вывалившейся из леса. Может, они искатели приключений. Этим и объяснялся их лагерь в такой глуши. Какая разница.

Обстоятельства были странными, но упускать шанс я не собиралась. Напротив, адреналин снова начал петь в крови.

— Меня зовут Иви. А вы?

Парень с дредами усмехнулся.

— Я Тревор. А это Роб.

— Приятно познакомиться, — рассмеялась я, и голова закружилась от усталости, голода и этого странного подъема. — Знаешь, Тревор, у меня был ужасный день. Но теперь, кажется, всё кончилось.

— Конечно, кончился. Теперь ты с нами. Можешь остаться.

— Вообще-то, мне надо в город. В полицию.

Мне не хотелось сдавать Хантера, но иначе как получить назад свои вещи? Машину, фотоаппарат, книгу… Порой мне казалось, что эта книга значит для меня больше, чем все места на свете.

— Недалеко, — Тревор махнул рукой вдоль реки. — Завтра утром вернемся, если хочешь — проводим.

Облегчение окатило меня волной.

— Было бы здорово.

Роб открыл новую бутылку пива и протянул мне.

— Жажда замучила?

* * * *

«Прижми её. Крепче».

Я очнулась от того, что не могу дышать. Кто-то тяжелым грузом лежал у меня на груди, вжимая в песок. Ладонь зажала рот и нос. Я забилась в конвульсиях, сумела на мгновение высвободить руку, сделать жадный, хриплый вдох. Но к тому времени, как сознание вернулось, мои запястья уже были закручены за спину и придавлены к песку коленями. Кровь отливала от пальцев.

Тревор сидел верхом на мне, сжимая грудную клетку. Платье задралось, тонкая ткань сбилась у шеи, обнажая и делая меня еще беспомощнее. Дыхание стало судорожным, в глазах заплясали черные пятна. Я теряла сознание. Может, так лучше. Не придется чувствовать того, что будет дальше. Но можно и не проснуться. Я уже задыхалась, судорожно дергаясь, пытаясь поймать ртом глоток ночного воздуха.

Постепенно я затихла. Вокруг что-то двигалось. Мужчины двигались надо мной, вокруг. Они причиняли боль. Я уставилась в небо. Звезды были невероятно яркими. Таких я никогда не видела дома. Такова ли цена за их лицезрение?

Острая, разрывающая боль пронзила меня насквозь. Все тело вздрогнуло и затрепетало, забилось в песке, будучи не в силах сдвинуться. Ночное небо поплыло перед глазами, наполнившимися слезами, мерцающие огоньки расплылись и закружились. Это напомнило картину из книги: синие и золотые водовороты. Может, художник тоже плакал, рисуя то, что видел. Может, ему тоже было больно, когда он смотрел в небо.

Как это произошло? Я согласилась остаться в их лагере. Утром они собирались в город и обещали взять меня. О Боже. Было ли это ложью с самого начала? Или я просто оказалась слишком удобной добычей?

Мир был именно таким ужасным, как говорила мать. Но возвращаться домой я не хотела. Как и та девушка из реальной истории, я хотела просто спустить каноэ на воду, дать ему проскользнуть через край водопада — и забыться.

На этот раз Хантер не пришел меня спасать. Не нашлось бога-громовержца, чтобы заступиться.

Я была одна. Хотя я и потеряла что-то ценное за время своего мучительного бега сквозь лес. Я потеряла страх. Так что пусть умру. Пусть страдаю. Мне было все равно. И эта отстраненность дала силу.

С неожиданной, звериной яростью я рванула головой вперед, ударив лбом в лицо того, кто на мне сидел. Он ахнул, ослабив хватку, и я, вывернувшись, начала подниматься. Чьи-то руки тянули меня обратно, но я билась, кричала, кусала пальцы, пока на язык не хлынул соленый, медный вкус крови, пока зубы не скрежетали по кости.

Удары посыпались на голову, на живот. Я рухнула на песок, давясь им, вдыхая его. Боль, тупая и всепоглощающая, разлилась по телу, когда они снова окружили меня, начали пинать. А я смотрела в небо.

Мое тело качалось на волнах, приближалось к краю, падало вниз, к желанному финалу.

Раздался глухой, костный хруст, и один из мужчин рухнул на меня. Послышались быстрые шаги по песку, крики, еще один удар — и чье-то тело тяжело шлепнулось рядом.

Хантер? Хантер, это ты?

Кто-то подошел и встал надо мной, заслонив звезды. Не Хантер, поняла я. Он не мог быть Хантером, потому что я от него ушла. Просто еще один человек. И в тот миг я окончательно поняла, что заставило ту девушку сесть в каноэ. Зачем ты поймал меня тогда, у водопада? Я хотела умереть.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

При нынешних темпах эрозии, по прогнозам учёных, Ниагарский водопад исчезнет примерно через пятьдесят тысяч лет.

Я очнулась, привязанная к кровати. Руки были жёстко вытянуты вдоль тела, всё существо отяжелело, облитое липким потом. Только не снова. Не это. Я начала вырываться, дёргаться, пытаясь высвободиться из пут. Надо мной возникла тень — мужчина прижал меня к матрасу, что-то крича неразборчивое.

— Хантер! — выкрикнула я его имя, сама не зная, зову ли я на помощь или бросаю обвинение.

Сердце колотилось в груди, как бешеный барабан. Боже, это он сделал меня такой. Если он хотел приручить, то должен был, чёрт возьми, не дать мне сбежать.

В бессилии я рухнула на подушку, тихие всхлипывания сотрясали тело. Я сошла с ума. Я точно сошла с ума.

«Всё в порядке, ты в порядке», — произнёс голос.

Мне показалось, он вздохнул с облегчением.

Я открыла глаза и увидела пожилого мужчину, смотрящего на меня с тревогой.

«С тобой всё будет хорошо».

Я сделала глубокий, дрожащий вдох.

«Просто делай, что собирался».

«Я не причиню тебе вреда».

Конечно. Как будто я могла в это поверить. Хотя… Хантер никогда особо не лгал о своих намерениях. Он просто смотрел на мир через кривое зеркало.

А этот человек не казался опасным. Я начала сомневаться в своей способности читать людей — мой опыт был скуден, а восприятие искажено после всего, что связано с Хантером, — но угрозы я не чувствовала.

Он был стар. Его слезящиеся серые глаза были изрезаны морщинами, а на седых бровях волос было больше, чем на голове. Клетчатая рубашка выцвела и поносилась на сгибах, но была чистой и застёгнутой на все пуговицы.

— Кто вы? — прохрипела я.

— Не помнишь?

Я закрыла глаза. Память нехотя возвращалась, кусками, как выброшенные на берег обломки. Я не хотела её. Бег по лесу. Встреча с теми парнями. Отчаянная борьба.

Я встретилась с его взглядом.

— Вы застрелили их.

Он кивнул, просто и без эмоций.

— Они сами навлекли на себя беду.

Я посмотрела вниз. Простыни были аккуратно подоткнуты вокруг меня — не как путы, а как одеяло. Кожа под ними была липкой от пота. Я попыталась приподняться, и старик отступил на шаг, явно усвоивший урок после нашей предыдущей борьбы.

— Ты просила не звонить в полицию. Поэтому я привёз тебя сюда, чтобы ты пришла в себя. Лихорадка спала прошлой ночью, думаю.

— Как долго я здесь?

Он поднял глаза к потолку, неуверенно.

— Дня три, наверное. Прости, не совсем уверен. Время течёт иначе, когда привыкаешь к одиночеству.

Да, с этим я могла посочувствовать.

Наконец я оглядела хижину. Небольшой книжный шкаф, набитый потрёпанными криминальными романами. Открытая полка с потемневшими от копоти кастрюлями. Крошечный, древний телевизор.

И всего одна кровать.

Он уловил направление моих мыслей.

— Я спал на сене в углу.

Я выгнала его из его же постели.

— Простите.

— Пустяки. Будто в походе сходил. Но теперь, когда ты в сознании… Может, передумаешь насчёт полиции? Или хотя бы позволишь отвезти тебя в больницу? Они осмотрят тебя лучше, чем я.

Я покачала головой.

— Никакой полиции.

Когда я бежала от Хантера, моё сердце не просто сжалось — оно разорвалось надвое. Но какой бы бешеной я на него ни злилась где-то в глубине, я не хотела, чтобы он снова оказался за решёткой.

К сожалению, возвращение сознания не означало мгновенного исцеления. Хотя переломов, как мы выяснили, не было, синяков и ссадин хватило, чтобы всё тело молило о покое. Мужчину звали Джеремайя, и он оказался щедр на кров, еду и истории.

Он сдержал слово — ни разу не поднял на меня руку. Более того, в тесных стенах хижины он был почти болезненно внимателен к моему личному пространству. Он знал, что со мной случилось, — видел ту сцену на пляже. В первый же день, когда я окончательно пришла в себя, он сказал, что «те парни» больше меня не побеспокоят. Во мне не нашлось ни капли сострадания, чтобы спросить, живы они или мертвы.

Вместо этого Джеремайя рассказывал истории. О молодости в Вайоминге, об охоте на медведя, о побеге от разъярённого гуся. Я не была уверена, стоит ли верить каждому слову, но слушала с интересом — он был мастером устного рассказа.

Через три дня после моего «пробуждения» я сидела за его кухонным столом, доедая яичницу с оладьями. Он начал очередную байку — на этот раз о том, как на мальчишнике друга они отправились к «водопаду». Что-то про контрабанду стриптизёрши через канадскую границу, но я его перебила.

— Ниагарский водопад?

— Он самый, девочка. Бывала там?

— Нет. Но очень хочу.

— О, тебе понравится. Красивое место. Хотя, конечно, краше Кэнди с её...

— Как далеко это отсюда?

Он почесал лоб.

— Часов пять езды, наверное.

Настроение моё упало. Долгий путь для человека без транспорта и денег. Я бесцельно поводила вилкой по тарелке, чувствуя на себе пристальный взгляд Джеремайи.

— Знаешь, — начал он задумчиво, — было время, мне снились сны об этих водопадах. Даже зная, что они ни к чему не приведут.

— Правда?

Я решила, что он просто пытается меня подбодрить. Сколько ещё людей возлагали надежды на водопад? Но жест был оценён.

— Ну, если не заметил, я немного отшельник. Но даже у нас, отшельников, есть свои герои. Есть к чему стремиться. А лучшего отшельника, чем отшельник Ниагарского водопада, и не сыскать.

Я скривилась.

— Вы меня разыгрываете.

— Ни капли. В восемнадцатом веке был такой, настоящий. Фрэнсис, кажется. Жил на острове прямо у подножия водопада. Перебирался по каким-то деревянным балкам и садился на самый край, будто на причале. Люди кричали, думали — вот-вот сорвётся.

Я невольно заинтересовалась. Этого не было в моей книге.

— И? Сорвался?

— Нет. Жил там долго и счастливо, как ему и хотелось. А потом однажды пошёл на мелководье искупаться, как делал всегда. Нырнул — и не вынырнул. Это просто доказывает...

— Что доказывает? — спросила я, когда он замолчал.

— Что люди думают то, что хотят думать. Этот человек был образованным, много путешествовал. Объездил кучу стран. Известным музыкантом. А он взял и уехал жить к Водопаду. И все решили, что он сумасшедший.

— А вы так не думаете.

— Нет. Он просто понял, что нашёл то, что искал. Водопад прекрасен. Зачем уезжать?

Я не могла перестать думать об этом. Об отшельнике. «Он понял, что нашёл то, что искал». Был ли Хантер таким же — нашедшим своё в изоляции фургона? Или это я пыталась романтизировать ситуацию, чтобы было легче её принять? На самом деле это не имело значения. Хантер сделал то, что сделал. И, как сказал Джеремайя, люди будут думать то, что хотят.

Ещё через пару дней я достаточно окрепла, чтобы выходить на улицу. Делала короткие прогулки, но держалась близко к хижине. Мне нужно было уезжать, а значит — нужны были деньги.

Я спросила об этом Джеремайю, когда он вышел на крыльцо раскурить свою трубку.

— Я знаю, это маловероятно, но… вы не знаете кого-нибудь из местных, кому нужен графический дизайнер? Это, наверное, единственный мой навык, который можно продать.

Он задумался.

— Нет, не могу сказать, что знаю. Я с этими компьютерными штуками не в ладах. Но у меня есть один, если захочешь поискать работу или что.

Я скептически приподняла бровь.

— У вас есть компьютер?

Он ухмыльнулся, обнажив дыру от отсутствующего переднего зуба.

— Держу пари, думала, я просто старый глупый деревенщина? Так оно и есть. Но дочь всё пытается меня «цифровизировать», так что снарядила меня. В кухонном шкафчике, под раковиной.

Охваченная внезапной надеждой, я бросилась к двери. На пороге остановилась, повернулась и наскоро поцеловала его в щёку.

— Вы не старый и не глупый.

Его глаза заблестели.

— Но деревенщина?

— Да. И я люблю вас за это.

Я достала ноутбук и кабели — судя по всему, почти новые, к счастью, не испорченные долгим лежанием в сырости. Там же был небольшой роутер, ловивший сигнал, хоть и медленный, даже здесь, в лесу.

Курсор терпеливо мигал, ожидая поискового запроса о работе поблизости. Или, может, о программах помощи бездомным — а я, по сути, была бездомной. В отчаянии можно было бы попытаться связаться с матерью.

Вместо этого я вбила полное имя Хантера.

Оказалось, существует актёр с таким же именем, пришлось пролистать несколько страниц результатов, прежде чем нашлось то, что искала. Новостная статья о приговоре за нападение при отягчающих обстоятельствах.

Девятнадцатилетний прихожанин...

Духовный наставник и близкий друг семьи...

Злоупотребление доверием...

Признан виновным, приговорён к пяти годам в тюрьме строгого режима...

Священник?

Боже правый. Хантер был священником. Неудивительно, что Лора была так в нём уверена. И всё же то, что я ей сказала, была правда. Как он дошёл до такого? Зачем?

Я вернулась к результатам поиска, нашла другую статью, годовалой давности.

Федеральный апелляционный суд отменил обвинительный приговор в пятницу...

Новые доказательства, представленные подругой потерпевшей...

Она сфабриковала историю в серии писем...

Освобождён под залог в ожидании официального оправдания...

Осуждение отменено.

Ладони вспотели, пока я печатала. Девушка оклеветала его. Солгала, чтобы привлечь внимание, или по другой причине — и он поплатился за это тюрьмой.

Именно там, в тюрьме, его и изнасиловали. В статье об этом не говорилось, но я знала это теперь наверняка. Священник, обвинённый в растлении малолетней, — идеальная мишень для сокамерников.

У него не было бы ни шанса.

В первой статье была его фотография. Я вернулась к ней, вглядываясь.

Те же черты. Тот же человек.

Но у молодого Хантера было гладкое, почти мальчишеское лицо и ясный, открытый взгляд. А у Хантера, которого я знала, всегда была лёгкая щетина. И взгляд… взгляд был изношенным, несущим груз. Боль, которую он скрывал, стала очевидной теперь, когда я видела его «до».

Хотя фото было по пояс, изменения в теле читались. Щёки впали, плечи стали шире, массивнее, будто выкованными из стали. Он похудел, но нарастил мышцы, превратился в оружие. Даже осанка изменилась: раньше — прямая, почти горделивая; теперь — сгруженная, готовая к удару.

Я когда-то спрашивала, кто его сломал. Теперь знала ответ.

Его сломала та девушка, когда солгала.

Его сломали судья и присяжные, вынесшие приговор.

Его сломали собратья-священники, отвернувшиеся от него.

Его сломали сокамерники, напавшие на него.

Весь мир отвернулся — и в каком-то смысле он действительно сломался.

Он не был в себе. Даже зная это, даже испытывая к нему эти проклятые чувства, я должна была признать: то, что он сделал в том мотеле, было непростительным.

Но в другом смысле… он не сломался. Он жил. Чувствовал. Страдал. Как и любой человек.

Сильнее, чем многие.

На кухонном столе рядом с ноутбуком что-то звякнуло. Ключи от машины.

Я подняла глаза на Джеремайю.

— Нет. Ни за что.

— Не ругай меня заранее, девочка. Я знаю, что делаю.

— Я не могу взять вашу машину.

— Садись и вези себя, куда нужно. А если потом всё ещё будет нужно где-то остановиться — возвращайся сюда. Такому старому человеку, как я, и незачем жить, если он не может помочь тому, кто в беде.

— Джеремайя. У меня нет прав. Если меня поймают…

Он хихикнул.

— Господи, дитятко. У меня на неё прав тоже нет. Тебя просто не поймают.

Я прищурилась.

— Вы её украли?

— Угон автомобиля в крупных размерах — вот в чём вы меня обвиняете? — Он сел напротив меня, и лицо его стало серьёзным. — Лет четыре назад я скитался по стране. Подвозил попутчиков, делал что надо на стоянках для дальнобойщиков, чтобы заработать на еду… если ты понимаешь, о чём я.

Сердце сжалось от боли.

— О, Джеремайя…

— Только не надо жалости. Я сам выбрал свою дорогу и ни разу не пожалел. Но однажды, в придорожной забегаловке, познакомился с парнем. Мы… сделали своё дело. А потом он сунул мне в руку деньги да ещё и ключи. Я думал — ловушка какая, но взял.

— Поехал прямиком к дочери, хотя не видел её лет десять. Она… она была добра ко мне. Пустила пожить, помогла оформить пособие по инвалидности, и я наконец смог позволить себе эту лачугу. А машину оставил. Теперь она твоя.

Горло перехватило от нахлынувших чувств.

— Хорошо. Я возьму её. Но я верну её вам.

Он яростно замотал головой.

— Она мне не нужна. Я старик, которому некуда ехать. Продукты мне привозят дважды в месяц. Я решил, что тот парень на стоянке понял: машина нужнее мне, чем ему. А я теперь отдаю её тебе. Просто доберись, куда тебе нужно. Только это и важно.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Радуги появляются почти каждый день, когда солнечный свет преломляется в брызгах над водопадом.

Припарковав старенькую синюю «Тойоту» у паркомата в миле от входа в государственный парк «Ниагара-Фолс», я подумала: здесь, возможно, нет ничего для меня.

Мимо сновали семьи с колясками и сумками для пелёнок. Уличные торговцы продавали хот-доги и напитки. Вывески гласили, что «Дева Тумана» — так назывался корабль — проводит экскурсии. Даже горизонт был хаотично застроен высотками. Всё казалось гораздо более современным и коммерческим, чем на любой картинке в моей книге.

Но водопады оправдали все ожидания. Дыхание перехватило при виде их.

Точнее, одного из них, потому что общая протяжённость трёх водопадов оказалась больше, чем я могла себе представить. Он был огромен — и, учитывая, что он разделяет две великие страны, это имело смысл. Над водопадом изгибались радуги, такие близкие, что казалось, можно дотронуться, и одновременно призрачные, сотканные из пара и света.

Я посетила выставку, где услышала уже знакомые факты из книги: о смельчаках в бочках, о канатоходце. Был даже небольшой стенд про отшельника Ниагарского водопада, что невероятно меня порадовало. Если даже Джеремайя не приукрасил эту историю, возможно, и остальные правдивы.

Я на это надеялась. Это была насыщенная жизнь. В ней было и хорошее, и плохое, но этот человек умел находить приключения.

Я прокатилась на лодке к самому подножию, промокнув до нитки, несмотря на выдаваемые пончо. Можно было заглянуть в туннели за водяной стеной, но без Хантера рядом мне было неинтересно исследовать пещеры в одиночестве.

К тому времени, как я увидела всё, что хотела, день уже клонился к вечеру. Я пересчитала деньги, которые одолжил у Джеремайи, и всё это время чувствовала вину.

«Доберись туда, куда тебе нужно», — сказал он. Но я была здесь и всё ещё не нашла того, что искала. Становилось всё менее ясно, что же это на самом деле.

Я оплатила парковку и направилась в хостел, найденный в сети заранее. За тридцать долларов получила чистую кровать в общей комнате. Девушка на соседней койке едва оторвала взгляд от книги, когда я вошла. Я взглянула на обложку и не поверила глазам.

Всё, что вы хотели знать о Ниагарском водопаде.

— Я это читала! — выпалила я.

Понимала, что веду себя как восторженный ребёнок, но не могла сдержаться. В этом огромном мире было приятно найти что-то общее даже в мелочах.

— Ты тоже будешь работать на «Деву»? — Увидев моё недоумение, она пояснила: — «Дева Тумана». Я готовлюсь к экзамену, чтобы стать одним из их гидов.

Она закатила глаза.

— Извини. «Гидом по приключениям».

— Нет. По крайней мере, не планировала.

Но мысль запала. Я уже и так знала большую часть информации.

Так я хотя бы смогу вернуть деньги Джеремайе, пока буду придумывать новый план. И всё же я испытывала смешанные чувства. Водопады были не виноваты, что я возлагала на них столько надежд. Они не могли дать мне того, чего я хотела. Теперь я это понимала. Наверное, всегда понимала.

Девушка захлопнула книгу и застонала.

— «Первым, кто нанёс Ниагарский водопад на карту, был французский священник в 1678 году». Она задумалась. — Хотя, если не считать коренных народов. Так что в книге, наверное, ошибка.

— Да, — усмехнулась я. — Я это слышала.

Она швырнула книгу на кровать.

— Иногда мне кажется, история — это не то, что произошло. А то, как на это смотрят.

Я ухмыльнулась.

— Мы с тобой поладим.

— У тебя есть имя?

— Иви. А у тебя?

— Сара. Я переехала сюда со своим тупым парнем. Ну, в то время он не казался тупым. — Она вздохнула. — Но мы расстались. Потому что он, по сути, тупица. И изменщик. Думаю, я могла бы подзаработать тут, пока разбираюсь со всем этим дерьмом.

— Это отстой. Я понимаю.

— Хочешь поужинать?

— Давай.

Мы вышли из хостела на уже потемневшие улицы. Толпа, казалось, только прибывала с наступлением ночи. Оказалось, местные и туристы стекались сюда ради казино и развлечений на набережной.

В небе ярко сияло высокое колесо обозрения. На земле было сыро и прохладно. Наверху, наверное, ещё холоднее. Это и решило.

— Ты уже каталась? — спросила я.

Сара подняла голову, щурясь от тумана.

— Нет ещё, но я не против.

Мы купили билеты и отстояли в очереди полчаса, прежде чем нас впустили в кабинку. Прошло ещё минут десять, пока все разместились, и колесо наконец тронулось.

— Ну так какова твоя история? — спросила она, когда мы медленно взмывали вверх.

Я смотрела на удаляющуюся землю, обдумывая ответ.

— В общем, то же самое. Встречалась с парнем. Ушла от него. Теперь пытаюсь понять, что делать дальше.

— Придурок.

— Да. То есть… да, по любым меркам, он придурок.

— Но…

— Никаких «но».

— Ты влюблена.

— Он придурок. Если бы я рассказала, что он сделал, ты бы полностью со мной согласилась.

— Ты даже не сказала, что он сделал, а я уже согласна. Но ты его любишь.

— Он был священником.

Это заставило её замолчать на секунду. Затем она покачала головой.

— Не важно.

— О, я думаю, важно. Плюс ещё кое-что. Это так бесит. Я хочу вернуться к тому, какой была до встречи с ним.

Я нахмурилась, вспоминая тот ужас первой ночи. А теперь я заводила друзей в хостеле, самостоятельно исследовала новые места. У меня не было чёткого плана и почти не было денег, но не было и страха.

Сердце ёкнуло. Никакого страха. Вот что я искала. И нашла.

— Ну, теперь это не имеет значения. Я не знаю, где он, так что даже если бы хотела его найти…

— А ты хочешь.

— Я не могу.

Она вздохнула, глядя на фиолетово-синие воды внизу.

— Что ж, я точно знаю, где мой парень. В нашей квартире. С моей подругой. Которую я впустила только потому, что ей негде было жить.

— Это отстой. Полный отстой.

— Так что к чёрту их, верно?

— Да.

Слово прозвучало неубедительно, и, судя по её взгляду, она это поняла. Но она не стала давить. Мы болтали о всякой ерунде, пока ели жирные бургеры из ларька и смеялись над ужасными восковыми фигурами в витрине музея.

— Мне пора, — сказала она наконец. — Утром первое собеседование.

— Конечно. Я только заскочу в машину за сумкой.

Мы пробирались сквозь редеющую толпу к хостелу. Я полезла в багажник за туалетными принадлежностями. Что-то привлекло мой взгляд. Стоя у открытой двери, я подняла глаза к небу и увидела оранжевую дугу, пересекающую темноту. Похожую на радугу, но какую-то более яркую, почти огненную.

— Смотри, — указала я.

— А, да, видела прошлой ночью. Это лунная радуга, наверное.

В книге о них упоминалось, но картинки не было. Я думала, это красиво. Всего один цвет. Смелый, дерзкий. На моём лице расплылась улыбка. Как бы глупо ни звучало, мне казалось, что именно за этим я сюда и приехала. После всех туров и видов — просто оранжевая полоса на ночном небе. Всё то, чем я не была несколько недель назад, но стала снова.

Я отвела взгляд.

Там была большая парковка для автодомов и трейлеров.

На этой парковке стоял знакомый грузовик.

А к нему прислонился Хантер.

Я не могла быть уверена. Издалека его фигура была просто силуэтом, лицо в тени. Но это был он.

Он не двигался. Не сдвинулся с места.

Я повернулась к Саре.

— Я должна сказать тебе кое-что безумное. Я уезжаю, но не на этой машине. Она тебе нужна?

— Э-э… что?

— Ничего страшного, если нет. Но ты говорила, что своей нет. Машина старая, и ездить на ней не совсем легально, но она доставит тебя, куда нужно.

— Это какой-то трюк?

— Бери или оставь.

Она приподняла бровь.

— Беру.

Я бросила ей ключи и двинулась к выходу.

— Приятно было познакомиться, Сара. Удачи.

Она неуверенно помахала.

— И тебе.

Я хотела, чтобы он подошёл ко мне. Дело было не только в гордости.

Мне нужно было знать, что он тоже этого хочет. Что я ему нужна. Конечно, я подозревала, надеялась, но сейчас был момент истины — открыться или навсегда захлопнуть дверь.

Это было как поставить всё на одну карту. Как прыгнуть со скалы.

Я вышла на улицу. Толпа резко поредела. Только главная дорога была ещё забита.

Я нашла самую широкую улицу, ведущую к шоссе, и просто пошла по ней.

Минут через двадцать фары осветили дорогу рядом со мной.

Я подняла большой палец, как ловя попутку. Знакомый рёв двигателя, скрип тормозов — и грузовик остановился.

Дверь открылась. В проёме стоял Хантер, лицо непроницаемо, как камень.

— Куда путь держишь? — спросил он, и голос его звучал обманчиво спокойно.

— Никуда.

— Разве не для этого ловят попутку? Чтобы куда-то добраться?

Я усмехнулась, повторяя его же старые слова.

— Я люблю путешествовать. Иногда беру подработку, но в перерывах — просто еду.

Он сделал паузу, словно взвешивая каждое слово.

— Ну, тогда забирайся, — сказал он так тихо, что я едва расслышала.

Я забралась в кабину, швырнув рюкзак на заднее сиденье. Не глядя на меня, он завёл двигатель, и мы тронулись. Хотя я и не знала, куда еду, ожидала, что он свернёт на автостраду. Вместо этого он продолжил движение по Главной улице, проехав поворот.

— Куда мы едем?

Он полез под сиденье и протянул мне книгу.

— У меня кое-что для тебя.

Я коснулась знакомой картонной обложки, провела пальцем по тиснёному названию.Ниагарский водопад.

Когда-то одна мысль о ней давала надежду. Теперь, увидев всё своими глазами, я ни о чём не жалела. Водопад был прекраснее, чем я могла представить, но значил гораздо меньше. Он был из камня и воды, а не из плоти и крови. Он не мог быть чьим-то спасением.

Между страницами была зажата папка. Я открыла её. Дыхание спёрло.

Полное, подробное признание, написанное рукой Хантера. Он описал, как похитил меня, каждый половой акт — сухим, клиническим языком. И подписался внизу.

Под ним лежали другие бумаги. Свидетельские показания, подписанные Лорой и Джеймсом. Сердце сжалось от мысли, каким ужасом и смятением была охвачена Лора, узнав правду. Были показания какого-то Роджера Уилборна, владельца закусочной и заправки, который видел, как я звала на помощь, а позже нашёл трёх избитых мужчин на своей территории. Хантер собрал улики, которые были одновременно правдивыми и неотвратимыми.

Грузовик замедлил ход и остановился.

Я выглянула в окно. На старом здании висела вывеска: «Полицейский участок, Ниагара-Фолс, штат Нью-Йорк». Меня затошнило. Нет.

С бесстрастным лицом он кивнул мне, чтобы я выходила. Чтобы я зашла туда и отдала эти бумаги. Этот жест вернул меня в тот первый день в мотеле. Нарочитая небрежность, сдерживаемая ярость.

В ту ночь он говорил, что хочет меня. Но ему нужно было гораздо большее.

Дело было не в добре и зле, не в любви и ненависти. Если бы я отправила его обратно в тюрьму, его, несмотря на всю его силу, могли бы снова изнасиловать.

— Я никогда не отправлю тебя обратно, — прошипела я сквозь зубы.

Он уставился на меня взглядом, полным невыразимой муки.

—Меня не ебет, вернусь я туда или нет. Я всё равно не смогу удержать тебя. Какая разница, где я буду в одиночестве?

Я вздрогнула от смеси шока и жгучего желания. Мы стояли на краю утёса, и вода бурлила у наших ног, готовая утащить на дно.

— Почему ты не можешь меня удержать?

Он недоверчиво посмотрел на меня.

— Ты знаешь, что я сделал. Как всё было между нами. Даже если никто не узнает — ты знаешь.

— Я простила тебя той ночью. Помнишь?

Он фыркнул, не веря.

— Ты был священником. Из всех людей ты должен понимать, что такое прощение.

В его глазах промелькнула тень, и в этой мгновенной тьме я вспомнила его слова: Я не кричал, Иви. Я молился. И он упал с той скалы, рухнул в воду быстро и глубоко. Неудивительно, что после этого он стал замкнутым и холодным. Удивительно, что вообще выжил.

— Разве ты не видишь? Я никогда не стану нормальным. Никогда не стану тем, кто сможет дать тебе дом...

— У меня был дом. Двадцать лет я была в нём заперта. Теперь я хочу путешествовать. С тобой.

— Я никогда не стану тем, кто сможет быть с тобой нежным, Иви. Ты не заслуживаешь такого.

Он говорил о сексе, обещая ещё больше ночей с синяками от его рук, жёсткий секс и задыхающиеся крики в темноте.

Я встретилась с его взглядом.

— Я не из тех, кому нужна нежность. Знаешь, ты не единственный здесь со своими демонами.

— Тебе не следует так говорить, — мягко сказал он.

— А я была сломана задолго до тебя.

— Ты не сломана. — Он почти прорычал эти слова, и его свирепость была пугающей и пьянящей. — Мне нравится, какая ты. Как ты боишься, но всё равно делаешь это. Как противостоишь мне, когда не должна.

Я перекинула ногу через него, оседлав его на сиденье. Всё его тело напряглось, окаменело от шока, вместо того чтобы принять меня.

— А как насчёт того, что я борюсь за нас, — прошептала я, — хотя ты изо всех сил пытаешься меня оттолкнуть?

Он порывисто притянул меня к себе, вдохнул полной грудью, будто вынырнув из-под воды, и зарылся лицом в мои волосы.

— Да. Это. Боже, Иви. Господи Иисусе, ви.

— Тебе не следует так говорить, — поддразнила я, но он уже целовал меня, поглощал, и я падала, тонула, разбивалась о скалы, но не хотела выныривать. Его руки были повсюду — на бёдрах, на груди, — но не останавливались, не задерживались, а просто скользили по мне, будто проверяя, вся ли я здесь, принадлежу ли ему, и не собираясь отпускать.

Стук в стекло заставил нас вздрогнуть и оторваться друг от друга. Снаружи стоял полицейский, суровый и неумолимый.

Хантер опустил стекло.

— Всё в порядке? — Офицер смотрел прямо на меня.

Хантер напрягся, будто я вот-вот скажу: «Вообще-то нет, меня удерживают против воли», и протяну подписанное признание.

— Всё в порядке.

Он приподнял бровь.

— Вы уверены, мэм?

Я покраснела, осознав, как выгляжу, сидя у Хантера на коленях. Должно быть, казалась беспомощной. И отчасти так и было.

— Просто немного смущена.

Полицейский прятал улыбку.

— Понял, мэм. Просто хотел удостовериться.

Он направился обратно к зданию.

Я смотрела ему вслед, и по телу разливалось ликующее возбуждение. Но когда я повернулась обратно к Хантеру, воздух словно выкачали из кабины. Его глаза были красными. Губы дрожали.

— Ты оказываешь мне честь, — выдохнул он.

Я сглотнула. Я не виновата, что его посадили, не виновата, что с ним там сделали. Но правда в том, что не милосердие удерживало мою руку.

Я нашла в Хантере родственную душу. Такую же израненную. Мы не вписывались в общество и никогда не впишемся, но мы и не заслуживали быть запертыми или униженными за свои шрамы. Мы не просили, чтобы с нами так обращались. Мы просто хотели жить.

По-своему, по-дурацки, он оказал мне честь в тот день в мотеле. Он выбрал меня. Вытащил из небытия.

Я прижалась лбом к его лбу.

— Поехали, — прошептала я.

Его тело расслабилось, приняв и покорившись.

— Куда?

— Я хочу тебе кое-что показать.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Ниагарский водопад в Онтарио, Канада, известен как мировая столица медового месяца.

Хантер нашёл отель с парковкой, способной вместить его фургон, а на следующее утро мы снова были у водопада. Мы прошли теми же маршрутами, посетили те же смотровые площадки, прокатились на том же корабле, и я обнаружила, что с его саркастичными комментариями всё казалось ярче, острее.

Сойдя с «Девы Тумана», я спросила у женщины на стойке, не знает ли она Сару, которая тут работает.

— Она новенькая, — пояснила я. — Её только взяли.

Женщина покачала головой.

— Не думаю. Я не провожу вводные инструктажи, так что не уверена.

Я надеялась, что Сара взяла машину и укатила прочь. Водопад был прекрасен, но я знала: любое место может стать клеткой, если чувствуешь себя в тупике.

Хантер удивил меня, шагнув вперёд.

— Простите, у вас есть карты маршрутов для хайкинга в национальном парке?

— Конечно. — Женщина скользнула взглядом по его фигуре. — Полагаю, вам нужны тропы посложнее.

Я моргнула. Она что, флиртует?

— Можно и так сказать, — ответил он, притягивая меня к себе за талию. — Просто хочется насладиться видами.

Женщина посмотрела на его руку, обнимающую меня, и улыбнулась.

— Понятно. Знаете, если вы действительно крутые, есть целый маршрут. Его называют самостоятельным туром. Можно идти и ставить лагерь где хочешь, но карты проведут вас по пути, помогут обойти все водовороты и опасные места.

В его глазах вспыхнул огонёк.

— Это было бы идеально.

Хардкор? О да, это было про него.

Мы пробирались сквозь толпу, а Хантер тем временем начал перечислять всё, что нам понадобится. Я молчала — у меня просто не было слов. Я была поражена тем, как легко он общался с незнакомкой. Я поняла: это и есть он. Тот самый Хантер, что учился в семинарии, наставлял семьи. Возможно, настоящий он всё ещё скрывался за этими грубыми, неровными краями.

Я удивилась и тому, что женщина не видела в нём угрозы. Он был красив своей суровой красотой — в простой футболке, выцветших джинсах, с вечной щетиной. Если она и чувствовала в нём что-то дикое, то, видимо, это только придавало ему шарма. Он так отличался от отцов в поло и шортах цвета хаки, высыпавших из минивэнов на парковке.

Мы нашли неподалёку магазин для кемпинга и закупили новую одежду и снаряжение, корча рожицы, когда что-то не нравилось. Хантер затащил меня в примерочную просто чтобы поцеловать. Как нормальная пара.

Мысль о том, что мы можем быть нормальной парой, была... пугающей. Но и прекрасной. И я подозревала, что эти две вещи всегда идут рука об руку.

В парке мир преобразился. Если величественный вид на водопад был парадным залом, то парк — уютной гостиной. Мы делали то же, что и у малых водопадов: стояли в воде и смотрели вниз, хотя здесь пространство было безграничным, а реки текли за много миль от главного каскада.

Земля под ногами стала рыжей, небо — ослепительным.

Мы преодолели сотни ступеней, высеченных в скале, чтобы подняться на вершину. Вид перехватил дыхание. Или, может, воздух здесь был иным, но я чувствовала неразрывную связь с этой землёй, глубокую и поразительную. Это была та Ниагара, о которой я мечтала, — настоящее чудо, не превращённое в сувенир.

Хантер тоже был потрясён. Некоторые морщины на его лице разгладились, щёки порозовели. Но, несмотря на это многообещающее начало, с каждым днём он становился всё отстранённее. Учитывая, что Хантер и так был человеком-крепостью, это о многом говорило.

Он всё больше уходил в себя. С каждым днём — мрачнее. Физическое напряжение от подъёмов и суровость пейзажа служили буфером. Мне было трудно говорить, не то что уговаривать его открыться, но с каждым шагом я понимала: придётся.

Мы ставили палатку, открывали верх.

Секс под звёздами, тихие разговоры о пейзажах и встреченных животных, затем сон в его объятиях. Блаженство, если бы не уверенность, что под поверхностью клокочет тьма.

Теперь всё тело ныло от непривычных нагрузок. В горле пересохло.

Хантер, не глядя, протянул флягу. Я сделала глоток и вернула её в его протянутую руку. Он настаивал на том, чтобы нести основную часть снаряжения.

Я прикрыла глаза рукой, вглядываясь в тропу впереди. Куда ни глянь — оттенки охры и золота, рыжие скалы и ослепительный закат. Вдали виднелись тяжёлые тучи и косые полосы дождя. Этот край был соткан из контрастов — от внезапных паводков до пустынных участков, но с тех пор как мы оставили реку позади, прошёл уже день.

От головокружения в глазах двоилось. Я наступила на рыхлую гальку и проскользила вниз по склону, прежде чем Хантер крепко схватил меня.

Он поставил на ноги.

— В порядке? — Его голос был хриплым от пыли.

— Да. Спасибо.

Он хмыкнул и двинулся дальше.

Голова его была низко опущена, на коже блестел пот. Начинающаяся щетина скрывала выражение лица, но я знала: губы сжаты, во рту сухо.

Мы оба были на пределе, хотя его физическая сила превосходила мою.

На кратком инструктаже по безопасности нас предупредили: люди здесь всё ещё гибнут каждый год. Хотя я сомневалась, что дело дойдёт до такого, нам не нужен был и тепловой удар. Мы не успевали добраться до оборудованного кемпинга с душами до темноты — значит, ещё одна ночь в дикой природе.

Нам следовало остановиться сейчас, чтобы не терять слишком много влаги, но Хантер, казалось, был одержим движением вперёд, будто пытался убежать от чего-то. Или утопить тьму в изнеможении.

Он замедлил шаг, позволяя мне поспевать.

В отличие от других групп, которым мы иногда махали на ходу, мы держались рядом, на расстоянии вытянутой руки.

Это была мера предосторожности — и физическая, и эмоциональная. Он был моим кораблём в бушующем море. Я — талисманом, который он целовал перед бурей. Даже рассеянный и угрюмый, он всегда держал меня близко.

Дыхание спёрло, в глазах поплыло. Он завернул за угол, и я, с облегчением укрывшись от его взгляда хоть на миг, прислонилась спиной к шершавой поверхности скалы. Признак, насколько мне было плохо: прохладный камень казался благословением, снимая напряжение с мышц. Даже кожа была стянутой, иссушенной.

— Иви?

Я моргнула. Передо мной стоял Хантер. На лице — тревога.

— Привет.

— Чёрт, — выдохнул он. — Чёрт возьми, почему ты не сказала, что у тебя обезвоживание?

Я нахмурилась.

— Я только что пила.

Но он не слушал. Помог мне спуститься с узкого выступа на твёрдую землю. Позволил отвести себя под дерево и уложить на спальный мешок. Сел рядом, приподнял мне голову, снова поднёс флягу.

Накатила тошнота. Я оттолкнула бутылку.

Он достал из рюкзака небольшое полотенце, полил его водой из фляги.

— Нет, — запротестовала я. — Её и так мало.

Он мягко приложил прохладную ткань к моей шее, и с каждым движением жар отступал.

— Тогда я буду хотеть пить.

Я слабо улыбнулась.

— Прости, что я такая слабая.

Он наклонился и поцеловал меня в лоб.

— Это я виноват. Не нужно было так гнать.

— Я хотела поспеть.

— Ты и так поспеваешь. Скоро будешь бегать кругами вокруг меня. Чтобы что-то построить, нужно время.

Я смотрела на него в угасающем свете, и понимание осенило меня.

Всё это время я думала, что Хантер — отшельник из той истории. Но глядя, как он сливается с землёй, как его силуэт плавно переходит в пейзаж, я поняла: отшельник — это я. Я была отрезана от мира, висела на краю водопада просто чтобы чувствовать себя живой. Я не привыкла к такому… но привыкну. Он поможет. И я сама.

— Как ты? — спросил он, обеспокоенно. — Я могу пойти за помощью.

— Нет, клянусь, уже лучше.

Это была правда. Я была неуверенна, как жеребёнок, впервые встающий на ноги. Нужны были время и практика, чтобы научиться ходить, бежать, скакать галопом.

— Я отдохну сегодня, а завтра мы вернёмся. И с этого момента буду говорить, если ты снова забудешься.

При этих словах он виновато усмехнулся.

— Не то чтобы я был хорошим слушателем.

— Научишься, — мягко поддразнила я. — Скоро станешь самым чутким парнем на свете.

Он рассмеялся, выжал немного воды из компресса мне на лицо. Я вскрикнула и тоже засмеялась, выпивая капли, что попали в рот.

Он не позволил мне помочь с палаткой, но это было нормально. Я училась понимать свои границы — где они и как их отстаивать. Ему нужно было давать заботу. Мне — принимать её.

Той ночью мы откинули полог и легли на груду спальников, глядя на звёзды. Я уткнулась лицом в его грудь, слушая ровный ритм сердца, чувствуя, как его курчавые волосы щекочут кожу.

— Расскажи мне, — тихо попросила я.

Подо мной билось сильное сердце, некогда чистое, а теперь — отравленное. Отравленное неверием окружающих, отравленное болью, причинённой в тюрьме.

Во мне тоже был яд — от того, что сделал Аллен, от чувства вины перед матерью. Никто из нас не мог очиститься до конца, но мы могли вытягивать яд друг из друга.

Я читала, что так поступали первые поселенцы при укусе змеи: надрезали рану и высасывали яд.

И слова полились рекой.

— Он был моим наставником в семинарии. Человек, который подарил мне эти чётки. Норман уже окончил учёбу, но, работая миссионером, пережил кризис веры. То, что он видел… зверства, которые люди творят с другими людьми. С женщинами.

Сердце сжалось от боли за него — за того человека, но в основном — за Хантера.

— Мы подружились. Я был наивен, смотрел на мир сквозь розовые очки. Крайне идеалистичен. Сначала он казался уставшим от всего, но за годы, что я там был, он, кажется, обрёл покой. Норм научил меня всему, что знал, и позже сказал, что чувствовал, будто заново всё открывает. Мы оба не сомневались, что Бог свел нас как лучших друзей.

Он замолчал.

— Что случилось? — прошептала я.

Я уже знала конец, но хотела услышать. И, возможно, ему нужно было это высказать.

— Нам повезло. Когда я окончил, в том же приходе открылись две вакансии. Мы любили это место, церковь, общину. По вечерам ужинали вместе, обсуждали одни и те же отрывки. Это было… — Я почувствовала, как он сглотнул. — Всё, о чём я мечтал.

— А потом?

— Там была одна семья с дочерью-подростком. Родители — богатые, но вечно занятые. Дочь посещала воскресную школу, пела в хоре. У неё начались проблемы в школе. Ничего серьёзного — прогулы, неподходящая компания, но они хотели, чтобы я с ней поговорил.

На этот раз замолчала даже я, не желая слышать, как рушится его мир. Было мучительно узнавать о женщине, в которой он, возможно, видел отражение меня — по крайней мере, вначале.

— Она сказала мне… что ждала, пока ей исполнится восемнадцать.

Это был не первый раз, когда прихожанка признавалась в чувствах, но в этот раз она не принимала «нет» как ответ. Мне было неловко… стыдно. Я сказал, что больше не могу общаться с ней наедине. Хотел поговорить с её родителями, но ей было девятнадцать, она жила одна. Она стала часто видеться с Нормом, и я решил, что проблема решена.

Он обнял меня так крепко, что я едва дышала. Я гладила его, проводя пальцами по покрытой мурашками коже его груди.

— Я не понимал, но она говорила ему то же самое. Завоевала его доверие. Он думал, что она его любит. И сам её полюбил. А потом она сказала ему, что я домогался её. Что прикасался к ней. Хотя я этого не делал. Никогда.

— Я знаю, — тихо сказала я, хотя была уверена, он меня не слышит.

Он был напряжён, весь в поту, погружён в прошлое, которое разрывало его на части.

— Он вызвал полицию. Они забрали меня в наручниках, а он наблюдал с обочины. Не хотел слушать, отказывался говорить обо мне или видеться. Меня осудили, так и не услышав от него ни слова в свою защиту.

— Прости, — прошептала я.

Он горько усмехнулся.

— Он оставил ей записку. Не знаю почему — может, что-то заподозрил, или ей самой нужно было признаться, — но так или иначе она рассказала ему правду. Думала ли она, что он останется с ней? Он передал доказательства моему адвокату, и приговор отменили. Но для меня было уже поздно. Я и так был на грани. Столько драк… ночи в приёмном покое… Я не хотел таким быть. Мне нужно было выжить. Я не мог…

— Я знаю. Понимаю. Ты не мог позволить им.

— Самое безумное… меня выпустили. Я думал, он будет ждать меня там. Извинится. А я уже простил его. Знал, что никогда не смогу вернуться к служению, но хотя бы друг останется.

Я приподнялась, чтобы посмотреть ему в глаза.

— У тебя есть друг.

Он заправил мне за ухо прядь волос.

— Я его не заслуживаю. А тебя — тем более.

— Знаю, я просто прекрасна, — беспечно бросила я.

Он ухмыльнулся.

— Святая.

Я прижалась лбом к его лбу, как делала в фургоне. Это приближало меня к нему, будто я могла забрать его боль и впустить в себя. На самом деле он делал то же для меня. Мы были проводниками боли друг для друга, и эти потоки соединяли нас. Он был богом грома, ушедшим от мира, который отверг его. Я была той девушкой, которую он поймал на краю обрыва и унёс в своё логово под водопадом.

— Иногда я думаю, что Норм был ублюдком. Глупым, ужасным человеком, — продолжил он. — И я проклинаю его. А в другие дни… я слишком хорошо знал своего друга. Он поверил ей. Может, его сразила её внешность или внимание. А может, он был уже надломлен тем, что видел. Но он действительно верил, что это я. И это было больнее всего. Он где-то там, мучается, а я ничего не могу сделать. Не хочу об этом думать, но думаю.

Я прекрасно знала это чувство. Моя мать не была идеальной, но она не хотела мне зла. Она не понимала, что творил Аллен, пока не стало поздно. Как и Хантер — слишком поздно.

И всё же мы оба здесь. Два вторых шанса. Почти чудо.

— Прости себя. Только так мы сможем быть вместе.

Он скривил губы.

— Ты мне проповедуешь, Иви?

— Знаешь, как говорят: кто может — делает, кто не может — проповедует.

— Так говорят?

— Понятия не имею. За всю жизнь я общалась от силы с пятью людьми.

Он усмехнулся и поцеловал меня. Его губы мягко прижались к моим.

Это был наш первый по-настоящему нежный поцелуй. Его язык встретился с моим в медленном, чувственном танце, затем в ещё одном, томном. Он исследовал меня так же тщательно, как и всё моё тело, изучая каждый изгиб, каждую чувствительную точку.

Хотя между нами вспыхнуло привычное влечение, в нём не было настойчивости, ожидания, что оно перерастёт в нечто большее. Меня тронуло, что он не настаивал на сексе, считая меня слабой, но он всё ещё не понимал до конца: близость с ним давала мне силы. Это были самые интимные объятия — знак поддержки и желания, равных которым не было.

От предвкушения по телу разлилось тепло, и я начала целовать его шею, грудь, спускаясь ниже, но он остановил меня.

Подняв глаза, я спросила:

— Нет?

Он покачал головой.

— Тебе не нужна лишняя соль при обезвоживании.

Я фыркнула, проведя языком по его прессу.

— Ты не такой уж солёный.

— Пока нет.

Мой смех оборвался от ощущения прохладной воды на животе. Он снова нашёл это полотенце и на этот раз использовал его в полную силу.

Он водил грубой тканью по моему телу, конечностям, твёрдым соскам и мягкой влажной ложбинке внизу. Дразнил, доводя до сладкого, невыносимого предела.

Я дрожала в его объятиях, пока он не отпустил и не опустился ниже.

Его язык сменил ткань, и эта ласка была полна того отпущения, в котором мы оба нуждались, той молитвой, которую он читал, касаясь нежной, набухшей кожи. Он вознёс меня на небеса, а затем низверг резким, властным толчком внутрь.

Так оно и будет всегда: экстаз и боль. Они переплетутся на нашем пути, неизвестном и невидимом, и мы будем радоваться, что нашли друг друга. Всё, чего я хотела, — быть с Хантером, куда бы ни завела нас его буровая. По всей стране, по всему миру.

Как в погоне за радугой, каждая из которых дарит нам свою улыбку.

КОНЕЦ