Поправка Эйнштейна, или Рассуждения и разные случаи из жизни бывшего ребенка Андрея Куницына (с приложением некоторых документов)

Закладка:

Роман Кофман

Поправка Эйнштейна

или

Рассуждения и разные случаи из жизни бывшего ребенка Андрея Куницына (с приложением некоторых документов)

1.

Жили-были дед и баба. Было у них два внука. Бабу и деда расстреляли ни за что, а внуки... У внуков все сложилось по-разному. Если вам интересно, я буду рассказывать, потому что один из внуков — это я, и я жив — а это очень важно для рассказчика.

2. ПРИСКАЗКА ВТОРАЯ, СВИДЕТЕЛЬСТВУЮЩАЯ О СКРОМНОСТИ АНДРЕЯ КУНИЦЫНА

Для того, чтобы складно изложить свою биографию, необходимо иметь хорошую память. Но еще важнее — не иметь, ее, иначе в голове, оборудованной памятью, начинают шевелиться подробности из жизни великих людей — и подчас теряешься: что же происходило с тобой, а что — с ними. Тем более, что великие люди жили, в общем-то, удивительно одинаково. Полководцы, как известно, изъяснялись исключительно афоризмами и приобретали популярность благодаря знаменитым поражениям; поэты, скажем, были несчастливы в любви, шумно дружили в юности, в среднем возрасте так же шумно ссорились и остаток дней, как правило, проводили в бедности (были, разумеется исключения: Державин, Гете, Д. Бедный и немногие другие).

Моя биография сравнительно малоизвестна. Скажу больше, ее никто, кроме меня, не знает. Впрочем, это не удивительно: я не командовал эскадронами, не вмешивался в суетливый мир протоплазмы, не плел венки сонетов. Вы спросите, чем же я, в таком случае занимался? А ничем. Я просто родился и подрастал.

3.  ЗАПИСЬ В ШКОЛЬНОМ ДНЕВНИКЕ САШИ КУНИЦЫНА

8 ОКТЯБРЯ 1936 ГОДА

«...Прошу обратить внимание на поведение Саши. В последнее время Саша невнимателен па уроках, часто отвлекается, подолгу глядит в окно, задумчив, реакции неожиданны. На вопрос о том, что происходит с его памятью (он стал забывать элементарный материал из пройденного), Саша ответил: „Это у меня осложнение после родов“... Класс, разумеется, был в восторге, а Саша вызван к директору, где объяснил, что у него родился братик. Я поздравляю вас, Анна Львовна и Филипп Антонович, но прошу в новой ситуации не упустить из виду Сашу».

4.  РАССУЖДЕНИЯ АНДРЕЯ КУНИЦЫНА ОБ ОТЦЕ, БОЛЬНИЦЕ И КВАДРАТНЫХ СКОБКАХ

Итак, по порядку. Родился я в ночь с 14-го на 15-е июня в один солнечный довоенный год.

Отец мой был кроток и неудачлив. Если бы привелось ему жить в другую историческую эпоху и быть дворянином, непременно был бы мелкопоместным, а крестьянином он, уж точно, был бы маломощным, безлошадным, а, возможно, даже неимущим. Однако, отец служил бухгалтером и потому мог быть только старшим или младшим.

Он был младшим, вы угадали. Я, кажется, уже сказал, что родился в июне. Июнь — пора экзаменов, и в больнице дежурили студенты-медики. Возможно, мое рождение было дипломной работой одного из них; роды были тяжелыми, продолжались мучительно долго, однако, как видим, все закончилось благополучно и для матери, и для младенца, и для студента — во всяком случае, обошлось без переэкзаменовки.

Кстати, вы помните больницу, в которой родились? А я помню!

Человеческие привязанности — я убежден — зарождаются в том неправдоподобно раннем возрасте, когда, судя по справочникам, у младенца можно насчитать лишь три-четыре рефлекса. Загляните в себя — и вы убедитесь, что справочники несовершенны. Родившись в больнице, вы навсегда сохраните необъяснимое влечение к этому странному обиталищу. Воспоминания о первых мгновениях жизни, проведенных среди стеклянных шкафов и белых косынок, будут дремать в малодоступных тайниках подсознания до той дальней минуты, когда у вас заберут светскую одежду, и вы в просторном исподнем и в синем всеразмерном халате, следуя в смущении за белесой сестричкой с завитушками на затылке, войдете в палату...

Вы вновь в больнице — заведении, которое обрамляет нашу жизнь подобно квадратным скобкам, выделяющим стройную и, увы, законченную математическую фразу в общем потоке мировой цифири.

Вам снова придется нелегко, ибо справа от вас будет лежать разговорчивый человек с воспалением легких, и в шесть утра он будет включать палатный репродуктор-мегафон, чтобы узнать, ушел ли циклон с севера Красноярского края. Молчаливые сестры, тем временем, облюбуют ваш прохладный круп для удовлетворения своих садистских наклонностей, и вскоре тыльная ваша сторона станет похожей на трамвайный билет, прокомпостированный плутоватым школьником десятки раз. Вам будут также прокалывать руку — и белотелая практикантка будет промахиваться шприцем мимо вены, а близорукая старушка-совместитель — мимо руки. Вас будут осматривать рядовые врачи и доценты, и доценты будут давить на живот несколько сильнее, чем рядовые, а как-нибудь после обеда придет профессор, ругатель и факир, и погрузит руку в ваш живот так, как если бы он хотел прощупать позвоночник. Затем профессор приложит ухо к вашей груди, и у него будет просветленное лицо — будто он слышит топот микробов...

Потом соседа справа выпишут: он окажется профессиональным симулянтом, умеющим симулировать даже хрипы в легких. А вас переведут в бокс — небольшую клетушку, куда помещают больных с гуманной целью: постепенно приучать их ко все более тесным помещениям.

И тут вы вспомните, что некогда, в немыслимо далеком прошлом, вы уже бывали в больнице, но тогда на вашей руке не было стальных часов «Сикура», а висела деревянная бирочка с номером, и вы были так же беспомощны и так же, как сейчас, нуждались в любви — и вы улыбнетесь поразительному этому воспоминанию и просияете.

5. ПИСЬМО Ф. А. КУНИЦЫНА СЫНУ САШЕ В ПИОНЕРЛАГЕРЬ «СОСНОВЫЙ»

21 АВГУСТА 1936 ГОДА

«Дорогой сынок!

Скоро кончается смена, а от тебя — лишь одно письмо. Мама сердится, когда я волнуюсь, но, ты знаешь, я мнителен до болезненности. Знаю, что тебе хорошо, что вокруг — друзья, что плавать ты сам не ходишь, как обещал — а все же беспокоюсь. (Мама прочитала из-за плеча и опять сердится: что за сентименты, пусть растет мужчиной, в доме хоть один мужчина нужен, а что будет, если случай потребует расстаться надолго, и так далее, — ты, примерно, знаешь)...

Андрюша растет, стукнуло ему два месяца — он похож на тебя повадками и нравом — уступает, пожалуй, в кругозоре, но значительно превосходит в аппетите.

Мама тебя целует, мы втроем ждем твоего скорого возвращения. Люба поступила, она у нас теперь студентка. Целуем ЛЮПАМАНДРЕЙ».

6. АНДРЕЙ КУНИЦЫН ПРИВОДИТ ФАКТЫ, КОТОРЫЕ ТРУДНО ПРОВЕРИТЬ

Появившись на свет, я оказался в сложной обстановке. Рост экспансии английского капитала, невиданное обогащение латиноамериканских латифундистов, расслоение фермерства в скандинавских странах — это лишь наименее мощные из впечатлений, обрушившихся на меня. Я плакал по ночам.

В возрасте полутора месяцев я выехал с семьей на дачу. «Стоял жаркий, настоенный на душном запахе прошлогодней хвои, вечер — один из тех последних июльских вечеров, когда ничто еще не предвещает близкой осени», — возможно, подумалось мне тогда...

Здесь я впервые услыхал музыку. Перед закатом солнца, когда взрослыми людьми обычно овладевает меланхолия, отец доставал с этажерки пластинку «О чем в тиши ночей» — романс Римского-Корсакова, заводил патефон — и тогда все для меня исчезало: и лес, и люди, и небо. Я прочно засыпал.

Неподалеку от дачи, которую мы снимали, в дубовой роще шумно функционировал дом отдыха — учреждение, в котором, как говорил отец, заботы о супружеских изменах берет на себя государство. Мужчины, как один, ходили в белых брюках и одинаковых тюбетейках «конец восточной империи», и женщины, бывало, их путали.

Изредка к дереву, за которым я лежал в коляске, ходили разнополые отдыхающие, мужчина брал женщину за руки, они запрокидывали головы и смеялись, тюбетейка падала в траву, их большая короткая любовь касалась меня своими крылами...

Долгие перерывы между дачными сезонами я проводил в городе. Здесь жили очень занятые люди; они зарабатывали деньги, чтобы летом снять дачу. Они были сердитыми, потому что были взрослыми, и потому что денег на дачу всегда чуть-чуть не хватало.

В городе было много лошадей, много светофоров, много снега. Особенно много в городе было моих родственников. Они приходили, чтобы посмотреть на меня, но на самом деле смотрели друг на друга и долго спорили о международной политике. О, как все в мире было бы благородно и справедливо, если бы мировыми делами управляли мои родственники — скажем, дядя Гриша!

Но мировыми делами управляли другие люди, и поэтому началась война.

7. ПИСЬМО САШИ КУНИЦЫНА ИЗ ГУРЗУФА

21 ИЮНЯ 1941 ГОДА

«Здравствуйте, папа и мама, а также дорогая сестра Люба!

Пишу во время мертвого часа; вся моя шантрапа спит (или только притворяется), а я, честное слово, с трудом притворяюсь, что не сплю. Забегался до чертиков, вечерами иногда ругаю себя за то, что согласился поехать вожатым, настает утро — и снова ныряю с головой в нашу развеселую лагерную жизнь. И если честно — это мое самое счастливое лето!

Закладка:

На четвертый день билеты были закомпостированы. Поезд долго тянулся по казахским степям. На полустанках люди покупали сушеные дыни. Где-то впереди был разрушенный город, одни названия улиц которого вызывали спазмы — сладкие спазмы счастья, ушедшего детства.

В черном, ставшем от старости серым, папином портфеле тихо и напряженно лежали треугольники Сашиных писем.

16. ПИСЬМО САШИ КУНИЦЫНА

4 НОЯБРЯ 1942 ГОДА

«Добрый день, дорогие беженцы!

Сержусь на вас: вы до сих пор не выполнили мою просьбу и не сфотографировались.

На всякий случай даю содержание пока что „сказочной“ посылки: 1. Бритва с помазком и зеркальцем. 2. Две иголки с нитками. 3. Ложка алюминиевая. 4. Ну, еды — на вашу совесть. (Можно сухари, урюк).

Дорогой Андрюша: пиши мне о своих играх и товарищах, а я буду писать тебе о своих.

С красноармейским приветом, Саша.

Чуть не забыл: письма мне можно писать без марок, с надписью „воинское“.

Держите ли вы связь с семьей Тодоровых? Помните, они провожали своего сына Игоря? Я с ним попал в одну роту. Он парень ничего, только избалован и иногда падает духом».

17. КАРЬЕРА АНДРЕЯ КУНИЦЫНА

В школу я пошел еще в эвакуации. Отвела меня сестра, которая немало настрадалась в тот далекий сентябрьский день.

Распределение в 1-й «А» мне показалось обидным, ибо 1-й «Б» и, тем более, 1-й «В», по-моему разумению, были классами для более подготовленных детей. Я отказался приступить к занятиям из престижных соображений, однако мир взрослых людей — уже не в первый раз — оказался сильнее меня. Увы, все взрослые состоят в заговоре, и детям очень редко удается прорвать этот заколдованный круг.

Однако судьба с лихвой окупила мое унижение. Всего через две недели меня перевели из 1-го «А» — и не в 1-й «Б», и даже не в 1-й «В», а сразу во второй!.. Еще бы! Я к этому времени издавал собственный общественно-политический еженедельник, а нарисовать карту военных действий в Северной Африке так подробно, как это делал я, боюсь, не сумел бы даже директор школы товарищ Рахматуллаев.

Во второй класс я вошел с высоко поднятой головой. Объясняется это, отчасти, и тем, что мне было только семь лет, и лишь задрав голову, я мог увидеть длинных, взрослых и даже, как мне в отдельных случаях казалось, престарелых второклассников.

На второй день я уже был влюблен и вскоре сделал признание (забегая вперед, скажу: оно не было последним в моей жизни).

18. ПИСЬМО САШИ КУНИЦЫНА

20 НОЯБРЯ 1942 ГОДА

«Здравствуйте, дорогие мои папа, мама, сестрица и братик!

Только что Игорь Тодоров получил письмо, в котором его родители пишут, будто вы от меня давно не получали известий. Меня это очень огорчило и обеспокоило: ведь я пишу довольно часто.

Я жив, здоров, нахожусь сейчас на училищном хозяйстве, у самой границы. Уже две недели мы на сенокосе. Сказать по правде, уже немного надоело, хочется скорее вернуться к занятиям.

Афганская граница настолько близка, что можно наблюдать жизнь афганцев... Здесь очень богат животный мир: ведь кругом, куда глаза глядят, тянутся дикие леса и горы. Шакалы у нас считаются почти домашними животными, они нам надоели.

На днях произошел забавный случай. Неожиданно в лагере объявили тревогу, и все мы увидели бегущих с афганской стороны не то людей, не то животных. Оказалось, границу перешло громадное стадо диких кабанов. Лучшие снайперы поскакали вдогонку, но охота не удалась, опоздали.

Вот и все новости. Андрюша, почему не пишешь? Сегодня узнал радостную весть о нашем контрнаступлении, представляю, с каким нетерпением вы ждете утренних сводок.

Как-то вечером, перед сном, вспомнился Гурзуф, чеховская бухта, мои „одуванчики“... Кажется, все это было тысячу лет назад и, вообще, не со мной, а с кем-то другим.

Целую всех, Саша.

P. S. Уважаемая моя сестрица! Если встретишь сестру Игоря Тодорова — Лену, передай ей мой курсантский привет».

19.АНДРЕЙ КУНИЦЫН — ФИЛАНТРОП

В ноябре произошел случай, сыгравший в моей жизни заметную роль. Кто-то разбил школьное окно. Учительница Агата Петровна, плача, сообщила, что если злоумышленник не сознается, то ей придется заплатить за стекло из собственного кармана.

Слова «из собственного кармана» мне показались особенно жуткими, и, раскрасневшись от гордости, а также от презрения к трусу, который гадко притаился где-то рядом, я поднялся и тихо сказал: «Окно, Агата Петровна, разбил я...»

Дальше все было не так, как должно быть. Агата Петровна от удивления перестала плакать, даже посмеялась и сказала: «Ну, ну, фантазер, только не выдумывай... Да кто тебе поверит?»

Мне не поверил никто, а девочка, в которую я был влюблен, на переменке смеялась: «Фантазер!..». При этом ее подружки противно хихикали.

Что же я вынес из этого испытания? Может быть, кому-то покажется странным, но уже тогда, опозоренный учительницей, ради которой я жертвовал своей честью, осмеянный восьмилетней особой, ради которой готов был пожертвовать не только честью, но и самой жизнью — уже тогда я понял, что благородный поступок приносит сладкое ощущение радости прежде всего тому, кто его совершает, а уж остальное, то есть, оценен ли он этот поступок, или осмеян — дело второе.

Это был один из важнейших уроков, выученных мною в начальной школе.

20. ПИСЬМО САШИ КУНИЦЫНА

26 МАРТА 1943 ГОДА

«Здравствуйте, мои дорогие, далекие, родные! Сегодня, наконец, дневальный передал мне письмо. Сколько радости мне от ваших писем!

Дорогая мама, напрасно ты думаешь, что я останусь таким же нелюдимым, как раньше. Если я грущу, то потому, что скучаю за вами, очень скучаю. Я бы все отдал, чтобы увидеть еще раз тебя, папу, Любу, Андрюшку!

Занятость моя все больше увеличивается; сейчас меня уже трижды прерывали: то закончился мертвый час и надо мигом одеться, то чистка оружия и т. д. Кроме того, сейчас проходят месячные зачеты. Я уже сдал политподготовку на отл. и инженерное на хор. Завтра сдаем военнохимическое дело, надо готовиться.

Вообще, мне кажется, нас готовят к послевоенному периоду. „Старички“ пойдут отдыхать, а на нас возложат наведение порядка и мира. На днях отправили из Кушки много курсантов моего года. Куда — конечно, неизвестно, но думаю, это к лучшему. Может быть, и я скоро встречусь с вами. Вот было бы здорово!

Принесли поесть, и сейчас мы примемся за это дело, но без аппетита.

Продолжаю перед отбоем. Папа, что с твоим здоровьем? Старайся не переутомляться, не волноваться, ведь все хорошо, все будет хорошо. Сумей, дорогой папа, быть спокойным, не думай о плохом. Если бы ты знал, как я тебя люблю, сколько на моей совести того, что я не смог исправить дома! Сейчас я лишь одного хочу — чтобы вы знали, как я вас люблю, и чтобы вы любили друг друга.

Люба, если встретишь Лену Тодорову, передай ей мой горячий привет. Скажи ей: если захочет, пусть напишет.

Где фото? Саша.

Итак, свершилось: продолжаю письмо в поезде. Вчера вечером внезапно половину нашей роты посадили в вагон, и мы едем уже девять часов. Куда — неизвестно.

Продолжаю письмо 28 марта: поезд шел без остановки, негде было бросить. Только что проехали Саратов, теперь ясно, что едем на фронт.

Хочу только одного — попасть на киевское направление. Я пойду сражаться за нашу Родину и отомщу за ваши страдания, мои дорогие папа и мама! Так должно быть, и надо, чтобы так было!

Не волнуйтесь и ждите писем из Киева.

Целую вас крепко-крепко. Ваш сын Саша».

21. АНДРЕЙ КУНИЦЫН О ВОПРОСАХ ПОЛА, О КРАСНОМ КОМИССАРЕ, О КИТАЙЦЕ ЧЕНЬ-ФУ, О БАБКЕ И ДЕДКЕ И О СТРУННОМ КВАРТЕТЕ

К четвертому классу произошло разделение школ на мужские и женские. Я попал в мужскую.

Взрослые много говорили о разделе школ, больше одобряли. Им казалось, что вопросы пола, таким образом, исключены из школьного мира.

Они, взрослые, не подозревали, что вопросы пола просто заданы на дом.

Кстати, о доме. Семья наша занимала бельэтаж очень тихого полутораэтажного дома. Прохладная квартира из четырех комнат с кухней и антресолями была куплена отцом за миллиард рублей. (Безымянный красный комиссар, гонимый ветром гражданской войны, недолго нежился в сугубо штатских апартаментах и уступил за бесценок). Затем отца уплотнили, оставив две комнаты и кухню с антресолями.

Дальше было вот что. В тяжкое время оккупации таинственный жилец полуподвала Чень-фу, неведомо когда и невесть каким ветром занесенный из поднебесных стран, разбойник по призванию и мастер бумажных игрушек в миру, прибрал к рукам осиротевшую квартиру, сжег библиотеку, письменный стол и комиссарский рояль, продал глухонемому дворнику папино кожаное кресло и выгнал на улицу моих бабушку и дедушку, которые, как я себе представляю, остановились во дворе у старой кузницы и громко молились своему упрямому Богу.

Закладка:

Да, есть. Еще приятней в последние дни августа возвратиться домой, в город...

Летит к дому трамвай, тот самый классический трамвай, что катится звеня и подпрыгивая, слева и справа гуляет неправдоподобное множество горожан, родная улица встречает тенистой прохладой — и все, что видишь и слышишь, интригует тебя, подросшего и повзрослевшего, и сулит много нового, острого и волнующего. Если говорить честно, даже хочется в школу.

26.  ПИСЬМО САШИ КУНИЦЫНА

6 ОКТЯБРЯ 1943 ГОДА

«Добрый день, милые мои мамочка, папочка, Люба и Андрюша!

Я жив и здоров, писать много не могу, нет ни времени, ни условий, ни даже бумаги — сейчас пишу на немецкой.

Мы идем все вперед и вперед. Сколько горя и разрушений натворил презренный фашист! Я как-то писал, что Украину нельзя разрушить, но немцы у Приднепровья хотят доказать обратное — гад сжигает каждое село.

Недавно мы вышли к нашей реке. Как забилось сердце! То, о чем я мечтал, сбывается — я сам, своим трудом, потом и, если надо, кровью отвоюю человеческую жизнь и отомщу за ваши волнения и страдания, за эти сожженные села, за нашу изувеченную землю.

Я бывал в селе, где мы отдыхали в последнее лето, в домике, где мы жили, и сейчас я у озера, куда мы ездили на велосипедах купаться.

Я, мамочка, точно родился в рубашке, можешь обо мне не волноваться. Вокруг — много всякого, а у меня — ни одной царапины.

Как там у вас, какие перемены? Андрюша, здравствуй! Я хочу тебе сказать, что...

Отдаю письмо: тревога.

Целую всех. Саша».

27. ИГРЫ У ДРЕВА ПОЗНАНИЯ

Дети не почитают слабых. Именно поэтому учительница математики Любовь Павловна (в просторечии естественно, Люба), одинокая, тщедушная, с глазами на мокром месте, служила как бы оселком, на котором тридцать девять будущих академиков, счетоводов, вагоновожатых оттачивали свои не самые похвальные наклонности.

Тон задавал Шамшур, переросток с первой парты; увы, его боялась не только обиженная судьбой Любовь Павловна, одно его имя держало в страхе храбрейших однокашников, мудрый и нервный педагогический коллектив, открепленную пионервожатую и грозоподобного директора Тимофея Григорьевича (ласково: Тигришу)! Этот потенциальный правонарушитель, как бы в предчувствии будущего остригавшийся наголо, сумел бы сделать неврастениками Ушинского, Януша Корчака, а может быть, и самого Яна Амоса Коменского.

И вот Любовь Павловна входит в класс, кладет на стол тетрадки с нашими контрольными и осторожно поднимает близорукие глаза; прямо перед ней легендарный, былинный Шамшур достает из сумки желтую резиновую перчатку; налившись кровью, надувает ее до огромных размеров, так что она становится похожей на коровье вымя с пятью сосками, поднимает повыше, дабы никто не упустил зрелища, и начинает доить. Сомнительная радость по поводу предстоящей встречи с отточенной логикой нового математического закона отступает на второй план, и мы долго, утирая слезы, хохочем.

Любовь Павловна тоже вытирает слезы, затем отходит к окну, вынимает из потертой сумочки две таблетки, глотает их, не запивая, и долго стоит вполоборота к нам, глядя куда-то поверх соседних крыш. Ей все равно куда смотреть: мы-то знаем, что дальше первой парты она не видит.

Зато Всеволода Всеволодовича, учителя географии, мы побаивались. Он был хмур, неразговорчив, однорук, не любил свой предмет, не знал по фамилии ни одного ученика, не вел почему-то журнал и всем подряд ставил «пятерки». От жутковатого несоответствия между угрюмостью облика Сев-Севыча и молча раздаваемыми «пятерками» нам было не по себе. (Когда однажды, выслушав неточное заявление Шамшура о том, что полуостров — это небольшой остров, Сев-Севыч просветлел и вывел в дневнике «тройку» — все с облегчением вздохнули).

На большой перемене дежурный приносил связку бубликов. Двоим не полагалось: Шамшуру и Каплану, их родители не внесли денег. Собственно, на них приходился всего один родитель вместо четырех — у Шамшура никого, а у Каплана — только мама. Однако, оба не голодали. Шамшур отбирал бублики силой, а рыжий Каплуша тоскливо выпрашивал: «Дай кец!». Ребята великодушно отламывали «кец» от своего душистого бублика, было не жалко.

Как-то трескучей зимой у Каплана стащили шапку. Идти домой — а шапки нет. Я отдал ему свою и застывшими сумерками вдоль сиреневых сугробов побрел домой. Христианская благостность несколько омрачалась предчувствием нагоняя... Отец обернулся, взглянул на меня, заиндевелого, и снова склонился над бумагами. Он был настолько близорук и рассеян, что мое появление без головы его бы тоже не озадачило. Мама ахнула, выслушала мой рассказ и сказал: «Ну, ничего, только бы ты не простыл»... Она мне всегда все прощала.

Я был доволен собой и внятно ощущал духовную близость с графом Толстым, слагающим печь в избе солдатки Авдеевой; впрочем, полное удовольствие сбивалось неприятной мыслью: почему Каплуша принял все, как должное, и, напялив шапку, не подумал, каково-то мне шагать без нее?

Ну, бог с ним, с Каплушей. Где-то он сейчас? Кое-кто из тех пятиклашек мне встречался, другие растворились в большом озабоченном мире. Алик Толчинский — инженер, Боря Фурсов — мужской портной, большеглазый Сеня Школьников умер в девятом классе от лейкемии, Витя Евграфов — математик и философ, Юра Власенко — тренер.

Интересно, если бы мы собрались вместе и повстречали Любовь Павловну, о чем бы мы говорили? И жива ли она?

28. МАЛЕНЬКИЕ РАДОСТИ АНДРЕЯ КУНИЦЫНА

Замечательно было вот что: опоздав в школу, не унижаться, не стучать в дверь, а, повернув назад, выскользнуть на улицу и бродить, бродить с портфелем до вечера, хмелея от чувства свободы и затерянности в большом городе. Можно было заглянуть в зоомагазин, постоять у аквариума, поглазеть на чучело лисы (весь животный мир был представлен только рыбками, остальные твари и гады — в виде чучел).

В углу стоял человеческий скелет, под ним — медная табличка с надписью на латыни и по-русски: «Я был таким как ты, ты будешь таким как я». Эта формула казалась мне неуклюжей и даже хулиганской; было странно, что взрослые люди, знающие латынь, могут так неудачно острить.

Можно было пройти по Крещатику — из конца в конец. Правая его сторона, если идти от Бессарабки, вся еще лежала в руинах. Правда, развалины были частично разобраны, груды кирпича увезены, вдоль тротуаров уже были разбиты цветники — и глаза покидали привычную панораму полуобрушенных, полуобгоревших стен, и, истосковавшиеся по разноцветности, скользили по краю тротуара, поглаживая каждый цветок в длинной веренице красных и белых гладиолусов.

Уткнувшись во Владимирскую горку, можно было свернуть к стадиону, посидеть, жмурясь на солнышке, в седьмом-восьмом ряду, наблюдать, как важно и сосредоточенно, будто творя молитву, разминаются спринтеры, как долго и придирчиво осматривают они свои шиповки, церемонно устанавливают колодки — и это все ради того, чтобы за несколько секунд пробежать дорожку и, недовольно покачивая головой, уйти в душ.

Иногда, в особо удачный день, из-под трибун, из гулкого коридора вразвалку выходили сверхчеловеки — футболисты. Они шествовали неторопливо, с ленцой и, лишь ступив на травку, рассыпались по зеленому прямоугольнику поля. Позади, волоча авоську с мячами, шел их пастырь — знаменитый вратарь Антон Идзковский.

Само собой разумеется, что назавтра, не имея оправдательной грамоты, я не смел явиться в школу — и уже с полным основанием, без угрызений совести отправлялся в люди.

Так продолжалось до того дня, когда мы с мамой встретились нос к носу на Малой Васильковской. Она не ругала меня, только за руку отвела домой (это было очень стыдно), а наутро написала записку в школу о том, что я был болен.

Я был допущен в класс, и некоторое время меня жег стыд за то, что я заставил маму сказать неправду. Я был благодарен ей, казнил себя страшной казнью и через две недели снова пустился в загул.

29.  ПИСЬМО Ф. А. КУНИЦЫНУ

13 МАЯ 1944 ГОДА

«НКО СССР.

Управление по персональному учету потерь действующей армии.

Тов. Куницын! Ваше письмо получено. Меры к розыску и выяснению судьбы военнослужащего Куницына А. Ф. приняты. По получении о нем данных Вам сообщат дополнительно.

Пом. начальника отдела (неразборчиво)».

30. АНДРЕЙ КУНИЦЫН О НАСТОЯЩЕМ МОЛОКЕ, НАСТОЯЩЕМ ВОЛКЕ И ЖЕНЩИНЕ-КАУЧУК

Лето перед седьмым классом я провел у двоюродного брата, в дальнем селе волынского края. Село, по рассказам, было когда-то большим и богатым, а в войну сильно разорилось: много хат сожжено, много людей побито. Но остались сады, осталась ярмарка, осталась пшеница, стеной вставшая у крайней хаты, осталась быстрая речка Стырь.

Здесь все было настоящим. Настоящее, только что вынутое из коровы, молоко, настоящая колодезная вода, настоящие лирники на ярмарке, а из пшеницы однажды вышел настоящий волк и унес настоящую девочку.