Непутёна Непутова

Пописульки

Пепельный рисунок

«Это был случайный ожог,

И земля ушла из под ног.

Ты — пепел, я — пепел…»

Таких, как они, множество. Проходя по шумному центру Питера, забежав в какую-нибудь пёструю лавку, торгующую подарками, или просто присев отдохнуть в модном ресторанчике, почти наверняка можно их встретить. Хотя бы пару тройку вроде и не плохих, но абсолютно посредственных картин. Такие картины не скупают за миллионы, не вешают в музеях и не запоминают на века. Лучшая их участь — это прожить хотя бы десятилетие на стене какой-нибудь квартиры среднего достатка, украшая собой обои.

Таких, как они, множество. Художник, измаравший очередную серию холстов вопиющей обыденностью, назвал её «пепельной» в знак угасания и без того не выделявшегося творчества. Этим он хотел сказать, что вложил в свои новые работы все скудные остатки жизненных сил. Правда, «послание» умирающего старика смогли понять только близкие родственники и то лишь с его слов. На взгляд же постороннего зрителя, последние картины были унылые, серые и просто скучные, как, впрочем, и все предыдущие. Но если те могли хоть красочностью привлечь к себе внимание больше, чем на десять секунд, то сплошные холодные тона «пепельных» полотен отпугивали людей совершенно. Тем не менее, попав в качестве наследства к ушлой девице, работавшей в сфере маркетинга, почти все они были кому-то всучены. Только две никак не удалось пристроить.

На первой из них изображался растрёпанный молоденький паренёк с хмурым, сосредоточенным лицом. Сквозь сильный туман, ветер и проливной ливень он куда-то очень спешил, одной рукой придерживая шляпу-котелок, а другой — кутаясь в длинный плащ без пуговиц, нелепый и затёртый, но при этом единственный защищающий юношу от разошедшейся непогоды. На второй изображалась девушка, примерно того же возраста, что и парень, но в отличие от него, вид у неё был весьма ухоженный. В какой-то степени даже слишком ухоженный — волосы собраны в аккуратный пучок, строгая тёмно-синяя блузка с чёрной юбкой идеально выглажены, туфли отполированы до блеска, а на лице совершенная отрешённость от происходящего вокруг. Она одиноко сидела на обшарпанной скамейке в пасмурном парке и читала книжку. И в своём роде это были неплохие картины, но, сколько девица ни билась, покупать их никто не хотел, в конце концов, посчитав, что итак неплохо заработала на столь безнадёжном деле, она с чистой совестью кинула эти творения в старый чулан, до лучших времён.

Таких, как они, множество. Но там, в пыльном тёмном чулане их было всего две. В тишине и покое они мирно стояли рядышком на коробке с гирляндами. И не было им, ровным счётом, никакого дела ни до внешнего мира, ни до своего забвения, ни до друг друга. Каждая прекрасно существовала внутри своего мира, внутри своих мыслей. Пока однажды что-то где-то не перевернулось.

Она никогда не задерживалась надолго ни в одном месте. Хотя её образ и был навечно запечатан в картине, но то была всего лишь оболочка, картина запечатлела неживое существо, она же жила далеко-далеко отсюда — вместе с героями книг, которые читала. Она не знала, что такое действительность, но постоянно чувствовала неодолимое желание вернуться домой.

Он прилагал все силы, чтобы успеть, но дорога, казалось, тянулась бесконечно, а весь мир ополчился против него. Было холодно, сыро, плохо и абсолютно неизвестно, куда и зачем он так спешит. Он не знал, что такое время, но ему постоянно его не хватало.

И однажды он вдруг попал к ней. В своей вечной спешке, он как-то случайно покинул свою картину и забежал в её. Сначала он даже не понял, что произошло, потом начал осторожно осматриваться и, стараясь идти как можно аккуратнее, двигаться вперёд. Она не сразу его заметила — почувствовав отдалённое беспокойство где-то внутри себя, она ещё долго от него отмахивалась, наслаждаясь приключениями своих любимых персонажей в другой вселенной, и лишь когда беспокойство переросло в грубый настойчивый голос, буквально вопящий «что-то не так!», её внимание оторвалось от книги и обратилось на незваного гостя. Тогда и он, как раз, приблизился настолько, чтобы её заметить. Их глаза встретились, и в тот момент впервые за всю свою жизнь без начала и конца он понял, что наконец успел, а она почувствовала себя дома. Им не нужно было слов: ни приветствий, ни знакомств, ни вопросов — она лишь смущённо отложила книжку, совершенно забыв о том, что там происходило, и немного подвинулась, приглашая его сесть. Не отрывая взгляда от девушки, юноша не смело подошёл к скамейке и, чуть поклонившись в знак благодарности, сел рядом. От него веяло прохладой и свежестью дождя, от неё веяло уютным теплом и нежностью книжных страниц. Без объяснений, спросов и постылой суеты они взялись за руки. Внезапно почувствовав холодную влагу его кожи, она чуть вздрогнула, а он ещё сильнее сжал её ладонь, упиваясь покоем и безмятежностью, которую ощутил, как только коснулся этих гладких сухих пальцев, неспешно перебиравших одну красочную историю за другой. Всё стало ясно с той секунды первого самого целомудренного и самого интимного прикосновения — между ними теперь нерушимая связь, сомкнувшиеся в единый замок руки сомкнули в единый замок их сердца. Навсегда.

С тех пор они виделись настолько часто, насколько могли себе позволить, жадно впитывая каждое мгновение проведённое вместе. Они общались не словами и не жестами — лишь взглядами, они любили не страстными объятьями и поцелуями — лишь держась за руки. Оттого их любовь и была самой чистой, искренней и сокровенной. Странная, чудная любовь двух картин, которой вообще не может существовать. Но они не знали, что значит может, а что значит не может и просто любили, беззаветно и самозабвенно, храня эту любовь, как самое дорогое сокровище.

Чаще всего юноша приходил к девушке, и они часами сидели, глядя друг другу в глаза. Но иногда она заходила к нему, и тогда они танцевали. Танцевали под дождём, радуясь как дети. Он всё время ронял свой котелок и всё время забывал об этом, позволяя своим растрёпанным кудрявым волосам ещё больше запутываться и намокать. Её волосы тоже всегда выбивались из пучка, как и она из привычной себя. Вместе они превращались в совершенно других людей. Они наполнялись жизнью, полной, настоящей, и наивно верили, что так будет всегда.

Для произведений искусства существует только вечность. Вечная молодость, вечная мудрость, вечная жизнь, вечная любовь. Но вечность, созданная человеком, не может быть совершенна — слишком узкое понимание вложено в это понятие нашим слабым разумом, поэтому и попытка его передать будет несуразна и неуклюжа. И для самых великих произведений вечность несовершенна, что уж говорить о двух никому не известных творений никому не известного художника.

Пока смерть не разлучит нас. Они не думали о чём-то подобном. Новый мир, такой родной и счастливый, ставший таким привычным для них двоих не знал обыденных человеческих страхов. Ни он, ни она не боялись расстояния, ведь куда бы их не занесло, они всегда были уверены, что найдут дорогу друг к другу. Они не боялись ссор и глупых склок, для них эти вещи были просто невозможны. Их жизнь и любовь была нерушима низменными пороками, прекрасна и совершенна. Жаль, что они не знали одну важную вещь: единственный закон, существующий везде и всегда — всё смертно, даже любовь.

Тогда девушка в очередной раз ждала прихода своего возлюбленного, в предвкушении сердце билось чуть чаще и радостным трепетом оттолкнуло от разума тревожное предчувствие. Неведомое, страшное чувство нахлынуло на неё внезапно. Нестерпимый жар вдруг захватил всё её существо, на секунду выместив само понимание мыслей и эмоций, кроме одного жуткого, неотвратимого откровения — она скоро умрёт.

Просто так случилось, просто судьба ещё раз решила пошутить, на этот раз очень жестокой шуткой, просто одной ушлой девице вдруг захотелось посмотреть, что завалялось у неё в старых вещах. Открыв дверь, она включила свет и, критически оглядев весь скопившийся хлам, с досадой захлопнула чулан, поймав себя на мысли, что было весьма глупо зачем-то приходить сюда. Так она и ушла на работу, решив выкинуть из головы бессмысленный поход, но вместе с тем абсолютно забыв, что свет там так и остался гореть. Яркий белый свет обычно знаменует собой что-то светлое и доброе, но в этот раз он стал знамением конца. Старая проводка не выдержала напряжения и вспыхнула в одну секунду, зародив маленькое алое пламя. Слабый огонёк быстро нашёл себе пищу из сухого дерева и картона и за несколько минут разросся в огромного красно-жёлтого зверя, пожирающего всё на своём пути. Его распалённые щупальца обхватили маленькое помещение смертоносным кольцом, внутри которого разразилось свирепое пиршество безжалостной, тупой жестокости.

Осознав всю катастрофу происходящего, девушка, что есть сил, ринулась к своему возлюбленному. Пожар уже добрался до её хрупкого мирка и яростно разрывал его огненными языками, но ей не было до этого никакого дела, спотыкаясь и задыхаясь, она молила лишь об одном — только бы успеть, только бы успеть к нему. Умереть вместе с ним — единственное, что она хотела, но добежав до границы отведённого ей пространства, она с ужасом обнаружила, что впервые не может выйти из картины. Сквозь бушующее пламя она увидела, как и он также мечется в своей клетке и безуспешно пытается прорваться наружу, хоть на сантиметр ближе к ней. Их картины стояли совсем рядом, но та пропасть, что вдруг разверзлась между продрогшим хмурым юношей и мечтательной грустной девушкой, оказалось бездонной и бесконечно широкой. Они отчаянно тянули руки друг к другу, но незримый барьер упрямо не пускал их, обрекая на безмерно несчастную смерть. Их единственное маленькое, ничтожное последнее желание встретить свой конец вместе, оказалось неосуществимым. Так они и погибли порознь, в забвении и одиночестве, подобно своему создателю.

Благо, возгорание обнаружили довольно быстро, поэтому кроме чулана и части прихожей ничего не пострадало. Это был довольно обычный случай короткого замыкания, и он вскоре забылся даже хозяйкой апартаментов, быстро сварганившей себе неплохой ремонт. И только одному из пожарных всё никак не давало покоя странное видение в сгоревшей комнатушке. На секунду он был готов поклясться, что на полу посередине того самого чулана из пепла образовался отчётливый рисунок — крепкое рукопожатие мужчины и женщины. Уже в следующее мгновение наваждение исчезло, но пожарнику оно надолго врезалось в память, пока всё-таки не затёрлось более важными для него проблемами. Всё когда-нибудь затирается. Всё смертно и когда-нибудь умирает… даже красота?

Червовая дама

— Ты понимаешь, что туда нельзя ходить? — вопрос Дэми прозвучал необыкновенно сурово. Когда она беспокоилась за других, то из мягкого и покладистого её характер сразу же превращался в упрямый и строгий. И Кари это знала, как никто другой знала, но ничего не могла с собой поделать: страсть к приключениям у неё всегда ломала все границы и рамки, включая дружескую солидарность.

— Конечно, — беззастенчиво соврала девушка, — я и не собиралась туда. Зачем мне какая-то старая развалина?!

Зелёные глаза Дэми подозрительно сощурились.

— Тот дом проклят, по-настоящему, — тихо протянула она, — он забирает из души людей самое ценное…

Да не пойду я туда, — не дав подруге договорить, бросила Кари. Только очередной сказки для маленьких детишек ей слушать не хватало.

— Это не сказки! — будто прочла её мысли девушка. — Ты приехала в наш город два года назад, а за год до этого сюда приехала я, и… и в общем я туда пошла. Забралась в проклятый дом, как только о нём узнала…

— И что? — выдохнула Кари, не на шутку заинтересовавшись историей. — Что с тобой произошло?

— А то ты не знаешь? — с укоризной произнесла Дэми. — Посмотри же на меня хорошенько!

Кари смутилась. Она почувствовала, что задела подругу, но искренне не поняла чем. И чтобы это выяснить, девушка стала усиленно приглядываться. Однако, чем больше Кари смотрела, тем меньше могла разъяснить себе в чём дело. Дэми выглядела совершенно обычно, как всегда.

— Может, ты до нашего знакомства выглядела как-то иначе? — аккуратно предположила Кари, уже окончательно потеряв надежду разгадать загадку печали подруги. Но, похоже, последней попыткой она всё-таки угодила в яблочко — пухловатое личико Дэми приобрело виновато-грустное выражение, и она молча встала, направившись к большому шкафу напротив. Вернулась Дэми уже с большим фотоальбомом кремового цвета. Слегка дрожащей рукой она подала его подруге.

— Вот… там… раскрой на третьей странице.

Открыв альбом, Кари чуть ли тут же его не выронила. Каким-то шестым чувством она ясно понимала, что перед ней фотография её лучшей подруги и, тем не менее, это была не Дэми. Да, внешность как будто та же, те же длинные тонкие каштановые волосы, тот же маленький, почти что и незаметные нос и пухленький рот, те же зелёные глаза… Хотя нет, не те же, именно глаза совершенно не те — вот что так поразило её в фотографии. У той девушки был яркий живой взгляд, и она сама будто светилась изнутри, чего нельзя было сказать о знакомой Дэми. Нет, её подруга была на редкость хорошим и добрым человеком, но Кари всегда замечала, что той не хватает какой-то искорки внутри. У неё нет особого стремления к чему-либо, а лишь постоянная еле заметная апатия и меланхолия, которую она всеми силами стремилась скрыть за доброжелательностью и заботливостью. Порой Кари ловила себя на постыдных мыслях о том, что аура её подруги какая-то давящая, характер слишком угрюмый, а глаза… пустые.

— Девушка с пустыми глазницами.

Поначалу Кари жутко испугалась своего внезапного предположения и лишь через секунду осознала, что это сказала Дэми.

— Первое, что я увидела в том доме, — забыв о подруге, продолжала она, глядя в пустоту, — портрет девушки с пустыми глазницами. Он висел прямо посередине огромной старой залы.

Неожиданно Дэми в упор взглянула прямо на Кари, мимолётно, всего на пару мгновений, но от этого взгляда девушка вздрогнула. Таким отчаянным, из последних сил умоляющим о помощи взглядом пронзила её подруга.

— Как только я посмотрела на него, внутри меня что-то надломилось. Я даже сама не знаю, что это было, но до сих пор яркая, интересная, весёлая жизнь показалась мне вдруг скучной и унылой. Ещё секунду назад я чувствовала, буквально бурлящую во мне энергию, а сейчас перед картиной не могла даже с места сдвинуться. Мне казалось, что даже поднять руку невыносимо тяжело. Всё же, из последних сил, я смогла убежать оттуда. Но наваждение последовало за мной и крепко засело внутри. С тех пор, что бы я не делала, чем бы не занималась — всё кажется мне ненужным и постылым, оттого просто невыносимой тяжестью отдаётся каждая мелочь. Мне приходиться буквально заставлять себя жить, ходить куда-нибудь, дружить с кем-нибудь… Оттого я такая зануда, — закончила Дэми тяжёлым вздохом.

— Не правда, — еле слышно возразила Кари. Она и сама не верила в свои слова, но хотела хоть как-то поддержать свою закадычную напарницу. Девушка вдруг вспомнила, как та без докучливых вопросов, кротко помогала ей словом и делом, когда Кари в очередной раз заносило на поворотах, как тихо советовала всё самое лучшее, как всегда откликалась почти на любую просьбу, и всё это рушилось горящим умоляющим взглядом, не отпускавшим девушку до сих пор.

— Ты можешь сказать, что это всё глупости…

— Не правда! — перебила Кари с такой яростью, что сама себя шокировала, не говоря уже о подруге. Воцарилось напряжённое молчание.

— Зря я тебе рассказала… — первой нарушила его Дэми. Поняв, что вывалила на подругу совсем ненужные ей проблемы, девушка сильно смутилась и теперь старалась даже не смотреть в сторону приятельницы.

— Но раз ты теперь узнала о доме, то я не могла тебя не предупредить, — совсем тихо добавила девушка. — Просто не ходи туда.

— Не пойду, — твёрдо пообещала Кари. Её слова прозвучали очень искренне, но на самом деле несли в себе обыкновенную ложь. На следующий же день Кари, чуть свет, отправилась в зловещий заброшенный дом на окраине посёлка.

Червовая дама жила очень долго. Червовая дама не чувствовала ни прошлого, ни настоящего, ни будущего. Червовая дама никогда ничего не чувствовала сама, зато эмоциями других одаривалась сколько себя помнила: то была и любовь, и страсть, и азарт, и интерес, и ненависть, и уважение, и корысть — всё тонуло внутри неё, подобно камню, брошенному в море. Очень давно для людей и совсем недавно для неё кто-то решил пошутить над миром и повесил её портрет в дряхлом доме, подарив себе веселье, а ей новые ощущения. Теперь она узнала и праздное любопытство, и удивление, и страх. Хотя и раньше все эти чувства жили вокруг неё, но не с такой ошеломительной, яркой силой. Впрочем, ей давно уже было всё равно, а скорее никогда не было интересно. Червовая дама принимала, как должное, всё — и мгновения полёта, и мгновения падения человеческой души. Принимала всё одинаково. С другой стороны, так много драм и трагедий разворачивались перед ней уродливой высохшей розой, что к этому цветку мироздания она привыкла намного больше, чем к светлой ромашке доброты и тихого счастья. Вот и сегодня к ней пришла угрюмая гостья.

Взятая из родительского гаража канистра бензина оказалась отнюдь не лёгкой ношей для субтильной четырнадцатилетней девчонки, но Кари не останавливалась даже на короткую передышку. Воля принятого решения придавала ей сил. Она непременно уничтожит тот проклятый дом и спасёт всех будущих несчастливцев от тяжёлой участи её подруги. После разговора с Дэми девушка не могла заснуть всю ночь, она и представить не могла, что всегда спокойная и сдержанная Дэми так мучается, да и не поверила бы, если б кто ей сказал, но девушке пришлось воочию убедиться, что проклятье старого дома действительно не просто сказки. Та тварь с картины забирает у людей из души самое ценное. Но Кари больше не позволит этому случиться и сожжёт её вместе с ужасным домом, верно служащим обителью столь жуткой картине, тогда всё то зло отправиться восвояси. Всё очень просто, и почему только раньше никто не догадался это сделать? Кари исправит недоразумение. Конечно, к сожалению, никто не узнает о её великом подвиге, даже Дэми не стоит это знать, настоящие герои должны творить хорошие дела молча, не ради лавров, но ради справедливости!

Чары попадают на тех, кто заходит в дом — чётко уяснила для себя девушка и поэтому попасть туда даже не пыталась, однако хватило ополоснуть бензином только внешний фасад, чтобы сухое дерево вспыхнуло, словно бенгальский огонёк. Кари ещё минуты две понаблюдала созданный ею огромный огненный цветок, а затем спокойно пошла домой с чувством выполненного долга.

Червовая дама не чувствовала, но слышала, видела, и воспринимала невообразимо лучше, чем люди. Червовая дама не говорила, но сила её мысли многократно превышала человеческую.

«Глупые, глупые люди…» — подумала она, глядя на огонь.

Утро нового дня выдалось тёплым и солнечным, воцарившуюся гармонию не хотелось нарушать даже слабым шевелением, не то, что грубым подъёмом, поэтому Кари блаженно нежилась в постели, не собираясь вставать ещё часа полтора. Однако вибрация мобильного бесцеремонно нарушила утреннюю идиллию. С досадой схватив телефон, девушка уже собиралась поднять трубку и тут же высказать звонившему пару ласковых, но удивлённо застыла глядя на высветившийся номер. Звонили родители Дэми, что бывает очень редко и в основном не сулит ничего хорошего. Заранее приготовившись к не самому приятному разговору, девушка угрюмо нажала на кнопку с рисунком зелёной трубки. Кари ожидала услышать что угодно, но только не это. Мобильник выпал из разом ослабевших рук. Организм на целую минуту забыл, что такое существовать и функционировать. Мозг отказывался воспринимать невыносимую новость. Дэми мертва…

Всё случилось вчера утром. Пребывая в совершенном неведении о грандиозных планах подруги, девушка решила позвать её прогуляться по магазинам, чтобы развеять неприятный разговор о старом доме накануне. Но по мобильному, забытому Кари дома, Дэми не дозвонилась, а когда решила прогуляться до подруги сама, от её родителей узнала, что приятельница куда-то ушла. Но куда же лучшая подруга могла отправиться, не предупредив её? Неужели… Стараясь всеми силами отогнать от себя мрачную догадку, Дэми живо собралась и, выбежав на улицу, ринулась в сторону злосчастного дома. Когда же девушка узрела, что с этим домом стряслось, волна дикой паники и страха за подругу выбила из головы все мысли и разумные суждения, кроме единственного призыва: спасти Кари. Кое-как прикрыв лицо и руки курткой, девушка бесстрашно ринулась внутрь горящего здания, но не то что подругу, а даже себя спасти не смогла. Пожарные, приехавшие по её же вызову, вытащили лишь труп девушки, однако он не успел обгореть слишком сильно, и Дэми опознали по фотографии в кошельке, лежащем на дне брошенной около дома сумки. Дальше всё происходило быстро, очень быстро, вплоть до телефонного звонка обезумевших от горя родителей самой близкой подруге их дочери. Самой близкой подруге. С тех пор глаза Кари навсегда стали пустыми и безжизненными.

Знаменитый аукцион «Диковинностей с самых разных уголков Земли» всегда был оживлённым местом, но в этот раз казалось, что он вот-вот разорвётся на части от обуревавших его страстей. Наиболее дикий ажиотаж вызвало золотое ожерелье, сплошь усыпанное рубинами. Странное дело, ведь на вид оно было простенькое, но все гости словно собрались только ради этого украшения. Долго и ожесточённо спорили богачи за право обладать той вещицей, но в результате одна из них — пышная надменная дама всё же одержала верх над остальными, и завладела желанным ожерельем. Она и предположить не могла, что для неё эта покупка станет началом конца…

Червовая дама устала. Это было первым и единственным чувством, которое она ощутила за свою жизнь, в прошлом, настоящем и будущем.

Ненаписанная история

"Основная идея всегда должна быть недосягаемо выше,

чем возможность ее исполнения"

«Я хочу написать. Я действительно хочу написать эту историю, но почему у меня всегда что-то с ней не так и она упорно не выходит, как надо» — на уроке истории мысли Сэма витали совершенно не там где следовало, но и причины были веские. Какая вообще может быть история мира, когда собственная история никак не складывается?! Вот уже столько времени она сидит в голове, но когда приходит время её материализовать, написав на бумаге, вся задумка будто рушится, мысли спутываются и получается всякий бред. Одна неудача, потом ещё и ещё — да парень просто был в отчаянии и, конечно же, ни на одном школьном уроке сосредоточится не мог. Он обожал писать, и каждое фиаско именно в этом деле отражалось на нём особенно болезненно, а в данном случае была просто катастрофа. Но он не планировал сдаваться, желание написать эту злосчастную историю с каждой неудачей возрастало всё больше, тут уже и самолюбие было поставлено на карту. Написать именно так как хочешь прочитать, так как задумано — только так и никаких уступок. Это важнейшее условие Сэма, которое он поставил перед собой, и было причиной того, что каждый вечер горы исписанных и перечёркнутых листов летели в мусорку.

Сэма на самом деле звали Семёном, но сам парень очень не любил своё имя и ещё с самого детства представлялся только Сэмом. Родители долго боролись с этой его привычкой «представляться не своим именем», но Сэм упорно стоял на своём и в конце концов «глупое иностранное искажение прекрасного имени — Сёма» было принято и ими. С тех пор все и звали паренька исключительно Сэмом, любые вариации с этим именем он тоже запретил кому-либо и за нарушение мог жестоко избить на полном серьёзе. Не из-за того что он был очень-то жесток, но характер у него был тяжёлый, упрямый и непреклонный, не терпящий никаких возражений, если он что-то решил. И вот такой человек однажды решил заняться писательством. Не для того чтобы стать знаменитым и получать лавры — это всё он даже не любил, считая глупой мишурой, а просто для себя, для того чтобы выпускать накопившиеся мысли и эмоции, на которые он был так скуп с теми, кто его окружал. Решил он очень серьёзно и посему был в этом очень строг, до того, что не успокаивался, пока какая-либо история или рассказ не доходили до идеала в его глазах. Но несмотря на такое рвение, свои творения он никому не показывал, просто не находя в этом необходимости, поэтому помощи он ни от кого не ждал и если мучился с чем-нибудь, мучился он в гордом одиночестве. Однако парню на это было плевать, когда он писал, он ничего не желал так сильно, как закончить свой рассказ безупречно. У запутанной же истории, которая несколько недель назад родилась в воображении Сэма, были другие планы, она как могла всё больше и больше отдалялась от задуманного идеала, изматывая парня сильнееи сильнее. Даже родители начали уже беспокоиться — их сын стал вдруг ещё более скрытным, чем был, почти ничего не ел и всё время ходил не в настроении. От немногочисленных друзей же парень вообще ужасно отдалился и даже после стольких жертв все его яростные старания проходили даром — история не писалась и всё…

Как всегда последнее время придя из школы в мрачной задумчивости, Сэм засел за свой «рабочий» стол и в очередной раз ничего не выходило.

— Так у тебя никогда ничего не получиться! — приятный голос неожиданно раздавшийся из ниоткуда, заставил Сэма невольно вздрогнуть. Парень был не из пугливых, но голос будто бы пронзил его своей внушительностью, хотя тон его и был мягким. К тому же атмосферу накалял тот факт, что как Сэм ни старался, источник этого голоса он так и не нашёл. Поэтому подумав, что это ему послышалось от переутомлённости, он мотнул головой, будто отряхиваясь от напавшего наваждения, и вновь принялся за попытки написания.

— Я сказал — это бесполезно! — в новом призыве послышалось лёгкое раздражение, но раздражение возникло и в самом Сэме: выждав момент, он резко повернулся на стуле, в этот раз решив во что бы то ни стало найти злосчастный источник таинственного голоса. Однако ему не пришлось прилагать так много усилий, как он планировал, поскольку этот самый источник стоял прямо перед ним.

От увиденного Сэм на несколько секунд не то что дар речи потерял, у него все мысли из головы вылетели в одно мгновение и первым желанием после того, как наваждение прошло было сильно-сильно протереть глаза — перед ним стоял ОН. Именно Он — главный герой его истории. Именно такой, как он себе во всех подробностях и представлял: белая полурасстёгнутая рубашка, облегающая будто выточенное из мрамора идеальное тело, чёрные брюки прямо под стать чёрным, как ночь, коротко стриженным волосам, уложенным в великолепную причёску, пронизывающий до самых костей холодный взгляд небесно-голубых глаз и вечная ухмылка завораживающих тонких губ, которые так же, как всё тело и лицо были словно выточены гениальным скульптором. Да, и этот созданный бурным воображением Сэма красавец сейчас стоял перед ним самым живым образом и не спешил исчезать, сколько бы парень не моргал. Мало того, поспешил снова заговорить, подтверждая своё явственное существование:

— Ты изначально не понимаешь всей сути того, что делаешь, — шок Сэма от появленияот своего собственного персонажа ничуть того не смутил, он говорил совершенно спокойно, что нельзя было сказать о его "создателе".

Опомнившись вполне, первое что он подумал, это то, что сошёл с ума, последующие мысли лишь подтверждали самую первую и пытались дать этому помешательству логическое объяснение: он измучен, он переутомился и слишком зациклился на всей этой истории и теперь у него галлюцинации от усталости… Если подумать, то не так уж это и странно, бывали же такие случаи, просто надо отдохнуть хорошенько, может выспаться, отвлечься и всё само пройдёт. Придя к такому выводу Сэм судорожно направился к выходу из комнаты, стараясь не замечать призрака.

— Игнорировать меня у тебя всё равно долго не получиться! — призрак сразу же угадал все намерения Сэма, и это обстоятельство парня чуть приостановило, чего странному видению вполне хватило для продолжения. — Чтобы между нами вдруг не оказалось недопонимания, сразу говорю: «Да, меня нет и я — всего лишь игра твоего воображения», но я не дам тебе себя не замечать, пока ты не выслушаешь меня и поэтому ты либо в конце концов сойдёшь с ума, либо уделишь мне немного своего драгоценного времени для твоего же блага.

Аргументы были довольно веские и Сэм пошёл на попятную: он мог выступить против шайки отъявленных хулиганов с лёгкостью, но всё, что было связанно с подобными вещами, старался обходить стороной, хоть и никогда не показывал своей опаски другим.

— Что тебе нужно? — хрипловато спросил он, подозрительно глядя на необычного гостя.

— Повторюсь уже в который раз: выслушай меня!

— И что же мне нужно выслушать?

— То, что я сейчас скажу, кретин! — как и задумывал когда-то Сэм, характер у парня был раздражительным, вспыльчивым и нетерпеливым, а сейчас он явно уже начал выходить из себя.

— Я не про это! — ситуация начинала злить и Сэма. Голос его приобретал всё больше твёрдости и грозности. — О чём ты собираешься мне говорить? Может, ты — моя совесть и пришёл наставлять меня на путь истинный, читая лекции о том, какой я скрытный и злобный тип. Или же ты — «видение из будущего», прибывшее предостеречь меня от всевозможных напастей?! Предупреди уж меня! Потрясений с меня на сегодня хватит!

Закончил парень весьма запальчиво, но видение не обратило на это особого внимания, разве что выражение лица стало ясно говорить «ты — идиот».

— Видно, совсем исписался, бедняга, но всё-таки можно было услышать хоть что-то из того, что я говорил ранее. Да и мой внешний вид должен был дать тебе немалую пищу для размышления… Теперь соображаешь?!

— Так ты… из-за истории? — озарило парня.

— Ну наконец-то, фанфары в студию!

— Слышь ты, остроумник, помолчал бы уж, подобные видения несколько не располагают к здравым рассуждениям!

— Ой, бедняжечка! Да ты мог сообразить всё уже тогда, когда раздумывал, каким макаром такое чудо, как я, мог появиться перед твоим взором, но ты решил всё спихнуть на усталость! — сарказм красавца брызгал раздражением через край.

— Как… — удивился Сэм, но видение перебило его ещё более раздражительно.

— Я родился из твоих мыслей, и ты ещё можешь предполагать, что они мне неизвестны?!

На этом призрак, как видно, потерял всякое терпение и всем своим видом показал, что больше ничего разъяснять не будет:

— Ну да ладно, хватит разъяснений, перейдём к сути наконец. — тон его голоса был твёрдый, будто поучающий, поучающий очень настойчиво и грозно, не терпящий никаких возражений. — Ты никогда не напишешь эту историю так, как хочешь. Это факт. Смирись с этим и напиши её, как получится, или забудь о ней навсегда.

— Почему?! — Сем в тот момент был словно ребёнок, которому сказали, что не смогут подарить обещанный ещё полгода назад велосипед.

— Это будет сложно объяснить… — неожиданно призрак будто задумался.

— Ну, ты постарайся, раз уж пришёл! — злобно бросил Сэм.

Однако, несмотря на вызывающий тон парня, видение долго не отвечало, оно всё ещё пребывало в задумчивости. Будто бы призрак ещё тогда угадал вопрос Сэма и ещё тогда начал осмысливать, как на него отвечать.

— Твои истории всегда были выражением твоего внутреннего мира, выплеском накопившегося в тебе, ведь так?

— Так… — неохотно согласился Сэм, хоть это и было правдой, но он никогда особо не хотел признавать этого. Тогда бы получалось, что эта была для него необходимость, а это значило — зависимость. А её Сэм не переносил, поскольку всегда старался быть самостоятельным, но призрак видел все его слабости, даже скрытые и не признаваемые, поэтому врать и скрываться не было смысла. К тому же только в подобном разговоре начистоту с самим собой, он сможет максимально понять этот послание своего подсознания.

— Тогда слушай меня сейчас внимательно и не перебивай, — воображаемый красавец вздохнул, приготовившись к долгому пояснению. — Эта история отличается от всех тех, что ты писал ранее и в то же время она такая же. Она такой же способ выражения тебя, как и все остальные, но тем не менее она выражает совсем чуждое тебе чувство. То, что ты не осознаешь и никогда полностью не поймёшь, глубины тебя, до которых твоему разуму никогда не добраться. Твой собственный вопрос без ответа… Чувство, что как бы хорошо ты себя не знал, всё же остаётся то, что тебе неведомо, неведомо в тебе же самом. И это не просто чувство неизвестности — тебе всё время будет казаться, что ты это знаешь, что ответ у тебя в голове, на языке… Однако, как только ты попытаешься его произнести — он исчезает, растворяется, заставляя тебя вновь искать его. И эти искания совершенствуют тебя, делают сильнее, но это только до поры. Самое важное знать, когда остановиться в этих исканиях, понять, что ответа нет, никогда не будет и что остаётся довольствоваться уже достигнутым. А иначе тебя ждёт либо забвение, либо сумасшествие, либо другая, но не менее горькая судьба. Ты же потерял меру и сам не понимаешь, как всё больше и больше погружаешься в ту глубину, которая для тебя слишком опасна, поэтому я здесь. Одно моё присутствие, думаю, уже говорит тебе о многом, но я скажу ещё раз: Остановись, ты должен остановиться!

Призрак закончил воодушевлённо, несмотря на изначальное спокойствие и нетерпеливо взглянул на Сэма, желая скорейшего ответа, без которого явно не собирался уходить. Однако тот стоял, как громом поражённый. Долгая тирада его видения Сэму почти ничего не объяснила, кроме нескольких неотвратимых фактов: он никогда не напишет свою задуманную историю так, как он хочет, а продолжение этих попыток для него даже опасно. Отрицать это было бессмысленно, перед ним уже стоял плод его воображения и разговаривал с ним, как обычный человек, что будет дальше страшно даже подумать. Но отказаться от цели?! Для Сэма это было самым большим ударом. А именно от этой цели, как ему казалось, отказаться вообще невозможно. Он сам не заметил, как вопрос о написании этой истории стал для него вопросом жизни и смерти, а теперь выбор жизни или смерти для него встал в самом буквальном виде.

— И что же ты решил? — не выдержал, наконец, призрак.

Да, это был знак, что пора решиться. И Сэм решился… Ужасно тяжелым взглядом, парень взглянул на видение и как-то совершенно не естественно для себя улыбнулся очень-очень по-доброму.

— Моя история, — как-то странно заговорил он, — я только сейчас подумал, что она была ни о чём… Я когда-то захотел написать как раз такую историю — ни о чём. Глупая задумка, очень глупая. Даже не знаю, почему такая идея пришла мне в голову, но одно мне хотелось точно — написать её и вдруг она сложилась у меня в голове очень быстро, даже как-то странно быстро и так идеально, что я сам не ожидал такого от себя, хотя всегда требователен к себе. Но как только я захотел перенести её на бумагу, всё исчезло. Вся красочность, весь идеал — всё провалилось; Тогда мне вдруг подумалось: «какой-то бред вышел и правда ведь ни о чём».

Так может именно в этом заключается ответ?

Однако, когда Сэм взглянул на призрака, чтобы увидеть его реакцию, он осознал, что видение исчезло.

— Вот ведь гад, даже не попрощался. — усмехнулся парень, отложил полу исписанную тетрадку и, взяв мобильный, начал размеренно жать на клавиши — давненько он со своими друзьями не гулял, а их итак немного, так что нужно исправлять это недоразумение.

Светлое будущее

Что ждёт нас в далёком будущем? Как сильно измениться мир вокруг? Какие великие или же ужасные открытия ждут нас там? Там, по ту сторону тысячелетия… Все эти вопросы могут волновать многих, но не меня. Я же совсем не понимаю, зачем я в рассвете своей жизни согласилась на всё это… Зачем пришла сюда и чего жду, сидя тут в этой очереди на заморозку? Конечно, сколько угодно можно говорить, что мне не дали особого выбора, что я одна из немногих людей способна выдержать процесс особого замедления жизнедеятельности организма — «Озежо» и это мой долг. Я просто не имею права не отправиться исследовать далёкие дали нашей будущности. Да уж, от столь невесёлой перспективки я уже сама над собой иронизирую: нет, ну что это за «далёкие дали», «будущность», как я могу говорить так, раз совершенно во всё это не верю. Как же, будущность, да профукали люди свою будущность уже с первой озоновой дырой. Ещё тогда надо было задуматься и вроде задумались да только почти ничего не сделали: всё те же заводы, всё те же машины… И после этого они ещё имеют наглость надеется на светлое будущее! И главное ведь так корпят для прорыва в это самое призрачное будущее, решив как бы и не замечать безрадостное настоящее. Ну всё бы ничего, однако мучиться сейчас мне! Хотя я тоже хороша, ведь по сути меня на самом деле никто же не заставлял сюда приходить, пистолет к виску не приставляли, а я таки пришла и для чего же?

— Милли Эванс, прошу проходить, — прервал мои мысли безжизненный голос радиопередатчика на стене, не дав мне ответить на собственный вопрос.

Неохотно повинуясь ему, я вошла в белоснежный кабинет штаба Озежо.

— Приветствую вас, Милли, — у самого входа улыбнулась мне симпатичная белокурая девушка, по-видимому, работающая здесь секретаршей.

— Меня зовут Долорес, я буду вашим инструктором. Переоденьтесь в это, — девушка дала мне какую-то белую робу, — и проходите сюда.

На этих словах она мягким, но каким-то слишком неуклюжим жестом указала мне на металлическую камеру, размером с человеческий рост, стоявшую в центре кабинета. Но больше моё внимание привлекла не камера, а эта словно застывшая в одной своей «указывающей» позе блондинка… Какая-то она странная эта Долорес, неужели робот? Нет, ведь ещё не будущее же, видимо, я слишком рано себя накручиваю. И несмотря на все эти странности, прошла в камеру я спокойно и бесстрашно, как будто так и надо, а мыслями и вовсе уже давно была далеко отсюда. Раздумья снова нахлынули в самый неожиданный момент, и уже в камере на меня вдруг напал один, в данной ситуации немного запоздалый, вопрос: а ради чего собственно я тут? Да уж нашла время думать об этом, но всё-таки по какому такому казусу я сейчас превращусь в ледышку и проснусь только через 1000 лет? Отчего я бегу? Хотя разве я отчего-то бегу?! Да нет же, жизнь у меня вроде неплохая, да и сама я никакой не преступник, к тому же, как теперь выясняется, чуть ли не избранная! А может из-за этого? Может это чувство гордости за то, что Я могу, а другие нет? Да, а ведь похоже что так… Думаю, это хоть и не самое красивое, но наиболее правдивое объяснение.

— Пожалуйста, стойте там, где остановились на данный момент, — неожиданно подала голос Долорес, — сейчас начнётся процесс заморозки Озежо, и вы заснёте через 10 минут. Приятного путешествия в неизведанные просторы нашего замечательного будущего!

«Замечательного, как же…» — подумалось мне после её последних слов. И дальше я уже ничего не помнила.

Когда я проснулась, прекрасно осознавая, где нахожусь, я ожидала увидеть всё, что угодно. Нет, правда, выходя из камеры, я наивно думала, что приготовилась ко встрече с будущем по полной, но, как оказалось, я жестоко ошибалась… Сначала я предположила, что это какой-то свет так сильно ударил мне в глаза, уже довольно привыкшие ко тьме, но казалось бы уже 5 минут прошло, а ничего не изменилось — вокруг меня было чисто белое пространство и… всё! Ни мебели, ни зданий, ни людей — ничего!!! Даже камера вдруг исчезла, как-только я из неё вышла!.. Может я ослепла? Но тогда вроде должна быть темнота, а значит… Нет, неужели что-то в этом грёбанном Озежо сорвалось и вместо будущего я оказалась фиг знает где, или это вообще игра моего воображения?!

Так, без паники! Во-первых, ещё не всё потеряно, ведь я же на чём-то стою и это что-то приятное и мягкое, как ковёр, а возможно, это и есть ковёр. Во всяком случае, раз я его чувствую, то у меня есть хотя бы осязание, так что уже можно радоваться! Однако не думаю, что у меня сейчас есть время на что-то подобное — нужно двигаться вперёд и постараться разузнать, где я.

Заключив так, я медленно, но понемногу ускоряясь, пошла вперёд. Не знаю, сколько времени я так проходила, а в последнее время чуть ли не пробежала, но под ногами был всё тот же «ковёр», а всё вокруг было всё такое же непроницаемо белое, поэтому, как я ни старалась, но тревога постепенно-таки начала прокрадываться в мою душу.

— Тут есть кто-нибудь?! Эй! Ответьте!!! — в порыве отчаяния закричала я. И не то чтобы мне было особо страшно, но это противное чувство одиночество, появившееся у меня наряду с тревогой, коробило меня даже больше, чем всё остальное. Плевать, что я невесть где, плевать, что я не знаю, как мне быть дальше, но кто-нибудь, хоть кто-нибудь — отзовитесь!

— Кто здесь? — похоже, мои мольбы всё-таки были услышаны: на мой зов отозвался чей-то хриплый голос, и через некоторое время передо мной появилась дряхлая старуха, появилась буквально из воздуха. Но я была слишком счастлива, чтобы обратить внимание на такие странности:

— Ну слава Богу! Я так рада, что хоть кто-то тут всё-таки есть! — я просто накинулась на несчастную. — Умоляю, скажите где я?! Что это за место? Почему оно такое странное?

— Странное? — как ни парадоксально, старуха всё это время оставалась совершенно спокойной, но на моих последних словах её старческое лицо выразило удивление. — Отнюдь, оно самое нормальное из всех, что когда-либо может быть.

— Я вас не понимаю…— совсем запутавшись, пролепетала я. Похоже пришла моя очередь удивляться.

— А что ты бы хотела увидеть на этом месте? — вдруг вкрадчиво спросила странная бабулька.

— Я не знаю…

— Вот именно, — перебила она, — ты не знаешь. Поэтому и видишь неизвестность. Тайна светлого будущего — вот она! — старуха раскинула руки, будто желая охватить всё пространство вокруг.

«Да что несёт эта бабка? Что за бред?» — только и закрутилось в моей голове.

— Это не бред, Милли, это всего лишь то, что ты хочешь видеть, — словно прочитала мои мысли старуха.

— Откуда вы знаете моё имя?! — воскликнула я, не обращая внимания на её слова. Этот новый необычайный факт настолько поразил меня, что я даже не задумалась над их смыслом. Хотя они могли быть всего лишь маразмом, а вот моё имя — это уже что-то интересное…

— Я ждала тебя, уже давно ждала, — загадочно протянула старуха.

— Как это понимать?! — снова запуталась я, но, похоже, эта бабка планировала окончательно свести меня с ума, потому что неожиданно прямо перед ней откуда ни возьмись вдруг появился стул и она кряхтя на него уселась, а потом ещё и спросила так спокойно и непринуждённо:

— Ты не против? Как видишь, я уже не девушка, поэтому немощь порой берёт своё.

— Да что вы… Да кто вы такая?! — едва выйдя из оцепенения, чуть ли не закричала я в полной растерянности. От шока я еле на ногах стояла, а уж о том, что творилось у меня в голове и говорить нечего. Наверное, у меня бы точно началась истерика, если бы старуха не заговорила ещё через пол секунды, но она среагировала на моё состояние довольно быстро.

— Тут нечему удивляться, — успокаивающе начала она, — всё очень просто и намного банальнее, чем тебе кажется. Мы действительно ждали тебя, единственную избранную, пережившую процесс Озежо, ту, которая должна была проснуться в нашем поколении. Весь наш исследовательский отдел ожидал твоего прибытия.

Постепенно голос старухи становился всё более дрожащим, а фразы всё более отрывистыми. Из спокойного апатичного состояния она вдруг начала переходить в нервное:

— Мы действительно думали, что ты успеешь побывать тут до этого дикого взрыва. Да, проснись ты чуть раньше и земля была бы спасена, но теперь… — старуха вздрогнула, но вскоре продолжила, словно угадывая и отвечая на вереницу возникающих у меня вопросов. — Ты, наверное, сейчас озадачена тем, что я несу и как это связано с тобой, ведь ты никогда и думать не могла, что судьба планеты зависит от тебя. Конечно, не могла. Но я тебя не виню, нет, я не осуждаю тебя за то, что ты проспала на месяц больше, это просто был твой выбор.

— Мой выбор?! — только и смогла выдавить я, безуспешно пытаясь переварить всё, что говорила старуха.

— Озежо, да будет тебе известно, обладает особым свойством: он усиливает инстинкт самосохранения. Твоё тело само почувствовало опасность вокруг и ты «проспала» эту опасность, тем самым защитив себя от катастрофы Земли.

— Но это же естественно для любого — этот инстинкт самосохранения! — удивилась я. — Он у всех есть! Где тут мог быть какой-либо выбор?

— Похоже, ты действительно не понимаешь, — внезапно тон старухи посуровел. — Для чего ты согласилась на Озежо?

Такой вопрос в лоб просто сбил меня с толку, хотя куда уж мне быть растеряннее.

— Эм, ну… — естественно замялась я.

— Отвечай! — рявкнула бабка.

— Да причём тут это?! — эта грубость старухи меня не на шутку возмутила, несмотря даже на всё моё смятение в тот момент.

— Причём?!!! — вдруг чуть ли не заплакала странная женщина преклонного возраста. — Да при том, что весь мой мир зависел от тебя, если бы ты тогда проснулась и дала бы свою живую кровь… все мои друзья и семья сейчас были бы живы… Но ты так и не пришла, — она вытерла скатившуюся по её морщинистой щеке слезу.

— Но я же… Как же я могла знать? — внезапно смутившись, начала оправдываться я. — Я ведь согласилась на Озежо из-за гордости…

Мне стало жаль бедную старуху и, пытаясь её как-то успокоить, я даже призналась в постыдной причине моего согласия на заморозку. К тому же, хотя и не очень понимала почему, но я вдруг начала чувствовать огромную вину, будто бы я, хоть и не нарочно, но совершила что-то ужасное. Однако реакция старухи оказалась настолько поразительна, что у меня разом отбило всю жалость к ней — ни с того ни с чего она засмеялась! Да так засмеялась — буквально захохотала, правда, каким-то истерическим, отчаянным смехом. Смеялась она долго и я, несмотря на всю свою злость, даже ничего не могла сказать. Меня просто ужасал этот смех — как будто злобный демон смеялся передо мной. Наконец она затихла, но только чтобы перевести дух и заговорить:

— Гордость?! О да, возможно тут была и гордость, ведь ты такая особенная, ты не могла… Но нет, гордость — это лишь сотая доля причины, на самом деле ты похоже даже не осознаёшь, что это было.

— И что же? — дерзко бросила я, уже почти взбешённая и этой старушенцией, и её россказнями.

— Страх, — констатировала бабка. — Это был страх. Я ведь тебе уже говорила про инстинкт самосохранения. Так вот как думаешь почему это? А ведь именно потому, что страх — единственное чувство, которое может заставить процесс Озежо так сильно действовать. Хотя, кто знает, возможно только благодаря ему ты и выжила, ведь ты этого так боялась…

— Я не понимаю! Боялась чего?!

— Смерти! Мы все её боимся, кто-то в большей мере, кто-то в меньшей. Мы можем не отдавать себе отчёт в этом страхе, но он есть у каждого. Ради чего ты согласилась на Озежо? Ответ проще чем ты думаешь: убежать от смерти, обмануть её на тысячу лет — разве не заманчиво? Это и было единственным, что побудило тебя согласиться на заморозку. Ничто другое тебя не тронуло, поэтому наши самые новейшие приборы не смогли достучаться до тебя, поэтому ты не услышала наших отчаянных возгласов о помощи через импульсы в твоё сознание. В нём же было только одно желание: выжить. Любой ценой, — она замолчала и задумчиво поглядела на меня до костей пронизывающим взглядом.

— Вы. Не. Имеете. Права. Винить. Меня! — не своим каким-то жёстким и холодным голосом заговорила я, невольно пятясь от этого прожигающего взгляда. Ну чего она на меня уставилась? Что она теперь от меня хочет? Я до сих пор не могу понять, что же я сделала не так? Испугалась — да, но разве я не имею права на это? Я же всё таки человек, обычный человек, с обычными чувствами и опасениями… Почему я должна отвечать за всех? В чём моя вина перед ней и перед её родичами? За что же, за что такой взгляд?!

— Я не виню тебя, я же говорила, — вновь заговорила старуха, снова прочитав меня, как открытую книгу, — просто это так глупо, ты не находишь? Ты, я, все другие — это всего лишь люди борющиеся за свою жизнь, но вот мы с тобой живы, а счастливы ли мы? Я вот всё потеряла: и тех, кто мне дорог, и даже собственный мир. А теперь же я обитаю в этом непонятном пространстве и у меня даже желаний никаких нет — ни жажды, ни голода, ни холода — ничего, а та жизнь, которую я чудом сохранила, убывает с каждым днём по десятилетию так, что через каких-то два дня её не станет совсем. Ты теперь обречена на такую же судьбу и нас уже ничто не спасёт… Да, не спасёт…

Дальше я ничего из её слов разобрать не смогла, потому что её речь становилась всё безумнее и бессвязнее, да и я сама была потрясена до глубины души, и давно уже не обращала внимание на бормотание сумасшедшей старухи… Этого же ведь вообще не может быть! Это же ведь не со мной, да? Это же всего лишь сон! Нет, я не верю! За что? За что?!!

— Это несправедливо! — закричала я в каком-то исступлении, уже не обращая внимание на слёзы, струящиеся у меня из глаз.

— Справедливо?! — сквозь бред снова, как в тот раз, вдруг засмеялась старуха, — в этом мире, деточка, нет и никогда не было справедливости, тут есть только смерть, совершенная и неминуемая!

И её страшный смех ещё долго раздавался по всей округе, такой странной неведомой…

— Первый, первый — я второй! Ответьте, — коренастый юноша убрал фонарик, потому что там, куда он попал, в каком-либо светильнике не было никакой надобности. — Я сейчас на планете Земля — аналоге нашей планеты в этой галактике, только что вышел из корабля и теперь осматриваю территорию в поисках признаков жизни.

— Хотя фига с два тут что-то найдётся после такой аварии, — убрав рацию, от которой так и не получил ответа, пробормотал парень уже себе под нос. — Это ж надо — такой взрыв, какая уж там теория, твердящая, что кто-то мог выжить, если всё живое начисто переработалось в это, — парень оглянулся вокруг.

— Да и выживи кто, судя по показателям, он бы уже давно состарился и умер, — взглянув на какой-то прибор у себя на руке, добавил гость с другой галактики. Однако для проформы ему нужно было обойти хотя бы часть планеты, и он нехотя шёл вперёд, вглядываясь в белое пространство вокруг.

— Как ваше имя? — участливо спросила корабельная медсестра, полностью убедившись, что землянка перед ней хоть и весьма стара, но ещё способна отвечать на вопросы.

— Милли Эванс, — почти шёпотом ответила та.

— Вы одна выжившая? Одна на этой планете? — вмешался потрясённый капитан.

— Да, одна. Несколько дней назад со мной была ещё женщина, но она… умерла…

— Майкл! — осадила капитана, уже порывавшегося что-то сказать, медсестра. — Хватит, ты что не видишь, в каком она шоке?! Она же пережила такую катастрофу!

— Но я… — хотел было что-то ответить Майкл, однако с виду очень миленькая, а на деле весьма строгая девушка в прелестной бело-синей форме была неумолима:

— Иди-ка лучше проверь, как там автопилот! — ну всё, условный сигнал о немедленном уходе был дан и как бы капитан не хотел остаться, но ослушаться корабельную медсестру он не мог никогда, слишком уж многим он был ей обязан. В общем ему пришлось повиноваться и нехотя Майкл таки вышел из лазарета.

— Извините его, это он с непривычки, ведь ещё совсем молод, но талантлив… — чуть было не углубилась в свои мысли медсестра, но вовремя себя остановила и вернула своё внимание к необычной пациентке. — Что ж, как вы себя чувствуете, Милли?

— Нормально… Скажите, а я больше не буду так быстро стареть?

— Конечно нет! Вы теперь в совершенно нормальной зоне, а наша планета развивалась почти аналогично вашей, поэтому и особой адаптации не потребуется, как видите, у нас даже язык похожий… — медсестра успокаивающе улыбнулась. — Теперь всё хорошо. Все страхи позади, а впереди вас ждёт только светлое будущее!

— Светлое будущее… — задумчиво повторила Милли, взглянув из окошка на чарующие звёзды бескрайнего космоса, а корабль неспешно уносил её в далёкие дали этой неизвестной будущности.

Место под солнцем

— Что случилось? Неужели тебе тяжело? — черноволосая девушка задала свой вопрос равнодушно, как будто и вовсе не интересовалась, а вопросом лишь выполняла рутинную обязанность. Но её собеседница, чинно шедшая с ней рядом по тёмной улице, явно не заметила этого равнодушия и с жадностью накинулась на вопрос.

— И совсем не тяжело, я ведь сильная и поэтому выдержу! — гордо продекламировала она.

— Да свалишься на первом же повороте, вот увидишь! — на этот раз в голосе темноволосой прозвучало некоторое раздражение, отчего другая ещё пуще загордилась.

— Ха, наверняка ты и взяла-то меня на дело, будучи совершенно в этом уверена, но я крепкий орешек, ещё тебе фору дам.

C этими словами девушка переместила довольно крупный свёрток, давящий на всё тело своим грузным весом, с одного плеча на другое, не забыв насмешливо улыбнуться Катароме. Катарома и была та темноволосая девушка, шедшая рядом с «носильщицей» — Такорой, которую действительно взяла в полной уверенности, что та спасует на полпути. Но Такора держалась, хотя видно было, что держалась она из последних сил, однако так же ясно представлялась её полная решимость и готовность к действиям.

— Почти дошли, — леденящий голос Катаромы хоть и не был громким, но в том момент, казалось, словно пронзил пространство на много километров вокруг. С каждым шагом девушка мрачнела всё более, а вот её спутница, напротив, всё больше ободрялась и веселела. Это создавало весьма забавный контраст и, если бы кто увидел сейчас эту парочку, наверняка рассмеялся или, по крайней мере, улыбнулся. Кроме того к оригинальному зрелищу добавилось и то, что Такора вдруг начала болтать без умолку, отчего Катарома начала так скоро и необычно меняться в лице, что позавидовал бы любой мим. Но девушку в тот момент можно было понять, ведь она находилась в крайнем напряжении. Волнение всегда создавало в ней самые противоречивые чувства, которые она всегда пыталась скрыть за напускной сдержанностью и это у ней никогда не выходило, что и злило её весьма сильно. В сочетании все эти факты и давали такую смешную «многоликость».

Пронзительный свист нарушил ночную тишину лишь на мгновение. Мгновение настолько мимолётное, что Такора не успела даже вскрикнуть. Даже боли, которую девушка так боялась вначале, ещё за много времени до сегодняшней ночи, она не почувствовала. Но как-то странно — она успела обрадоваться этому. Лишь мгновение, но его хватило на радость. А вот на боль нет. И это было так приятно осознать, что девушке даже показалось, будто она никогда в своей жизни не чувствовала себя настолько счастливой…

Такору разорвало на куски, прямо на глазах Катаромы. Кровь, хлынувшая во все стороны, попала и на мрачное лицо темноволосой девушки, в этот момент, остановившегося на выражении глубокой скорби.

***

Элемы — очень странные существа, почти не отличающиеся от людей. Разве что, одно лишь отличие — эти существа создавались людьми для смерти. Они были чем-то вроде «батареек», как назвали их учёные-создатели. Рождаясь, они жили, как обычные люди, но в их организме были отличные процессы, направленные на синтез огромного количества энергии из ресурсов атмосферы. Накопив предельно возможное количество энергии в себе, Элемы самопроизвольно взрывались, одаривая людей драгоценными энергетическими кристаллами, каждый из которых мог обеспечивать энергией на довольно долгий срок. По закону, создание таких существ было запрещено, потому что в то время на него сильно воздействовали морально-этическиме нормы, но для людей во времена острейшего энергетического кризиса, этот запрет был всё равно, что запретом на воздух. В человеческой натуре заложен инстинкт хищника, и у этого инстинкта нет укоров совести, особенно когда на кону собственная жизнь. К тому же, Элемы ведь были не люди, и этот факт чётко закрепился в сознании каждого истинного человека. С самого рождения эти существа знали, что им уготовано, и относились к этому просто, как обычно относятся к походу в стоматологическую клинику: неприятно, кому-то даже ненавистно, но необходимо. В их сознании уже было заложено не противиться такому обращению, а люди привыкли к их использованию, как к использованию компьютера. На формальность закона почти никто уже не обращал внимания и всерьёз подумывали отменить его вовсе. Катарома была как раз сторонницей этой идеи. Она всю жизнь относилась к Элемам, как к вещам, и когда видела их, проходя мимо спецучреждений, где они выращивались, даже не чувствовала жизни в этих существах, всегда глядя на них, как на неодушевлённый предмет. Биологическая батарейка, созданная в угоду людям: бесчувственная, бездушная, смиренная — вот была позиция Катаромы по отношению к этим созданиям. Не изменилась эта позиция и когда Катарома случайно обнаружила бездомную девушку, прятавшеюся в подвале её дома. Озорная же Такора ничуть не смутилась, когда её застали с поличным в чужом доме, напротив даже обрадовалась, посчитав, что милая черноволосая девушка сию же минуту возьмёт её к себе домой, обогреет и накормит, как следует. И, как ни странно, в такой уверенности не было ни капли какой-то наглости или самовлюблённости. Просто эта невысокая девчонка с аккуратным личиком, которое обрамляли непослушные каштановые кудряшки, уже всем своим видом выражала крайнюю мечтательность и легкомысленность. Она и представить себе не могла, что люди могут быть плохими и вообще кем-то кроме великодушнейших и прекраснейших принцев и принцесс, которые всегда ласковы и заботливы и несомненно помогают в беде всем страждущим. Ведь не стал бы иначе добрый дяденька профессор, растивший её, говорить, что «за людей вы должны отдать свои жизни». А жизни отдают только за благородных принцев и принцесс — начитавшись сказок, раз и навсегда уяснила себе Такора. Поэтому холодность и высокомерие в поведении Катаромы, когда та обратилась к ней с вполне логичными и даже напрашивающимися вопросами «Кто ты?» и «Что ты тут делаешь?» совершенно не обидели молодую Элему. Потому что, если даже и создалось для неё некоторое недопонимание из этой ситуации, то по-детски невинное и прямолинейное сознание Такоры мигом его разрешило:

— Ты не человек! — мгновенно ответила Такора без всякой задней мысли, произнеся это даже торжественно. Как ребёнок, очень быстро разобравшийся в какой-то замысловатой игре и теперь упивающийся своей победой.

— Чего?!!!!!!!.. — с этого восклицания и началась дружба Элемы, сбежавшей из спецучреждения для поиска приключений, после прочтения книги о пиратах, и всегда хмурой Катаромы, ненавидящей тех, кто что-то «смеет вякать» в какую-либо защиту «каких-то жалких батареек».

Девушка жила одна, поэтому приютить бездомную не составляло труда. В полицию ей заявлять не хотелось, потому что странное поведение девушки она расценивала, как помешательство, и знала, что беднягу определённо отправят в клинику для душевнобольных, а нынешние времена с этим была такая неразбериха и разруха, что Катароме было искренне жалко всех бедолаг, находящихся там. «И всё из-за этих проклятых Элемов! Сколько волнений только лишь из-за того, что они чуть смахивают на людей, а раз так, что уже всё — лишайся нормальной жизни. Но зато оставайся гуманным! Гуманным… Вот и остались гуманными: помешанных, чуть ли не больше здоровых!» — часто думала Катарама в глубоком возмущении. Но небезосновательно — действительно, в те времена наблюдался значительный процент душевнобольных. Неизвестно, было ли тому причиной волнение вокруг Элемов, как предполагала девушка, или же ещё что, но ситуация была жуткой. Поэтому вроде как совершенно естественно получилось так, что Такора и стала жить с Катаромой. И за это время юная Элема ничуть не изменилась, хоть Катарома и разъяснила ей множество необычных и абсурдных для её сознания вещей. Просто воображение девушки, несмотря на её довольно уже зрелый 15-летний возраст, ещё остававшееся по-детски невинным и чистым, всё трактовало по-своему. Для Катаромы же Такора стала, как сестра, хоть и прожила она с ней всего-то две недели, однако более весёлого, озорного и живого создания девушка не встречала ещё никогда за всю свою 25-летнюю жизнь. Сама не заметив того, она полюбила Такору всем своим сердцем.

Это был самый обычный день, который самым обычным образом перешёл в самую обычную ночь. После долгого и изнурительного похода по магазинам, Катарома чувствовала себя жутко уставшей и злой, но это не мешало ей поминутно волноваться о том, выдержит ли Такоры груз, который та с такой детской восторженностью так скоро поспешила на себя взвалить… И она выдержала. Она выдержала тот самый свой груз до самого конца, и даже не волнуясь о том, что её ждёт. А ведь ждала её смерть. Но, странное дело, сейчас Такора не видела ничего трагичного в этом, хотя всегда боялась боли. Ведь что такое для неё боль? Она же теперь знает для кого всё это — это для людей! Для этих прекрасных существ. Да, именно прекраснейших и это точно, это теперь не только фантастический образ, потому что она сама узнала их, узнала, познакомившись с человеком, пожив с человеком. Она уже даже успела укорить себя, что сомневалась в том, что Катарома — человек, ведь она именно человек. Тот самый человек во всех её представлениях: чудесное, прекраснейшее существо, для которого и созданы были они — Элемы. Существо, хоть сначала немного странно, но всё же тепло принявшее её, отнёсшееся к ней по-доброму. Даже лучше, чем она представляла, когда её детское, очень чуткое сердечко чувствовало и сразу же утраивало каждую нотку доброты и ласки. Да, человек — самое лучшее создание, высшее создание, поэтому они — Элемы просто обязаны умирать ради них! И не то что трагично, но как же ей было хорошо с каждым шагом осознавать, что вот-вот совсем чуть-чуть и она выполнит перед человеком свой долг, что ещё немного и она послужит для этого прекрасного создания — Катаромы во благо. Вся её жизнь теперь висела на волоске, а это её невероятно счастливило… единственное чего она всё таки чуть-чуть боялась — это боли. Ведь всё равно ж будет больно и хоть стыдно за этот страх и совестно, но никуда его не денешь… Но ничего, это как к стоматологу сходить — может, немного и будет неприятно, однако как полезно!..

***

Как только первые капли крови коснулись лица Катаромы, она в ту же секунду осознала всё, что произошло, и поняла, кто на самом деле была Такора. Ослепительно прекрасные кристаллы блестели в свете ночного фонаря и только грязные пятна крови на них портили это безупречный блеск. С невозмутимым лицом Катарома долго-долго смотрела на этот блеск. Казалось, что это продлиться вечность, но как бы опомнившись, она медленно собрала кристаллы и в том же темпе, как и прежде, направилась по тому же направлению к дому, уже подсчитывая, как много она получит за обилие всей этой энергии.

Обратно в рай

Как же давно я не рассуждала просто так, без повода, почти ни о чём кроме самих рассуждений — о неясных абстракциях, о чувствах, истерически рвущихся из головы и сердца, об идеях, не поддающихся никакой логике и смыслу… По крайней мере, не рассуждала вслух, постепенно всё больше и больше замыкаясь в себе. Так я и не заметила, когда успела настолько сильно залезть под холодное и глухое одеяло сухой чёрствости, что стало не хватать воздуха — воздуха банальной, нелепой, необузданной, но совершенно свободной мысли. Хотя, может быть, это глупо — все эти дурацкие попытки выйти за рамки реальности. Потому как они бессмысленны. У реальности нет рамок, вселенная бесконечна и что бы то ни было — оно уже предусмотрено, иначе бы просто не существовало. И мы тоже, предрешены ещё с самого начала. Только вот всё никак не можем этого понять и осознать, ведь есть одна вещь, которая вечно будет мешать. Это страх. Вот что ставит рамки и лабиринты, заставляя теряться в тёмных закоулках неизведанного и бежать, бежать, бесконечно долго бежать от самих себя. Наверное, поэтому все с таким энтузиазмом восприняли создание Комнаты, поначалу… «Она излечит вас от всех фобий, освободит вас от бессмысленных страхов, боязней и невротической паники!» — уверял Джек Сайрон, её изобретатель. Электричество, я ненавижу всё, связанное с электричеством, а он утверждал, что когда мы чего-то сильно боимся, то испускаем особые электрические разряды какого-то странного тока. Сайрон открыл природу этого тока и заодно, как его можно блокировать, тем самым абсолютно безвредно буквально «удаляя» из организма излишний страх. Как аппендицит. Однако всё оказалось не так безоблачно: первый, второй, третий и все остальные испытуемые полностью сходили с ума уже через три часа, проведённых в Комнате. Но дерзкий учёный не спешил посыпать голову пеплом и упорно продолжал настаивать, что с его Комнатой всё в порядке, а теория работает совершенно. С отчаянием гладиатора он заявлял, что пропорции расчётов идеально выверены и никакие нужные человеку инстинкты самосохранения не затрагиваются. Очевидно, что за это на него обрушился шквал обвинений, угроз, проклятий и ненависти. Его даже хотели засудить и пожизненно кинуть за решётку, но не смогли — во-первых, он баснословно богат, во-вторых все испытания проводились исключительно с добровольного согласия каждого участника… Хотя, что это я, для суда второй факт не имел ровным счётом никакого значения. Во всяком случае, Джек Сайрон, не смотря ни на что и не жалея никаких средств, искал решение неожиданной проблемы. Первое время поиски шли полным ходом: люди, жаждущие приключений или лёгкой наживы или того и другого вместе, летели в комнату, словно мотыльки на огонь, и, собственно, примерно также заканчивали. Поэтому, когда «Адская Комната страха сумасшедшего учёного переполнила психиатрические лечебницы нескольких городов!», людской пыл приутих — человечество, наконец, осознало, насколько велик был риск превратиться в овощ. И как бы Сайрон не уговаривал, какие бы бешенные деньги не предлагал — никто больше не желал находиться в Комнате ни минуты.

— Возможно, он так попросту хочет всех прикончить — этот молодчик Джек, — однажды презрительно изрекла в пространство моя угрюмая соседка по комнате в общежитии. — Вот что богатство делает с человеком!

А теперь в Комнате оказалась я. Не из-за денег. От них я хотела даже и вовсе отказаться, хоть то был лишь слабый импульс, за мгновение перед тем как я вспомнила о больном брате и бедной матери… В общем, причина не в них. Всё дело в книжках, этих проклятых героических книжках о бесстрашных рыцарях, мудрых королях и прекрасных девах — я их любила с детства. Любила до одури, с остервенением, просто не могла не впиваться глазами в очередную страницу, когда решительный одинокий воитель смело смотрел в безликую злобную людскую стаю, собиравшуюся его разорвать. Возможно, поэтому меня с детства и тянуло ко всему отвергнутому остальными: к музыкальным группам, привлекающим чуть больше пяти зрителей на свои концерты, к множеству никому не известных выставок «современного искусства» и таким же театрам, к разным фрикам и изгоям. Всё в извращённой надежде ощутить свою исключительность, избранность — сознавать, что только я их понимаю, что только я могу их прочувствовать, что я, как тот воитель, одна против всего мира.

Конечно же, это было далеко не так, но ведь главное верить.

***

Комната представляла собой небольшое помещение с идеально гладкими платиновыми стенами, посередине стоял один стул из твёрдой резины, на потолке горела одна маленькая грушеподобная лампочка, напротив двери в одну из стенок был встроен экран. Как объяснил Джек, на нём каким-то образом будут воспроизводиться все мои надуманные фобии, и единственная беспрекословная обязанность, которую я должна исполнять — смотреть на них. Так Комната сможет «отыскать» тот нужный ток, который ей следует устранить, чтобы создать абсолютно бесстрашную меня. С печальной улыбкой этот худощавый молодой мужчина с волевым лицом и гордой осанкой добавил, что эффект я должна почувствовать сразу. Он был прав — на экране то и дело мелькали самые мерзопакостные насекомые и паразиты, которых только могло породить моё отвечающее за кошмары подсознание, а я, вместо того, чтобы по-привычному ужасаться, думаю вот сейчас о всяких глупостях.

В Комнату оказалось разрешено брать часы. С того момента, как я туда пришла, прошло тридцать минут. Пока всё идёт нормально. Осталось каких-то два с половиной часа. На экран я смотрела, почти не отрываясь — там мелькали всё те же мерзкие твари, но чем хуже становился их вид, тем больше я теряла к ним интерес. «А может быть это всё?» — непроизвольно подумалось мне, отчего где-то в глубине души возник отголосок неожиданно приятного удовольствия.

Я почти не знала слова «победа» или «выигрыш», настолько неизменна была моя неудачливость, и хотя я это уже давно осознала и смирилась, мне время от времени всё равно хотелось купить лотерейный билет или опустить монетку в автомат с игрушками. «А вдруг именно на этот раз всё получиться!» — надеялась я в такие моменты. «Совсем чуть-чуть и я по-настоящему стану исключительной!» — надеялась я сейчас.

Обычно, я злобно смеялась над этой своей надеждой, очень скоро отгоняла её, цинично развеяв перед самой собой целой вереницей логических доводов. Обычно, в этой надежде для меня не было ничего необычного, но сейчас она заставила удивиться, а точнее поразиться тому, как спокойно и хладнокровно я вдруг её ощутила. И вместе с тем мне как-то невзначай пришло на ум, что я ошибалась: я не стану избранной лишь оттого, что просто просижу на стуле три часа, пырясь в экран. Это неожиданно показалось моему мозгу таким очевидным, как дважды два четыре, и осознать это было почему-то так неприятно, что на мгновение мне отчаянно захотелось, чтобы дважды два равнялось пяти. Странно, а ведь раньше я не рассуждала так далеко — что-то мешало. Что-то, чего сейчас нет.

Внезапно экран потух. Я несколько раз моргнула, приходя в себя, и, как только я успела это сделать, он снова зажегся. На сей раз не было ни ножей, ни тарантулов, ни прочих элементов фильмов ужасов — передо мной возникло собственное воспоминание.

Седьмой класс, чопорная учительница математики, не спеша, раздаёт результаты сложной контрольной. Я безрадостно наблюдаю за ней с мрачным безразличием. Мне уже известен результат: тут и гадать нечего — я не решила ни одной задачи, и даже понятия не имею, как их исправлять. Нет, конечно, это не вселенская катастрофа, и я прикидываю в голове хиленький план насчёт того, что я буду делать дальше, но без энтузиазма и даже через силу — настроение безнадёжно поганое ещё с начала дня.

Плавным переходом картинка сменяется.

На экране уже школьный коридор, там после урока я стою и разговариваю с подругой — умной, весёлой и лёгкой на подъём отличницей. Её взгляд — обычно живой и беззаботный — грустен, а стройная фигурка неестественно напряжена. Она, как и я, завалила контрольную. Я всем своим видом выражаю неподдельное сочувствие и пытаюсь её подбодрить. Но в душе у меня совсем другие чувства. Я впервые за весь день ощущаю облегчение и искреннюю радость от этого. Всё, что есть доброго во мне, исступлённо кричит «Она же твоя подруга! Она всегда делала для тебя только хорошее! Она столько раз тебя выручала! Как ты можешь?!», а разум скептически замечает «Чудная ты, ведь теперь тебе не у кого будет спросить ответы, как ты хотела сделать на уроке». И всё равно, не смотря ни на что, я никак не могу отогнать, скрыться или убежать от этой проклятой радости.

Плавного перехода больше нет. Кадры хаотично сменяют друг друга в безумном ритме — дикой пляске самых позорных моментов моей жизни, самых гадких случаев, наполненных всеми теми мыслями и чувствами, за которые мне когда-либо было стыдно. И я каким-то образом успеваю разглядеть каждый из них.

Экран вновь гаснет. Неожиданно. Или вроде как я должна так думать, что неожиданно, и, наверное, хотя бы вздрогнуть. Однако мой пульс и дыхание абсолютно ровные, как и были на протяжении всего времени. И нет, это не какая-нибудь анемия восприятия — я вспомнила и прочувствовала каждый оттенок тех пережитых эмоций, я будто снова пережила все эти ситуации, но на сей раз без тени беспокойства, как будто бы вспоминала об обыденной прогулке по парку, а не о…

— Я чудовище? — безразлично спросила себя я.

— Нет, — также безразлично я сама себе ответила, — проблема лишь в том, что неуверенность в себе порождает комплексы, комплексы порождают излишнее самолюбие, излишние самолюбие усиливает неуверенность в себе. Замкнутый круг, и чем больше оправданий, тем он крепче.

А теперь у меня нет оправданий. Раньше что-то помогало мне оправдываться, а сейчас… Сейчас «чего-то» нет. Хотя не важно, просто бред, и этого мало, чтобы свести меня с ума. Да, нет смысла отрицать, но и признаваться пока рано. Я не монстр. Монстр не может любить такие прекрасные песни, которые люблю я. Не сможет упиваться теми прелестными картинами, которыми упиваюсь я, не способен истинно восхищаться теми великими людьми… Додумать я толком так и не успела: экран опять включился.

Очередное воспоминание. Вопреки своей привычке я пришла на популярную многолюдную выставку. Никогда не любила толпу и презирала её грубую пошлость с особенно болезненным жаром. Тем не менее, иногда исключения для «масс-культа» всё же делались. Одно из них — выставка Алека Манди, художника-сюрреалиста, выделяющегося поражающей воображение прорисовкой каждой детали. До Сальвадора Дали он, конечно, не дотягивал, но в отличие от него Алек рисовал вполне реалистичные вещи… Сам он называл себя последователем Магритта, и его соединение стилей Дали и Рене казалось настолько потрясающим, насколько я могла себе представить. Мне безумно нравились его картины, я была счастлива увидеть его на выставке вживую, тем более с расстояния в несколько метров, и всё равно… Как я ни благоговела перед ним, как ни была очарована, как ни восхищалась, но маленькое несчастное пятно грязи на его ботинке и неуклюжий чёрный жилет, висевший на нём мешком, мучили меня, словно соринка в глазу, от которой никак не избавиться, разъедали все светлые впечатления каплей злорадного удовлетворения, имя которому «у каждого свои недостатки, и они есть даже у великих». И я наслаждалась всякий раз, когда находила эти недостатки. А ведь мой внешний вид тогда и сейчас много-много хуже…

Экран едва заметно мерцал, показывая ещё что-то в том же духе, но мне было всё равно. Я знаю, я уже всё знаю, и вновь я совершенно спокойна, до тупого безразличия. Это моя природа, и я ничего не могу с ней поделать, даже если захочу.

Тем временем на экране возникло новое воспоминание. Я с ещё одной подругой — обаятельной и позитивной непоседой, стою около забора. Забор кажется высоким и неприступным, однако только на первый взгляд. Деятельная подруга с присущей ей энергией и задором находит кучу вариантов как через него перелезть и не медлит воспользоваться одним из них. Попутно она уговаривает на шалость и меня, но безуспешно — я наотрез отказываюсь с напускной скукой на лице. А в душе у меня… тоже скука. Застоялая пассивная скука. На самом деле я и не против перелезть через дурацкий забор, и мне даже не лень, я спокойно могу, вот только… не хочу. Не хочу взять один стул, на котором сейчас сижу и разбить один экран вдребезги, не хочу закричать и, до крови разбивая кулаки, стучать в одну дверь, пока не услышат и не выпустят, не хочу… Я хочу быть такой, как все, ведь они тоже не захотели.

Стрелки циферблата говорят мне, что прошло два с половиной часа. Я одна за всех или одна против всех? Если у меня был хотя бы такой выбор, то, возможно, к этому времени я тоже превратилась бы в овощ, но у меня никогда не было выбора. Жить или умереть? Нет. Жить или существовать в состоянии в разы хуже смерти? Да. В этой комнате… Мне не сойти с ума в этой комнате. Я и так уже давным-давно рехнулась.

Экран выключился и, кажется, окончательно — минута шла за минутой, а на нём не мелькало больше ничего. И всё же он продолжал показывать: мрачной тенью в его стекле отражалось жалкое, уродливое пугало, с потрёпанной головой и огромными мешками под глазами.

***

Все три часа Джек работал над чертежами и планами своих новых задумок, беспечно и непринуждённо. Как будто бы не существовало никакой Комнаты прямо напротив него, как будто бы не было никаких бесчисленных попыток найти ту ужасную роковую ошибку в расчётах, как будто бы не горела неукротимым огнём надежда в груди. И когда таймер возвестил о прохождении трёх часов, он, не спеша, поднялся, лёгким, но безукоризненно чётким движением поправил прекрасно сидящий на нём костюм и точной, величественно небрежной походкой направился открывать Комнату. На лице у него не отражалось ничего, кроме разве что высокомерного равнодушия — его повседневного выражения — словно он ни капли не волновался, повернётся ли наконец фортуна к нему лицом или это будет очередной провал.

Однако, когда твёрдым, уверенным шагом из платиновой коробки вышла нескладная девушка, совсем недавно не внушающая никакого доверия, и взглянула на Джека ясным, осмысленным взглядом, привычное хладнокровие оставило его.

— Получилось, — едва смог выговорить он, но через мгновение повторил уже громче. — Получилось! Получилось!!!

От нахлынувших чувств изобретатель схватил девушку за плечи и закружился с ней в безудержном вихре. Она молча подчинилась, и даже слабо улыбнулась, наблюдая за искренним восторгом мужчины, одержавшего одну из важнейших побед в своей жизни.

— Вы! — воскликнул он в упоении, — Вы представить себе не можете, как я Вам благодарен! Вы замечательная! Уникальная! Исключительная!

К его удивлению отрешённое лицо девушки вдруг скривилось, она резко остановилась и с мягкой настойчивостью оттолкнула Джека от себя.

— Перестаньте, — устало сказала она, без малейшего намёка на кокетство, присущего этому слову. — Это так вульгарно, и, скорее всего, совсем не в вашем стиле… — потом будто что-то сообразив, она внимательно посмотрела ему в глаза. — Вы ведь проводили испытание Комнатой на себе?

— Конечно, — растеряно произнёс Джек. Такой неожиданно простой вопрос застал его врасплох. — Думаете, я бы позволил хоть одному человеку зайти в эту комнату, если бы не проверил всё на собственном опыте?

Девушка промолчала.

— Но она работает! — после неловкой паузы бесстрастно произнёс Джек с явным вызовом, — Я с детства боялся тараканов и…

Внезапный взрыв смеха не позволил ему договорить.

— Тараканы! — смех девушки стал ещё громче. Сайрон хотел бы забеспокоиться, но не смог — ничего общего с истерическим припадком сумасшедшего этот звонкий, искренний, добрый смех не имел. И всё же, от такой необычной реакции он сильно удивился.

— Кто бы мог подумать… Тара… тараканы, — то и дело слышалось сквозь «хи-хи» и «ха-ха». Джек молчал. Он уже оправился от замешательства и с достоинством терпеливо ждал, пока девушка закончит. Когда же последние смешливые нотки улетучились даже с её лица, он, тактично кашлянув, констатировал:

— Просто прекрасно, что вы настолько в порядке.

— О да, — пожала плечами девушка. — Знаете, мистер Джек Сайрон, а ведь Вы — змей искуситель.

— Возможно, Вы правы, мисс Мери Тейк, — спокойно отреагировал Джек. — Во всяком случае, я презираю религию, — слова девушки полностью его отрезвили, и он вернулся в прежнее душевное равновесие. — А теперь прошу, пройдёмте в мою лабораторию, я должен проверить ваши показатели.

— Я так понимаю, вы и в Бога не верите? — с улыбкой спросила Мери, послушно подавая руку для измерения пульса.

— Нет, не верю, — бросил он, сосредоточившись на приборе и даже не заметив, как странно вдруг посмотрела на него мисс Тейк.

— Кстати, я так и не увидела ни в одной газете, а как на самом деле называется Ваше изобретение?

— Не знаю, — беспечно произнёс он, записывая пульс девушки, частоту дыхания, размер зрачков и все прочее в какую-то таблицу. — Может быть, Вы её как-нибудь назовёте?

— Ну, раз «Адская комната страха» — уже было в Times, то как насчёт «Пугающая комната»?! Конечно, звучит похуже, но зато что-то новенькое, — мисс Тейк опять захихикала, так свободно и непринуждённо, словно на посиделках с закадычными друзьями.

— Вы издеваетесь, — покачал головой Джек, не отрываясь от записи. Он снял все нужные данные и теперь усердно что-то высчитывал.

— Вовсе нет, — вдруг очень серьёзно произнесла Мери, — Ваше изобретение — величайшее в мире!

— Лучше лекарства от рака? — ухмыльнулся он.

— Оно необходимо очень многим, — не обратив на сарказм Джека никакого внимания, продолжала девушка, всё ещё серьёзно, но так просто и безразлично, как будто говорила какой-нибудь неопровержимый факт вроде «трава зелёная». — Как жаль, что те, кому оно нужно, скорее умрут, чем им воспользуются. Хотя они это уже делают…

— А как насчёт Вас? — выпалил Джек чуть менее хладнокровно, чем хотел.

— Меня? — Мери дёрнула губки в застенчивой улыбке. — Я постараюсь исправно платить, до тех пор, пока могу это делать.

— Что, простите? — Сайрон перевёл взгляд от своих вычислений на Мери, а потом, нахмурившись, резко обратно на вычисления.

— Не смотрите на свои цифры, — махнула рукой девушка. — Я нормальная, не беспокойтесь. По крайней мере, в рамках понятия нормальности нашего уважаемого общества, — Мери закатила глаза. — Просто я питаю слабость к красивым и непонятным высказываниям.

Она намеренно неуклюже повернулась прямо к лицу изобретателя и, поставив локти на стол, чтобы руками подпереть подбородок, пристально взглянула в его ярко-карие глаза. Этот чудаковатый жест каким-то образом подействовал на Джека успокаивающе.

— Вы читали Мастера и Маргариту?

— Да, прекрасная книга, — глуховатым тоном задумчиво ответил Сайрон. Как будто звуковые волны доходили до него медленнее, и он не до конца услышал и понял вопрос.

— Это моя любимая книга!

Сосредоточенно-напряжённое лицо Джека на мгновение прояснилось.

— А я слышал, что в церкви она считается «вне закона», — как бы невзначай бросил он.

— Да, несомненно, ведь эта та редкая книга, которая заставляет действительно поверить в Бога, — с нежным благоговением в голосе ответила Мери.

— А как же Библия? — «принял вызов» учёный. Эта странная, полудикая неряха в затасканном синем свитере по непонятной пока ещё причине нравилась ему всё больше и больше.

— Я не читала Библию, — без тени стыда или сожаления призналась мисс Тейк. — Только самые главные истории, и то не в оригинале. С другой стороны — это не важно.

— Думаю, священник на исповеди не будет столь лоялен к такому отношению, — хохотнул изобретатель. Сам не заметив того, Джек, который ещё несколько минут назад вёл сложнейшие расчёты, сейчас расслабленно развалился в своём кресле и полу лениво рассматривал свою собеседницу. Мужчина всё пытался уловить, что же заставляет его взглянуть на эту девушку не просто как на удачный эксперимент.

А в её глазах тем временем заплясали загадочные огоньки.

— Тараканы, мистер Сайрон, — прищурившись, произнесла девушка, забавно растягивая слова. — Тараканы — вот и вся исповедь.

Джеку было неприятно признаваться себе, но в очередной раз он не смог понять невразумительную реплику Мери.

— Скажите же, наконец, что вы имеете в виду!

— Хорошо, только не перебивайте, — шутливо скорчив гримасу вроде «так уж и быть», девушка поудобнее устроилась на своём месте и с легкомыслием, призванным скрыть напряжение глубоких раздумий, начала почти шёпотом:

— Адам и Ева сполна заплатили за то, что покинули рай, но с их потомков спрос ещё больше, чтобы туда не вернуться… Такие слова могут показаться нелепыми, но что на самом деле должно вызывать вопросы, так это древо познания, которое стоит не где-нибудь, а именно в Раю… И даже если забыть про него, есть в той истории вещь намного страннее — это змей. Подумать только, воплощения зла — в раю. Забавно, правда? Вот такая вот она — райская жизнь, даже Библия не даёт гарантии, что там, на небесах всё обязательно будет хорошо. Но к тому ли это ведёт? Когда я назвала Вас змеем-искусителем, то вовсе не хотела оскорбить или ещё что-то, наоборот, это был комплимент. Наверное, самый серьёзный комплимент, на который я могла расщедриться. Вы мне очень напомнили одну писательницу — великую женщину, но, на мой взгляд, при всём своём невероятном уме и таланте совершившую одинаковую с Вами ошибку в безупречных расчётах. С высоты своего величия вы просто представить себе не могли, что значит быть ничтожеством. А вот я знаю. Хотя, по моему виду не сложно догадаться. И я верю в Бога, потому что он знает, что делать с такими, как я. Он знает, что делать со всеми…

— И что же с нами надо делать, — Джек вовсе не хотел перебивать Мери, но не смог не воспользоваться маленькой паузой в её рассказе.

— Ни-че-го! — с расстановкой произнесла девушка. — Вы когда-нибудь, хотя бы на секунду задавались вопросом, что на самом деле сделали Ева и Адам? А ведь они просто приняли решение, самостоятельное решение. Теперь же представьте, что будет с людьми — со всем человечеством и каждым по отдельности, если наступит совершенный дивный новый мир? Если исчезнут болезни, старость, горе и печаль? Если каждый будет в равной степени иметь все мыслимые и немыслимые богатства, если любое стремление будет безоговорочно поощряться, а любое желание безоговорочно исполняться, не успев толком возникнуть? Вы не знаете, да? А вот Ваша Комната даёт исчерпывающий ответ на этот вопрос.

Закончила Мери неожиданно тихо, даже для самой себя.

— И всё-таки я не понимаю, — пожал плечами Джек.

— И не надо, — как-то очень грустно вздохнула девушка, — уже незачем: времени почти не осталось. Может быть сто лет, может пятьдесят, а может быть десять — мир на пороге ядерной войны, и, раньше или позже, когда-нибудь она начнётся. Судьба каждому даёт кредит. В Индии он называется кармой, в обиходе — фортуной. Кому-то даётся больше, кому-то меньше. Но следует помнить, что чем больше кредит, тем больше приходится возвращать. А мы нахватали слишком много кредитов, нам больше нечем заплатить, и чтобы вернуть долг, Бог заберёт нас всех обратно в рай.

— Кажется, я, наконец, уловил, к чему Вы клоните, — с удивительной весёлостью произнёс Джек. — И правда, порой, нам действительно бывает ужасно трудно и, кажется, что всё летит к чертям. И знаете, может это прозвучит банально, но вот что я вам скажу: главное, такие моменты не поддаваться панике и депресcии.

Лицо мужчины вдруг засияло почти детской непосредственностью, а глаза заискрились прекраснейшим во вселенной светом чистой, непринуждённой, свободной мысли.

— Не хороните себя и мир раньше времени.

Мери взглянула на появившуюся у него улыбку, на его статную осанку, на римский нос, гордо поднятый вверх, на весь его вид, сам по себе воплощающий непрогибаемую мощь, силу стремления и благородство справедливой цели, и ей невольно вспомнилось солнце, сиянию которого совершенно безразлично сколь скорую смерть ему обещают. Тогда мисс Тейк впервые за долгое время, а, может быть, и за всю жизнь вздохнула полной грудью. Но не просто очередную порцию кислорода и примесей. То был настоящий воздух, живительный и совершенный воздух абсолютного счастья, и девушка, нисколько не волнуясь, выдохнула это счастье, ведь оно теперь никуда не денется, если она сама его не оттолкнёт.

— Я поcтараюсь, — произнесла она с такой мягкостью, будто голосом удерживала хрупкий китайский фарфор, — я очень постараюсь.

Надежда

«Останови поток!

Исчезни, как всё исчезает,

Почему мне так нравиться то,

Что меня разрушает…»

Ровно, глубоко и спокойно, в такт мерному тику часов на стене — так дышала или пыталась дышать Мелиса, сидя у огромного окна своих шикарных апартаментов, расположенных на последнем этаже высочайшего небоскрёба в городе. Перед ней открывался чудеснейший вид, её окружал совершенный комфорт, но вместо того, чтобы просто наслаждаться всеми этими благами жизни, девушка целиком и полностью сосредоточилась на своём дыхании, то и дело срывающемся с назначенного ритма. Да, она волновалась, эта двадцатипятилетняя гордая и неприступная красавица в самом расцвете сил и юности сейчас дрожала, как маленькая робкая девчурка.

«Спокойно! Всё хорошо, всё просто отлично!» — прокручивала у себя в голове заезженную исцарапанную пластинку Мелиса. Даже старая и дряхлая, эта пластинка не утратила ни капли своей популярности и обещала ещё всё и вся пережить. Наверное, была бы Мелиса обычной девушкой, то бы посмеялась сейчас над своей тривиальностью, но сейчас она как никогда чувствовала, что отличается от всех остальных, однако по возможности старалась не думать об этом… Для большей храбрости девушка решила отхлебнуть очередной глоток вина из бокала, стоявшего около неё на маленьком изящном письменном столике. Но когда рука потянулась к напитку такого желанного забвения, взгляд Мелисы невольно уцепился за ещё одну вещь, лежащую подле её цели. На секунду её сердце сжалось в каком-то неистовом трепете, но тут же снова окаменело. Нет, не дождётесь, она не передумает, не изменит своего решения — резким движением её рука поменяла направление и яростно стряхнула со стола мерзкую вещицу. Однако, как только пустой флакончик из-под снотворного упал на пол, звук его столкновения с твёрдой поверхностью оглушающим звоном отозвался в ушах Мелисы, и ей снова отчаянно захотелось невозможного. Но и этот дерзкий порыв непослушной внутренней воли к жизни она подавила ещё большей силой — непоколебимой уверенностью в собственном выборе. Тряхнув головой, девушка который раз «вытрясла» из себя глупые желания и, всё-таки взяв бокал, медленно встала с антикварного резного кресла, направившись к своему роскошному ложу. Её элегантное серебристое вечернее платье тихо шелестело и этот шелест, являясь единственным звуком, раздающимся в квартире, как будто пел ей колыбельную… или же панихиду.

А теперь спать, забыть обо всём и просто спать. Прекрасные каштановые локоны раскинулись на мягкой подушке, стройную фигуру накрыло нежное одеяло и малахитовые глаза, словно двери в дивный, но недостижимый мир, не спеша, но неумолимо закрывались, так и не давая даже одним шажком вступить внутрь этой неповторимой совершенной вселенной, находившейся прямо за ними. Так близко и так недосягаемо далеко.

Осторожно, жизнь закрывается… навсегда.

***

Куда исчезло притягательное тепло кровати и сладкая дрёма забытья?

Почему так холодно?

Мелиса очнулась посреди заснеженного поля и никак не могла понять, что с ней произошло. Умерла ли она уже и это такой «тот свет» или это глубокий тяжелый предсмертный сон? Девушка лихорадочно оглядывалась, силясь найти хотя бы слабый намёк от ответа на её вопрос. Но ничего не было, вокруг простиралась только мёртвая снежная пустыня, в каком-то диком коктейле смешивающаяся с пасмурными тучами без единого просвета. Мгла вокруг была настолько матовой и непроницаемой, что девушке даже начало казаться, что, пока она спала, кто-то уменьшил её до микроскопических размеров и засунул в шарик сливочного мороженного. Да и холодно тут было, как в морозилке и, что ни говори, а её платьице совершенно не было рассчитано на такую погоду, поэтому Мелиса первым делом решила, что самым разумным будет, прежде всего, начать двигаться и желательно двигаться не на месте, а идя хоть в каком-то направлении. Не важно зачем и куда, главное, это хоть немного её согреет… наверное. Да, полной уверенности не было, но помимо жажды тепла в ней явственно начала ощущаться какая-то очень мощная повелительная сила. Как неумолимый приказ, где-то в глубине сознания Мелисы звучал призыв идти — так было надо. И девушка встала и пошла, потирая продрогшие голые плечи. Каким-то комичным казался путь маленькой одинокой фигурки по бесконечным белоснежным просторами. А самой же Мелисе было одновременно смешно и грустно от всего этого бредового кошмара. Она не имела понятия, что случилось, и тем не менее ступала твёрдо и решительно — как человек, который точно знает, что делает, она хотела всё закончить раз и навсегда, и всё равно сейчас упорно шла вперёд — как человек, который не собирается останавливаться ни перед чем. Что она делает? Хотелось бы ей самой это знать, но в уме девушки была настоящая сумятица: она уже ничего не ведала, да и не хотела ведать. Тело чувствовало себя до странности бодрым, а вот душа — безмерно упавшей.

И вдруг, погода, словно желая подстроиться под диковинное настроение Мелисы, резко изменилась — разразилась снежная буря. Она налетела стремительно и неожиданно. Подлым толчком в спину неистовый порыв ветра свалил девушку с ног, а когда она неимоверными усилиями сумела подняться, то во всей красе увидела перед собой столь же страстный, сколько безумный танец снега и ветра. Вся необузданность непогоды, вся дикость природы разом обрушились на неё, втянув в своё сумасшедшее действо. Ветер снова попытался сбить девушку с ног, но не тут то было — на этот раз она стояла крепко. Но стояла она не долго — не прошло и минуты, как девушка снова пошла, на этот раз уже вопреки снежному бурану. И вновь она шла, не разбирая дороги, спотыкаясь и падая, поднимаясь и снова идя, всё по той же нелепой и абсурдной причине — без причины. На глазах Мелисы выступили слёзы, однако не из-за холода или бьющего в глаза снега, а скорее от досады и какой-то бессильной, но яростной злобы на саму себя. Вот зачем, зачем она идёт?! Зачем тащиться даже сквозь ужасающую бурю? Почему просто не упадёт и не позволит всем этим снегам поглотить её? Как бы ей сейчас невероятно хотелось узнать, что заставляет её так мучиться, и она бы наверняка смогла бы наконец закончить всё раз и навсегда. Однако это место вокруг неё не давало никаких ответов и Мелисе оставалось только исступлённо идти в никуда и лишь реветь от собственной слабости и отчаяния. Холодно, больно, тяжело и, что самое смешное, совершенно бесполезно, ведь она уже, казалось бы, всё давно для себя решила…

«Как всё это до ужаса глупо! Жизнь глупа, а смерть ещё глупее» — Мелиса нахмурилась: только пустой философии ей не хватало, но мысли сами, против её воли, лезли в голову, сшибая друг друга и разрывая на части мозг, подобно обезумевшей толпе, запертой в горящей комнате. Ещё секунда и девушка, наверное, сошла бы с ума, но слабый огонёк, неожиданно мелькнувший посреди всеобщего буйства вокруг, вдруг будто бы выхватил её из царившего везде хаоса. Как завороженная, она приковалась взглядом к этому туманному, почти незаметному мерцанию и увлечённо наблюдала, как огонёк то становиться ярче, то почти затухает, но светит. Светит. Светит!

Забыв обо всём, Мелиса ринулась к нему, уже не обращая внимания ни на мороз, ни на ветер, ни на снег, в котором ноги утопали, словно в болоте. От резкой смены скорости девушка стала ещё больше падать и спотыкаться, да что уж там — на каждом шагу она срывалась и проваливалась в леденящую белую пену. Но чем больше она падала, тем упорнее она поднималась, тем яростнее шла к цели. Каждый шаг давался ей с ужасным трудом, но девушку это давно перестало волновать — с тех пор, как она увидела огонёк, к которому стремилась теперь всеми силами.

«Там наверное костёр! — почти радостно воображала Мелиса. — А где костёр, там и люди, и, скорее всего, у этих людей есть тёплый суп и чай…»

Мелиса вновь упала, и на этот раз провалилась даже глубже, чем обычно — очевидно, в этом месте была яма — но, хоть и не с первого раза, она снова встала и продолжила путь, стараясь не упустить из виду манящий огонёк.

«Нет, нет, не скорее всего, а точно! — продолжила прерванные падением фантазии девушка. — Там точно есть горячий суп и чай. И люди, обязательно добрые люди!»

Ноги Мелисы стали совсем деревянными и едва передвигались, холод проник во все атомы тела, но она всё равно шла с самым упрямым упрямством.

«Там я согреюсь, там мне помогут, обязательно и успокоят, там всё будет хорошо… Надо только суметь дойти. Ну давай же, Мелиса, последний рывок! Ещё чуть-чуть!» — и это правда был её последний рывок: поначалу почти невидимый иллюзорный огонёк теперь явственно начал проступать и даже стал обретать форму, форму л… Нет, нет, не может быть, это ей кажется, это всё из-за бури ничего толком не разглядеть. Надо просто подойти ближе, ближе, ещё ближе… Да как же так может быть!

Мелиса ледяной статуей застыла перед «желанным костром с людьми, поддержкой и теплом» на деле оказавшимся обычной лампочкой на высокой подставке. Бесконечно долго девушка смотрела на неё. Она никак не могла поверить в то, что видит, просто отказываясь наблюдать, как рушатся все её мечты. Как умирает её последняя надежда… Да, надежда — то странное существо, которое всегда умирает позже всех, даже позже, чем душа. Вдруг разом потеряв все силы, Мелиса рухнула на колени.

«Всё кончено, — пронеслось в голове девушки — всё кончено!».

Но почему-то упасть до конца она и сейчас никак не могла. Нежданно и не к месту неожиданно в ней вновь проснулась та таинственная повелительная сила, упорная, ничему не подвластная и неумолимая, и Мелиса, сама не понимая из-за чего, снова ей подчинилась. Будто и не своей рукой девушка потянулась к лампочке, не своими пальцами обожглась об неё и опустилась вниз, ощупывая подставку. Не своими мыслями она думала найти там провод от питания и не своими глазами увидела лишь отверстие для батареек.

— Да, вот теперь и правда всё кончено! — хрипло воскликнула девушка на этот раз совершенно самостоятельно.

— Слышишь?! Кончено! Конец спектакля! — обратился к небу её пронзительный крик. — Всё! Больше ничего нет! Так можешь же ты наконец отпустить меня?!.. Ну пожалуйста…

Страшная безысходность наполняла каждое слово Мелисы. Она с самой сильной мольбой, на которую только была способна, смотрела на неприглядное матовое небо. Она не знала к кому обращалась, но когда так безрассудно и безудержно чего-то желаешь, разве важно от кого это получишь? А Мелиса желала именно так, желала наконец освободиться, обрести долгожданный покой, и она остервенело ждала, когда желанное придёт к ней. Так, стоя на коленях, обдуваемая яростным ветром и пронизываемая ледяными иголками холода, она ждала, ужа давно ничего не чувствуя.

Минуту, две, три… Девушка ждала целую вечность, но ничего не происходило. Сколько бы она не ждала, не менялось ровным счётом ничего.

— Чего же ты хочешь? — пропитанным горечью и обречённостью голосом девушка вновь обратилась к пустоте. Впервые за долгое время ожидания она оторвала взгляд от неба и огляделась по сторонам, в очередной раз бесплодно ища ответа. И в который раз она не могла его найти. Не могла, пока её взгляд не упал на ту самую лампочку, продолжавшую безмятежно светиться, давая просвет этому мрачному умопомрачению повсюду, но этот просвет был такой жалкий и даже нелепый из-за своей бесполезности. Однако взгляд Мелисы невольно задержался на лампочке… Зачем всё это? Кто так зло пошутил над этим несчастным миром? Для чего нужна эта дурацкая пародия на светильник?

«Глупая лампочка, — подумала девушка после короткого созерцания и добавила чуть погодя, — а я ещё глупее!»

Все мышцы и органы внутри Мелисы давно превратились в камень от мороза и отсутствия движения, но неизвестно откуда девушка всё же нашла в себе силы встать с колен и идти. Идти назад. И всё было точно так же, когда она шла к свету, а не от него, вот только лицо девушки незримо изменилось. Хотя красивые, утончённые черты физически остались прежними, но теперь они приобрели какое-то застывшее выражение безнадёжной пленённости. Как у раба, вдруг в полной мере осознавшего своё положение и одновременно с этим то, что он ничего никогда с этим положением сделать не сможет. И ещё если раньше девушка бежала без оглядки, то сейчас она оглядывалась поминутно и как будто не просто так — каждый раз она щурилась и что-то подмечала. Вдруг она резко, словно по команде, остановилась и так же резко развернулась, необыкновенно удовлетворённо вглядевшись в разрываемое бурей пространство.

«Да, вот так хорошо, просто отлично. Прямо как тогда, когда я увидела этот злосчастный огонёк в первый раз», — довольно подумала Мелиса и, глубоко вдохнув морозный воздух, ринулась обратно к лампочке.

«Добрые люди! Забота и понимание! Горячий суп!» — вновь и вновь проговаривала про себя девушка, сквозь бурю несясь к слабому мерцанию.

Страх

"Грандиозная выставка молодых художников! Уникальные таланты! Не пропустите!" — помпезно, не оригинально и даже чрезмерно пафосно. Видимо, креативный директор у тамошних рекламщиков ушёл в запой или же дела с отделом кадров совсем плохи. Тем не менее, это не помешало Элайзе повесить столь безвкусную рекламу посередине своей комнаты и поминутно с умилением любоваться «зрелищным» текстом и странной композицией с претензией закоса под Пикассо чуть пониже. Хотя у девушки были на то довольно веские причины, ведь она была непосредственной участницей сего действа, а именно выставки… Ну, то есть почти участницей: пригласить-то её туда пригласили, а вот картину для выставки она только собиралась написать, не смотря на изрядно поджимавшие сроки. Однако следует отметить, что заминка была оправданная, потому как, исключая не самую лучшую рекламу, выставка действительно была несказанно важная, ведь из года в год она выдавала полноценную путёвку в жизнь тем, кому удавалось на ней засветиться. Так что оплошать там было недопустимо и, как говориться, лучше несколько раз подумать, прежде чем что-то написать. Вот Элайза и думала, день думала, второй, а там глядишь и неделю всё думала и думала. И сейчас, сидя перед белоснежным холстом, она тоже думала, чтобы такое интересненькое могло бы выразить враз весь её талант и вместе с тем быть ярким, необычным, новым, смелым, поражающим воображение, пронизывающим до мозга костей… В общем, задач хватало, поэтому метания по закоулкам собственной фантазии в кропотливых поисках этого самого супер «чего-то» были долгими и мучительными.

— Ааа, да что же это такое!? — воскликнула девушка и, в который раз уже за последнее время, вскочила со стула напротив холста и нервно зашагала по мастерской.

— Ну что, что, что, что же мне написать? Времени то уже совсем нет, и сегодня я уж точно не имею права отойти от полотна, так ничего и не сделав! — рассуждала Элайза, маршируя от стенки к стенке. И что ни говори, она была совершенно права, пора было уже что-то делать и если раньше она ещё могла отложить всё на потом, ссылаясь на извечное «да ещё целая вечность впереди», то теперь она точно уже «вылетела из самолёта вниз головой» и самое время было придумывать «как раскрывать парашют».

— Но ведь это такая важная выставка, — вдруг захныкала девушка, апатично опустившись на стул, — а вдруг у меня выйдет какая-нибудь посредственность или вообще бред? Другого шанса тогда не будет!

Элайза уже готова была расплакаться, ведь и с вдохновением всё было в порядке и краски свежие, но как только она находила вроде как стоящую идею и, схватив краски, бежала творить, то внезапно перед самым холстом её что-то останавливало:

— А если вдруг эта композиция покажется всем слишком мрачной?

— А если эта идея будет выглядеть слишком запутанной?

— А смогу ли я так хорошо проработать все эти детали?

Вот так и «озаряло» Элайзу каждый раз в таких случаях, и по прошествии всех этих недель мало что изменилось — девушка всё также сумбурно кидалась из крайности в крайность:

— Так, по результатам прошлых выставок выходит, что большинству нравятся радужные и цветастые картины, — однажды подсчитала статистику девушка и, похвалив собственную сообразительность, уже готова была начать картину, но…

— Но ведь это будет крайне глупо, стремиться понравиться большинству — так я никогда не выделюсь из серой массы!

И Элайза снова предавалась мучительным раздумьям, ерошила волосы, чесала затылок, яростно пыталась придумать что-то такое… Вот такое! И снова придумывала, снова загоралась идеей, неслась к холсту, но опять затухала прямо перед ним… Однако ж, в редких случаях, она успевала таки нанести пару мазков, но опять не то, опять не так и несчастный мольберт чуть ли не со свистом летел на пол.

А ведь сколько раз она убеждала себя, что так нельзя, что надо прекратить уже выделываться и творить так, как она всегда творила: просто, легко, с весёлым смехом. Но какой тут смех, если эту картину будут оценивать столько разных шишек, если нет ни малейшего права на ошибку, если неудача хоть в одном штришке приведёт к полнейшему краху. На этой выставке же и заклеймить на вечный позор могут. А позора не хотелось, да и вообще-то хотелось триумфа, хотелось их всех там с ног посбивать своей харизмой, оригинальностью, своим гением художественного мастерства…

“Поэтому, соберись Элайза! Ты должна с одного удара выбить десять страйков“ — напутствовала себя девушка месяц, неделю, день назад и сейчас, в очередной раз с блеском в глазах глядя на пустое полотно.

И вот уже снова в голове что-то промелькнуло, и она готова взять краски и рисовать… Ан нет, опять нет — очередная идея слишком банальна, кисточка слишком тяжелая. И вот почти что расправленные плечи вновь опускаются, спина сутулиться, голова поникает.

— Нет, не могу… не могу больше, — обречённо вздохнула девушка, — устала, ничего не могу придумать, всё не то, везде есть изъян, недопустимый изъян… И что ж мне с тобой делать?

Элайза безнадёжно взглянула на холст и, горько усмехнувшись, начала вспоминать все свои метания и мучения в поисках злосчастного «чего-то».

«А может я просто бездарность? — как-то вдруг мимоходом подумалось девушке. — Может, я зря ищу — этого чего-то просто нет или нет у меня сил и таланта почувствовать это?»

— А ведь точно! Тогда всё сходиться, — уже вслух сказала Элайза, грустно улыбнувшись белому холсту. Да, всё верно — бездарность. И почему она подумала об этом только сейчас? Раньше она просто рисовала и тупо радовалась лишь этому, но вот тут вдруг увидела истину… Увидела, да…. Стоп! Увидела!!! Ну конечно!

Буквально прошибленная новой идеей девушка не просто вскочила со стула, а спрыгнула с него, как с раскалённой сковородки.

Ну конечно, вот и ответ, вот она и увидела то, что надо! От радости Элайза схватила мольберт и весело затанцевала с ним по мастерской.

— Ну что, за работу, малыш! — наконец поставив полотно на место, воскликнула она, весело смеясь.

*********

Как и было обещано в рекламе, выставка оказалась грандиозной: тысячи прекраснейших картин раскинулись в шикарнейшем дворце, просто пестрившем роскошью. Дамы в прелестнейших старинных платьях приветствовали всех на входе. Элегантные официанты подавали гостям дорогое шампанское и изысканные пирожные. И, конечно же, по всем залам раздавалась очаровательнейшая музыка. Да уж, без сомнения эта выставка уже сама по себе была значимым событием, что уж говорить о её гостях: коллекционеров, оценщиков, искусствоведов всех мастей. И, казалось бы, во всём этом великолепии затеряется любая, даже самая яркая картина, но всё же один холст, то и дело, привлекал внимание публики.

— Я прошу прощения, госпожа Элайза Мун, но что это? — всеми силами стараясь скрыть охватившее его недоумение и остаться совершенно спокойным, вопрошал щеголеватый мужчина средних лет, строго поправляя свои очки.

— Это картина, — с улыбкой ответила Элайза.

— Но ведь холст совершенно пуст, — сдержанно «пояснил» мужчина, очевидно, полагая, что художница сама этого не понимает.

— Возможно, нужен специальный свет или очки, — вмешалась какая-то великосвецкая дама с видом абсолютной уверенности в своей просвещённости во всех вопросах.

— Нет, нет, нет, — засмеялась Элайза, — ничего не нужно! Всё так, как предстаёт перед вашими глазами.

— Но тогда что это значит? — чуть ли не хором воскликнули все, кто стоял возле картины.

— Прошу вас, просто прочтите название моей картины и вы, возможно, сразу всё поймёте, — хихикнула художница и с озорством подмигнула присутствующим.

С некоторой досадой из-за того, что только сейчас сообразил это сделать, тот самый щеголеватый мужчина первым прочёл золотистую надпись под холстом:

«Страх»

Порой не надо думать, надо просто видеть…

Ящик

Тихо. Очень тихо и темно… Не так, в этом тёмном и душном помещении всё было совсем не так, и она до сих пор не могла поверить, что этот маленький полусырой тёмный ящик был её домом. Но правда есть правда, какой бы горькой она не оказалась, и всё было именно так: она девочка, живущая в Ящике.

Как она там очутилась, девочка не помнила, ведь это было так давно… Ей уже начало казаться, что она всегда так и сидела в самом чёрном углу этой мрачной коробки, поджав колени и боясь шелохнуться. Лишь только изредка она сжимала свою маленькую белокурую головку хрупкими ручками, надеясь таким образом избавиться от этого мерзкого сдавливающего ощущения. А ящик давил на неё с безумной силой: казалось вот-вот и он расплющит её. Почему так было? Наверное, потому что он просто был таким по природе — это гадкое место с самого начала создавалось каким-то злым и крайне раздражительным гением, чтобы причинять людям мучения. Притеснять и раздавливать их. И вот сюда попала она, а может и не попала вовсе, а жила тут всегда.

Но что это? Воздуха снова становиться меньше и дышать всё труднее — значит опять этот приступ. В последнее время приступы случались с ней всё чаще и как во все прошлые случаи всё, что она могла сделать — это отчаянно хватать ртом затхлый, сырой, но такой живительный кислород и, сжимая своё тщедушное тельце, пытаться согреться. Ведь с удушьем приходил и холод… Но это ничего, это будет не очень долго, надо только перетерпеть, ведь так всегда, потому что она живёт в ящике. Тёмном страшном ящике.

« А разве так должно быть?» — не раз спрашивала она себя и каждый раз с горечью понимала, что не знает, что она ничего не знает: ни как, ни зачем, ни что, ни где — всё, что она может — это сидеть и терпеть. Но как только она признавала это, давление ящика вдруг ещё больше усиливалось: до боли, до панического страха. И ничего не менялось до сегодняшнего дня, пока внезапно из неведомой ей пустоты ящика не послышался едкий шёпот:

— И долго ты собираешься тут сидеть?! Разве тебе не хочется к свету?

— Хочется! — ничуть не удивившись странному шёпоту (ведь в ящике чего только не случается) слабым голоском ответила она. — Но разве есть выход? Разве можно что-то сделать?

— Конечно можно, дурочка! — перебил её несдержанный шёпот. — Нужно просто рушить! Ты же ведь чувствуешь эти мерзкие стены, как они давят на тебя, как мешают?! — шёпот постепенно перешёл в истерический голос. — Так ломай же их! Раздери, расколоти, раскроши до мельчайшего песка!!!!

И теперь это уже был не голос, а крик, зловещий и пронизывающий до костей, но, будто достигнув какой-то крайней точки, он вдруг резко оборвался, и дальше снова заговорил голос, однако в этот раз даже более зловещий, чем раньше.

— И не надо так удивляться моим словам! Ты спокойно можешь это сделать, если конечно же, по-настоящему захочешь выбраться отсюда к свету, к лучшему миру! Ты ведь прекрасно понимаешь, как там лучше, — последние слова начали скандировать уже несколько голосов, и в её ушах ещё долго раздавалась эта манящая фраза «там лучше», «там лучше», «лучше», «лучше»!!

— Непременно лучше! — безоговорочно согласилась она и неожиданно ощутила, как наполняется невероятными силами. Девочка встала и со всего размаху ударила в ближайшую стенку ящика — раз, второй раз, третий раз. Однако стена оказалась весьма крепкой и поддаваться не собиралась. Но девочку это не только не расстраивало, а напротив, казалось, с каждым ударом силы в ней становились всё больше.

И как она раньше не подумала это сделать? Чего боялась? Почему так долго терпела?! А, теперь не важно, теперь то она знает, что делать, так что вперёд! Вон из этого гиблого места в новый лучший мир: туда, где много тепла и света, и никакого удушья, никакой давки, вперёд!

Её напор становился всё больше и больше, всё яростнее и сильнее и … чудо! Уже есть маленькая трещинка! А вот и ещё одна и ещё — да тут уже целая дыра и какая огромная!!! А это значит… Да, получилось… Получилось! Она сделала это! Она разрушила этот мерзкий ящик!

В глаза девочки резко ударил свет, не дав ей толком ничего разглядеть, но не смотря на эту слепоту, она впервые почувствовала себя счастливой, невероятно счастливой: наконец она свободна, совершенно свободна! Теперь она может идти на встречу этому новому лучшему миру. Но что же это за мир? Девочка усиленно протёрла глаза, чтобы уже увидеть все красоты прекрасного места и… была как громом поражена!

Перед ней распростёрлась громадная, просто бесконечная железная комната, а в комнате были в строгий ряд выстроены большущие ящики, много ящиков. Нескончаемые ряды их были повсюду и, как-то машинально оглянувшись назад, она увидела, что её ящик совершенно идентичный остальным, был частью этих рядов.

«Нет! Не может быть!» — завертелось в её голове в бешеном ритме. Всё ещё не веря в происходящее, она осторожно пошла к ближайшему ящику: а вдруг он не настоящий, вдруг это всё игра её больного от плена воображения? Да, вот сейчас она прикоснётся к этой иллюзии и дымка развеется, открыв перед ней желанную истину…

— Нет, нет и ещё раз нет! — простонала она, отказываясь верить в то, что рука вполне явственно ощутила твёрдую поверхность этой огромной коробки, такой же, как её. Но как же так — это и есть тот самый манящий лучший мир?! Неужели же то, к чему она так стремилась — всего лишь ещё один ящик, только с другими ящиками?

Девочка снова схватилась за голову, но на этот раз не от давления ящика, которого теперь не было, а от досады и отчаяния: она же так старалась, так стремилась выбраться из этого ящика… И что? Сильнейшая тоска выползла из её сердца и, словно противный и жутко голодный монстр, стала пожирать девочку изнутри, присоединилась к монстру и безнадёжность с яростью. В конце концов, это стало настолько невыносимо, что в порыве какого-то дикого безумия она пустилась бежать.

Она не знала куда, она не знала зачем, она вновь ничего не знала и просто бежала в отчаянной надежде скрыться подальше от раздирающего её сумасшествия…

«Бабах!» — звук падения подхватило неведомое эхо и он ещё некоторое время разносился по округе. И как она это так грохнулась? Видимо, ноги совсем перестали слушаться. Но во всяком случае это происшествие немного её отрезвило и как ни странно, даже успокоило.

«Мдааа… Иной раз нужна такая разрядка, пусть только ради неё и пришлось выбраться из грёбанного ящика» — с неожиданной для себя иронией подумала девочка, даже засмеявшись самой себе. И этот смех, по началу очень слабый, всё разрастался и разрастался, постепенно переходя в истерический, и, под конец, он превратился в отчаянные рыдания. И, казалось, эти рыдания длились целую бесконечность. Девочка всё плакала и плакала без остановки по неведомой причине.

— Ящики, тут только несчастные ящики, — не прекращая истерику, она внезапно вскочила и в каком-то нервном, отчаянном танце начала кружить по комнате. — Эй, вы там! — она с вызовом вдруг обратилась к ящикам. — Я ведь знаю, вы ведь есть — такие же как я! Сидите, мучаетесь… Но вы то не знаете, что тут тоже ничего нет, что нет никакого лучшего мира! Так что не старайтесь выбраться, а то станет ещё хуже! Хуже, хуже, да, да, да.

Так она всё кружилась и кружилась вокруг ящиков, пока не упала без сил.

Всё, баста! Не могла она больше ни безумствовать, ни плакать — хотелась лишь тихо умереть. Сейчас ей было даже хуже, чем в самые жуткие дни в ящике, ведь тогда у ней хотя бы был ящик и ещё надежда, слабая надежда, которая в один прекрасный день превратилась в шёпот и этот прекрасный день оказался проклятым днём. Днём, когда она потеряла всё.

— Да, люди, лучше вы там мучайтесь, чем так, — хрипло произнесла девочка, снова обратившись к ящикам, — лучше терпите и не рыпайтесь…

Чей-то лёгкий смешок был для неё настолько неожиданный, что она аж подскочила. Смешок же повторился ещё и ещё, и вот это уже был радостный звонкий смех. Пребывая в полнейшем шоке, девочка начала дико озираться по сторонам, силясь понять источник столь странного для здешних мест звука. Однако источник оказался ещё более странным — это был ящик. Всё ещё не веря своим ушам она со всей силы прислушалась к ящику около неё. И, невероятно, но звук действительно раздавался оттуда. Девочка прильнула к твёрдой стенке, стараяcь всеми клеточками тела впитать в себя этот смех, который ей успел уже безумно понравиться. Однако она ничегошеньки не понимала, как ТАМ можно смеяться?! Но на этом удивительное для неё не закончилось: в соседнем ящике внезапно раздался гитарный звон, а в ящике напротив вдруг что-то запели…

Постепенно, комната стала наполняться приглушёнными, но настойчивыми звуками, самыми разными звуками: был не только смех и радость, где-то слышались и всхлипы, а если играл какой-то инструмент, то где-то чувствовалась и фальшь. Но несмотря на это, девочка наслаждалась каждым звуком из каждого ящика. Удивление перерастало в какую-то неведомую радость. Девочка, сама не могла объяснить почему, но от всех этих звуков её боль, её мучительное отчаяние куда-то исчезало, испарялось, высохло, словно болото от жаркого солнца. Прежней тоски и отчаяния как не бывало, ведь она узнала!.. Она поняла и усвоила этот неведомый урок таинственных звуков из ящика и наконец осознала что, куда, зачем и где — все эти звуки, они объяснили ей самое важное, что может быть.

И с этим самым значимым пониманием в своей жизни, лёгкой поступью, напевая подхваченный из какого-то ящика мотив, она отправилась домой, к своему ящику, уже зная, что ей делать. А её несчастный ящик к тому времени почти совсем развалился, но это ничуть её не смутило. Из-под обломков слева она деловито достала палитру с красками, из под других обломков справа взяла кисточку и начала рисовать.

Первым делом было солнце, оно очень украсило появившийся тут же потолок, потом было небо, земля, трава. Не забыла девочка нарисовать и чистый воздух, а то, право же, дышать раньше было просто невозможно, но тогда нужны ещё и деревья! Много деревьев! И ещё речка неподалёку будет весьма кстати! А у речки олени и зайцы, да, непременно олени и зайцы… Так вокруг девочки вырастал новый мир — красочный и многогранный… Тот самый лучший прекрасный светлый мир… А она всё рисовала и рисовала, и настолько увлеклась, что совсем не заметила, как к ней подошёл высокий черноволосый мальчик в рваных джинсах и чёрно-белой футболке.

— Привет, — девочка плавно обернулась на голос.

— Привет, а ты кто? — улыбнувшись, спросила она.

— А я вот тут из соседнего ящика познакомиться пришёл, — и мальчик улыбнулся в ответ.

Вирус

Сейчас никто не сможет точно вспомнить, когда это началось. Всё произошло так стремительно и ошеломляюще, что исток произошедшего просто стёрся в буре событий. Хотя мне кажется, я, наверное, помню, нет, точно знаю, причину. Тот день стоит у меня перед глазами и сегодня настолько явно, как будто это было вчера. Как будто не прошло и суток с тех пор, как главный министр объявил о долгожданном раскрытии Главного Секрета.

— Наконец-то уничтожен корень всех наших проблем! — торжественно декламировал он, величественно возвышаясь на трибуне перед огромным битком набитым залом. Его голос был радостным и звучным, любой бы пришёл восторг от такой музыки слов и каждый, кто был там, с упоением внимал этой дарящей свет речи. — Теперь мы обладаем совершенным знанием от всех наших бед, и впервые за всё существование разумного человечества люди обретут истинное счастье!

Последние слова произнесены с особенным чувством, но неожиданно они были заглушены душераздирающим рёвом. Отчаянный вопль самой последней степени ярости вдруг раздался с задних рядов и был настолько мощный, что ни один из присутствующих не мог не ощутить той громогласной, ужасающей силы, той злобы и гнева, что в нём звучала. Толпа зашевелилась во всеобщей нервной попытке найти его источник, но не успели люди опомниться от жуткого крика, как уничтожающей силой молнии последовал не менее устрашающий пронзительный возглас:

— Лжец! Ты заслуживаешь смерти!

А затем кто-то выстрелил министру прямо в голову. Оратор тут же упал замертво. Но никто даже не двинулся с места, чтобы что-то предпринять — толпа оцепенела.

Несколько же мгновений спустя всё и началось. Словно кто-то вновь запустил застывший механизм в толпе, но дёрнул рычаг слишком сильно: толпа не просто зашевелилась, она затряслась, превратившись в огромную человеческую бурю. Без какой-либо причины, без каких-либо объяснений и предпосылок, люди вдруг накинулись друг на друга. Они кусались, пинались, царапались, били друг друга ногами, руками и головами, всё больше и больше превращая зал в огромную кровавую арену. Я не помню, как выбрался из этой бойни живым и невредимым, но лучше бы там меня и прикончили, ведь то, что я увидел потом, оказалось страшнее смерти. Человечество поработил Вирус. У каждого осталась только одна цель: уничтожение себе подобных. Будь то дома, на работе, в кафе, кинотеатре или просто на улице люди от мала до велика убивали совершенно незнакомых им других людей, даже не притрагиваясь к оружию — эта странная нечеловеческая злость неизвестного происхождения охватывала их настолько сильно, что они с упоением рвали человеческую плоть голыми руками. Хотя есть они её не ели, а собственно должны ли были? Вроде как должны, если искать причину, но не было вообще никакой причины данного явления. С другой стороны причины были все вместе взятые: не тот цвет кожи, разрез глаз, походка, взгляд — необратимое заражение могло произойти настолько от чего угодно, что происходило не из-за чего, будто выплеск сжигающей агонии самого тёмного, что есть в человеке, просто просыпался и вырывался с неистовой мощью. Вирус высвобождал его — да, это делал он и это был он, по крайней мере, я так думаю, ведь никто так и не смог объяснить, что же стало происходить. Над всеми нами навис абсолютный хаос. Как в случае любой ужасающей эпидемии и в этот раз первую неделю люди ещё надеялись спастись и победить Вирус, думали над его происхождением и пытались создать вакцину. Но вот только сам Вирус этого совершенно не замечал, продолжая уничтожать всё больше и больше людей, так на всей планете остались лишь единицы, и они уже ничего не пытались сделать. Оставалось только бежать, бежать на край Земли в отчаянной надежде на спасение. Среди таких беглецов оказался и я.

***

Интерьер таверны, в которой очутился я и ещё несколько выживших был тёмен и мрачен, как, впрочем, и находившиеся внутри люди. Все уже знали, как действует Вирус. Все прекрасно понимали, что зараза может укрываться в любом из нас, а если хоть один обречён — обречен каждый. Поэтому все сохраняли гробовое молчание, лишь изредка раздавался всхлип маленькой девочки, тут же заглушающийся «тсс»каньем её матери, но раз пока никто не взбесился, значит ни девочка, ни мать, ни мы все вроде не заражены. А, впрочем, это только вроде, кто знает, в чём ещё могла засесть зараза? Вот все и молчали, не желая лишний раз испытывать судьбу. Никто, в общем-то, не шевелился без крайней необходимости — настолько сильно всех сковал страх. Ни один из «жителей» таверны не смел даже и взглянуть на другого, наверное, поэтому я, тот парень и та мама с ребёнком не могли точно сказать, сколько людей в этой маленькой деревянной комнатушке почему-то похожей на средневековую. Мы могли лишь предполагать и сколько времени (все часы давно перестали работать в этом аду). Предполагать и где мы, собственно, находимся (думаю, спроси кого о том, как и откуда он сюда попал — ничего ты не дождёшься в ответ, кроме ошарашенного взгляда и немого вопроса « да разве кто-нибудь знает?», «да разве кто-нибудь помнит?»). Предполагать и кто вообще сидит напротив него. Но главное, мы все пока были живы и оставались людьми, а там уж как-нибудь потерпим. Думаю, так считали все, соблюдая негласные правила этой ирреальной игры на выживание.

Внезапный стук вырвал нас из безумной дрёмы. Все обернулись на дверь и в каком-то странном напряжении уставились на неё взглядом. Однако никто не решался подойти и открыть, хотя все пришли именно так: постучавшись. От Вируса не спасли бы жалкие стены, но всё равно каждый раз от любого, даже самого тихого и робкого стука людей охватывал чуть ли не панический страх. Казалось бы, открыть дверь — это пойти на огромнейший риск, хотя в случае с Вирусом всё так и было, ведь чего теперь ждать давно стало неизвестно. Тем не менее, кто-то снова решился открыть. Старик лет шестидесяти в полу рваных грязных одеждах (раньше бы я принял его за бездомного, а сейчас почти все так выглядели) неспешным шагом пошёл к входу, и несколько секунд спустя перед нами уже стояла нежданная гостья.

Девушка вошла тихо и несмело. Так, что каждый шаг её босых маленьких ножек был преисполнен какой-то робостью и боязнью. Она явно была напугана и очень продрогла, хотя это неудивительно, если взглянуть какой жалкий рваный балахон едва прикрывал её наготу. Но при том глядела на нас новопришедшая очень странно. В чистом и искреннем взгляде ярко-голубых глаз не было ни тени недоверия или нервозности, только кротость и какая-то светлая грусть. От этого взгляда у меня по спине пробежали мурашки, а где-то глубоко внутри неожиданно стало зарождаться что-то пугающее… Я тут же бросил все остатки своих душевных сил, чтобы подавить это, и жуткое чувство отступило. Похоже, на сей раз пронесло, но чует моё сердце — добром всё это не кончится. А девушка тем временем уже дошла до ближайшего пустого столика и еле слышно села. И тут я вдруг осознал, что до сих пор не отрывал от неё взгляда, впрочем, что ещё более странно, все уставились на неё. Раньше такого не было — каждого нового гостя встречались максимум две или три пары любопытных глаз, остальные, на всякий случай, даже не поворачивали головы или тут же отворачивались, только повернув её. Моё предчувствие скорой беды, едва успев означится, многократно усилилось, что-то странное было в этой девице, неведанное, а значит угрожающее. В последнем пристанище человечества на окраине мира, где люди оказались настолько запуганы катастрофой и царившем вокруг безумием, что боялись даже собственной тени, такая загадочная незнакомка, тихо сидевшая в уголке, была всё равно, что чума для жителей прошедших веков.

— Дорогая леди, вам удобно сидится, — от внезапного нарушения молчания все разом вздрогнули. Негласный закон, запрещающий любые разговоры, преступил парень, сидящий совсем рядом со мной. Его тон был очень подозрительным — слишком уж учтивым, и я сразу почувствовал в нём явную издёвку. А вместе с тем, что ровно с этой минуты всем присутствующим в таверне пришёл конец.

Дальше всё было совершенно так же, как в мрачном, тягучем кошмаре, который я видел всякий раз, когда мне «счастливилось» наблюдать ужасающее своей мощью и бесконтрольностью действие Вируса. Паренёк, ещё совсем молодой и даже симпатичный до тех пор, пока его лицо не исказила гримаса неистовой ярости, стремительно кинулся к той девушке, но не успел он сделать и нескольких движений, как с диким рёвом все невольные пленники этого места повыскакивали со своих мест и гурьбой кинулись на него. Та маленькая девочка, совсем недавно лившая невинные слёзы младенца, быстрее всех на удивление острыми маленькими зубками вцепилась парню в ногу, кто-то навалился на него сверху, кто-то пнул его сбоку. Кто-то сделал что-то ещё, но я уже не мог разглядеть, всё вокруг слишком быстро слилось в одно большое чёрное пятно — таверну охватила буря, самая страшная буря, которая только может существовать. Я уже не помню, как вырубился, кажется, меня сзади ударили по голове чем-то тяжёлым. Последнее, что я слышал — безумный женский хохот, подобный тому, который исторгается из гнилых ведьминых глоток в страшных фильмах, только здесь хохот был раз в десять более жутким и мерзким. Я думаю, что смеялась мама той девочки, не знаю почему, но я даже уверен в этом наверняка.

Не знаю, как долго я был без сознания, но когда очнулся — вокруг меня лишь трупы валялись. Я не без усилия поднялся и стал, как лунатик, медленно ходить среди них, судорожно озираясь по сторонам в поисках хоть одной живой души. До моего сознания ещё долго не могло дойти откуда весь этот кошмар. Но хоть и нехотя, а память всё же возвращалась ко мне, продираясь сквозь шок и тупую боль от раны на затылке. Так постепенно в голове сложилась вся отвратная картина произошедшего. Я вспомнил — всё из-за той девчонки!

Это та тварь виновата во всём!

Нет, стой, нет, я ведь не так думаю! Она просто стала жертвой обстоятельств, как и все мы!

Она не как все мы. Она не такая как мы — вот что нас и погубило!

Нет, не может быть. Хватит!

Слишком тихая, слишком искренняя…

Остановись же ты, чудовище!

Гадина посмела быть другой и убила всех!

Нет… Вирус… Я не…

Я единственный, кто остался. Я и она. Эта мразь выжила, я уверен. Надо её найти и прикончить!

Всхлип. И ещё один. И ещё. Кто-то безуспешно пытался заглушить плачь.

Так и знал — она жива. Издав радостный вопль, я ринулся на звук, круша на своём пути. В предвкушении сладости расправы я с силой сжал кулаки, когда увидел ту самую девчонку. Убить, её надо убить, но…

Едва заметно она сидела в углу, обхватив колени руками. Её тело дрожало, как осиновый лист, а взгляд, наполненный дичайшим ужасом, уставился на чьё-то бездыханное тело, лежащее неподалёку. Кажется, она сидела так уже давно.

Она напугана.

Словно резко что-то почуяв, она вздрогнула и рывком повернулась в мою сторону. Увидев меня, она пронзительно закричала и, с гримасой злобного отчаяния затравленного зверька, схватила первый попавшийся под руку осколок, приняв оборонительную позицию.

Она злиться и готова драться.

— Не подходи ко мне, ублюдок! Не подходи! — чуть ли не до крови сжав осколок, в свой призыв она вложила невероятные силы, как будто бы слабый голос и этот жалкий кусок стекла мог её защитить. Но ни тени прежней кротости и робости, ни следа прежнего света не осталось в ней. Сама ненависть, неукротимая и всепоглощающая ненависть взирала на меня уже далеко не человеческими глазами той девушки. И я всё понял.

Она такая же, как мы.

Что-то плохое вдруг заглохло во мне. Кулаки разжались сами собой, и я обессилено рухнул на колени. Глупая счастливая улыбка наползла на моё лицо. Мне хотелось и плакать и смеяться одновременно, но вместо этого я лишь радостно раскинул руки и добродушно произнёс:

— Мир! Я пришёл с миром.

Моё представление подействовало на девушку чуть ли не также сильно, как на меня. Выражение её лица сменилось сначала на недоумённое, потом на настороженное, а затем… Затем она просто решила мне поверить и, откинув осколок, кинулась в мои раскрытые объятья, надрывно зарыдав. Я, как мог, успокаивал её — нежно гладил по голове, говорил какие-то глупости, крепче прижимал к себе хрупкое тельце, и мы ещё долго так и сидели обнявшись, словно два старых друга, встретившихся после разлуки длинною в несколько жизней.

Внезапно дверь таверны распахнулась, и грубый белый свет ударил нам прямо в лицо.

— Выжившие! Я нашёл выживших! — чуть опустив свой фонарь механическим голосом произнёс вошедший. Когда зрение вернулось ко мне, я смог разглядеть, что это был некто в костюме, которые обычно используют для проникновения в места с химическим заражением. Пока я разглядывал одного гостя, появился второй.

— А как насчёт Вируса? — спросил он.

— Не волнуйся, очевидно, здесь ситуация В и I. Она ещё не заражена, а он уже.

В полубессознательном состоянии нас вывели на улицу и, посадив в нечто похожее на гибрид машины и вертолёта, куда-то повезли. Как только немного опомнился, я стал осыпать наших сопровождающих вопросами.

— Что происходит? Куда мы едем? Кто вы такие?

— Ах да, вы ведь на вашем краю мира ещё ничего не знаете, — засмеялся в ответ один из них, — А ведь средство против Вируса нашли!

— Как нашли? Не может быть! — не поверил я.

— Да так. Всё оказалось очень просто, — даже приглушённый противогазом, почти неестественный голос выдавал нахлынувшее на него вдохновение. — Пришёл господин Тиран и избавил нас от ужасного Вируса. Он появился как будто бы ниоткуда и спас нас всех, научил нас, как бороться с напастью, как уничтожить болезнь…

— Да сейчас они сами всё увидят — мы как раз подъезжаем, — прервал своего напарника второй сопровождающий. И действительно после его слов странная машина, в которой мы находились, начала тормозить. А через минуту я и девушка, всё это время пугливо жавшаяся ко мне, снова оказались на улице. Только эта улица оказалась не похожа на те, к которым я привык. На ней не было ни деревьев, ни дорог, ни людей, кроме нас. Лишь продолговатые блочные дома повсюду, совершенно одинаковые чёрные здания с длинными трубами, источающими чёрный, удушливый дым, полностью застилающий небо. Симметричную статичность пейзажа нарушал только расположенный прямо в центре внушительного размера столб с огромным громкоговорителем на конце.

— Что это такое? — поинтересовался я у наших спутников.

— Это крематории.

— Крематории?

— Да, всё дело в крематориях. Господин Тиран так и сказал — это самое верное средство против Вируса…

Наш разговор прервал мерзкий гул, внезапно раздавшийся из громкоговорителя. Я инстинктивно зажал уши, однако уже через мгновение гул прекратился и на его место пришли более нормальные звуки, а именно какая-то неразборчивая речь, постепенно становившаяся всё отчётливее. Так, через некоторое время я уже вполне мог различать слова.

— Дорогие сограждане. Повышайте производительность! Нам нужно больше крематориев, множество наших собратьев погибли, но вы не должны отчаиваться. Я знаю средство от Вируса. Помните, Главный Секрет — это ложь, стройте больше крематориев, и мы будем спасены!

Речь, раздававшаяся из громкоговорителя, отличалась редчайшим безразличием и даже каким-то презрением, но наши спутники, застыв в благоговейном трепете, внимали ей, словно проповеди. Я долго не мог понять почему же, что в ней такого, но внезапно по моему телу разлилась такая усталость от попыток хоть чего-нибудь понять, что я решил просто закрыть глаза и прислушаться. Это помогло. Усталость медленно, но верно сменялась на лёгкость, невероятную лёгкость и в голове, и в мускулах, и даже в лёгких. Удивительно, но воздух, вначале казавшийся мне таким удушливым, с каждым вздохом становился всё свежее, и спустя несколько минут я дышал легко и свободно. С меня словно свалился груз, отягощавший моё существование долгое время. Да, теперь я точно знаю — Вирус исчез. Он, вправду, исчез!

Мою радость омрачил громкий приступ кашля той, почти уже забытой мною девушки рядом.

— Я не… я не могу дышать! — прохрипела она сквозь кашель. — Этот дым… Он убивает меня! Остановите его…

— Но это невозможно, — пролепетал один из двоих в костюмах, растерянно наблюдая, как изо рта девушки вместе с воздухом выходят алые брызги.

— Остановите его! — всё ещё кашляя, с мольбой закричала девушка, кинувшись к нему. Однако удушье окончательно сломило её довольно быстро. Не сделав и двух шагов, она, скорчившись, обессиленно упала на землю и затихла. Всё это время отрешённо наблюдая за происходящим, я медленно нагнулся и, проверив её пульс, констатировал:

— Мертва.

Ответом мне послужило лишь неловкое молчание.

— Просто для кого-то лекарство может оказаться страшнее болезни, — пожал плечами я и снова прислушался к голосу из громкоговорителя.

— Стройте больше крематориев, — тем временем вещал он, — не дайте себя обмануть, и мы уничтожим Вирус… Помните, Главный Секрет — это ложь… это ложь.

Танец смерти

" — Да я и не советовал бы вам ложиться

в клинику, — продолжал артист, — какой смысл

умирать в палате под стоны и хрип безнадёжно

больных. Не лучше ли устроить пир на эти

двадцать семь тысяч и, приняв яд, переселиться

(в другой мир) под звуки струн, окружённым

хмельными красавицами и лихими друзьями?"

М. Булгаков — «Мастер и Маргарита»

Осенний день просто цвёл и пах в буквальном смысле, ведь была ещё только ранняя осень, период самого начала конца жизни великолепных летних красот. Казалось, кто бы мог подумать, что через каких-то пару месяцев вся эта пёстрая яркая картина превратиться в уныние и грусть уходящей цветущей поры? Но нет, это всё будет потом — ещё целых два месяца, а сейчас, пока ещё есть время, нужно использовать его с толком, прожив остаток своих дней на полную катушку. Очевидно, именно так считали деревья, заливая свои листья разноцветными праздничными огнями, которые сливались между собой в ту самую прекрасную прелесть ранней осени. Однако Дикс сейчас совсем не интересовался красотами времени года: новость, которая ещё совсем недавно так поразила его, разом отбрасывала все вспомогательные детали не то что на второй, а даже не третий план.

«Болен… Месяц… Умру… Скоро умру… Не честно… 17 лет, только 17 лет...» — вихрем крутилось в голове Дикса с тех самых пор, когда он ещё только утром ушёл из больницы. Теперь же он сидел в парке и обдумывал своё положение под мирные звуки щебетания птиц и жизнерадостной детской игры. Если бы сейчас он мог что-то слышать, кроме своих всё более и более мрачнеющих мыслей, то, наверное, бы ушёл… нет, даже убежал из этого, так несоответствующего его настроению места, но он сидел, как пригвождённый. Парк, когда-то он так любил этот парк, где играл всё детство, гулял вечерами и всегда приходил, когда ему плохо. Пришёл и сейчас, чисто машинально, в какой-то подсознательной надежде, что это место поможет ему наконец понять, почему судьба так жестоко поступила с ним. Ведь он прожил всего ничего, никому никогда не делал зла, всегда сносил все неудачи которых было так много… Почему в конце концов в этой жизни он успел познать только неудачи, включая эту самую последнюю? А ведь он так старался, так стремился, часами тренировался, чтобы улучшить свои движения, тогда почему каждый раз его обходили, каждый раз его танец был недостаточно совершеннее для победы, а теперь… теперь он никогда уже не станет совершенным, теперь всё. Хотя в какой-то мере всё это даже забавно, например, его лицо — ну что за смех, наверное, был бы, увидь кто его лицо, когда доктор «огласил приговор». Даже непонятно, почему не свалился в диком хохоте сам доктор?.. почему не сказал, что это просто шутка… За что же это не шутка? Дикс тяжело вздохнул, первое впечатление начало понемногу отходить, сменяясь какой-то истерической надеждой на чудесное спасение. Да, ведь можно же ещё что-то изменить, ведь случаются же чудеса на свете, сколько примеров, тогда может и ему повезёт… Нет, не повезёт. Неизвестно как, но это осознание вдруг чётко прорисовалась в голове мрачного темноволосого парня, одиноко сидящего на скамейке посреди пышущей жизнью лужайки. Что же заставило его так подумать? Может усталость от ни на минуту не отдыхавшей в своей работе убеждености Диска в том, что это ничего, что если сейчас не получилось — значит получится в следующий раз ведь… ведь ещё вся жизнь впереди! Нет, всё — хватит! Он не будет искать гадалок, медиумов, неизвестных чудодейственных эликсиров, он просто будет ждать, на этот раз молча ждать, когда всё кончиться, так и не начавшись. С такой мрачной решимостью, парень, выражение лица которого было чернее, чем его иссиня чёрные брюки, с пустой серостью в душе, которая как будто отражалась от его незамысловатой серой толстовки, уже хотел было встать и уйти, но к нему вдруг совершенно неожиданно подсел странный незнакомец. И всё бы ещё ладно, но незнакомец, как всегда не вовремя в таких ситуациях, совершенно не обращая внимания на самый разбитый вид парня, решил проявить дружелюбие и вдруг заговорил:

— Здравствуйте, молодой человек, это ничего что я тут присел? — непринуждённо улыбнулся незнакомец, оказавшийся мужчиной лет 20-30, хотя это можно было определить, разве что, по голосу, потому что все остальные указатели, а именно голова, лицо и тело, были скрыты под шляпой, какой-то полушарфом-полумаской и плащом. К тому же крайне смущала эта старческая манера обращения «молодой человек», которая ну никак не вязалась с образом, определяемым лишь слухом. Хотя ещё вряд ли у старика могли быть ещё такие чёрные волосы, которые редкими прядками, но выбивались таки из по шляпы немного сбивая такую тщательную маскировку.

— Я уже ухожу, — не хотя отозвался Дикс.

— Ой, что вы, что вы! Разве я настолько неприятен, что вы от меня сразу бежите? — каким-то испуганным голосом вдруг защебетал неизвестный.

— Не в вас дело, — желая поскорее отвязаться, но и не очень-то желая оставлять какие-то недоразумения, глухо буркнул парень.

— А в чём же тогда? Может расскажите, заодно и компанию одинокому страннику составите, — видно успокоившись, незнакомец снова включил это своё дружелюбие.

«Вот же прикопался...» — разражено подумал Дикс, однако вслух попытался ответить как можно более вежливо:

— Вы уж простите, но я спешу.

— Куда ж, если не секрет? — участливо поинтересовался странный тип. — Неужели так торопитесь заказать себе гроб?

— Что?! — от шока Дикс даже не сразу понял слов незнакомца. — Откуда вы...

— О, помилуйте, самая простая логика! — насмешливо проговорил инкогнито и если бы не полушарф-полумаска, Дикс бы с полной уверенностью констатировал, что тот улыбался. — Тут совсем недалеко больница… Больница с сомнительной славой, да и вы… просто представить сложно, сколько таких, как вы тут перебывало, аж дрожь берёт, — и неизвестный демонстративно поёжился, словно от жуткого холода.

— О! Я, кажется, понял! — вдруг почти зло процедил Дикс. — Вы, наверное, из тех… которые всякие похоронные бюро представляют. Или какой-нибудь там шарлатан, обещающий исцеление. Хотите предложить свои услуги? Ну, что ж валяйте, только вот знайте, что я обычный школьник и денег у меня нет, живу с тёткой, которой тоже глубоко пофиг место моего захоронения и моё здравие в частности, так что вам тут ловить нечего.

— О нет, нет! Никакого исцеления, — незнакомец настолько оживился, что даже подался вперёд к Диксу. — Зачем же отказываться от такой прекрасной вещи, как смерть...

На удивлённый взгляд парня незнакомец ничего не ответил, а лишь продолжил, но уже с какой-то горестью:

— Эх, нынешняя молодежь! Совершенно не ценят ни смерть, ни трагедию. Ноют над каждым раненым пальчиком, мелочно гоняются за дешёвой славой, полностью утратив красоту жизни и величие смерти. Вот поэтому то и воспринимают прелесть дара, посланного им, как ужасное проклятье, — от негодование, которое, казалось бы, нахлынуло на незнакомца в процессе его проникновенной речи, он даже поцокал языком, что Дикса разозлило ещё больше.

— Да вы смеётесь надо мной! — вскричал парень и чуть ли не бросился на мужчину в плаще.

— А от чего же не смеяться? — нагло хмыкнул инкогнито, даже не думая оправдываться в уличённой проказе. — Ирония — прекрасная вещь, особенно в вашем случае, ведь будь вы немного самоироничнее, вы бы поняли насколько интересная и забавная штука смерть. Но как же, ведь не ценит нынешняя молодежь, ничего не ценит!

— Извините, может я сужу слишком предвзято, — уже начал выходить из себя Дикс, — но смерть забавной быть на может, конечно, для некоторых только в том случае, когда она грозит именно им, а не кому-то другому...

Парень старался говорить как можно более непринуждённо, пытаясь умерить свой гнев только ехидством, хотя кулаки у него чесались до ужаса. Однако незнакомец, видимо, ничуть не боялся грозного подростка и продолжал в своей обычной манере.

— Ох, как вы ошибаетесь, молодой человек! — как будто укоризненно покачал головой мужчина. — Вы, видно, совсем не знаете жизни. Хотя, конечно, это не удивительно. И потому безусловно немного жаль, что вам придётся уйти из неё ещё таким маленьким неоперившимся птенцом, но поверьте, самое хорошее тут то, что даже сейчас вы можете понять жизненную суть! А тогда вы будете не только жалеть не о своей смерти, но и смеяться над ней, так звонко и искренне, как никогда не смеялись!

— Что за чушь! — уже совсем не выдержав, вскричал парень, вскочив со скамейки. — За идиота меня держите? Не одним, так другим хотите протащить свои сектантские штучки?!

— О нет, нет! Не волнуйтесь вы так, а лучше сядьте, сядьте, — взволнованно пролепетал незнакомец, жестами пытаясь успокоить парня и убедить его сесть. — У меня и в мыслях не было вам что-то навязывать, в любом случае, чтобы я не говорил, что делать и что думать решать вам, я лишь пытаюсь донести до вас то, что думаю сам. Вы уж извините глупца, если чем-то вас обидел, — на этих словах человек в шляпе примирительно усмехнулся, но настороженность Дикса и не думала уходить.

— Я лучше пойду, — хмыкнул парень и уже было развернулся, чтобы пойти своей дорогой, но слова незнакомца вдруг его остановили.

— Жизненная суть, — без всякого заискивания и театральности совершенно другим голосом заговорил мужчина. — Для каждого она безусловно своя, одно только объединение — все люди в своей жизни бояться смерти. Куда-то мчатся, бегут от неё, спеша сделать как можно больше: достичь недостигаемого совершенства, добежать до горизонта, сорвать звезду с неба — таким грандиозным планам смерть просто не имеет права помешать! Но вот незадача, ведь никто ей не указ, так что люди и боятся, что она настигнет их не в подходящий момент. Однако, когда всё, что можно достичь, уже достигнуто, когда жизнь полностью себя изжила, люди принимают смерть с улыбкой. Обычно это старики, но на самом деле, это самый последний вариант, потому как в жизни человека есть миллион моментов, когда смерть для него прекрасна и это касается не только великих несчастий, но и великих триумфов…

— Великих триумфов?! — от удивления Дикс даже повернулся и к ещё большему удивлению обнаружил, что незнакомец стоит чуть ли не в плотную рядом с ним.

— Поймите суть триумфа, поймите суть жизни и тогда смерть станет для вас самым верным другом, господин Дикс Нуэль. — каким-то зловещим голосом прошептал незнакомец.

Дикс так и не смог понять, куда и в каком направлении исчез странный тип и откуда он мог знать его имя, а также каким таким чудодейственным образом у него в руке вдруг оказалась визитка, по-видимому, принадлежавшая тому самому человеку в плаще. На визитке же была изображена танцовщица кабаре и тут же виднелась кривая надпись: Кабаре «Весёлая смерть» вместе с адресом, а немного ниже, очевидно, имя того, кто её дал — «Меригуан». Парень долго ещё глядел на этот клочок бумаге, а потом, вдруг как будто чего-то испугавшись, спешно пошёл к дому.

***

В свою простенькую, но просторную квартиру Дикс влетел пулей, в ту же секунду с судорожным ожесточением захлопнув за собою дверь. Он дышал тяжело, из-за быстрого бега, словно только что убегал от погони, хотя за ним никто и не гнался. Однако то ощущение, которое осталось после встречи в парке ещё долго не оставляло юношу и заставляло всё больше увеличивать темп по пути к дому. Благо для Дикса, что некому было заметить подобное странное поведение, ведь тётки не было дома, хотя её почти никогда не было дома. Совершенно наплевав на своего «любимого племяшку», она вечно пропадала, то в различных путешествиях, то ещё где и была скорее гостьей в своём же доме, поэтому можно было смело считать, что парень жил один.

— Ууу, как же бесит этот тип, — злостно отплюнулся Дикс, проходя в свою комнату, — ну и что эти придурки всё не успокоятся со своими сектантскими штучками?

На этих словах парень злостно разорвал визитку и кинул её в мусорку, предпочтя на этом закончить всякие размышления насчёт странного типа. Ведь исключая ряд самых загадочных вопросов по этому поводу, у Дикса были явно мысли по важнее — о роковом известии, например. Странно, но за разговором с незнакомцем, не смотря на тему, он как будто бы даже и не ощущал того трагизма страшного известия, который буквально пробил его в самом начале. Очевидно, злоба над злорадство этого мужика всё пересилила. Однако теперь мужик был далеко и это мерзкое чувство, которое бывает, когда заканчивается действие обезболивающего и ощущается, как боль постепенно возвращается всё набирая и набирая силы, снова нахлынуло на парня, оставив его один на один с таким тяжким осознанием. Да именно один на один и в буквальном смысле, ведь той же тётке можно будет сказать о его скорой смерти только через недельку другую, когда она и изволит явиться, а может даже и он лично уже никогда не скажет, что же касается друзей… Друзей у Дикса не было, да никогда, как-то так получилось, что когда он решил ещё в детстве положить всю жизнь на то, чтобы стать первоклассным танцором, друзей ему становилось завести всё сложнее. Он вообще никогда не располагал к себе людей, а тут ещё и это его «странное» увлечение, обычные парни считали его именно таковым, полагая, что «танцульки всякие — это только для девчонок», а те же, что были с ним в группе как-то сразу его невзлюбили из-за его неспособности и неудачливости. Вот так, замкнутый по своей натуре Дикс мог поддерживать себя только верой, что возможно, когда-нибудь хоть один единственный раз, но он добьётся признания, достигнет успеха. Но с тех пор, как врач отрезал последним месяцем его жизни все надежды, эта вера уже больше не могла существовать. Какой бы сильной не была, чья либо вера, всегда есть совершенное средство её полного разрушения — смерть и именно смерть сейчас встала самой тяжкой и непреодолимой преградой для парня итак из последних сил цеплявшегося за надежду на то, что когда-нибудь всё изменится...

Да, именно сейчас в его комнате, когда мысли собрались в ряд, именно сейчас он почувствовал всю нестерпимую горечь своего ужасно глупого и совершенно обречённого положения.

— И может действительно в секту податься, — неожиданно вспомнил разговор с незнакомцем Дикс, ища хоть какое-нибудь спасение от своих тяжких раздумий. Неспешно парень подошел к столу и без лишних слов аккуратно собрал все частички некогда разорванной им визитки. — Меригуан, значит… — Дикс быстро переписал на листочек адрес и не пробыв и часа в своей квартире отправился «познавать жизненную суть».

***

Первое, что поразило Дикса при входе в назначенное кабаре, это даже не пестрящее цветами Лас-Вегаса здание посреди пустыря, нет, самые яркие краски затмил неказистый стишок, броско начирканный на двери.

«Маленький мальчик любил танцевать,

В танце кружился опять и опять,

Но что-то как-то его занесло

Сердца разрыв — и нету его» — изумленно прочёл Дикс. Это до ужаса странное совпадение и зловещее предзнаменование одновременно, вернули то ощущение неистового страха охватившего его ещё когда в руках парня оказалась визитка. Снова захотелось убежать, но только на этот раз дальше, намного дальше. Но ощущение будто оборвали, когда неожиданно из кабаре вышла приятного вида девушка, хотя сказать «приятного вида» — это ничего не сказать. Прекрасные густые золотистые волосы, выточенные словно у статуи черты лица, очаровательные большие голубые глаза, милая полупрозрачная голубая блузочка, идеально с ними гармонировавшая и прелестная мини-юбка обрамлявшая наитончайшую талию и подчёркивающая великолепные длинные стройные ноги — и это ещё самое простецкое описание той просто неземной красоты, которая предстала перед Диксом. Да уж, тут не только все свои страхи забудешь, но и собственное имя, что, очевидно, и случилось с юношей, потому как когда девушка спросила о цели его визита, парень не смог вымолвить не слова.

— О, вы наверное господин Дикс! — заключила красавица, так и не дождавшись ответа от самого Дикса. Того же очередное упоминание его имени очередным незнакомцем несколько привело в чувство.

— А откуда вы...

— Да не волнуйтесь, нас уже предупредили, вы лучше не стойте, проходите-проходите — и девушка настойчиво начала приглашать Дикса войти. Парень хотел задать ещё множество вопросов, но противиться чарам красотки-кабаре никак не смог и ноги сами без его сознания привели парня в… гримёрку. Как только Дикс обнаружил где находиться, его удивление возросло ещё больше и уже грозилось на этот раз со всей силой обрушиться на девушку, но та вдруг сама начала разговор:

— Ой, как хорошо, что вы пришли, а то мы уже не знали что делать! — торопливо затараторила она. — Немедленно, немедленно переодевайтесь и выходите на сцену!

— Послушайте! — вскочил Дикс, кое как сумев таки оторвать себя от лицезрения красоты блондинки. — Я вообще не понимаю что тут происходит, какой-то дядька сказал, что тут я видите ли «жизненную суть могу познать», а вы… И вообще что это всё нафиг значит?

— Жизненную суть?! — не на шутку удивилась блондинка, странно поглядев на Дикса. — Я ничего не знаю про это! Нам просто на сегодня срочно был нужен танцор, поскольку тот кто должен был сегодня выступать как назло заболел прямо накануне, а вечер сегодня очень важный. Мы уже не знали что делать, но вдруг пришёл человек и взяв аванс пообещал прислать некого господина Дикса.

— И вы поверили? — усмехнулся Дикс, понемногу начав понимать в чём дело.

— У нас не было особого выбора, при том у человека была рекомендация от заболевшего, так что...

— Ладно, я понял, — перебил парень, досадно улыбнувшись собственной глупости. Нет, тот Меригуан был не сектант, хотя тоже мошенник, очевидно, как-то узнавший, кем является Дикс, что было в общем не особо сложно. Наплёл ему с три короба, наверняка попутно успев незаметно выпытать его имя и, пафосно назвав его в конце для пущего эффекта, а потом без ведома парня продал его выступление. Хитрость, конечно, немного обидная, ведь всё, что говорил Меригуан, если его и вправду так зовут, оказалось действительно такой корыстной чушью, хотя Дикс в этом и не особо сомневался, но всё таки было немного жутко, а теперь Диксу стало намного легче, ведь даже тот стишок можно просто под совпадение подвести.

— Ну так вы будете выступать? — жалобным голосом спросила девушка, очевидно, тоже учуяв во всей этой ситуации некий обман, а значит ущерб и скорее всего из её зарплаты.

— Я бы с удовольствием, — размягченный её тоном и собственной нахлынувший весёлостью Дикс. — Я ведь обычно только рад внеплановым выступлением, но дело в том, что я не совсем профессиональный танцев и к тому же совсем не знаю программы…

— О об этом не беспокойтесь! — обрадовано воскликнула девушка. — Ничего не важно, просто танцуйте что хотите, главное, чтобы понравилось гостям, тут не нужно профессионализма. И насчёт оплаты можете не волноваться!

— Ну раз так, то я пожалуй соглашусь, — улыбнулся Дикс, даже немного радуясь неожиданной халтуре. Похоже под конец удача всё таки ему улыбается, хоть и довольно криво.

— Ну тогда вот, — и девушка неестественно быстро метнулась к вешалке стоящей напротив Дикса, также неестественно подав парню, то что оттуда сняла, а именно...

— Женское платье?! — изумлённо воскликнул парень.

— Да… понимаете — заболевший танцор — девушка и поэтому… — немного замялась блондинка. — Надеюсь, вас ничего не смущает?

— Н-нет… — даже если Дикса в тот момент что-то и смущало, то это мгновенно улетучилось под лучезарным взглядом больших голубых глаз. — Но я…

— О не волнуйтесь, я загримирую вас в лучшем виде! — снова обрадовалась благополучному разрешению деликатных вопросов девушка. — Никто и не различит.

И девушка не бросила своих слов на ветер, мало того, когда загримированный Дикс взглянул на себя в зеркало, то не поверил своим глазам, перед ним стояла прекрасная ослепительно красивая брюнетка, затмевавшая красотой даже девушку-гримёра. Дикс ещё долго тщательно в этот великолепный образ на стекле, так и не веря, что стекло — зеркало, а образ — он сам. Не может быть! Да возможно ли такое, может ли быть он — Дикс, так прекрасен, не ужали же это действительно он? Наверное, парень бы ещё долго раздумывал над этим вопросом, если бы нетерпеливый голос девушки не напомнил бы ему о том, что выход уже через несколько минут.

— А это ничего что я так?.. Точно могу что угодно танцевать. — немного волнуясь спросил парень, всё ещё отходя от впечатления вызванного его зеркальным отражением.

— Ничего-ничего, — успокаивающе улыбнулась блондинка и провела его к двери на предполагаемую сцену. — Удачи вам!

***

Да, Дикс отчетливо ощутил, как ему нужна была удача, когда вошёл на сцену. Хотя сценой назвать сиё место было сложно, ибо оно оказалось вовсе и не сценой, а душной подвальной комнатой, стены которой были занавешены красными шторами, но интерьер мало волновал парня, который только сейчас понял куда попал. Те кто там был, их наружность и самое главное то, что находилось у них в руках, отчётливо говорило, что эти люди — маньяки. Ничего другого было нельзя сказать, о старухе в ведьмином балахоне, которая сжимала в своей жилистой руке нож, хищно поглядывая на вошедшего парня. Однако старуха была отнюдь не самым страшным объектом в этой комнате — человек десять, будто сошедших с экранов фильмов ужасов, начали медленно окружать Дикса, кровожадно направляя на него ножи, косы и пилы. Когда же парень, обезумев от страха в тот же миг бросился назад, то путь ему преградила та самая блондинка, однако сейчас милую-наивную девушку было не узнать: распущенные волосы, злобный оскал, сумасшедший блеск глаз и, главное, зажатый в руке нож — всё это говорило, что Дикса не ждёт ничего хорошего.

— Я же говорила, что гости важные, не обижайте их пожалуйста, — совершенно неестественным хриплым голосом проговорила блондинка, заставляя Дикса пятиться назад. В результате маньяки полностью окружили парня. Неистовый ужас охватил парня, заставляя метаться из стороны в сторону в отчаянных поисках хоть какого-нибудь спасения, как ошпаренного, но никакой надежды даже не проглядывалось, ни надеджды ни веры. Зачем, зачем он только сюда пришёл, зачем он только согласился, да что же всё это такое?

«Они меня убьют! — проносилось в голове Дикса всё быстрее и быстрее. — Сначала запытают, а потом убьют!» — Дикс готов был уже сойти с ума от страха в этом всё сужающимся кругу, но вдруг круг прекратил сужаться и расступился, пропуская какого-то странного человека в чёрном плаще шляпе и полушарфе-полумаске. От страха не способный даже пальцем пошевелить Дикс лишь встал как вкопанный и молча взирал на всю эту картину, когда человек, подошедший к нему уже довольно близко, заговорил.

— Вижу, вы боитесь, господин Дикс, — размеренно начал он. — Боитесь смерти… Но заметьте, не вашей смерти от болезни — её то как раз именно сейчас вы меньше всего боитесь. А это, знаете ли, уже рушит ваше утверждение о том, что нельзя не бояться своей смерти. — и человек рассмеялся, наставительно поглядев на Дикса, но тот будто бы его не слушал.

— Вы хотите убить меня. — тихим голосом выдавил Дикс, не спрашивая, а утверждая.

— О нет, нет. Ваша жизнь только ваша, мы не имеем права её отнимать.

— Тогда что же вы от меня хотите?! — в отчаянье воскликнул парень.

— То зачем вы сюда пришли, — ответил Меригуан. — Станцуйте для нас, станцуйте так, вложите в этот танец всю душу, станцуйте так, как никогда не танцевали.

Страх, отчаяние, безумие и этот странный, но до боли манящий душу призыв — всё смешалось внутри Дикса, образовав, какую-то странную силу, которая сама собой, помимо его воли, начала потихоньку двигать его тело, составляя неровные движения. Постепенно движения становились всё более и более оживлёнными, но всё ещё будто не Дикс их делал, а кто-то другой, гонимый какими-то мелкими ненужными чувствами, а ведь он только что понял, что именно так всегда и танцевал. Однако вдруг всё начало меняться: сначала будто кольнули Дикса слабые, несмелые хлопки той самой блондинки, становившиеся со временем всё сильнее и сильнее, затем начала похлопывать и старуха, а ещё позже хлопали уже все. И только сейчас, только сейчас неизвестно откуда, но Дикс почувствовал собственные силы, неважно где, не важно кто, но эта поддержка вдохновляла его, движения становились слаженнее, ускорялись, увеличивался темп, ноги сами выбивали нужный ритм. Нет, не нужно прекрасной сцены и пронзительной музыки — эти хлопки, вот музыка, которую он ждал всю жизнь, вон истинная музыка танца. Дикс перестал ощущать пространство и время, для него сейчас существовал только танец, настоящий его танец и эта оглушительная музыка аплодисментов. Да эти аплодисменты — они восхищаются, они признают его талант, всё яростнее и яростнее хлопая.

— Танцуй! — не выдержав воскликнула блондинка. в забавном упоении. — танцуй ещё, браво!

— Браво! — подхватила старуха.

— Да, танцуй, просто прекрасно, — воскликнул ещё кто-то. Заставляя Дикса танцевать ещё лучше, ещё прекраснее. Неожиданно и те самые красные шторы, будто бы были сдернуты невидимой рукой, вдруг откинулись, а под ними оказалось множество, огромное множество зеркал со всех сторон окруживших Дикса. Нет, не Дикса. Эта прекрасная девушка, так великолепно, непередаваемо великолепно передающая непередаваемо великолепные движения, он бы тотчас влюбился в неё, однако это был он сам. Он, он, он и никто другой! Он, именно он был сейчас этим самым прекрасным существом на земле, именно он именно сейчас.

— Танцуйте! Танцуйте! Браво! Браво! — кричала восхищённая толпа.

— Танцуйте, господин Дикс, танцуйте, пока не упадёте замертво. — прошептал Меригуан.

***

Тело молодого 17 летнего паренька нашли на пустыре случайные прохожие. Позже было установлено, что умер он от разрыва сердца, вследствие переутомления и неожиданными осложнениями неизлечимой болезнью, которой он страдал. В его смерти было много загадочных обстоятельств, начиная от того, как он оказался на пустыре и заканчивая тем, почему об был переодет в женщину. И над ними ещё долго потом будут ломать голову, как и над ещё одним странным вопросом — почему на его лице, такая спокойная, радостная улыбка, почему глядя на это лицо сразу кажется, что этот парень встретил смерть словно верного друга, что же всё таки с ним произошло?

— Ну теперь-то, надеюсь, вы поняли, — усмехнулся Меригуан, глядя на мертвое тело Дикса, распластавшиеся на полу кабаре, — что жизненная суть, такая с виду сложная штука, так до безумия проста… Умереть именно тогда, когда и умереть не жалко.

По уши в youtube

Скука смертная эта математика. Расчёты, вычисления, задачи. И где тут реальная жизнь? Хочу домой. Свалить с дурацкого урока, где наша шепелявая училка вдалбливает в нас гранит науки, совершенно не заботясь о результате. Есть пара отличников и ладно. А со всеми остальными можно не заморачиваться с чистой совестью. Меня всё бесит. До дрожи хочется домой. Или хотя бы, как на прошлой неделе, вырвать из учебника страничку и запустить к доске. Тогда это было неожиданно, но угорал весь класс, хотя казалось бы — шестнадцать лет, уже и выпускной близится. Наверное, не было б такого эффекта без второго самолётика, потому что офигевшая от моей наглости карга только к тому разу и среагировала. Однако, к несчастью для меня, недостаток скорости реакции компенсировалась её бурным протеканием.

Это было настоящее бешенство.

Училка аж вся побагровела, когда орала на меня. Зато я попал точно в цель. Прям по макушке. Вот так и нужно передавать знания! Но мой инновационный способ не оценили — вызов к директору и выговор, вот и награда… Да пошли они все. Бабке всё равно пофиг на меня. Она даже ни на одно родительское собрание не явилась. Поэтому, скрепя задницей в кожаном кресле, директор отчитывал меня одного.

— Ну как же так, Корнилов! — нудел он. — Вы с виду умный и сдержанный молодой человек, а так хулиганите. Портите казённое имущество и ради чего?

— Смеха ради, — с широкой улыбкой идиота ответил я, нагловато отмахнув русую чёлку, которая постоянно лезла в глаза. Хотел выглядеть крутым.

— Что ж, — грустно вздохнул директор. — На первый раз мы вас простим. Но учебник купите новый.

— Какой учебник, — чуть ли не сплюнул я на его лакированный стол заваленный бумагами. — Мы с бабушкой еле концы с концами сводим.

— А о чём вы думали, портя учебник?

Повисла тишина. Я молча разглядывал морщинистое лицо человека-хозяина этого злачного местечка под названием школа.

— Просто всё достало, — наконец ответил я, пожимая плечами.

Директор снова вздохнул. Мне показалось, что он смутился. Ну конечно, я ведь смутьяном не был и истерики, на которые можно среагировать, не устраивал. Просто пару раз запустил самолётик. Неделю назад. Меня отпустили с предупреждением, почему-то пожалели. Хорошо хоть не меня, а «старую больную женщину», которая пытается дотащить меня до совершеннолетия. А я? А я пытаюсь досидеть эту математику, эту последний урок спокойно.

Меня ломает. Я хочу домой. Не к бабке, нет. И не к её наглому чёрному коту, которого она любит больше меня. Конечно, всё проще. Дома мой маленький уголок радости. Не плохо, если у тебя есть, к чему стремиться. Например, моё стремление — это youtube. И, наконец, звонок оповестил, что я могу отправляться в путь.

Но как же бесит! Маршрутка опять опаздывает. На две минуты уже. И кто бы знал, как тяжёло выдержать это ожидание. Только такой же долбанутый, как я на своём стремлении. А после этого уровня, в смысле ожидания, ещё один уровень — полчаса в провонявшей бензином кабине. Боже, хоть я атеист, но прошу тебя — только бы не пробка! Я просто хочу поскорее домой. Похавать что-нибудь и, наконец, посмотреть видосики. Но сначала похавать.

Бабка готовит время от времени, но в основном только для себя, а мне готовить лень, поэтому, если что, просто заварю чай и заделаю пару бутеров. Не важно. Главное, чтобы живот не отвлекал. Там ведь новый обзор BadComedian вышел. Я помню, я даже нажал «смотреть позже». Пришлось, ведь бабка не дала посмотреть вчера. Грозилась розетку выдернуть, а она может, и поэтому я уступил.

Я уже еду: толпа людей, но мне как-то не так запарно, как могло бы быть. Главное, хотя бы втиснулся и еду. Еду вперёд. Хотя какое вперёд? По извилистой дороге в жуткой тряске, но к цели. Дом уже близко. Не совсем, и всё же близко: уже ближе, чем он был десять минут назад. Да я как-то умудрился достать свой дурацкий старый Nokia и посмотреть на время во всей этой толкучке. Время, звонки, смс — набор функций моей мобилы минимальный, но хоть что-то. Когда живёшь с бабкой фактически на её пенсию и пособия, невольно учишься радоваться простым мелочам. Я тоже подрабатываю, раздавая листовки, но все деньги идут на самое необходимое. Ненавижу бедность. Ненавижу жизнь! Одно утешение — комп, подаренный двоюродным братом. Старый металлолом, если честно: ни одной игры не тянет. И всё же он позволяет сидеть в Интернете. Да уж, именно позволяет, потому что грузится так долго, что приходится его умолять, наконец, открыть мне нужную страницу. Нужное окно, через которое я могу дышать. Не кислородом, а чем-то большим. Радостью.

Моя радость — видосики с котиками, обзоры кино и вообще уже пофиг что. Подписок больше пятидесяти. Я прочно сижу на youtube.

Моя остановка! Замечтался и чуть не пропустил. Пришлось расталкивать толпу и орать, как умалишённый. Ненавижу эту серую, унылую реальность. Ливень, под который я попал, едва выйдя из маршрутки, будто нарочно подтвердил мои мысли. Но ничего: одежду можно снять, а от реальности отключиться — главное, расставить приоритеты. Youtube… Скорее в youtube.

Влетаю в подъезд. Бегу по лестнице на третий этаж — не могу ждать лифт. Не могу больше ждать. Быстро открываю квартиру. Старая душная хата, и не проветрить её, сколько бы раз окна не открывал. Тут ведь всё бабкино, её характер в каждом кирпичике этой халупы. И прихожу я всегда словно в гости. Слышу — она опять смотрит любимый телек, наверняка, с котом на коленях. Всегда презирал их: и телек, и кота, а она в ответ пеняла мне компом. Мол часами за ним сижу. А куда ещё деться?

Ладно, я как будто оправдываюсь, а на самом деле… На самом деле мне плевать кто и что думает. Как будто они что-то знают о моей жизни. Я наскоро разделся и переоделся в первую попавшуюся сухую одежду, параллельно буркнув бабке что-то вроде «привет». Она проворчала что-то в ответ, на том и порешили — на несколько часов я свободен от неё. Хорошо, сегодня не надо раздавать проклятые листовки. Пробираюсь на кухню, наскоро делаю бутеры, и скорее спешу к моей личной нирване.

В Инете можно не только видосики смотреть, выбор огромен, но для меня очевиден. Я закидываюсь определённой дурью. Смешно выходит: я ни разу не наркоман, даже к сигам равнодушен, но попробуйте лишить меня просмотра очередного обзора, и начнётся настоящая ломка. Так, конечно, неправильно, и я пытался слезть, но на самом деле — кому это надо? Youtube — моя единственная радость в этой жизни. Ведь там сама жизнь. Бурная, искрящаяся, красивая, и на любой вкус. Каждому своё дерьмо.

Ну же грузись.

Ну же открывайся.

Ну же, дай мне это.

Обзор, летсплей, влог о путешествиях — пофиг что. Главное — раствориться. Забыть про этот мир хотя бы на пару часов. Что лучше — бутерброд или вечное блаженство? Зачем выбирать, когда есть и то, и то.

И вот я открыл все нужные вкладки, и нажал все нужные кнопки, и, наконец, загрузил видео. Хорошо, что BadComedian теперь делает длинные обзоры. Целый час лёгкости, лёгкости небытия. А потом ещё и пересмотреть можно. Как хорошо. Хорошо.

И вновь я по уши в youtube, и мне это нравится. «Всего плохого!»

Цветочная леди

"Жадность взяли за основу.

Роли сыграны и вот

Показательное шоу,

Издевательский подход.

Всех ошибок повторение.

Светлых истин не познать.

Люди те же к сожалению.

Видно Воланд прав..."

Поезд только что приехал и из него стаей муравьёв повалили приезжие, которых было просто баснословно много. Хотя почему же баснословно — для жаркого солнечного лета, такое количество народу, захотевшего предаться отдыху вдали от городской суеты, вполне оправдано. И не было бы в этом совсем ничего примечательного, но вдруг какая-то девушка в красивом цветном платье, взяла на себя смелость «плыть против течения» потока приезжих и пробираться не из вагона, стремясь поскорее добраться до своего уютного дачного домика, а в него. Под неводольое шипение встречных дачников, девушка упорно стремилась к своей цели, совершенно не обращая внимания на возмущения окружающих. Она, казалось, сама была возмущена до последней степени, яростно и бесцеремонно распихивая прохожих, и лишь добравшись до заветного вагона, девушка заметно смягчилась. А когда поезд тронулся, так вообще повеселела, изящно поправила своё платье, порядком помявшееся благодаря недавнему приключению хозяйки, и направилась вглубь поезда, гордо и самодовольно.

***

Тишину светлой дачной веранды, утопающей в лучах вечернего солнца, нарушали лишь мелодичные стрекотания кузнечиков и гулкие отголоски какого-то празднества на окраине посёлка. Однако эти звуки не могли нарушить прелестной идиллии славного вечера, ведь они были совершенно недостойны внимания столь влиятельных особ, каковыми являлись гости на веранде около роскошного загородного домика.

— Нравиться ли вам наша скромная трапеза, мистер Дьюик? — на удивление мелодичным для своего возраста голоском поинтересовалась изысканно одетая женщина, поправляя свои миниатюрные очки в золотой оправе.

— О да, он превосходен, миссис Кроук! — отвечал весьма симпатичный рыжеволосый юноша, элегантно вытирая рот салфеткой.

— Охохо, наш повар будет польщён, а я, как глава этого семейства и непосредственный наниматель повара, польщён сейчас ещё больше, — рассмеялся тучный мужчина, сидящий рядом с женщиной, при этом, как и на протяжении всего разговора, он не упустил случая погладить свои густые усы, которыми, судя по всему, очень гордился. Впрочем, горд он был не только за усы, казалось бы, он всем видом выражал гордость за свое положение в обществе, которое, кстати, было весьма видным. Об этом прекрасно говорил модный, сшитый на заказ, оливковый пиджак дорого покроя, не менее дорогостоящие брюки, изящные ботинки из натуральной кожи и весьма солидные часы, красовавшиеся на его пухлой руке.

— Не понимаю! — вдруг раздался возмущённый тонкий голосок с места около мужчины. Девушка с личиком, которое обычно называют кукольным, настолько оно светлое, невинное и ангельски красивое, до этого момента мрачно молчала (что, тем не менее, ничуть не портило её миловидности), но вот и она решила вступить в разговор. — Это же просто отбивная с салатом, что тут превосходного?!

— Селли! — одёрнула недовольную «куколку» женщина, наигранно улыбаясь юноше. — Ты же на самом деле прекрасно понимаешь, что мистер Дьюик имел в виду.

— Нет, не понимаю! А ещё не понимаю, зачем вы рисуетесь перед этим расфуфыренным павлином, — воскликнула девушка и уже было вскочила с места чтобы уйти, но волевая рука мужчины мёртвой хваткой удержала её. Тем временем сам мистер Дьюик продолжал ужинать, как ни в чём не бывало. Наступила неприятная пауза.

— Должно быть, я вас чем-то обидел, леди? — наконец вмешался и он, отправляя в рот очередной кусок мяса.

— Обидели?! Да вы… Вы! — от возмущения Селли даже не могла подобрать слов и после нескольких бесплодных попыток в виде отрывочных фраз, она всё же бросила это дело и демонстративно отвернула голову от юноши, всем своим видом выражая презрение. Обстановка снова стала напряжённой, однако мужчина, сидящий рядом с Сели быстро нашёлся даже в этой ситуации, ведь он не раз сталкивался с подобным положением дел — характер у девушки был весьма строптивый, что ни говори, вся в него, своего отца.

— Мистер Дьюик, при нашей первой встрече я так и не смог более подробнее поинтересоваться, чем вы занимаетесь, а мне даже сейчас это крайне интересно, — непринуждённо заговорил мужчина, явно игнорируя недавнюю выходку Селли.

— Но, право, мистер Кроук, в этом нет ничего особо занимательного, — приняв предложенную «игру», также непринуждённо ответил юноша, — Так есть небольшое дельце — несколько швейных мастерских по разным окраинам страны, доход от них не то чтобы очень, но на жизнь хватает.

Мистер Дьюик лукаво улыбнулся, как будто бы негласно добавляя «на очень широкую ногу», и, действительно, его хоть и прогулочный, но чуть ли до неприличия дорогой костюм весьма красноречиво говорил о том, что его хозяин сейчас выказался о себе крайне скромно.

— Хотя бывает, очень редко, но тем не менее, что мне приходиться туго, — с видом «вы не подумайте, всё в жизни бывает» продолжил разглагольствовать юноша, заметив в глазах мистера Кроука явный интерес, — ведь наш XIX — эпоха индустриализации и нужно всегда быть динамичным, быстро подстраиваясь под современные технологии, что иной раз не так-то просто, но я из тех наивных романтиков, которые любят и ценят то, что делают, поэтому меня мало что может напугать.

— Да, вы, несомненно, правы — это наивно, но я думаю, самое главное, чтобы дело нравилось, — оживившись, кокетливо вмешалась и миссис Кроук. — А, доход — он, конечно, важен, но, всё же, его место идёт под вторым номером.

Мистер Кроук взглянул на свою жену с недоумением. Он прекрасно знал, что столь идеалистические высказывания ей не свойственны и никак не мог взять в толк, к чему она ведёт, но загадка разрешилась довольно быстро.

— Вот Селли, например, очень любит выращивать цветы и хотя это всего лишь увлечение и от него больше убытка, чем прибыли, но моё сердце так радуется, когда я вижу, как старательно она возиться со всеми этими растениями! Да и как это красиво — весь прекрасный цветник вокруг нас — всё её работа, — миссис Кроук так гордо оглядела всех присутствующих, что казалось бы — это не её дочь, а она вырастила целый цветочный сад.

— Знаете, миссис Кроук, ваша дочь настоящая умница, не так просто ухаживать за цветами, так что увлечение весьма полезное, — юноша добродушно улыбнулся женщине, при этом продолжая не обращать никакого внимания на Селли, впрочем девушка сама прекрасно могла направить всеобщий интерес на свою персону:

— Вы правы, Герберд. Вы ведь не против, если я буду звать вас по имени, — вызывающим тоном заговорила она, — выращивать цветы действительно очень сложно и я этим не занимаюсь, а маме, видимо, сегодня не здоровиться и она немного путается, ведь весь сад вокруг нашего дома вырастил садовник.

Воспользовавшись возникнувшимзамешательством, девушка таки вырвалась из цепких отцовских рук, гордо встала и удалилась с высоко поднятой головой, оставив всех на веранде в крайнем смятении.

***

В вагоне купе было крайне душно, но сколько девушка не силилась отрыть окно, силы её миниатюрных хрупких ручек явно на это не хватало — рама не двигалась с места. За многочисленными бесплотными попытками хоть как-то поменять положение вещей Селли не заметила как в купе, где доселе она пребывала в гордом одиночестве, вошёл ещё один пассажир.

— Вам помочь? — вместо здравствуйте первым делом произнёс новоприбывший, увидев все мучения хрупкой девушки с злосчастным окном.

— Что? — резко развернулась Селли. От неожиданности девушка не сразу поняла смысл слов высокого темноволосого мужчины в цилиндре и несколько потрёпанном плаще, вдруг представшего перед ней, но менее чем за секунду она таки сообразила в чём дело и, смущённо улыбнувшись, наконец отпустила оконную ручку, в которую до этого вцепилась чуть ли не мёртвой хваткой. — Да, пожалуйста, если вам не сложно.

Лишь только девушка села, освободив проход к окну, мужчина без лишних слов в два шага оказался прямо у него и одним ловким движением полностью раскрыл. Поток свежего воздуха заполнил вагон, и впервые за все полчаса поездки Селли с наслаждением вздохнула полной грудью:

— Спасибо вам! — радостно воскликнула девушка.

— Пожалуйста, — пожал плечами тот и спокойно сел напротив неё.

— Могу ли я узнать кому, обязана своим спасением? — с явно приподнятым настроением Селли живо расположилась к знакомству с галантным и, надо отметить, весьма симпатичным, попутчиком.

— Фредерик Конрайт, — мрачно бросил мужчина, ясно давая понять, что он в отличие от Селли к знакомству расположен не был. Но он, к своему несчастью очень плохо знал девушку, которая если вбила себе что-то в голову, то даже клещами это что-то было уже не вытащить, а сейчас в её маленькой головке отчётливо обозначилось желание узнать поближе мрачного, но такого интригующего типа, сидящего рядом.

— А я Селли Кроук, рада знакомству!

Однако ответа девушке не последовало, видимо, её новый знакомый считал, что разговор исчерпан, но вот Селли так не считала, поэтому после небольшой паузы, она снова заговорила, как ни в чём не бывало:

— Куда направляетесь?

— Я готов прямо всё своё состояние на то, что вам будет совершенно безразличен мой ответ. — устало вздохнув, произнёс Фред. Очевидно, он посчитал, что фраза длинною более чем три слова и нарочитая циничная грубость поможет ему отделаться от навязчивой соседки, но мужчина жестко ошибся, в случае с Селли это произвело обратный эффект.

— Как замечательно! — от внезапно нахлынувшего восторга девушка чуть ли не в ладоши захлопала. — Тогда, если бы действительно делались такие ставки, вы сейчас задолжали бы мне состояние, ведь я совершенно серьёзно только что приняла очень значительное решение поехать туда же куда и вы!

Девушка задорно засмеялась, обнажив свои жемчужные маленькие зубки. И этот смех звучал так по-детски искренне, а её личико светилось так лучезарно, что, вполне возможно, даже самый чёрствый скряга умилился бы от созерцания того, как сейчас смеялась Селли, но Фред был покрепче какого-то там ростовщика и выражение его лица так и осталось скептически-презрительным.

— Похоже, у вас склонность к легкомысленным решениям, — пренебрежительный тон мужчины лучше всего говорил о том, что Фред совершенно не разделяет восторга Селли. Однако девушка тоже была крепким орешком.

— Может быть, может быть, но порой именно такие решения нужно принимать, чтобы обрести, — Селли потянулась, как будто бы только что очнулась от глубокого и долгого сна, — настоящую свободу!

— Правда?! — насмешливо хмыкнул Фред, удивлённо вскинув бровь, — Если так, то мне теперь даже интересно, а как вы вообще определяете понятие свободы?

Не смотря на явные нотки цинизма в голосе своего соседа, Селли была жутко довольна собой, ведь ей таки удалось увлечь в беседу этого неразговорчивого типа.

— Что ж, если вам правда интересно, то пожалуй я начну с такого понятия, как брак…

***

— Брак?! — от неожиданности девушка вскочила со своего места, как пробка из бутылки с шампанским, чем очень напугала причёсывающую её служанку. — А ну ка повтори, что ты сказала!

Непричёсанные волосы и убийственный взгляд превращали Селли в некое подобие льва перед прыжком на свою добычу, поэтому от испуга служанка еле-еле могла связывать слова:

— Я не… Я не уверенна… Это всего лишь предположение… глупые слухи, — лепетала несчастная прислуга, не зная куда деваться от буквально нависшей над ней угрозы.

— Тебе следует больше следить за языком, — строгим, но уже не таким грозным тоном сказала девушка. Узнав, что сведения, полученные от служанки, не имеют веских оснований, Селли мгновенно смягчилась и не спеша пошла обратно к своему месту.

— Хотя, конечно же, это вздор! — хмыкнула девушка, сев на своё прежнее место и знаком приказав служанке продолжить приводить в порядок её причёску. — Они просто не посмеют, МЕНЯ и замуж за этого рыжего прохвоста…

— Несомненно, юная госпожа, — поддакнула прислуга, — но, с другой стороны, заботу ваших родителей нельзя не понять, ведь в таком возрасте…

— "Таком возрасте"?! — перебила Селли, резко развернувшись к говорившей, — хочешь сказать, товар «созрел» для продажи?

— Нет, что вы, я не это имела ввиду, — испугано всплеснула руками несчастная горничная, — ваши родители никогда бы… Вы же знаете как они заботятся о вас!

— Ага, заботятся, — закатила глаза девушка и снова развернулась к зеркалу, — заботятся как бы повыгоднее меня сплавить какому-нибудь богатенькому франту!

— Не говорите так, ваши родители…

— Что ты всё заладила, мои родители, да мои родители — как будто бы ты знаешь их лучше меня!

— Но…

— Хватит! — не выдержав, Селли снова вскочила. — Думаешь, я не вижу, что происходит!

Какое-то ужасное внутреннее страдание выразилось на лице Селли, из её глаз потекли предательские слёзы.

— Не посмеют… Как же, кого я обманываю! И ты меня обманываешь — это не глупые слухи, всё ведь уже решено? — совсем недавно жутко возмущённая и взбешённая львица, теперь стояла перед служанкой, как побитая и истерзанная маленькая девочка, и ей банально стало её жалко — прислуга молча кивнула.

— Я так и знала, — после окончательной констатации факта, полунамёки от которого так давно мучали её, Селли немного успокоилась. Она лишь раз всхлипнула, а потом достала платок, вытерла слёзы и только небольшая краснота глаз выдавали то, что всего минуту назад она плакала. — Скажи, Мэлпи, как ты воспринимаешь брак по расчёту?

Селли уже больше не заботила причёска, намного интереснее для неё было, что же ответит служанка. Девушка, совершенно забыв о манерах леди, в развалку плюхнулась на диван у стенки и пристально взглянула на Мэлпи.

— Я даже не знаю, юная госпожа, — замялась та, — это лучше у богатых спросить или у принцесс.

— То есть ты думаешь, что мне лучше знать? — губы Селли растянулись в снисходительной улыбке, мол «что я тебя то спрашиваю».

— Да, наверное… — от стеснения и испуга почти прошептала Мэлпи.

— Может быть ты и права, — пожала плечами девушка, — знаешь, а ведь иногда я тебе завидую, может быть твои дети и живут в доме, который в три раза меньше моего, но зато когда придёт время, они смогут выйти замуж или жениться по любви, а не по приказу. Они ничем не связаны и смогут сами выбрать себе судьбу, а я же как в золотой клетке была, так в ней и останусь.

— Мой отец часто говорил мне в детстве, — вдруг задумчиво протянула служанка в ответ, — « Если хочешь прожить много счастливых лет — меньше жалей себя, больше цени то, что имеешь и всегда помни, что всё могло сложиться намного хуже»…

Внезапно Мэлпи осеклась, сама испугавшись той резкости, которую только что высказала и взглядом затравленного кролика взглянула на «удава», сидящего на диване, но сам удав лишь саркастически покачал головой. «Надуманные великие истины, часто излагаемые бедняками-псевдофилософами за кружкой дрянного пива и ни капли не работающие в жизни» — подумала Селли.

***

— Значит, вы признаёте только брак по любви, а брак по расчёту не примете ни при каких условиях, — подвёл итоги всем запальчивым объяснениям Фред.

— Именно так! — кивнула Селли

— Но ведь сам брак, какой бы он ни был — уже есть некоторое ограничение, где же тут свобода? — казалось бы Фред говорил совершенно серьёзно, однако в его взгляде всё больше мелькала насмешливость, но Селли предпочитала это игнорировать и спокойно начала разъяснять соседу свою позицию:

— Здесь не в браке дело, — поясняла девушка, — дело в выборе: покорно подчиниться диктату или решиться на самый отчаянный и рискованный шаг, но стоять за свои принципы до конца. И в зависимости от того, что мы предпочтём будет ясно, насколько мы свободны.

— Скорее будет ясно, насколько мы глупы, — издевательски парировал мужчина.

— Ну, конечно, легче трусливо забиться в уголочек, чем решительно вступить в бой с враждебными обстоятельствами — это будет самым благоразумным решением, — Селли буквально пронзила Фреда презрительным взглядом. Ну как она не догадалась, что за нудный упрямый баран сидит перед ней. Теперь она даже жалела, что так яростно желала заговорить с ним, но, может, ещё есть надежда, и его переубедить, ведь Селли была уверена в своей правоте на все сто двадцать процентов. Она же была совершенно права, просто её взгляды не принимались большинством, и Селли, словно героиня романтического романа, вынуждена в одиночку сражаться за своё счастье, но, все скептики и прагматики в мире — и не надейтесь, она не отступиться! От воодушевления, Селли ещё больше выпрямила итак идеально стройную осанку, приготовившись отвечать на любую колкость, но смело взглянув в глаза Фреду, она невольно вздрогнула, настолько недобрый огонёк вдруг заиграл в глазах мужчины.

— Юная леди, — учительским тоном заговорил вдруг Фред, но что-то в его голосе вдруг резко не понравилось девушке, как-то он нехорошо переменился. — Я уверен, что вы бы первым же делом с радостью трусливо забились в самый дальний уголок своей золотой клетки, если бы по-настоящему понимали, насколько враждебны для вас могут быть обстоятельства.

Губы Фреда искривила крайне мерзкая ухмылка, от которой у Селли аж муражки по спине пробежали. Девушке стало не по себе, в душу медленно закрадывался страх — совсем недавно мрачный, но при этом даже чуть-чуть милый упрямец, подобно мифическому оборотню, мгновенно обратился в лютого зверя с жутким оскалом и холодным злобным взглядом, пронизывающим насквозь. Она ещё не знала, чего ожидать, но уже инстинктивно чувствовала большую опасность, неожиданно начавшую исходить от странного незнакомца.

— Что вы и-имеете в виду? — Селли старалась говорить как можно спокойнее, но голос всё равно дрожал, как задетая гитарная струна. Ей вдруг стало на всё плевать и просто захотелось убежать подальше от этого пугающего типа. Просто убежать, как в ту ночь…

***

Селли спускалась крайне осторожно, боясь разбудить кого-нибудь из домочадцев, но как она не старалась, среди мирной тиши глубокой ночи, мягкое поскрипывание половиц раздавалось очень отчётливо. Тем не менее, девушка продолжала идти, хотя в сердцах уже несколько раз прокляла и лестничные ступеньки и свою забывчивость. Надо же ей было оставить свою любимую заколку в гостиной и вспомнить о ней только в три часа ночи. И хотя, казалось бы, можно спокойно забрать украшение утром, но такому поступку мешали два обстоятельства. Первое — она снова может о ней забыть и та в итоге вообще может потеряться, и второе — раз уж она обнаружила пропажу сейчас, то именно сейчас исправит свою оплошность. Однако очередной скрип дерева немного охладил её решительность, тем не менее, пройдена уже половина пути, и отступать назад было поздно.

— Дорогой! Мы, право, как какие-то революционеры заговорщики, неужели мы не можем обсудить этого днём? — тихое, но крайне возмущённое выказывание неожиданно донеслось из той комнаты, в которую направлялась Селли. Девушка резко остановилась и внимательно прислушалась — мало того, что её родители не спят в столь поздний час, так ещё и ведут такие подозрительные разговоры. Как можно тише и незаметнее Селли устроилась настолько удобно, насколько это было возможно в такой ситуации и приготовилась, во что бы то ни стало, выяснить в чём дело.

— Ты же прекрасно понимаешь, как отреагирует Селли на обсуждение, так что намного легче решить всё сейчас и просто поставить её перед фактом утром, — недовольно бросил мистер Кроук в ответ жене. Селли напряглась всем телом — было ясно как день, что разговор связан с ней и, похоже, она уже знала, о чём в нём пойдёт речь.

— Но милый, ты уверен, что это будет хорошо для неё? — неожиданно мягко поинтересовалась миссис Кроук. — Она ведь ещё совсем юная, нежная и ранимая девушка, а такая резкая смена жизни может…

— Ничего подобного! — уже открыто выходя из себя, чуть ли не во весь голос заговорил мистер Кроук, — Она всего-навсего глупая, избалованная девчонка, которая сама не знает, чего хочет!

— Дорогой, потише! — цыкнула на мужа миссис Кроук, теперь кротость в голосе матери Селли сменилась повелительной строгостью. — Ты можешь её разбудить. И если уж на то пошло, то все девушки её возраста такие…

— Может быть, — уже более спокойно согласился мужчина. — Но разве это не значит, что пора наконец приучить её к ответственности, например, за своё положение.

— Здесь ты прав, — признала дельность слов супруга светская дама, — но всё же, ты всецело уверен в этом Дьюике…

— А как же, дорогая, — самодовольно ухмыльнулся мистер Кроук, — у него замечательные рекомендации и процветающая фирма, так что его предложение было весьма кстати — это будет замечательная сделка!

Селли показалось, что она прямо слышит, как отец довольно потирает руки.

— Что ж, тогда завтра с утра обрадуем Селли новостью, — заключила миссис Кроук, несмело улыбнувшись.

— Именно так, а сейчас не выпить ли нам по чашечке кофе? А то мне уже совсем не хочется спать. — почти «промурлыкал» мистер Кроук. Чувствовал он себя, как будто только что заработал очередной миллион.

— Мне, пожалуй, тоже, дорогой, так что я с удовольствием составлю тебе компанию, — радостное настроение мужа быстро передалось и его жене, поэтому миссис Кроук охотно ответила на заманчивое предложение.

Звуки мерно удаляющихся шагов раздавались в ушах Селли оглушительными ударами огромной кувалды, выстукивающей похоронный марш. От шока и обиды Селли не могла пошевелиться. Неужели родной отец, действительно, взаправду, хочет продать её как какую-то вещь, неужели мама вот так вот просто с этим согласилась, неужели ей теперь всю жизнь придётся прожить без любви с этим мерзким, бездушным дельцом? Картины ужасного будущего, как в каком-то кошмаре, начали ясно вставать перед ней, хаотично сменяя одна другую — постылый муж, унылая жизнь, мелкие заботы, слёзы, нелюбимые дети… В груди противно защемило чувство слабости маленького человека перед надвигающимся на него ураганом — она была слишком мала, чтобы что-то сделать этому урагану, урагану-отцу, урагану-матери, урагану-Дьюику и урагану-её нелепой жизни; всё, что она могла — так это лаять, как глупая собачонка, поднимаемая на смех толпой вокруг, и это ничего толком не решало.

«Как же мне теперь быть?» — банальный вопрос, посещающий самых различных людей в самых различных случаях, встал и перед Селли, вот только ответа не последовало — слишком много сил она потеряла в одночасье. Единственное, что ей хотелось сейчас — это деться подальше от всего и ото всех.

«Бежать. Надо бежать!» — всё громче и громче звучало в её голове голосом совершенного отчаяния, тихим плачем на пыльной тёмной лестнице, беспросветной тьмой дальнейшего существования. В конце концов, этот призыв стал просто невыносимым, он всё давил и давил что-то внутри девушки и, в итоге, добился своего — Селли сломалось. Девушка молча встала, вытерла слёзы и, так же стараясь не шуметь как при спуске, начала медленно подниматься в свою комнату.

Как только Селли оказалась у себя, она небрежно настрочила несколько строчек на клочке бумаги, надела первое попавшееся платье и связала несколько простынь в верёвку, чтобы сбежать через окно, подобно героине приключенческого романа. Однако мысли у неё были совсем не о литературе, намного сильнее Селли занимало, что путь до ближайшей станции не близкий, но если пойти быстро то, вполне возможно, она успеет к полуденному поезду. И девушка пошла, а потом и вовсе побежала вперёд, не думая ни о чём. Но стоило лишь её богатому загородному дому скрыться за поворотом, на Селли вдруг навалилась жуткая усталость, ноги подкосились, и она чуть ли не упала на обочину.

«Да что я творю, в конце концов?! Разве моё бегство что-то решит? Конечно же, нет! Это лишь способ… » — мысли девушки оборвались на полуслове, даже сейчас она упорно не хотела признавать очевидное. Хотя может и не совсем очевидное, а даже и не очень правдивое, а то и вовсе наоборот — очень неправдивое. Вот именно! Неправда всё это, и то, что удумали родители не правда! Да разве можно приравнивать брак — священное, благоговейное действо, к мелочному товарообмену? Тогда ведь ни её, ни других не ждёт ничего, кроме несчастья и разочарования. Однако теперь родители поймут это, они всё увидят, насколько она серьёзна и сразу пересмотрят свои приоритеты. Они осознают, что Селли не даст сделать из себя вещь, потому что она — свободная личность! Так что сейчас девушка лишь немного отдохнёт, а потом с новыми силами отправиться в путь — улетит из тесной золотой клетки к желанной свободе. Ведь свобода — прекрасное, необходимое счастье, к которому стремиться каждый человек, и чем она хуже?..

***

— С удовольствием объясню, — насмешливо процедил Фред, приподнявшись со своего места, отчего весь вид его стал ещё более угрожающим. Но настоящая паника охватила Селли, когда мужчина не спеша достал из нагрудного кармана довольно крупный складной нож.

— Ч-что это такое? — еле выдавила из себя девушка, оцепенев от ужаса.

— Разве вы не видите? — делано удивился Фред. — Это обычный нож. Компактная и удобная, но в общем-то малозначительная вещь для любого среднестатистического обывателя, но…, — с молниеносной ловкостью он подскочил к Селли, и не успела та опомниться, как волевой рукой голова её намертво была прижата к стенке купе, а остриё ножа приставлено к горлу.

— Тише-тише, — холодным лезвием коснулся губ девушки Фред, как только та хотела закричать. — Вы же не хотите, чтобы ваше милое личико пострадало от необдуманных действий своей хозяйки. Не пытайтесь мне сопротивляться — будет только хуже, однако если будете меня слушаться, для вас всё может закончиться относительно благополучно.

— Что вы от меня хотите? — от нахлынувшего на неё кошмара, Селли едва могла дышать, и вопрос прозвучал совсем тихо, однако этот зверь в человеческом обличии был достаточно близко, чтобы её расслышать.

— Поверьте, юная леди, всего ничего, — зловеще зашептал Фред у самомого уха девушки, — вы ведь отлично знаете, что прекрасны, словно райский цветок, и будь сейчас несколько другие обстоятельства, вы бы и не взглянули на такого бедняка, как я, но в данный момент я диктую условия, так что раздевайтесь.

— Да как вы… — волна дикого презрения резко вытеснила весь возникший в Селли страх. Неприязнь, охватившая её, была сродни той, что испытывает человек, на которого неожиданно вылили ведро помоев, и, что ещё хуже, у него не было шанса хоть как-то от них отмыться. Не было и не будет. Селли ясно поняла, что от неё хочет этот тип, она слишком ясно осознала, во что влипла, поэтому теперь она больше не могла бояться — на это просто не было времени. Не было времени ни на страх, ни на принципы, ни на праведное возмущение злу и несправедливости мира — от всех чувств, какие когда-либо существовали в душе Селли, осталось только одно, вечное и неизменное — инстинкт самосохранения, и он диктовал ей единственное желание: спастись, во что бы то ни стало. На мгновение в голове девушки, всё же, промелькнула мысль о какой-то неправильности, несостоятельности внутри неё, но для осмысления этой мысли того мгновения не хватило, зато его хватило на то, чтобы жгучая ненависть проникла в каждую клеточку тела девушки. Злобная и беспощадная ненависть — лучшее средство защиты от собственной слабости и ничтожности перед тем, с кем не можешь справиться.

— Да как вы смеете, да вы хоть знаете, кто я такая?! — прошипела Селли со всей злобой и яростью, на которую только была способна. Но Фред лишь победоносно-громко рассмеялся ей в лицо.

— Да вы просто великолепны, я бы даже сказал — восхитительны! — иронично заметил он, едва перестав смеяться, взгляд мужчины блистал торжеством. — Как быстро вы забыли и про нелепость браков по расчёту, и про стремление к свободе, едва лишь вас чуток прижали к стенке. Но так не честно, за свои поступки надо отвечать.

Фред умолк, ожидая ответа Селли, но девушка затравленно молчала, неспособная что-либо сказать, однако чем больше жертва загнана, тем сильнее азарт охватывает охотника.

— Что же вы застыли, как статуя? — серьёзно поинтересовался мужчина. — Или без служанки раздеться вы не можете? Тогда… может мне вам помочь? — всё ещё крепко удерживая Селли, Фред плавно стал опускать нож, самым кончиком лезвия проходя вдоль платья девушки и следя за ним таким мерзким похотливым взглядом, что Селли ясно поняла — это чудовище не остановить. Ни угрозами, ни призывами к совести. У него была своя мораль, извращённая, садистская мораль, неведомая девушке и никаким образом не подвластная ей. И поэтому, чтобы она не делала, это лезвие будет ходить и ходить по ней вверх и вниз и каждый раз, чуть касаясь одежды, с треском и хрустом перерезать её вдоль и поперёк обидой и унижением, пока полностью не уничтожит.

— Нет, не надо… пожалуйста остановитесь, — из глаз Селли покатились слёзы и девушка беззвучно зарыдала, теряя последние крохи сил для сопротивления, — прошу вас!

***

— Замечательное утро, — высокий темноволосый мужчина лёгким движением присел на скамейку около станции и, немного поправив сбитый цилиндр, раскрыл только что купленную газету. И почти сразу же с досадой отбросил её.

— Жалкие попытки! Если они таким образом будут вести расследование, то не найдут преступника, даже если его им подкинут связанного и всех доказательствами в зубах, — злобно пробормотал Фред, мрачно глядя на рельсы. Время от времени он вглядывался и в противоположную сторону, где была дорога, на которой вот-вот должна была появиться девчонка. Сейчас было без пятнадцати двенадцать, значит осталось где-то пятнадцать минут до её появления. По его расчётам она прискочит к приезду поезда, наскоро купит билет и ринется в вагон, сквозь толпу выходящих пассажиров. Надо бы не упустить её в тот момент, хотя в конце концов, он примерно уже знает, в каком вагоне она окажется. Это не сложно вычислить. Как и тот преступник, девчонка до ужаса предсказуема. Что ж, мальчик-посыльный уже отослан к Кроукам и осталась последняя, самая утомительная часть плана, хотя… Он уже знает, как сделать эту долгую поездку более весёлой.

***

Селли с отчаянием смотрела на Фреда, полностью потерявшись, она даже перестала осознавать, что ей предстоит и тупо ждала, что будет дальше. Но Фред почему-то не торопился оказать обещанную «помощь» своей жертве, а в какой-то момент, к удивлению Селли, он и вовсе отпустил девушку и убрал нож.

— Что ж, думаю, на сегодня с вас хватит, — кладя своё оружие обратно в карман, как ни в чём не бывало, произнёс Фред, своим обычным немного чиничным, немного напутственным тоном. — Надеюсь, теперь вы вполне осознали, как опасны бывают такие вот рискованные вылазки и, наверняка, с радостью вернётесь туда, откуда убежали.

— О чём вы? — как будто просыпаясь от долгого сна, протянула Селли, потирая шею и хмурым взглядом уставившись в пол. Её сознание всё ещё было туманно, но странная догадка вдруг закралась в него. — Неужели… вы хотите сказать… что всё это была шутка?

— С очень весомой долей правды, юная леди.

Селли еле могла хоть как-то воспринимать, что происходит вокруг, от шока мысли спутались окончательно. Но что меньше всего она могла понять из общей сумятицы — это то, как её монстр-попутчик, после всего того, что он сделал, сейчас так беззаботно сидит рядом с ней. И мало того, что он не испытывает ни грамма вины, так ещё и этот непринуждённый взгляд угасающего интереса, просто кричащий, что она для него — сломанная игрушка.

— Но зачем? — горечь и боль охватили Селли с неистовой силой. — Вам доставляет удовольствие мучать людей? Что я вам сделала, чтобы со мной так шутить?!

— Прошу, без излишнего драматизма! — небрежно отмахнулся Фред, его голос вновь начал приобретать раздражённые нотки, — Терпеть этого не могу! Хоть на стенку лезь от безответственности, инфантильности и слащавого лицемерия таких богатеньких наивных дур, свято верящих, что вся жизнь именно такая, какая рисуется в их любимых сопливых романах. — повышающийся было голос мужчины внезапно стал таким же ровным, спокойным и насмешливым, как в самом начале. — К счастью, я не дохожу до подобных крайностей, ведь если посмотреть с другой стороны, на этом можно неплохо заработать.

— Заработать? — от очередного шокирующего открытия Селли даже не сразу поняла сказанное Фредом.

«Неужели, — думала она, — можно опуститься ещё ниже, чем этот тип».

— Совершенно верно, — самодовольно отвечал мужчина, подтверждая мысли девушки, — как думаешь, сколько достопочтенные мистер и миссис Кроук заплатят мне за возвращение их любимой дочурки?

— Возвращения… но как… — заикнулась было Селли, но мужчина опередил её вопрос:

— Твои родители уже ждут тебя, — Фред взглянул на часы у себя на руке, — на следующей остановке.

Селли вдруг почудилось, что она каким-то образом попала на некий странный спектакль, где все, кроме неё знают свои роли, а Фред из под сцены диктует для неё реплики и действия, постепенно превращая её в безвольную, беспомощную марионетку, ведь она при всём старании, никак не могла понять, что происходит.

— Откуда ты это знаешь? — с расстановкой проговорила девушка, всё ещё не оставляя попытки вникнуть в происходящее.

— «Уважаемые, мистер и миссис Кроук, моя личность вам неизвестна, но я, как и многие местные жители прекрасно знаю вашу глубокоуважаемую семью. Всеми силами надеюсь, что моё беспокойство напрасно, но я всё же счёл своим долгом уведомить вас о весьма странном обстоятельстве, которое мне довелось наблюдать сегодня утром. Дело в том, что прогуливаясь возле станции, я увидел вашу дочь со всех ног бегущую к остановке — это показалось мне весьма подозрительным и я осмелился предположить, что бедная мисс Кроук, поддавшись вредным влияниям, которым столь часто поддаётся современная молодёжь, решила тайно покинуть отчий дом. Пишу эти строчки я вам, как вы уже заметили, в большой спешке, так как намереваюсь взять на себя смелость последовать за мисс и выяснить в чём дело, хотя я почти уверен, что моё предположение верно. Поэтому, если, к несчастью, данный факт действительно подтвердиться, прошу вас отправиться на станцию N…. И подождать там некоторое время (уверяю вас, недолгое), а я, будучи искренним джентльменом и человеком чести, обязуюсь вернуть вашу дочь целой и невредимой при надобности, оградив её от любых опасностей. Могу дать вам самое надёжное слово, что вы можете мне доверять!

С уважением, Фредерик Конрайт»

Слово в слово продиктовал Фред своё недавнее письмо, исчерпывающе отвечая на все вопросы Селли и как бы невзначай добавив:

— И можете даже не надеяться, что всё будет как-то иначе. Ведь мы оба знаем, что ваши родители меньше всего хотят скандала, и поэтому они с точностью выполнят мои предписания, надеясь на лучшее.

— Вы всё рассчитали, — словно в каком-то трансе произнесла Селли.

— На самом деле не всё, — честно признался Фред. — Всё рассчитать невозможно, но сегодня прекрасный день, и я тоже склонен надеется на лучшее.

Селли молча взглянула на Фреда. Она понимала, что он прав. Каким-то образом он знает как поступят её родители с невероятной точностью, а в точности ей сомневаться не приходилось, напротив, никто кроме неё не мог увереннее подтвердить слова Фреда. Но самое главное даже не это — каким-то образом он знал, что и она покорно согласиться вернуться домой. Селли была полностью разбита, этот демон всё просчитал и знатно разворотил ей душу, чтобы заграбастать парочки увесестых пачек цветных бумажек. Как забавно, две пачки бумаги — вот её цена, для этого человека.

— Что ж, надеюсь, деньги нашей семьи сделает вас счастливым, — тихо сказала Селли.

— Ещё бы… — почти радостно ухмыльнулся Фред. И это ухмыслка оказалась настолько искренне мелочной, что неожиданно для себя девушка вдруг заметила, как нелепо он сейчас выглядит. Как сильно жадность и озлобленность на всех уничтожила его личность, превратив в злобного шута. Это было очень странное и неожиданное открытие, но в тот момент Селли как-то очень просто, словно само собой разумеющееся, ощутила, что и всё произошедшее сейчас — очередной жалкий выпад этого шута. И в месте с тем её охватила невольная жалость к Фреду и его замечательному таланту, который она, в любом случае, не могла не признать. Ведь ту невероятную расчетливость и проницательность, если бы он употребил её по-другому, с самого начала выбрал иной путь — возможно, тогда он смог даже мир сделать чуть-чуть лучше. Однако, очевидно, в его планы это не входило, и, даже убеждая себя в обратном, если он не измениться, конец будет простой — погибель.

— А знаете, что, — вдруг необычайно бодро сказала девушка, наконец совершенно очнувшись от того жуткого состояния, в котором пребывала. — Я полагаю, что кое-что поняла благодаря нашему знакомству, да вот только вы ничего не поняли.

Селли спокойно поправила своё платье, приятно отметив, что оно ни капли не порвано, гордо встала и вышла из купе, направившись к выходу из поезда. Никак не отреагировав на его слова, Фред молча вышел за ней.

А дальше всё было по обычному сценарию, к которому он так привык: счастливое возвращение «блудной дочери» в семью, приторно-лживые благодарности безутешных родственников, которые забудут и о тебе и о твоей благодетели на следующий день, и, в конце концов, самая приятная часть — вознаграждение. Довольно неплохое, между прочим… За последние полгода это был самый крупный улов, так что он всё же заставил себя заметить, что не зря затеял это дельце…

*****

Маленькая квартирка Фреда встретил его довольно приветливо. Впрочем, она всегда был для вечно мрачного мужчины самым уютным и отрадным местом, несмотря на свою бедную обстановку. Хотя если учесть полученное вознаграждение, обстановка должна измениться в лучшую сторону, но это в будущем, как и желанная слава «обители великикого детектива», которая должна закрепиться за этим местом. Фред уже по привычке подсчитал все свои накопления и с удовольствием заключил, что до открытия его собственного детективного агентства осталось совсем чуть-чуть, скажем, ещё парочку таких выгодных дел как «Цветочная леди» …

— Ну что, мистер Фредерик, всё прошло без сучка и задоринки! — вырвав мужчину из задумчивости, в квартиру влетел высокий парнишка, просто излучавший веселье и радость.

— Да, несмотря на то, что ты несколько раз чуть не завалил весь проект! — раздражённо встретил паренька мужчина, мысленно отправляя в тартарары все планы насчёт безмятежного отдыха и отмечая, что надо бы сменить дверные замки.

— Ну знаешь ли, притворяться богатым женихом было весьма не просто, — как-то по детский нахмурился незваный гость, энергично опускаясь в кресло.

— Не просто?! — Фред старался говорить как можно более спокойно, хотя уже чувствовал, как внутри всё начинает закипать. — Да тебе всего лишь то нужно было пару раз походить к этим богачам чопорной походочкой и с умным видом повыдавать несколько заученных цитат! Всё остальное сделал я, искусно распустивший слухи о твоём богатстве и знатности и с иголочки поставивший весь этот спектакль. Ты ведь даже не представляешь, как сложно было обвести вокруг пальца того скрягу Кроука… Хотя куда тебе, кое-кто только красовался и пожирал деликатесы на их обедах, так что не заикался бы лучше про «не просто».

— Ладно-ладно, — поспешил охладить пыл мужчины паренёк. — Никто же не отрицает, что это ты у нас мозг, и я даже признаться до сих пор удивляюсь, как ты смог догадаться, что она непременно сбежит, узнав о скором замужестве!

— Это было просто, до ужаса просто, — мрачно бросил Фред, не обращая внимания на льстивый тон своего партнёра. — Гораздо сложнее было опуститься до низости быть вот таким вот жалким мошенником, высшая планка которого: бытовые светские разборки, до такой банальности ординарные, что подстроить их труда не составляет… Но, как видишь, мне это удалось.

— И, всё таки, как ты обо всём догадался? — не унимался парень.

— Я же сказал — было не сложно, — начинал раздражаться Фред, — Таких «штучек», как та девица, можно насквозь понять с одного взгляда: любая трудность и они тут же дают дёру, прикрывая это всё благородной романтикой. Нужно учесть лишь одно обстоятельство, которое сильно угрожает привычному уюту её жизни и одновременно загоняет в угол единственно возможного решения, и дальше, посредством владения пары тройки фактов и нехитрых расчётов можно чудеса творить. В итоге остается лишь понять, что Селли непременно сбежала бы, когда её поставили перед угрозой неизбежного замужества. А когда же это произойдёт — рассчитать не сложно. Как и выяснить расписания поездов, нужный вагон, отношения взволнованных родителей к моей записке, как к знаку свыше, и прочие мелочи не стоящие особого внимания…

— Ничего себе, по твоим словам всё настолько просто, а у меня бы ведь никогда не получилось провернуть подобное… Ты невероятен! — как обычно паренёк не мог не восхититься своим гениальным подельником, настолько рискованные и в то же время блестящие дела он проворачивал. Однако сам Фред от восхищения своего напарника только ещё больше раздражался.

— Забирай уже свои деньги и вали отсюда! — грубо рявкнул мужчина. И только дождавшись, когда испуганный паренёк выполнит его «приказ» и исчезнет за дверью, Фред смог по-настоящему расслабиться. Он с ходу завалился на диван полностью обессиленный. Постоянное выуживание сведений из самых различных мест, рискованные расчёты и постоянное балансирование над бездной — всё это невероятно его вымотало. Но дело стоило того…

«Что ж, надеюсь, деньги нашей семьи сделает вас счастливым» — слабым голоском отозвалось в голове Фреда. Но вспомнив Селли, он лишь иронично улыбнулся. Сделают-сделают, пусть даже не сомневается. И её осуждающий тон ничего не изменит, в конце концов, он сам может осудить кого угодно. Фред грезил детективном агентством с самого детства, и он его заслуживал, но из-за бедности не мог себе позволить даже жалкую конторку. Хотя куда уж там, он не мог себе позволить даже заняться любимым делом в принципе, вынужденный, как самый старший в семье, обеспечивать и мать, и трёх братьев. Да и сейчас он должен "исполнять свой сыновний долг". И разве это справедливо?

Фред тихо рассмеялся собственным ребяческим мыслям. Справедливо или нет — давно уже известно: в мире нет справедливости, ни для него, ни для той девчонки.

«Справедливости нет, и если не будешь жулить в правилах игры под названием жизнь — не протянешь и дня» — с такими безрадостными выводами мужчина и заснул, провалившись в глубокий и беспокойный сон. Такой же, как и всегда. Фред вообще давно уже не мог спать спокойно. Слишком уж хорошо, вопреки всех доводам и оправданиям, мужчина понимал: чем больше он раздавливает обстоятельствами других, тем сильнее раздавливается сам теми же обстоятельствами, тратя все силы на собственное падение. Но ведь, когда он достигнет своей цели, всё станет лучше, не правда ли? По крайней мере, ему очень хотелось в это верить, ведь как только он просыпался, все образы совести слетали вместе с сонливостью, и всё возвращалось на круги своя. Селли была права, он так ничего и не понял.

Чудо в коробке

Как же много на свете необычайнейших и интереснейших вещей, которые люди предпочитают не замечать за унылой серостью скучных будней! Ведь что для нас приключение — это, конечно же, какая-нибудь стремительная погоня, жестокая перестрелка мафиози, сводящих давние счёты, эпическое сражение на огромном бранном поле и прочие пышные, красочные картинки, навеянные специальными фильмами и литературой и мало кто может понять, что совершенно непредсказуемое, яркое, захватывающее приключение может случиться с человеком даже просто по пути скажем от магазина, к своей квартире. И нет, это не будет какая-нибудь там перестрелка или инопланетное вторжение, это может быть обычная, ничем не примечательная ситуация, но для этого самого человека именно она и станет переломным моментом в жизни, который перевернёт весь его быт и устои с ног на голову. А сколько мыслей придётся передумать и сколько вещей переосмыслить — хватит на целых два, а то и три вестерна и достаточно всего лишь взглянуть на всё немного под другим углом, чтобы это увидеть. Но увы, под час человеческое зрение слепо и люди так и продолжают жаловаться на беспросветные серые будни, не замечая, как прямо перед ними случаются чудеса, которым позавидует любое фентези, вот как то настоящее «чудо в коробке», пришедшее к самой обычной девчонке-школьнице Любе…

В этот день погода была просто отменная — май уверенно вступил в права весеннего месяца и щедро одаривал теплом и светом успевшую порядком замёрзнуть за зиму природу. И конечно же, в такой день всему живому хочется только отдыхать и радоваться жизни, но для человеческого рода май был самым что ни на есть трудовым месяцем. Ну по крайней мере так обстояли дела у Любы, которая как и многие школьники, всегда откладывала все свои школьные заботы на последние дни уходящего учебного года и сейчас старательно училась, чтобы, проваляв дурака и в этот год 8-ого класса, она снова смогла выйти, так сказать, сухой из воды. Поэтому было совсем не удивительно, что, возвращаясь домой из школы, она, выжатая как лимон, никак не обращала внимание на светлое весеннее настроение мира вокруг неё. Даже напротив, для девочки вся эта окружающая действительность представлялась не иначе, как унылой и серой, чуть ли не чёрной и беспросветной, ведь столько ещё нужно было выучить, столько сдать, а времени оставалась так мало и что же ей теперь делать? Именно этим вопросом заняты были все её мысли, так что какие уж тут богатства природы.

«Эх, мне бы сейчас настоящее чудо какое-нибудь! — вдруг подумалось девочке, — Чтоб раз — и прямо из неба появился прекрасный всадник на белоснежном пегасе, опустился прямо около меня и пригласил бы отправиться с ним в сказочную страну воздушных замков… Да, было бы не плохо — и прекрасный красавец-всадник с шёлковыми волосами, и пегас с золотисто-жёлтой гривой…» — так Люба и не заметила, как от насущных вопросов перешла к мимолётным грёзам. Хотя такое впрочем, случалось с ней довольно часто, ведь в реальности жизнь у неё была рутинной и скучной: школа, дом, друзья и небольшие хобби в виде вышивания крестиком или катания на роликах мало разбавляли однообразную обстановку. Вот и не оставалось ей ничего другого, кроме как мечтать, сидя за книжкой о бесстрашных приключениях Шерлока Холмса или просматривая очередное путешествие Индианы Джонса к каким-то там неведомым гробницам. Так и сейчас она просто мечтала о невиданном, будоражащем, ошеломляющем — о том, что враз унесло бы Любу прочь от всех этих мелких, дурацких, скучных забот навстречу удивительным событиям. И вот, казалось бы, прямо тут же за этой дверью в её до боли знакомый подъезд что-то да непременно случиться, вот-вот сейчас откроется дверь и… всё останется по-прежнему. Увидев свой обычный подъезд без каких либо изменений вообще, не то что каких-то там фантастических, девочка горестно вздохнула. Да, ничего удивительного, это всё тот же обычный подъезд, никаких чудес, ни сегодня, ни завтра — пора бы ей уже привыкнуть, но надежде так не хочется умирать....

Внезапный тонкий, но настойчивый писк, раздавшийся из тёмного угла подъезда, вернул Любу в реальность. Поддавшись мгновенному инстинкту, девочка живо отскочила на противоположную сторону от источника звука и начала прислушиваться, а к писку тем временем прибавился ещё и непонятный шорок, который Люба позже распознала, как поскрёбывание о картонную коробку, что ещё больше насторожило девочку. Тем не менее, она, как самая бесстрашная и смелая воительница из всех своих мечтаний, решила смело шагнуть навстречу опасности и, перебирая в голове самые фантастичные варианты развития событий, медленно начала подходить к «невиданному монстру» про себя уже решив, что это очень даже может оказаться детёныш дракона или динозавра. Откуда же в обычном российском подъезде могли взяться подобные явления — таким вопросом девочка на тот момент явно решила не задаваться. Однако неизвестное существо оказалось намного расторопнее мечтательницы-школьницы, и не успела девочка пройти и половины пути, как «монстр», наконец смог освободиться из картонного плена и, сделав молниеносный прыжок, оказался прямо у Любиных ног. Девочка уже было хотела вскрикнуть, но вовремя поняла, что невиданное нечто у её ног — это не более чем миленький котёнок, цвета тёмного шоколада.

— Ой, какой хорошенький! — забыв обо всех фантазиях, умилённо пролепетала девочка, присаживаясь на корточки, чтобы погладить этот маленький пушистый комок, который тем временем чопорной походкой описывал вокруг неё кружок, то и дело норовя потереться об одну из ног девочки. Как ни странно, котёнок вел себя очень смело с совершенно незнакомым ему человеком, но, видимо, он был домашним и не успел познать всех «прелестей» дикой кошачьей жизни и человеческого отношения к этой жизни. Да и сама Люба была не из тех людей, которые буквально набиты предрассудками о всяких там заразах. Нет, девочка сразу поняла, что котёночек ручной и скорее просто потерялся, а может был потерян намеренно.

— Ты наверное откуда-то случайно убежал, а потом не смог найти путь домой и забрался в какую-то из коробок, вечно тут сваленных. А может тебя кто-то оставил… В любом случае тебе, приятель, повезло знаешь ли, — Люба почесала котёнка за ушком, — Хорошо, что ты встретил именно меня, а то кто знает, что за люди тут живут.

— Мррр, — словно подтверждая слова девочки, проурчал представитель самого маленького семейства кошачьих.

— Но что же нам теперь с тобой делать, — вдруг удручённо вздохнула Люба, — ведь мои родители могут и не одобрить твоего появления в нашем доме.

На этих словах девочка сразу вспомнила, чёрствый и жёсткий характер отца и его явное презрение ко всяким домашним любимцам. Вспомнила она и какой тяжёлый шок был у матери, полностью разделяющей мнение главы семейства, когда Люба лет в десять только лишь тихим шёпотом заикнулась о том, что совсем даже и не плохо бы было, если бы у них в доме был маленький котёночек. И вот уже перед её глазами встали как громом поражённые лица отца и матери, когда она предстанет перед ними с таким вот подарком судьбы… И тут мысли её внезапно остановились и она только ещё раз поглядела на маленького миленького пушистика, который теперь с самым великим удовольствием блаженно нежился в её руках. Поглядела и улыбнулась, так по детски-счастливо, как не улыбалась уже давным-давно. И правда же — это был настоящий подарок судьбы, ведь Люба знала это маленькое существо всего-то несколько минут, но она уже чувствовала, как ей было бесконечно радостно находиться с ним рядом, таким миленьким, маленьким, славным чудом…

«Да вот же оно! — наконец осенило девочку, — Вот же чудо! Эти большие добрые наивные глаза — тоже золотисто-жёлтые, прямо как та самая грива у пегаса, эта волнистая шёлковая шерсть и вот это совсем неожиданное белое пятнышко в форме жёлудя на грудке!»

И так Люба продолжала любоваться котёнком всё больше и больше осознавая своё новоприобретённое счастье и всё больше и больше решаясь на возможно один из самых смелых поступков в своей жизни.

— Ну что, малыш, — вдруг задорно произнесла девочка, — не век же нам тут с тобой сидеть, особенно когда прямо здесь и сейчас начинается новое, совершенно новое захватывающее приключение! — лишь только произнеся это, она в мгновение подхватила котёнка на руки и смело зашагала к своей квартире, теперь уже ни в чём не сомневаясь. Вопрос о том, будет ли Мажор жить с ними для Любы был уже решённый, как и с именем для котёнка. Вот так, Принц-всадник уже пришёл, карета подана, тайна разгадана и теперь предстоит решающая битва за счастье, которую Люба ни за что не проиграет, ведь теперь ей есть за что сражаться. Впервые жизнь больше не кажется ей рутиной, напротив, мир преображается с каждой секундой, с каждым вздохом этого маленького существа в её руках, такого близкого и родного, сумевшего в один миг совершить невероятное чудо, переродив всю вселенную вокруг одной непримечательной обычной девочки.

— Это ведь ты — моё настоящее чудо! — радостно воскликнула девочка.

— Мяу! — весело подтвердил котёнок.

Сила воображения

— Купи, собачку!

Кирилл закатил глаза и сделал вид, что не слышал.

— Купи-купи, пожалуйста! — не отставала Даша.

Но за долгий день мытарств и бесконечных трат Кирилл, как ему казалось, приобрёл стальные нервы. Младшая сестрёнка была редкостной транжирой и, истратив почти все выданные родителями деньги, старший брат решил, что хватит. Он итак неустанно следил за ней сегодня: на детском утреннем концерте под открытым небом, на каруселях, в парке, наконец. А ведь он просто пришёл сюда отдохнуть, отправив малую на детскую площадку. Однако и там Кирилла поджидала жаба, так и норовившая его придушить — возле площадки работал клоун, делающий всем желающим животных из длинных воздушных шаров. За деньги, конечно, которых у четырнадцатилетнего парня осталось не так уж много. Но финансовое положение близкого родственника совершенно не волновало Дашу, поэтому она продолжила канючить ещё настырнее.

— Купи! Ты должен! — заявила маленькая вымогательница. — Я маме с папой всё расскажу!

При упоминании родителей идеальная ментальная защита Кирилла треснула, подобно Титанику, налетевшему на айсберг.

— Значит так, ябеда, — зло отозвался он. — Мама с папой дали нам денег на двоих, это напополам — понимаешь? А я почти всё истратил на твои хотелки.

Кирилл скривил лицо и тоненьким голосом начал передразнивать:

— Хочу мороженку с тремя вкусами! Хочу покататься на лошадке! Хочу яблоко в карамели! Не слишком многовато «хочу»?

Спародировал капризную принцессу парень на славу, да только бесполезно он упражнялся в актёрском мастерстве. Даша оказалась неблагодарным зрителем — она не хотела спектакля, она хотела надувную собачку. И потому, поняв, что классические методы не работают, она задействовала тяжёлую артиллерию. Лицо семилетней малютки в одно мгновение стало мрачнее тучи, лобик сморщился, губки поджались и задрожали. В общем, все системы масштабной звуковой атаки были сняты с предохранителей и готовы к запуску. И инстинкт бывалого солдата старшебратского фронта сработал у Кирилла даже раньше, чем он успел это осознать.

— Хорошо-хорошо! — поднял руки в примиряющем жесте он. — Будет тебе шарик!

Ещё секунду назад готовая разреветься Даша засияла, словно первый весенний лучик. А тучкой стал уже Кирилл. Буркнув сестрёнке «никуда отсюда не уходи», эта тучка слетела со скамейки и уныло поплыла к клоуну.

Не хотел Кирилл тратить последнюю сотку, страшно не хотел. Он уже представлял, как дома положит её в фарфоровую розовую свинку и станет ещё на шаг ближе к своей мечте — квадрокоптеру. А тут такая напасть, неприятная и внезапная, как контрольная по математике, о которой начисто забыл.

— Что желаете, — заискивающе улыбнулся клоун, завидев Кирилла.

— Да мне бы… — парень замялся. — Шарик… со скидкой, если можно.

При слове «со скидкой», дежурную улыбку с лица клоуна смыло, как рисунок на песке после прилива.

— Скидок здесь нет, — холодно сказал он, смерив попрошайку презрительным взглядом. — Шарик десять рублей, за работу ещё шестьдесят.

— Какую работу? — от стыда и гадкого чувства собственной ничтожности Кирилл даже не сразу понял, что имел в виду клоун. Но размалёванный цирковой персонаж понял вопрос по-своему.

— Думаешь, это так просто, мальчик? — цокнул продавец. — Взять обычный шарик и сотворить из него чудо для детей?

Кирилл удивился, он совсем не то имел в виду.

— Я вовсе не хотел вас обидеть, — честно признался парень и сделал такой несчастный вид, что клоуну невольно стало совестно. Он понял, что перегнул палку и решил как-то подбодрить юношу.

— Ладно, шарик получишь бесплатно, — вздохнул он. — Вот тебе и будет скидка.

Кирилл воодушевился, неожиданно у него появилась идея.

— А можно мне тогда просто шарик, — попросил он с такой внезапной весёлостью, что клоун отшатнулся.

«Чего это с ним?» — насторожился продавец и от греха подальше, без всякого торга молча отдал злосчастный шар. Лишь бы отделаться от странного ребёнка.

Кирилл поблагодарил клоуна и, насвистывая задорный мотивчик, пошёл обратно к сестре. На ходу он ловко скрутил шарик в большую петельку с двумя маленькими концами и, спрятав её за спину, не спеша приблизился к Даше. Малышка ждала его на той же скамейке, как и условились. В нетерпении она теребила кружевную юбку своего зелёного платья одной рукой и грызла ноготь на другой. Но завидев брата, тут же бросила вредные привычки и чуть ли не кинулась к нему за заветной зверушкой. Однако вместо собачки Кирилл с заговорщицким выражением лица вытащил из-за спины...

— Что это за чупакабра? — искренне удивилась Даша. — Где моя собачка?

— Это намного лучше, — заверил Кирилл, протягивая Даше завитушку, отростками вверх. Так, чтобы эта завитушка была похожа на большую голову с маленькими рожками. — Это великое божество древних индейцев, достопочтенный Чудесат! Он покровительствует торговцам и любит детей. С ним тебя ждёт большая удача.

Даша с сомнением смотрела то на брата, то на «божество», которое брать вовсе не спешила.

— Только подумай, — продолжал Кирилл, всё больше вдохновляясь своей же речью. — Что тебе какая-то там собака, когда с Чудесатом каждый день в твоей жизни будет твориться волшебство!

— Так уж и каждый? — скептически протянула Даша.

— А давай проверим, прямо здесь!

В глазах девочки, наконец, промелькнуло любопытство. Она всё же взяла шарик и рассеянно стала вертеть его в руках.

— Ну и как мы его проверим?

— Сейчас узнаешь, — Кирилл лукаво улыбнулся.

— Дай мне, пожалуйста, Чудесата, — попросил парень. — Его нужно настроить.

Даша подозрительно покосилась на брата, но шарик-завитушку отдала без вопросов. Взяв «божество», Кирилл повернул его параллельно земле рожками от себя. Получилось так, словно он держит блюдце — большое надувное блюдце с рожками и без дна. Проделав нехитрую манипуляцию, парень воскликнул:

— Ахалай-махалай, о великий Чудесат, приведи нас к счастью в нашей судьбе!

Кирилл напустил на себя столько важности, сколько был способен и со стороны выглядел нелепо, но Даша даже не улыбнулась. Как совсем недавно напряжённо ждала собаку, теперь она ждала чуда, которое сулил древне-какой-то-там бог. Но чудо происходить не спешило.

— Ну и что? — постояв ещё немного около истукана с шаром, благоговейно смотрящего в небо, Даша наконец не выдержала. — Где моя удача?

— Всё будет, торопыжка, — промурлыкал Кирилл, не глядя на сестру. — Сейчас Чудесат как раз ловит вибрации космоса, чтобы указать нам путь, и...

Руки Кирилла вдруг резко дёрнулись влево.

— Смотри, — обрадовался парень. — Он ответил, что за удачей нам надо по той дороге.

Кирилл кивнул на направление, которое теперь указывали отростки завитушки.

— Ну идём тогда, — протянула Даша неуверенно, будто подбадривая себя перед первым летним купанием.

— В путь, — широко улыбнулся Кирилл, и брат сестрой отправились вглубь парка.

Всю дорогу Даша думала-гадала, что их ждёт. Не обделённая воображением, она уже представляла волшебные порталы в прекрасные страны принцев-эльфов, драконов и школы волшебства.

«А почему бы и нет? — воображала малютка. — Вот Гарри Поттеру прислали письмо, а ко мне явился Чудесат, и через брата он сейчас покажет мне тайную дорогу в страну чудес!»

Даша молчала, как золотая рыбка в её аквариуме, но по её зардевшемуся мечтательному лицу Кирилл спокойно догадался, о чём она думает.

«Надумала уже себе невесть что», — с улыбкой подумал парень, очень надеясь, что его сюрприз сестру не разочарует.

****

Кирилл нашёл эту полянку две недели назад. Она притаилась среди тёмных зарослей парка, спрятав в себе милейшую красоту — целое море одуванчиков. Когда парень впервые попал туда, от жёлтого цвета зарябило в глазах. Казалось, он окунулся в само солнце. Поляна стала его особым секретом, но не то, чтобы он не хотел поделиться им с сестрой. Просто решил, что откроет заветное место Даше чуть позже, если сестра не будет вредничать. Но сейчас, хоть она и не выполняла его негласное условие, момент для сюрприза был как нельзя подходящий.

Претворяясь, что его ведёт Чудесат, Кирилл аккуратно пробирался через парковые кусты и канавы. Наконец, они с сестрой оказались на месте. И видно день сегодня благоволил Кириллу. Парень думал, что просто нашёл красивое место, не зная, что недавно Даша услышала по радио отрывок из книги Рея Брэдбери «Вино из одуванчиков» и буквально влюбилась в эти цветы. Оказавшись на поляне, она от счастья забыла и про собачку, и про брата, с восторженным воплем ринувшись вперёд. Она охапками собирала букеты, делала венки и даже гадать умудрялась, хоть одуванчик — это отнюдь не ромашка. Глядя на сестру, весело скачущую по поляне, и Кирилл умилялся — выполнил свою работу Чудесат, выполнил на славу.

Шли домой дети каждый со своим счастьем: Даша, словно сокровище, прижимала к груди Чудесата, а Кирилл ощупывал в кармане заветную сотенную купюру. День закончился очень хорошо для обоих детей. А всего-то и надо было немного воображения!

Тень утопленника

«Я бы это с радостью забыл,

Как вспомню, так кидает в дрожь,

Hо расскажу вам все как было,

Устал от ваших кислых рож».

В нашем мизерном городке развлечениями особо не поживиться. Помню, приезжал ко мне друг из Москвы, так чуть с тоски не помер. Ничего, по его словам, у нас нет.

— Один вшивый клуб на весь город! Как так-то?! — жаловался он.

Что я мог ответить? Чем богаты, тем и рады. И наш клуб «Crazy сосны» я всегда любил, несмотря на название, которое, походу, придумал кто-то обкурившийся. В конце концов, друг уехал, а клуб, где можно неплохо потусить остался. И в пятницу после работы туда я и отправился. В тот день было у меня на редкость хреновое настроение. Кажись, тогда всё сошлось: и начальник наорал, и погода была ни к чёрту, и воду отключили. Короче, отвязный дискач был очень нужен. А в соснах как раз днюха клуба отмечалась, и всем давали по коктейлю нахаляву. Даровая Мери пошла на ура, и захотелось ещё. А потом ещё, а позже и что покрепче пошло. Так что к полуночи я был никакой. Но с юности есть у меня черта — вовремя остановиться. Вот и в клубе, как в голове что-то щёлкнуло, вроде переключателя. Я твёрдо сказал себе «хватит», и пошатываясь поплёлся домой. Теперь думаю — жаль такси не вызвал — могло б обернуться всё по-другому — да только что сожалеть-то? Сделанного не воротишь, жизнь — это ж тебе не голивудские сопли по типу «Назад в будущее». Так вот и фиг с ним, пошёл я тогда пешком.

Ночью погода ещё хуже стала, холоднее гораздо, да и дождь полил, как из ведра. Но пьяному и море по колено — шёл я под водой, даже укрыться не пытаясь.

«Лишь бы дойти, не упасть», — только и крутилось в голове.

А впереди, как назло, мост был. У нас этот мост, считай, единственная достопримечательность. Красивый он, там летом всегда парочки гуляют, а пару раз от несчастной любви и топился кто-то, то ли девка, то ли мужик. И что я об этом вспомнил? Не вовремя — накликал беду. Ведь подошёл я к мосту, и тут такая картина: фигура чья-то за перила перемахнула и на самом крае стоит. Точно прыгать собирается. И не понять кто — куртка мешковатая, а голова капюшоном закрыта. Я как увидел дурака или дуру ту, так и застыл на месте, будто молотком к земле прибили. Ни разу не видел я, чтоб смерть так близко ходила, буквально в нутро она мне дохнула, через человека того, что на мосту стоял. И тут оно повернулось ко мне. Из-за ливня и капюшона так и не разглядел я, кто это был: девка, парень, старик, а может вообще подросток. А взгляд почувствовал, от кончиков волос до пяток: тяжёлый это был взгляд. И может почудилось мне всё из-за ливня, да как будто закричал утопленник нечеловечьим голосом. А потом как сиганул, так и сгинул внизу. Хмель от такого зрелища в один миг слетел. Думал я, что от страху сердце прям сейчас разорвёт, да только жив я остался и как только сошёл первый шок, я домой припустил — словно черти гнались. И плевать, что скользко, и плевать, что в обход, лишь бы подальше от проклятого моста. Дальше, дальше, не останавливаясь.

Успокоился я, только когда пулей в квартиру влетел, да дверь на все замки за собой закрыл. И так я там, в чём был — вымокший, грязный, потный — и сел под дверью. Сил не было даже раздеться.

Постепенно немного отлегло, я отдышался и пошёл в душ. Думал, ледяная вода поможет — холод страх перебьёт. Да только не особо подействовал метод. Жуткая картинка из головы не выходила, а крик ревел в ушах, словно мотор тракторный. Всю оставшуюся ночь проворочался я в кровати и заснуть так и не смог. На работу пошёл разбитый, и весь день всё из рук валилось. Начальник снова орал и даже увольненьем пригрозил, а я только рукой махнул. И почему я вчера на такси не поехал? Всю дорогу домой об этом думал, да только без толку. В конце концов, смирился — авось само пройдёт. Когда кто-то с жизнь кончает — это тот ещё видок, но что уж теперь? Его это проблемы, а мне жить надо дальше. И чтоб легче жизнь шла, зашёл я в ларёк, за водкой. Я редко вообще пью дома в одиночку, но тут особый случай. Вернувшись в квартиру и поддав немного без закуски, я решил, что кондиция наконец та, что надо, и включил телек. Должны быть новости о вчерашнем суициднике. Да только ничего не сообщали там — тишь да гладь у нас в городишке, разве что починку прорвавшейся трубы опять растягивают. Может тело не нашли ещё?

«Надо бы в полицию», — заныла совесть, но я только поморщился. Какая нафиг полиция? Они ж, как дятлы, долбить в уши начнут, что мол, да где. А я едва всё это отогнал от себя.

Когда в бутылке ничего не осталось, я спать завалился. И на этот раз, под ударной дозой спирта, заснул быстро. Да только лучше бы не засыпал вообще. Кошмары снились жуткие, и всё та фигура в капюшоне везде была. Чудилось мне, что не человек под курткой, а монстр какой. И разрывал он на себе одежду, хватал меня щупальцами и душил, душил, душил. Проснулся я в холодном поту и больше в ту ночь глаз не сомкнул. Неужели покойник тот меня преследовать решил?

За что? Чего ему надо? Я же ничего не сделал! Ничего не сделал… На работу я решил не идти, отпросился на недельку за свой счёт — оклематься. Ещё не хватало что попортить из-за жмурика поганого, который никак из головы не выходит. Хоть она и раскалывается от похмелья, словно лёд от ледокола, а призрак всё перед глазами маячит и в тёмных углах чудится. Будто не проснулся я ещё и всё в том кошмаре. Всё утро прошатался по дому, как лунатик, вздрагивая от каждого шороха. Пытался телек смотреть, но не заметил как уснул, и приснились мне роковые новости. Утопленника нашли, из воды вытащили, сняли копюшон, а там рожа звериная. И мало мне страху — рожа вдруг маленькие глаза свои злобные открывает и замогильным голосом кряхтит:

— Что ж ты, Ромка, меня не спас, не окликнул, не остановил? Жив может я сейчас был, если б не твоя трусость.

Не знал я во сне, куда деться — жал на пульт, как очумелый, да телек не выключался, а потом и вовсе чую, смотрит на меня кто-то, в спину дышит. Оборачиваюсь, а там...

Снова, вскочил я, как ошпаренный, с кресла. Телек работал — новостей о найденном трупаке не было. Но от греха подальше вырубил я его, шнур из розетки выдернул и в чулан зомбоящик запрятал, чтоб наверняка. Потом пошёл в магазин, за самым верным лекарством: сорокоградусным. И на этот раз так налакался, чтоб совсем мыслишки из башки дурной выбить, чтоб размылась фигура, растворилась в той тёмной воде, куда прыгнула. Подействовало. Уснул я сном непробудным и без сновидений. Но проснулся на утро от странного шороха. Сначала думал — в мозгах после пьянки гудит, да вдруг стала различаться человеческая речь в этом гуле.

— Трус, трус, трус, — повторялось так часто и так быстро, как будто скоростной поезд ехал и по рельсам стучал.

И болью отдавались эти слова, не физической, а где-то глубоко внутри, в самом естестве. В отчаянье вскочил я, в ванную понёсся и голову под холодную воду поставил, словно чайник под кран. Только шёпот всё не стихал, червяком в голове ползал. А откуда он — и не понять было: то справа слышалось больше, то слева, а то вообще шуршанием в самом нутре.

— Да что же ты от меня хочешь?! — не выдержав, закричал я.

Тут шепот вдруг оборвался, будто нитка, натянутая до предела. Но лишь на несколько мгновений.

— Умри, умри, умри, — с новой силой потребовало неведомое зло.

И снова этот гул, и усилился он невыносимо, оглушительно: зазвенел, будто где-то осиное гнездо запрятано. Я за голову хватался, уши затыкал — да всё без толку. Искал моей смерти призрак и не отступал от своей затеи. Не знал я, куда спрятаться, и снова глушил наваждение водкой, как рыбу динамитом. Только это и помогало, хоть и расплачиваться приходилось дорого: и голова болела, и тошнило, и сам я стал, точно зверь, и по виду, и по характеру. Три дня так промучился — просыпался от кошмаров, спиртовал мозги хорошенько, от мерзкого шепота спасаясь, да снова спать. Где-то на краю сознания маячком мелькала мысль пойти к врачу, но я только кривился. Ага, как же, будут они меня слушать.

«Голос в голове, говорите, галлюцинации? Да у вас, милок, шизофрения». И сразу в дурку меня, под лекарства.

Не хочу в дурку. Это не жизнь — овощем сидеть, слюной капать… Уж лучше сдохнуть. Как тот жмурик, с моста прыгнуть и покончить со всей дрянью разом. От мысли про мост жутко мне стало и вдруг, впервые даже сквозь пьяный туман, пробился проклятый шепот.

«Умри, трус! Прыгни, прыгни, прыгни!»

И хоть головой об стену бейся, шёпот уже не стихал. На четвёртый день это было, исчезло всякое спасение и помощи ждать оказалось не от куда. Друзья у меня друзьями были только по хорошим временам, а родня — о ней вообще вспоминать невмоготу. Сестра только рада будет, если окочурусь, да квартирку ей с хахалем освобожу. Бесило меня представлять её в моём доме, и как-то злость та сил придавала бороться, терпеть брехню нечистую. Да недолго это продлилось, на шестой день стало уже всё равно. К ночи за окном дождь полил, ветер подул сильно-сильно и молния чёрные облака трещиной ослепительной пробила. И била, и била, окаянная, словно небо денег ей должно было. Почти что буря разразилась.

И дух бесновался хуже, пуще прежнего затянул «Убейся, гад малодушный! Не будет тебе жизни!». И не смог я больше сносить мучения, плюнул на всё, да и пошёл топиться. Может хоть в Аду отстанет от меня тварь не упокоенная.

Брел я по улице, как лунатик. Пьяный, истерзанный, едва я разбирал дорогу, да ещё дождь хлестал по лицу, и совсем ничего не видно было: куда иду, где нахожусь. Но вела меня сила тёмная уверенно, шёпот дорогу подсказывал, и быстро я к мосту подошёл. Замешкался перед ним немного, вспоминая то, что произошло неделю назад, вздохнул обречённо и на середину отправился. А там перелез через перила и вниз посмотрел, на воду чёрную. Бурлила река, гонимая ветром, словно кипяток в чайнике, страшно мне было туда прыгать, да только шёпот мозг проедал похуже всякого паразита.

«Трус, трус, трус! — чеканил нечистый голос, как монеты на станке. — Умри же, умри наконец! Прыгай, прыгай, прыгай!!!»

И ни о чём я уже не мог думать, ничего не желал, кроме покоя. В последний раз собрался с духом, чтобы покончить с тяжелой жизнью, и вдруг… почувствовал я на себе чей-то внимательный взгляд. На инстинкте повернулся и обомлел: у края моста, на меня глядя, я же и стоял. И всё тогда мне понятно стало, кем тот жмурик на самом деле был… И такая жуть меня взяла, такой шок пробил, что заорал я, как резанный, и пальцы на перилах, разом ставшие, словно варёными, разжал. Тело тут же потеряло равновесие, и полетел я вниз. Боже, помоги мне!

Как я жив остался, до сих пор не пойму. Как сознание не потерял, об воду стукнувшись, не знаю; откуда силы появились, чтобы плыть, несмотря на беснующиеся волны, не возьму в толк. До только выплыл я, из последних сил за жизнь схватился и вытащил себя с того света.

С тех пор «призрак» оставил меня в покое. Не появлялся больше, не снился и не шептал ничего. Но отчего такая штука приключилась, до сих пор гадаю: то ли бесы шутили, то ли инопланетяне… А к чёрту их всех! Не было у меня желания глубоко в дряни этой мистической копаться. Случилось и случилось, прошло и прошло. Обошлось всё — главное. Пить я зарёкся и по клубам шататься тоже, а остальное… остальное приложится.

Класс

Не зря говорят, что даже самая любимая песня вконец разонравится, если поставить её на будильник. Но я не верила, конечно же. И решилась на эксперимент: поставила меня будить песню «Джокер» КиШа. И, как ни печально, хватило месяца, чтобы Джокер, выносящий приговор уже не удаче, а моему сну, подбивал на бешеную стрельбу не только главного героя текста. С другой стороны, я успела привыкнуть к такому пробуждению, так что в итоге убирать мелодию не стала. Поэтому в нынешнее утро опять заиграла злополучная мелодия и, когда после слов «Брошен вызов игрокам, главным моим врагам», в музыкальном сопровождении появились барабаны, я опять волей-неволей разлепила глаза. Добро пожаловать в очередной унылый день реальной жизни! Сегодня вторник, а значит меня ждёт новый «весёлый» день в «любимой» школе. Вперёд, навстречу знаниям! Вот бы ещё с размаху не споткнутся о гранит науки от слишком быстрого бега...

Я нехотя встала, почесала взлохмаченные волосы и между пальцев остались две тонкие чёрные ниточки. Класс — я ещё и лысею! Как-то рановато в шестнадцать лет. Как будто мне других проблем не хватает: мешков под глазами, например, или носа слишком большого и широкого для моего лица. Он конечно, не картошка, но всё-таки… хоть бы при том глаза как-то выделялись, но они, как назло, мелкие, словно горошины, и совсем невыразительного серого цвета. Одна радость: стройная фигура, но чего она стоит! Диета, тренировка, диета. И так по замкнутому кругу.

Шла в школу, а точнее волочилась в неё, ведомая рефлексом «надо», я с невесёлыми мыслями. Ничего хорошего меня там, конечно же, не ждало. А что могло быть хорошего? Дружба? Не, не слышали. Уроки? Скукотааа. Школьная любовь? Да к чёрту! И ещё больше к чёрту, что она-то как раз есть.

Данила перевёлся в наш класс в начале учебного года, и вот уже три месяца мозолит мне глаза. Всё, как в долбанных Сумерках: загадочный, аристократически бледный и крутой во всём. От успеваемости, до спортивных достижений. Даром что не вампир, хотя кто знает — я ведь не Белла Свон, которой он бы себя раскрыл. В реальности подобные персонажи не обращают на дурнушек вроде меня никакого внимания. Хорошо хоть не издевается и не подкалывает. Наверное, этим он и цепанул что-то внутри моей души. Всегда вежливый и доброжелательный со всеми, в отличие от других бабуинов мальчишек, он и мне помог пару раз. Достал книжку с высокой полки в школьной библиотеке и подсказал хороший справочник по математике, не учтённый школьной программой. Невесть что и, очевидно, то были жесты неосознанной доброй воли, но это так контрастировало с обычным поведением мальчишек вокруг меня, что я как-то само собой его запомнила. И стала наблюдать. Нет, не следить, а просто невзначай поглядывать украдкой. И чем больше я смотрела, тем больше видела, какой Данила человек. Именно человек, а не самовлюблённый придурок, как оно обычно бывает. Шмотками и гаджетами он не хвастался, учителям не дерзил, но и не заискивал перед ними, даже в столовой никогда не толкался, а сдержанно ждал, пока толпа рассосётся и спокойно покупал всё, что ему нужно. Понятное дело, он пользовался популярностью, но не зазнавался. И мальчишки его уважали, видно, по своим каким-то мальчишеским понятиям. По крайней мере, я так думаю, потому что никто в открытую над ним не смеялся и не конфликтовал… кроме меня.

Никогда не думала, что превращусь в Хельгу из «Эй, Арнольда», но вышло именно так. И продолжается уже месяц. Поначалу я просто перестала с ним здороваться, а потом и вовсе стала открыто грубить. То задену в коридоре, мол «чего встал, мешаешь же»! То демонстративно потребую сменить мне пару, если нас случайно объединят на уроке. Благо желающих на свято место всегда оказывалось предостаточно, так что учителя забивали на мою дерзость. Но всем очень скоро стало казаться, что я Данилу на дух не переношу. И, надеюсь, самому Даниле тоже, хоть он и никогда не отвечал на мой негатив негативом. Вел себя примерно, как тот же Арнольд. И вот и хорошо. Пусть лучше будет так. А я сама сожгу все воображаемые мосты на земле, чтобы не было соблазна строить воображаемые замки в воздухе. И официально обещаю, что стойко приму тот день, когда у Данилы появится девушка. Приму достойнее, чем все те курицы, которые вертятся вокруг него, как на гриле.

Первым уроком шёл русский язык. Не то, чтобы я не любила русский как-то по особенному, но каждый вторник подниматься с утра сразу на третий этаж, удручало. И пусть идут лесом все поборники позитивного мышления. Я знаю, что они бы лицемерно улыбнулись и прощебетали мол «зато зарядка», однако к чёрту. Зарядку надо делать дома и осознанно, да и физических нагрузок мне и вне школы хватает. И так моё раздражение достигло пика, когда я вошла в класс.

Первое что бросилось в глаза — как мало было народа, когда звонок вот-вот прозвенит. От внезапного смятения даже моё негодование сошло на нет. Кроме меня в кабинете засветилось всего три человека. Это Данила, скромно сидевший за своей первой партой возле окна и читавший книжку, и ещё двое парней на задних партах. Одного из них звали Глеб, но про себя я часто прибавляла к его имени приставку эмо. В основном из-за причёски с длиннющей чёлкой, в которой не хватало разве что розового цвета, как у представителей этой субкультуры. Хотя и характер у него был соответствующий — мрачный и угрюмый: что ни спросишь, всегда односложные ответы и с таким видом, будто я оскорбила какую-то его святыню. Не знаю, так ли вели себя тру-эмо, но так вели себя они в моём представлении и так определённо вёл себя эмо-Глеб.

А за соседней с Глебом партой развалился Андрей Корпатов или как его все в классе называли: Андрейка. Звали его так, за добродушный нрав и отзывчивость. Андрейка по сложению был немного полноват, но никто не дразнил его, потому что, несмотря на полноту и видимое добродушие, постоять за себя он мог, и все насмешки пресекал на корню. Не только над собой, но и вообще над всеми в нашем классе. Так его стараниями у нас царил мир и покой, и десятый Б считался образцовым в школе. Наверное, мне стоило влюбиться в него, но что поделать, я тоже не без греха: внешность парня для меня стоит не на последнем месте, хотя сама я и не эталон красоты. Нет, не то что бы мне нужен непременно красавец с обложки, и всё же… Андрейка совсем уж страшненький.

Помимо полноты у него очень и очень крупные губы, как будто два вареника, а нос, по его же рассказам, два раза ломали, и это тоже не прошло бесследно. Да и в общении он уж слишком болтливый. Как-то нас с ним поставили в пару на субботник, собирать листья возле забора, отделяющего школьную территорию от остального мира. Всё началось с невинных вопросов, вроде «как дела?», я из вежливости спросила тоже в ответ, и понеслось… Я думала, этот поток сознания никак не остановить, потому и даже не пыталась проделать столь сложный трюк; лишь молча слушала и молилась, чтобы листья собрались как можно скорее. От воспоминания о том дежурстве мне до сих пор становится немного неловко, когда я вижу Андрейку, а сейчас мы почти одни в классе. Хорошо ещё он, судя по позе, досматривает сны, которые не досмотрел дома, иначе зачем ему лежать на парте всем корпусом с закрытыми глазами? Но это как нельзя хорошо, я спокойно смогла пройти за свою вторую парту посередине, не встречаясь с ним взглядом. И с Данилой тоже, а Глеб, вообще не обращая на мой приход никакого внимания, смотрел в окно. Просто замечательно, и всё-таки — где все остальные? Даже учитель опаздывает...

Неожиданный хлопок дверью резко выбил меня из колеи, заставив забыть и об учителе и об отсутствующих одноклассниках. Да и как тут оставаться отрешённой: дверь сама собой громко захлопнулась, хотя сквозняка не было и в помине.

— Что за дела? — встрепенулся от звука Андрейка.

Его примеру последовал и Глеб с Данилой, оторвавшись от созерцания, кто пейзажа, а кто неведомых воображаемых миров. В итоге мы все удивлённо уставились на дверь.

— Может быть чья-то шутка? — предположил Данила и отложив книжку, прошёл к выходу из класса. Но когда он попытался выглянуть в коридор, то его и заодно нас ждал неприятный сюрприз.

— Заперто? — спросила я, видя тщетные потуги Данилы выйти наружу.

Он кивнул.

— Дебилы, — закатил глаза Глеб, очевидно имея в виду тех, кто нас закрыл. Я надеюсь, что он имел в виду их…

— Да ладно вам, — потянулся Андрейка. — Чё волноваться? Сейчас остальные придут и разберутся.

— Они должны были уже давно прийти, — мрачно констатировал Данила. — Что-то не так…

И словно в подтверждении его слов, из стены над окнами вдруг опустились чёрные пластины и с грохотом закрыли все стеклопакеты в кабинете. В одно мгновение мы очутились в герметичной клетке и сказать, что я не на шутку перепугалась, значит ничего не сказать. На какое-то время в классе воцарился гробовой ступор. Наконец один из нас, а именно эмо-Глеб вышел из «комы».

— Хрень полная, — с дрожью в голосе произнёс он, пощупав пластины. — Они настоящие — металлические.

Тут из ступора вышел ещё и Андрейка, а точнее сказать даже вылетел, подбежав к пластинам со стулом на перевес и с размаху этим стулом по ним ударив. Силу он приложил не маленькую, прямо покраснел от напряжения, но на чёрных заслонках не осталось ни царапины.

— Во дела! — протянул Андрейка.

— Что за фигня тут происходит? — одними губами пролепетала я.

Однако гадать долго не пришлось. Вскоре после эпичного баттла от Андрейки «стул против металла» посередине класса под лампами вдруг что-то ярко вспыхнуло, и на месте вспышки появился… ярко-алый шар. Размером он был не больше баскетбольного мячика, но пугал оттого не меньше. И потому, что висел в воздухе без креплений, как какое-то НЛО, и потому что цветом напоминал кровь, да и вообще всё происходящее больше и больше походило на завязку низкопробного ужастика. И как будто самого явления жуткого шара было мало, почти сразу же из него, как диск из дисковода, вылез серый динамик диаметром чуть меньше диаметра шара.

— Добрый день, ученики 10 Б, — раздался из динамика механический голос. — Глеб Самсов, Андрей Корпатов, Даниил Наднебный и Екатерина Жерина — вы избраны для участия в игре под названием «Выбор сердца». Прошу вас подтвердить согласие на участие.

— Да щас! — фыркнул Андрейка, демонстративно показав динамику фигу. — Выпусти нас отсюда! Никто не собирается учувствовать в твоих дурацких играх. Правда ведь, ребята?

Все мы кивнули чуть ли не синхронно.

— Вы уверены в своём отказе? — сразу уточнил динамик, как компьютерная программа уточняет важное действие пользователя. — Должен вас предупредить, если вы согласитесь играть, выживут двое из вас. Если же откажитесь — погибнут все. Отказ расценивается как поражение, а поражение — это немедленная смерть.

— Что за чушь! — не выдержала я, разом выплёскивая все накопившиеся нервы. — Хочешь сказать, ты нас убьёшь? Несмешной розыгрыш!

Я не могла поверить, что какая-то неведомая фигня заперла нас четверых в классе и теперь хочет заставить играть на собственные жизни. Так не бывает! Так не может быть!

Приступ паники однако пресёкся довольно быстро самым действенным способом — болью. Неожиданно я почувствовала, как что-то острое прошлось мне по лицу, плечу и животу. И тут же на месте невидимого прикосновения образовались глубокие царапины, а на плече и на животе ещё и порвалась одежда. Как будто кто-то прошёлся по мне прозрачным скальпелем, незримым, но от того не менее смертоносным. Дрожащими пальцами прикоснувшись к ране на лице, я словно под гипнозом, огляделась по сторонам, и к моему ужасу с остальными произошло тоже самое. Их также кто-то порезал в трёх разных местах. Андрейку, как меня, а у Глеба с Данилой вместо живота порезали ноги.

Ещё секунда и мы, схватившись за свои раны, разразились проклятиями. Один Данила, вместо ругательств и чертыханий, подбежал к учительскому столу и, найдя там аптечку, раздал всем вату, бинты, пластыри и антисептики. Пока мы обрабатывали раны, динамик молчал, но стоило нам закончить, как он снова заговорил.

— Требуется ли ещё подтверждение решительных действий с нашей стороны в случае отказа от игры? — спросил кровавый шар, но даже он, похоже, понимал, что вопрос риторический, потому что вскоре продолжил. — Также спрошу ещё раз: вы уверены, что хотите отказаться от игры?

— Хорошо, я буду играть, — чуть ли не поскуливая ответил Андрейка.

С пластырем на пол лица он выглядел нелепо и как-то даже трагикомично.

— И я, — бросил Глеб.

Кажется, несмотря на вечную мрачность, жить ему всё-таки хотелось. Или по крайней мере не умереть в муках, заживо разрезанным на кусочки.

— Я тоже буду, — пропищала я, живо представив картину жуткой расчленёнки.

— Что ж, и мне ничего не остаётся, — вздохнул Данила.

Он, похоже, воспринял всю ситуацию легче нас троих. Хотя, может, это было показное спокойствие.

— В таком случае я оглашу правила, — отозвался шар.

И одновременно с его словами аптечка, которой мы все только что пользовались, вдруг воспарила в воздух. И после очередной яркой вспышки превратилась в закрытую металлическую коробку размером с небольшой телевизор, какие обычно устанавливают на кухне. От шока мы даже не вскрикнули, когда это произошло, а коробка после своего «рождения» опустилась на учительский стол. И тогда я заметила, что на верхней её части есть узкая прорезь посередине.

— В этой игре каждый из вас должен проголосовать за кого-то из класса, — тем временем продолжил шар. — У вас всех есть тетрадки и ручки, напишите имя того, за кого голосуете, на листке бумаги и опустите в специальный ящик. За себя голосовать нельзя. Цель игры определить двоих выживших. Если два игрока получат по два голоса, в то время как два других не получат ни одного, выживут игроки с голосами. Также двое выживут, если один игрок получит три голоса, а другой получит только один. Однако, если один игрок получит два голоса, а двое других по одному, то выживет только один игрок с большим количеством голосов. Если же выйдет так, что каждый игрок получит по одному голосу, умрут все. Суть в том, чтобы у двоих из вас было больше голосов, чем у двоих других. Время на размышление — пятнадцать минут, после объявления старта. Если по истечении времени кто-то из участников не проголосует, то он или она будут дисквалифицированы и ликвидированы на месте. Требуется ли повторить правила игры?

Динамик говорил громко и внятно, и его вопрос наверняка услышал и понял каждый в классе. Но все молчали, не в силах что-либо ответить. Даже на коротенькое «да» и «нет», словно не хватало воздуха. Хотелось оставить его себе побольше, ведь совсем скоро мы могли лишиться права дышать навсегда.

— Требуется ли повторить правила игры? — выждав где-то секунд тридцать, повторил вопрос шар.

— Нет, думаю, мы всё поняли, — произнёс Данила.

— Хорошо, — ответил шар. — В таком случае, старт!

Над шаром красными цифрами зажегся таймер. Выглядел он как голограмма в Звёздных войнах и от этого жути у ситуации только прибавилось. Но, похоже, таймер всерьёз привлёк только меня, остальные предпочли выяснять отношения.

— Ты что это за всех отвечаешь? — взорвался Андрейка, чуть ли не кинувшись на Данилу. Тот, однако ж, не испугался.

— А я не прав? — с вызовом парировал он. — Тебе что-то не понятно?

— Нет, но… — осёкся и разом сник Андрейка. И дальше говорил уже совсем тихо. — Вдруг мы смогли бы выиграть время?

— Не думаю, — вмешался Глеб. — А вот неприятностями разжиться вполне… Поэтому я считаю, Наднебный поступил правильно.

«А тебя как будто кто спрашивал, — скривилась я. — И смотрите-ка, как обращается — по фамилии, будто мы на элитарном симпозиуме».

Но я в свою очередь промолчала. Наверное, мне стоило защитить Андрейку, к тому же это поддержало бы мой образ неприязни к Даниле, но сейчас было как-то не до притворства. У нас всего пятнадцать минут, а ситуация, надо сказать, плачевная.

— Ладно, ребята, — начала я возвращать всех к нашим баранам. — Делать-то что мы будем?

— Может сначала сядем, — неожиданно предложил Андрейка. — В ногах, как говорится, правды нет.

Так и поступили: сели все вместе за первую парту, устроив что-то вроде круглого стола. Вот только стол прямоугольной и после бодрой рассадки все разом приуныли. Похоже, по факту идей ни у кого не оказалось. Однако не то было самое худшее.

Кажется, вызванный после демонстрации сил страх, заглушённый шоком потихоньку начал возвращаться и заполнять всё пространство вокруг нас. Думаю, не я одна это почувствовала, судя по хмурым бледным лицам Глеба и Данилы и откровенно испуганному лицу Андрейки. И мы, не сговариваясь, словно сплели невидимый барьер от паники своим молчанием, а потому никто не решался заговорить, чтобы барьер не дал трещину. И всё же кто-то должен был не выдержать. И этим кем-то стала я.

— Ребят, если что, время идёт, — аккуратно начала я. Но с первого же шага наступила на мину возмущения.

— А то мы не знаем, госпожа кэп! — презрительно фыркнул Глеб.

— Блестящее замечание! — у Андрейки вышел бы сарказм, если бы не явный гнев, от которого у него аж лицо покраснело. — А ещё что-нибудь, мисс умница, ещё какие-нибудь идеи. Например, как нам всем выжить?

Один Данила промолчал и с сочувственным пониманием посмотрел на меня. Я была ему благодарна, но больше чем взглядом ответить не могла бы при всём желании, ведь плана у меня действительно не водилось. Но и на это мой одноклассник смог найти слова.

— Как бы то ни было, Катя права, — намного увереннее меня заговорил Данила.

А я только и надеялась, что не слишком сильно покраснела от его нежного «Катя».

— Время идёт, и пора что-то решать. Я предлагаю найти лучшую комбинацию для голосования. Такую, чтобы у всех был хотя бы шанс спастись.

— А разве такая вообще есть? — с отчётливым недоверием на лице поднял бровь Андрейка.

«Включи мозги!» — хотелось заорать мне, но памятуя недавнюю неудачу, я благополучно держала рот на замке. Но действительно, если вдуматься, Данила мыслил верно. О том, чтобы получилось, скажем, на двоих по два голоса — не может быть и речи. Это означает, что двое должны тайно сговориться вместе обменяться голосами и уговорить других двоих отдать голос им. В теории, конечно, всё возможно, но мы у друг друга на виду, и создать скрытый союз не выйдет. Поэтому единственный вариант, игра в открытую…

— Нужно выбрать кого-то, за кого проголосуют остальные, — вдруг почти в точности озвучил мои мысли Данила. — А этот кто-то уже сделает произвольный выбор одного из голосовавших. Так получится нужный расклад три и один голос, и фактический шанс выжить у каждого.

— Но двое других всё равно умрут, — Андрейка сидел напротив Данилы, но не поленился перегнуться через парту, чтобы приблизиться к нему, приняв что-то вроде грозного вида.

Я походу, как и все остальные, зря считала его добродушным малым… Однако Данила очередной наезд воспринял, как и подобает мужчине: со степенным достоинством.

— Двое человек умрут в любом случае, таковы правила этой адской игры. Но если мы что-то не сделаем, то умрём все, — с расстановкой сказал он.

А вот мне, кажется, этот парень стал нравиться ещё сильнее. Но виду я, конечно же, не подала. Наоборот что-то меня вдруг дёрнуло, взять и ляпнуть.

— Что-то ты больно спокоен, милочка-Данилочка, — сдерзила я, демонстративно сложив руки на груди. — У нас жизни на кону вообще-то, а тебе будто и дела нет! Андрей прав — как можно так спокойно рассуждать, когда кому-то не суждено встретить следующее утро?!

Данила ничего не ответил, только тяжело вздохнул. На какое-то мгновение мне показалось, что не Андрейка, а вот я-то его, и правда, задела.

— Вижу, уже баллы себе набиваешь, — вдруг высокомерно бросил Глеб в мою сторону. И я ни черта не поняла, что он имел в виду.

— Чего? К чему ты клонишь?

— Не притворяйся дурочкой, — брезгливо скривился «эмо». — Понятное дело, что идея Данилы лучшая и как бы мы не возмущались сейчас, осталось какие-то восемь минут и в конце концов мы выберем её. И не пытайся мне возражать, Андрей, это ясно как день. Так что же выходит: следующим шагом придётся выбирать того, кто получит три голоса и значит, 100% выживет. И конечно — этим кем-то хочет оказаться каждый, и ты, Катенька, в том числе, потому и рисуешься тут, мол «как можно быть таким жестоким».

— Не-не-не правда! — от бешенства я аж заикаться начала. Всё во мне вскипело от такой ужасной клеветы. — У меня даже в мыслях не было!

Внезапно мне пришла в голову мысль, которая по ближайшим прогнозам точно сбила бы с мрачного дурака спесь. Я даже немного успокоилась, и гордо привстала, чтобы её озвучить. Из-за того, что Глеб сидел прямо напротив меня, вышло похоже на сцену, которая недавно разыгралась с Данилой и Андреем, только я не нагибалась к долбанному эмо — много чести!

— А знаешь, что? — вскинула голову я. — Я вообще отказываюсь быть этой «избранной» и точка. Я не хочу решать, кому жить, а кому умереть!

— Разумный выбор, — кивнул Глеб.

Стоп! Неужели сработало? Так быстро и легко… Я нерешительно села обратно и невольно взглянула на Андрейку, сидящего рядом со мной, надеясь по его лицу понять, что же произошло только что. Хорошо это или плохо? Но уже на следующей фразе Глеба я поняла всё сама. И, кажись, всё-таки плохо.

— Я полагаю, лучше всего выбрать Андрея, — Глеб положил руки на парту, сложив кисти в замок. — Предложил бы Данилу, но Катя его на дух не выносит, и это будет нечестно. Мне ты, Катя, сейчас тоже доверять не будешь, как и я тебе, а вот Андрей ко всем относится одинаково и сделает справедливый выбор, я уверен. Правда ведь, Андрей?

Андрей, сначала не на шутку растерявшейся, в конце речи Глеба уверенно кивнул, даже не пытаясь скрыть своего довольства. В то время как мои ногти впились в кожу на ладони — так сильно я сжала кулаки от злости.

«Вот ведь мразь! Он весь этот цирк устроил специально! — меня просто разбирало от негодования, но я, как никогда, понимала, что именно сейчас нужно не поддаваться эмоциям, по возможности спокойно подумать, да, подумать. — Андрейка, как ни крути, в нашей ситуации и правда лучший выбор. Кандидат от народа, млин… И не поспоришь! Глеб использовал мою показную неприязнь к Даниле, чтобы не оставалось никаких сомнений насчёт него. Но теперь кому Андрейка вероятнее всего отдаст свой голос? Вряд ли «умнику» Даниле, если тот что-то не сделает. И значит, выбор будет между мной и Глебом. И только что Глеб заработал себе сразу кучу плюсиков к симпатии. Это нехорошо, но пока что не смертельно. У меня тоже есть баллы за бескорыстность. Главное сейчас быстро согласиться спасти Андрейку и постараться уговорить его проголосовать за меня или же… если не меня, то пусть выберет хотя бы Данилу. Надеюсь, он глупить не будет и тоже переубедит Андрейку насчёт себя. Он же умный парень, он сможет… Главное, чтобы не эта гадюка Глеб!»

И только я успокоилась и приготовилась ответить, что тоже поддерживаю Андрейку, как случилось нечто невероятное.

— Я отказываюсь признавать Андрея, — сказал, как отрезал Данила.

— Что? Но почему, — хором воскликнули я, Глеб и Андрейка.

— Уж не себя ли ты хочешь в кандидаты? — зло прошипел Глеб. — Но тогда мы все умрём, ведь Катя за тебя голос не отдаст!

Меня крайне бесило, что Глеб вот так вот залихватски решал за меня, но с точки зрения Данилы он прав, должен быть бы прав, но тогда что он делает?

— Мне и не нужен голос Кати, — усмехнулся Данила. — Но свой голос я отдам только за неё. И живите с этим, как хотите.

Что? Я не ослышалась? Это что сейчас было? Мираж? Мне это видится? И что… что он делает?!

Данила зачем-то достал свою тетрадку, вырвал листок и что-то на нём написал. Показал мне и прочей публике, так же загипнотизировано наблюдавшей за ним. Это надпись «Екатерина Жерина» размашисто и печатными буквами. И мой одноклассник демонстративно отнёс её к коробке для голосования и так же демонстративно опустил, не скрывая надписи.

— Голос от Даниила Наднебного принят, — слова из динамика вырвали нас из забытья. И первым среагировал Андрейка.

— Это чё за фокусы?! — прорычал он и, в порыве чувств подбежав к Даниле, схватил того за грудки. — Ты что сделал, придурок! Нафига?!

— Чтобы у вас не осталось выбора, — всё тем же насмешливым тоном ответил Данила. — Чтобы сохранить баланс, вам придётся проголосовать за неё.

— В этом нет смысла! — взвилась я, наконец, очухавшись. — Ты же умрёшь! Я тебя ненавижу!

На глаза сами собой навернулись слёзы, я силой стёрла их рукавом, стараясь совсем не разрыдаться. Ведь мне, и правда не хотелось решать кому жить, а кому умирать. Да и Данила… зачем он так сделал? Зачем?!

Не только я, никто не понимал. У всех шок сменился полнейшей потерянностью: и у Глеба, разом растерявшего своё красноречие и хитроумие, и у Андрейки, после вспышки гнева, ослабевшего настолько, что он уж не мог удерживать Данилу. И мой сумасбродный одноклассник, поправив пиджак, всё же выдал объяснение, но такое было то объяснение, что окончательно нас запутало.

— Не думал, что скажу это в таких обстоятельствах, — начал он нехарактерно для себя скованно. — Но дело в том… дело в том, что…

Я не узнавала Данилу, он обычно прямо источающий уверенность, как лампочка свет, сейчас смущённо отвёл взгляд и даже покраснел. Да что же он собирается сказать?

— Дело в том, — мой одноклассник, наконец, собрался и заговорил почти также решительно, прямо глядя на меня. — Ты, Катя, ты мне нравишься. И уже давно.

Признание Данилы мягко говоря, чуть не сшибло меня с ног. И ноги действительно буквально подкосились, а глаза выпучились так, что даже заболели. В таком состоянии пограничного безумия я и плюхнулась на ближайший стул. И хорошо ещё, что не в обморок. А Данила тем временем продолжал, желая, видимо, разобраться с тем, что лежало у него на сердце… сколько дней или месяцев интересно?

— Я знаю, что я почему-то тебе неприятен, — сбивчиво пояснял он. — Но пусть мои чувства не взаимны, от них никуда не деться. И я просто хочу, чтобы ты выжила, во что бы то ни стало.

— Дурак… — одними губами произнесла я.

Дорожки слёз покатились по моим щекам, попадая на губы. И когда я открыла рот, то почувствовала солоноватый вкус. Вкус собственных слов.

— Ты умрёшь! Я не стану тебя спасать… хоть на колени становись!

Мой голос дрожал, а разум бился в панических конвульсиях, ведь совсем не он отдавал мне команды так говорить. Всё то были чувства: обиды на себя за ложь и на него за сдерживаемые чувства, бешенство от недомолвок и нашей неловкости и бесконечной досады от того. Что истина открылась слишком поздно. Как теперь быть? Как избавится от этой боли?!

— Я знаю, — по лицу Данилы прошла тень глубокого страдания. — Но, главное, ты будешь жить. У меня всё.

И он отошёл от учительского стола, сел за свою парту, достал книжку и стал читать. Спокойная будничная поза, непроницаемое выражение лица — будто бы не ему тут угрожает смертельная опасность. Однако в одно мгновение всем нам, до этого заворожено наблюдавшим за ним, стало понятно: представление окончено. Ромео решил умереть. Но мы всё ещё пребывали в некоем подобии транса, пока Андрейка вдруг не вскрикнул.

— Чёрт, три минуты осталось!

Эта фраза, как пощёчина, резко вернула всех, кроме Данилы, в реальность.

Глеб движениями настолько быстрыми, что я едва их замечала, достал тетрадку, вырвал листок и что-то написав на нём ринулся к коробке для голосования. И лишь он подбежал к ней, как тут же продемонстрировал то, что написал. Неровным почерком там было начерчено моё имя.

— Катя, прости меня за всё! — умоляюще произнёс он, опуская бумажку в коробку. — Видишь, я готов голосовать за тебя. Прошу, отдай свой голос мне!

В глазах Глеба плескалась нешуточная паника и отчаянная надежда. Мне было больно видеть его таким, но я чувствовала, что не имею права отворачиваться.

— Голос от Глеба Самсова принят, — бездушно оповестил динамик. Но никто кроме одно человека не обратил на него внимания. Этим человеком был Андрейка.

Он, наблюдавший за Глебом, примерно также заторможено как и я, наконец, сообразил, что его вдруг оставили позади и поспешил повторить манёвр Глеба, за одним лишь исключением. Подбежав к коробке, он сначала оттолкнул предыдущего голосовавшего и, также опустив моё имя в коробку, начал чуть ли не в грудь себя быть, оживлённо доказывая, что спасти нужно, конечно же, его.

— Голос от Андрея Корпатова принят.

— Катюха, мы ведь с тобой сто лет знакомы, считай лучшие друзья! — заверял Андрейка, перебивая динамик. — Разве тут ещё надо думать, кого выбрать?

— Не слушай его, Катя, — вмешался очухавшийся от недавнего нападения Глеб, — Он за твоей спиной столько гадостей о тебе говорит! Что ты страшная, тупая и злобная.

— Не правда! Врёшь, ублюдок! — вспыхнул Андрей и тут же кинулся на Глеба с кулаками.

Я же, глядя на разворачивающийся мордобой, только всхлипывала. Мне уже было всё равно на срываемые покровы, и кто по-настоящему прав или виноват. Меня буквально раздирали ужасные чувства стыда, вины и необходимости выбирать кого-то. Но пока мы сами друг друга не переубивали, нужно было что-то делать.

— Прекратите! — закричала я, вскочив с места.

Шокированные Глеб и Андрейка так и застыли со своими намечающимися ударами наперевес.

— Не надо драться, — захныкала я, стараясь не шататься и хоть что-то разглядеть за пеленой слёз. — Я выберу… выберу по жребию!

На лицах двух соперников отразилась недоумение.

— Сейчас я загадала число от одного до ста, — сказала я уже спокойнее от того, что смогла затормозить начавшуюся потасовку. — Вы назовите своё и тот, кто окажется ближе к моему, того я и напишу. И не подглядывать!

— Восемьдесят девять, — как обычно, Глеб среагировал быстро, тем самым совершенно приняв правила игры.

— Пятнадцать, — вздохнул Андрейка, тоже подчиняясь обстоятельствам.

Я кивнула, достала свою тетрадку и отвернувшись написала на вырванном листке имя. Затем сложила листок четыре раза и, наконец, за тридцать с копейками секунд до окончания отведённого времени, проголосовала.

— Голос от Екатерины Жериной принят, — оповестил шар, а я украдкой посмотрела на Данилу.

Он всё также отрешённо читал. А коробка, едва только прокрутилась механическая присказка о принятии голоса, поднялась в воздух под самый потолок и, ярко вспыхнув, исчезла, словно её никогда не существовало.

— Ваши решения в игре «Выбор сердца» учтены и подсчитаны, — спустя несколько мгновений продолжил голос из динамика. — Сейчас будут объявлены победители. Двое тех, кто останется в живых.

«Вот ведь… так сразу! Даже передохнуть не дали», — устало подумала я, приготовившись услышать вердикт. Говорят — неизвестность тяжелее всего, но, чёрт побери, я сейчас отчаянно завидовала Глебу и Андрейке, которые ещё ничего не знали. У них ещё была надежда.

— Первый бесспорный выживший, набравший целых три голоса — Екатерина Жерина, — объявил динамик.

И мне бы следовало вздохнуть с облегчением, но как раз в тот момент горло будто кто-то стянул жгутом.

— Вторым выжившим, которому Екатерина отдала свой голос, стал…

Глеб и Андрейка, так и оставшиеся недалеко от места голосования рядом друг с другом, разом вздрогнули и затаили дыхание. Как-никак, их судьба решалась.

— Даниил Наднебный.

— Чего?! — в унисон выкрикнули Андрейка и Глеб.

Я могла предположить, какие у них удивлённые были в тот момент лица, но не могла сказать наверняка. Ведь не решалась поднять глаза на этих двоих, мне вообще хотелось сквозь землю провалиться. И прежде чем они успели сказать что-то ещё, я зажмурилась и зажала уши ладонями, не желая ничего воспринимать. Знаю, что они будут обвинять и оскорблять меня и никогда не поймут. Никогда не поймут чувства дурнушки, которая влюбилась в принца и получила взаимность своим чувствам. Дурнушка о таком и мечтать не смела! Так как она могла бы позволить ему умереть?! Чтобы я не говорила, я не могла поступить иначе.

— Ах ты сука, — всё-таки я услышала голос Глеба, несмотря на зажатые уши.

Но почти сразу же его заглушил противнейший писк. А потом был ещё звук… Такой, когда разрывается плоть и ещё «шмяк», «шмяк», «шмяк»… Это стало слишком невыносимо, и я всё-таки открыла глаза.

Конечно же, зря я это сделала, потому что картина кровавой бани у доски — не самое приятное зрелище… Инстинктивно я закричала и так громко, что если бы вместо железных пластин сбоку снова были окна, они точно полопались бы. Рвотный рефлекс тоже не заставил себя долго ждать, и всё содержимое моего желудка вмиг оказалось на полу. От кровавого кошмара перед самым носом меня всю трясло, казалось бы, я сейчас с ума сойду, но вдруг, ужас разорвало пополам одним мягким прикосновением чьей-то руки к моему плечу.

— Всё хорошо, Катя, всё закончилось, — я подняла голову, чтобы увидеть источник приятных слов, так необходимых мне в тот миг. Это, конечно же, был Данила. Он казался удивительно спокойным, а его лицо озаряла добрая любящая улыбка. Она немного меня взбодрила, но не то чтобы очень сильно.

— Но я… убила их, — прошептала я, содрогаясь от осознания совершенного злодейства.

— Ты не виновата… — Данила мягко поднял меня на ноги и крепко обнял, а я не нашла ничего лучшего, как уткнуться в его плечо и горько заплакать.

— Я ведь тоже… тоже тебя люблю! — надрывалась я, заливая пиджак Данилы слезами и соплями. — Люблю, уже очень давно!

И пока я ревела фантастическим образом уходили все страдания и даже муки совести чуть отступили. И правда, что я могла сделать? Выбор сердца был очевиден.

— Рад принять твою любовь, и спасибо, что спасла мою жизнь, — раздалось у меня над ухом.

Это был голос Данилы и в то же время… как будто бы и не его. Обеспокоенная, я немного отстранилась, посмотрела на возлюбленного и, чуть ли не закричав от неожиданности, резко отпрянула. У существа передо мной всё ещё было лицо Данилы, его волосы, одежда и улыбка, но только кожа зеленая, а уши заострённые на конце, словно у эльфа.

— Что ты такое!? — воскликнула я и попятилась назад.

— Катя, не бойся, это всё ещё я, Данила, — зеленокожее нечто аккуратно стало двигаться ко мне. — Я сейчас всё объясню.

— Не нужно мне никаких объяснений, — заорала я и, схватив стул, приготовилась защищаться.

Но внезапно стул в моих руках исчез, а обстановка вокруг изменилась до неузнаваемости: то, что осталось от моих одноклассников бесследно пропало, а класс превратился в белую комнату, по бокам обставленную какими-то замысловатыми приборами. Неизменным остался только кровавый шар с динамиком, который остался на том же месте, и теперь висел не под лампой, а под равно освещённым несколькими фонариками потолком. Я же оказалась в центре этой комнаты внутри чёрного металлического круга.

— Что за…— не успела я закончить фразу, как по кругу прошёл едва ощутимый силовой импульс и я вдруг поняла, что не могу двигать ничем, кроме головы.

— И всё-таки выслушай меня, Кать, — теперь уже беспрепятственно подойдя ко мне, нечто похожее на Данилу мягко приобняло мои плечи. — Поверь мне, я тот самый Данила Наднебный, которого ты знаешь. Тот самый твой одноклассник и… я надеюсь тот, кото ты до сих пор любишь.

— Уже не знаю, — с усилием проговорила я, потому что каждое слово словно застревало в горле. — Это ты всё устроил?

Данила вздрогнул и виновато отвёл взгляд. Вот же чёрт!

— Зачем? — всё моё существо хотело в очередной раз разрыдаться, но усилием воли мне удалось заставить себя сдержаться и даже немного абстрагироваться.

— Вижу, теперь ты готова узнать правду, — существо снова взглянуло на меня, в его глазах отразилось моё напряжённое лицо.

Теперь уже не только Данила, а я показалась себе чужой.

— Как ты, наверное, догадалась, я родом не с этой планеты. Мой дом в другой солнечной системе… Хотя, думаю, тебя сейчас мало волнует астрономия, — Данила слабо улыбнулся. — Я прибыл на Землю в составе крупной экспедиции, для сбора информации о вашей цивилизации. Наша миссия предполагалась масштабной, но недолгой, и должна была закончиться ещё два месяца назад. Она в принципе и закончилась для всех, кроме меня. Я сам пожелал остаться, потому что… потому что влюбился в тебя с первого взгляда.

— Но как? — перебила я. — Почему? Я же… Я же обычная.

— Вовсе нет, — убеждённо произнёс инопланетянин. — Ты особенная! Наша раса похожа на Землян физиологией, но в то же время мы с вами немного различаемся. Мы можем изменять часть своей внешности, поэтому для нас она не имеет никакого значения. А ещё мы чувствуем излучение мыслительных процессов других существ, — Данила нахмурился, очевидно, поймав на моём лице недоумённое выражение. — Наверное, так это звучит не очень понятно… У вас на земле это называется аурой, хотя нет, аура, пожалуй, не совсем точно. Лучше так — мы чувствуем насколько у разумных существ рядом с нами необыкновенный внутренний мир. И у тебя, по сравнению со всеми примитивными человеческими самками, которые мне попадались, он восхитительный!

Признание Данилы меня обескуражило. Вроде и приятно, но всё равно как-то жутко, когда такие сладкие речи произносит нечто внеземное. Даже при том, что я так и не посмотрела Чужого. А сам пришелец вдохновенно продолжал говорить.

— Я не мог знать, о чём твои мысли, но чувствовал, что они всегда о чём-то возвышенном и прекрасном. И ты очень много фантазируешь! Когда кто-то рядом с нами фантазирует, это отдаётся в нашем сердце музыкой. С самого начала я не мог налюбоваться тобой и поклялся, что и ты полюбишь меня. Мы ведь ещё можем внушать свои желания всем кроме сородичей. У вас это называется гипнозом и на вас же работает почти безотказно, но с тобой вышли сложности. Я не понимал почему, но с тех пор как я стал внушать тебе любовь ко мне, это как будто давало обратный эффект. Твоя аура потемнела, мыслительные процессы стали беспокойными, а ты сама будто бы меня невзлюбила. И чем сильнее я использовал свою способность, тем хуже всё становилось.

— Ясное дело, я беспокоилась! — хмуро сказала я. — Я же влюбилась в красавчика и не могла рассчитывать на взаимность. А вела себя стервозно, чтобы себе же не давать надежды… Хорошо же вы собирали о нас инфу, если ты даже этого не смог понять.

— На самом деле, я прогуливал все уроки по хомосапиенслогии в обители мудрости, — Данила смущённо почесал затылок, — потому и вызвался в экспедицию, чтобы долг по учёбе закрыть… Но это уже не важно! — он снова стал серьёзным. — Потому что теперь-то я знаю, что всё сработало, и ты и правда меня полюбила.

«Чёрт, не будь так уверен!», — подумала я, но вслух ничего не сказала. Все чувства разом спутались в такой клубок, который не разрубишь и мифическим супер заточенным мечом. Разумом я всеми силами отрицала, что после всего могу что-то испытывать к непонятному, жестокому пришельцу, устроившему мне и моим одноклассникам смертоносную игру. Но сердце предательски сжималось, стоило лишь подумать о нём. А память же вероломно выслала подкрепление воспоминаниями, как я же сама подписала Глеба и Андрейку на верную смерть ради этого зеленокожего изверга. Гипноз сработал, как ни крути, и хотелось бы мне увериться, что всё это был лишь гипноз.

— А долбанной игрой на выживание ты так мои чувства проверить решил? — обречённо поинтересовалась я. Не то чтобы меня теперь особо волновало, в чём была суть выбора сердца, но где-то в глубине души всё же хотелось понять, за что погибли невинные люди.

— Ты как всегда проницательна, — кивнул Данила. — От твоей реакции на моё внушение я впал в отчаяние и не знал, что делать. И тогда я обратился к великому Гуру нашей планеты — сверхмощному суперкомпьютеру. Спустя час расчётов он дал мне правила этой игры с возможными результатами, где твой выбор оставить мне жизнь значил бы, что ты меня всё-таки любишь и любишь сильно. Ведь ты готова была бы пожертвовать другими ради этой любви.

— А если оказалось, что я по правде тебя ненавидела?

— Тогда я бы умер.

Данила так легко ответил, словно для него умереть — это то же самое, что сходить в магазин за хлебом. Раз он так относится к собственной жизни, то что для него какие-то два рандомных одноклассника? И так я поняла, что возмущаться и спорить бессмысленно.

— И что теперь? — цикл обречённых вопросов продолжился.

Данила вздохнул и, несмотря на всю апатию, это показалось мне странным. Вопреки радостному открытию о моих настоящих чувствах он был грустен: взгляд полный печали, хмурые брови, поджатые губы. Сейчас этот гость с другой планеты больше походил на человека, который стоит на больной мозоли, но в силу приличий смущается открыто выразить свои страдания. И всё же, подвигав нижней челюстью, словно перемалывая на зубах тяжёлые слова, он заговорил.

— Катя, я очень бы хотел сейчас забрать тебя на свою планету и совершить там церемонию соединения. У вас она называется свадьбой и тебе бы она понравилась, я не сомневаюсь. Тебе бы понравилась жизнь у меня дома, даже пережитый ужас ты вскоре бы забыла, но…

Он запнулся и внезапно помрачнел ещё сильнее, чем раньше, а его руки с моих плеч плавно переместились на шею, обхватив её в кольцо. Кольцо не сжималось, но всё равно подобный жест меня как-то напряг.

— …но у нас на планете есть традиция первого контакта, нерушимая уже несколько тысяч лет, — пугающе скорбным голосом продолжал Данила. — Если наша избранница или избранник с другого мира, то мы должны выполнить первое озвученное им или ей желание при нашей встрече.

— И в чём проблема? — не поняла я.

— Помнишь, что ты сказала, когда мы впервые увидели друг друга в этом самом классе? — голос Данилы предательски дрогнул в унисон тому, как вздрогнула я. Потому что вспомнила…

Новый учебный год начался с лютой жары после затяжных дождей. Я, как назло, была одета не по погоде да ещё и опаздывала. И хотя пришла я всё-таки вовремя, даже за пять минут до звонка, но вбежала в класс с отвратительным настроением, и угораздило же меня обвести глазами одноклассников и с чувством выдохнуть: «Как же я ненавижу свою долбанную жизнь! Лучше убейте меня кто-нибудь!»

И тут кольцо стало сжиматься.

— Прости, — из правого глаза Данилы хрустальной горошиной покатилась слезинка.

Я дёрнулась, чтобы хоть немного отвести его руки и глотнуть воздуха, но куда там: силовое поле держало меня крепко.

Отчаянно хотелось объяснить, что случилось недопонимание, что это всего лишь расхожая фраза и буквально её понимать не стоит, но выходил только хрип. А потом разум утонул в агонии, и наступила тьма.

***

Тело своей возлюбленной Иториол бережно и надёжно сохранил. На Гатомэле использовали лучшие технологии бальзамирования и гримирования. Катя навеки осталась прекрасной невестой в невиданно красивом белом платье, которая как будто только на минутку прилегла отдохнуть в капсуле из не разрушаемого стекла. Сильная же бледность кожи только придавала девушке большего шарма.

Век гатомэлианцев долог, и на всё это время Иториол остался верен своей любви. И хоть умерли они не в один день, но царила в той паре полная идиллия, поэтому с уверенностью можно сказать, что жили голубки на зависть всем очень и очень счастливо. А что ещё надо для хорошей сказки?

Треугольник

Маленький мальчик старательно точил карандаш. Он хотел нарисовать дом, и не абы какой, а красивый и ровный. Ровный без линейки, сам по себе. И чтобы такой дом получился, карандаш ему нужен был очень острый. Наконец, когда кончик грифеля больно впивался в палец, мальчик стал рисовать.

Медленно он вычерчивал прямую диагональ. Мальчик двигал карандаш аккуратно и терпеливо, будто боялся спугнуть выходившую линию. Она ведь вполне могла ожить и, задрожав всем своим существом, попытаться сбежать. Творцу этого не хотелось, а потому он никуда не торопился.

Секундная стрелка настенных часов успела сделать пятнадцать кругов по циферблату, а мальчик нарисовал только первую часть дома — треугольник-крышу. Но творец был доволен: треугольник вышел, как по трафарету. Мальчик поднял его на уровень глаз и с гордостью смотрел на проделанную работу. И всё же расслабляться рано: впереди фасад, окна, дверь, и окружающий мир. Мальчик положил листок с треугольником обратно на стол и хотел снова начать рисовать, как вдруг… зазвенел его мобильник.

Друзья позвонили и спросили — не хочет ли мальчик погулять? Конечно, хочет! Но как же рисунок? Потом закончит!

И мальчик убежал навстречу догонялкам и весенним лужам. А рисунок остался…

Первое, что увидел треугольник — большие зелёные глаза, россыпь веснушек и широкую улыбку. Он хотел улыбнуться в ответ, да только рта у него не было. Хотя треугольнику и не хотелось иметь рот. Он с первых мгновений своего рождения чувствовал, кем должен стать — крышей красивого, ровного дома. Мальчик стремился нарисовать дом — треугольник знал это. И вот-вот творец продолжит дело, он уже взял карандаш, направил его к листку, как вдруг… противный звук. Неестественный. Неживой. Но мальчик откликнулся на зов и ушёл. А треугольник остался…

«Это ничего, — утешал себя треугольник. — Он скоро вернётся и дорисует меня!»

Мальчик, однако, вернулся не скоро. Яркий солнечный свет, густо разливающийся из окна по всей комнате, успел смениться такой же густой тьмой. Щелкнув выключателем, мальчик её разогнал, да только треугольник не особо обрадовался. Вернувшийся творец выглядел измотанным и уставшим, и он совсем не хотел дорисовывать дом.

«Потом закончу!» — второй раз за день решил мальчик и убрал листок с треугольником в папку для бумаг.

Треугольник не подозревал, что чем больше «потом», тем вернее «никогда», поэтому, едва попав в папку, он ещё надеялся, что о нём вскоре вспомнят.

— Много сюда попадало таких, как ты, — усмехнулась папка для бумаг в ответ на наивные мечты треугольника. — Солнца без облаков, деревья без веток и зелени, и вот… крыши без домов. И все заканчивали одинаково: недорисованными в мусорке.

— И что же мне делать? — вопрошал треугольник в отчаянии.

— Надеется и верить, надеется и ждать! — наперебой советовали пустые листки.

«Пустые листки, пустые мысли!» — злился треугольник.

Он быстро понял, что просто ждать — не выход, но совсем-совсем не знал, как поступить. Папка для бумаг тоже не могла ему ничего подсказать, хотя и сочувствовала беде.

— Не переживай! Может, тебе и повезёт, — подбадривала недоделанный рисунок она.

Но треугольник в ответ только больше печалился.

— Наверное, мой конец уже предрешён, — однажды совсем взгрустнул треугольник. — Но прежде, чем меня не станет, я бы хотел ещё раз взглянуть на них… На маленькие прекрасные огоньки посреди чёрного неба. Когда я только их увидел, то слишком переживал о своей судьбе, а теперь…теперь мне бы просто снова посмотреть.

— А, ты про звёзды! — одобрительно протянула папка. — Да, они великолепны… Ослепительны!

— Звёзды? Что за звёзды?! — затараторили пустые листки. — Мы тоже хотим! Мы тоже хотим увидеть!

— Да зачем вам, глупцы?! — презрительно фыркнула папка. А вот треугольник только обрадовался, найдя единомышленников.

— Вы, правда, тоже хотите их увидеть?

— Конечно, хотим! Очень хотим!

— Тогда надо действовать, — впервые за долгое время оживился он. Благородное стремление товарищей будто вдохнуло в него новую жизнь. Больше, чем увидеть звёзды сам, он хотел показать их другим.

— Папка, ты ведь лежишь на краю стола, — деловито уточнил треугольник. — Можно ли нам с бумагой всем вместе ночью подтолкнуть тебя к краю ещё сильнее? Тогда ты упадёшь, но зато листки разлетятся по полу и смогут увидеть звёзды!

— Падать не очень-то приятно, — с сомнением отозвалась папка. — Но раз для хорошего дела, то так уж и быть… так уж и быть.

Тёплым воскресным утром мальчик проснулся в отличном настроении. Но оно чуть было не испортилось, когда он приподнялся и оглядел комнату. Ночью со стола упала папка для бумаг, и ветер из открытой форточки раскидал листы оттуда по всему полу. Вздохнув, мальчик встал с кровати и начал собирать разлетевшуюся бумагу. На одном из листков он заметил нарисованный им когда-то давно треугольник-крышу.

«Я и забыл о тебе! — вскинул рыжие брови мальчик. — А ведь если подумать: сегодня самое время, чтобы тот дом закончить сейчас, а не потом».

Кто ты есть?

В маленьком, почти никому неизвестном городке N и обычным людям жилось не очень-то хорошо, что уж говорить о бедных. Словно подчёркивая нужду и низменность своих несчастных обитателей, «малоимущие» улицы N представляли собой очень жалкое и печальное зрелище. Разруха, грязь и нищета пропитывали их вдоль и поперёк… Зато в любом доме на этих улицах можно было целую неделю арендовать квартирку не дороже, чем заказать такси, чтобы приехать туда из другого района. Однако Хил Дагер предпочитал жить именно там вовсе не поэтому. Конечно, то было не так комфортабельно, как в благополучном квартале, да и тёмными ночами по улице ходить намного страшнее, но только в этих неприглядных местах он чувствовал себя уютно. Люди здесь спокойно могли пырнуть ножом за хорошую куртку, зато не обвиняли его в грубости и презрительном к ним отношении, и не клеймили расчётливым ублюдком, беззастенчиво использовавшим своих товарищей, при том, что сами настойчиво набивались в друзья. Так, взвесив все «за» и «против», Хил снял неприметную квартирку в одном из самых злачных местечек, чтобы сохранить собственное душевное спокойствие.

Хотя, как не посмотри, обстановка квартирки к спокойствию не располагала. Дряхлое, полуразрушенное помещение казалось настолько мрачным, что прямо с порога любой зашедший ощущал приступ тягостной меланхолии. Особенно унылыми выглядели шторы в одной-единственной комнатушке. От них ужасно веяло убогостью из-за ободранности и болотно-коричневого цвета. Когда-то эти шторы были просто коричневыми и даже отблёскивали вышивкой изящного узора, однако их уже давно никто не стирал и не латал. Но Дагер плевать на всё это хотел, да и про шторы вспоминал, только задёргивая их к вечеру и отдёргивая — к утру. Сейчас же они были распахнуты настежь. Как и окно. Хил расслабленно сидел на подоконнике и курил. Его чёрные глаза, как всегда, со зловещим огоньком, были чуть прикрыты в лёгкой дрёме. Он, не спеша, запускал в свои лёгкие никотин и выдыхал удушающий сероватый дымок, наслаждаясь восходом солнца. Парень любил наблюдать за этим природным явлением — смотреть, как постепенно непобедимую, казалось бы, ночную тьму рассеивает яркий солнечный свет. К тому же, так было приятнее всего коротать часы вечной бессонницы. Уже довольно давно Дагер очень плохо спал, тем не менее, он упорно отказывался видеть в этом проблему, ведь это значило бы признать свою слабость, а слабость он презирал, как и многое в своей жизни. От чего его лицо, и так выглядевшее неестественно угловатым из-за острой маленькой бородки, скрывавшей очертания подбородка, приобрело с годами выражение всепоглощающей холодной надменности. И стало совсем устрашающим. Впрочем, он был только рад: это оберегало его от слишком навязчивого внимания, особенно слабого пола. Ведь такой жгучий молодой брюнет виделся женщинам до ужаса красивым. Его пронзительный взгляд, под которым каждый чувствовал себя, как под рентгеном, его накачанный торс и мускулистые руки, которые всегда были настолько обтянуты чёрной майкой, что казалось — та сливается с кожей, его потёртые тёмно-синие джинсы и тонкая полоска усов — всё это сводило молоденьких девушек и пожилых дам с ума. Но стоило им хотя бы просто постоять рядом с Хилом минуты две, как они ощущали себя весьма неуютно, а уж заговорить с ним им чудилось сродни попаданию в ад. В общем, не смотря на притягательную внешность, Хил обладал неважнецкой репутацией. И, к несчастью, это не всегда играло ему на руку…

Маленький огонёк слабо обжёг Дагеру пальцы, возвещая о том, что теперь вместо сигареты в его руках лишь жалкий огрызок от неё. Взгляд парня случайно упал на асфальт и кучу валявшихся там окурков, которые, поскольку он жил почти в подвальном помещении, Хил видел очень хорошо. Чему-то насмешливо хмыкнув, он точным движением потушил окурок в пепельнице у себя под коленом. Так он выкурил уже три сигареты, но ему и этого показалось мало. Чуть поодаль от подоконника стояла старая деревянная вешалка, на которой, среди прочего тряпья, висела видавшая лучшие времена кожаная куртка. Парень потянулся к ней за новой пачкой, но, порывшись в карманах, с досадой обнаружил лишь старую пустую упаковку, которую когда-то забыл выкинуть. Яростно смяв, Хил с досадой швырнул её в дальний угол комнаты. И только немного успокоившись, он быстрым движением повернул к себе массивные механические часы на запястье, взглянув на время. Что ж, хотя бы продуктовый киоск был уже открыт. Ловким прыжком парень опустился на пол и твёрдо зашагал к маленькому потрескавшемуся письменному столику. Там небрежной кучей валялось множество денежных купюр и монеток. Чёткими движениями Хил быстро собрал нужную сумму и запихнул её в карман. Наскоро одевшись, он пошёл к двери. Парень не предполагал в такой ранний час, да и вообще когда-нибудь, гостей, поэтому даже удивлённо присвистнул, встретив на своём пороге худощавого женоподобного юношу с чёлкой, падающей на правый глаз. Юноша тоже изумился: он как раз заносил руку для того, чтобы постучать, а дверь открылась сама.

— А… это ты, — презрительно бросил Дагер, признав в юноше своего давнего школьного приятеля — Агеля Марти.

— Да… Хил, слушай… — залепетал паренёк, смущённо опустив руку.

— Сиги есть? — резко перебил его Хил.

— Опять разговариваешь, как гопник, — не особо умело скрывая растерянность и досаду от такого обращения, Агель попытался рассмеяться, но сигареты достал быстро. Не сказав ни слова, Дагер грубо выхватил из рук паренька всю пачку и, продолжая держать незваного гостя на пороге, с упоением закурил. И только после двух затяжек он лениво взглянул на переминающуюся с ноги на ногу фигуру у двери.

— Чё встал? Заходи, раз пришёл.

Получив долгожданное позволение, Марти, словно собачка, которую спустили с поводка, буквально сорвался внутрь, стараясь при этом ни в коем случае не задеть хозяина квартиры.

Насмешливо хмыкнув, Хил пожал плечами и закрыл за ним дверь. Пройдя в комнату Агель робко огляделся, но когда он увидел всю неказистость жилища своего знакомого, робость в его взгляде сменилась неким подобием злорадной насмешки.

— И что, всё-таки, за дрянь ты куришь! — Дагер тем временем, как ни в чём не бывало, вразвалку подошёл к подоконнику, взял пепельницу и презрительно вдавил в неё едва начатую сигарету.

— А ты живёшь почти в помойке! — дерзко бросил в ответ гость.

Хил на выпад почти не отреагировал, лишь слегка скривил губы в снисходительно презрительной улыбке.

— Чем богаты, тем и рады — королевство пришлось продать за долги.

— Прости… — виновато промямлил парень. — Я не это имел ввиду…

— Может быть, сядешь уже? — фыркнул Дагер. — Или мой диван слишком беден для твоей задницы?

— И-извини. — Агель послушно сел на указанное место.

Пока Марти осторожно пытался найти себе самое безопасное положение, Дагер достал из холодильника у стены две бутылки пива. Как всегда, без церемоний, он с размаху поставил их на журнальный столик, стоявший прямо напротив гостя. От неожиданного звука удара Агель вздрогнул. А Хил, как ни в чём не бывало, плюхнулся на свой шаткий диван, словно на батут.

— Выпьешь? — скорее приказал, нежели предложил Дагер, зубами уже содрав крышку со своей бутылки. — Оно, конечно, тоже не лучшего сорта хмеля, зато холодненькое.

— С-спасибо. — Агель взял предложенную ёмкость с прохладной золотистой жидкостью так, как будто та была взрывоопасной.

— Ну так что? — хмыкнул Хил, непринуждённо раскинувшись на некогда мягких диванных подушках.

— Что «что»? — не понял или, судя по внезапно забегавшим глазкам, сделал вид, что не понял, Марти.

— Что же заставило такую выдающуюся личность, бравого полицейского, одарить своим бесценным вниманием полубомжеватого безработного хулигана?

Хил отхлебнул пива и, сощурившись, внимательно взглянул на приятеля.

— У меня есть к тебе дело, — выдохнул Агель, сжав бутылку двумя руками так, что казалось — она вот-вот треснет.

— Пятьсот баксов, — ухмыльнулся Дагер.

— Хил! — вскинул голову Агель. — Ты же даже…

— Ты знаешь мои расценки. Пятьсот баксов, чтобы я выслушал, ещё пятьсот, чтобы разобрался.

— А ведь когда-то ты денег не брал, по крайней мере с…

Агель хотел сказать — «друзей», но осёкся. Несмотря на то, что парень знал Дагера со средней школы, друзьями их назвать было нельзя. На самом деле, Хил вообще не мог похвастаться наличием друзей, хотя людей вокруг него всегда находилось предостаточно: этот пугающий парень был настолько смел, решителен и дерзок, что казался всем безумно обаятельным. Но далеко не любой мог пойти за ним, поэтому поначалу с огромным энтузиазмом примкнувшие к Дагеру личности очень скоро исчезали также легко, как и приходили, не выдерживая бешеного темпа жизни рядом со своим новым «другом». Хотя тот самый «новый друг» никогда не обращал на это внимания. И так, не оставляя ничего после себя в сердце и памяти Дагера, рано или поздно ушли все, кроме Агеля. Не то чтобы этот «мальчик-девочка», как прозвали Марти в школе, питал к Хилу какую-то симпатию, просто у него не оставалось особого выбора: рядом с Хилом было надёжно и безопасно. По одной лишь просьбе он без вопросов защищал Марти от задир и хулиганов, а из-за внешности и характера Агеля они к нему липли, как мухи к варенью.

— С тобой не заскучаешь, — посмеивался Дагер, отмывая кровь обидчиков Агеля с рук ледяной водой, которая лилась из старого крана мужского туалета.

Глядя на это, «мальчик-девочка», с одной стороны, благодарил небеса, когда-то давшие ему смелость собрать волю в кулак и подойти к самому опасному, но вроде как не совсем ублюдочному школьному хулигану с мольбой о помощи, а с другой… Он проклинал тот день, когда вообще связался с этим жутким типом, одна звериная ухмылка которого стоила целой лавины гнусных издёвок. Тем не менее, из-за панического страха снова стать жалким козлом отпущения Агель держался рядом с Хилом до последнего. Хотя его уже давно не доставали, а сам Дагер с каждым днём их знакомства всё сильнее и сильнее создавал впечатление человека, который может спокойно убить Марти, если ему что-то вдруг не понравится. Но на деле Агель так и не встретил человека, который бы держал своё слово вернее, чем его мрачный защитник, поэтому даже некоторое время после выпуска, он старался поддерживать связь со школьным товарищем. Не смотря на то, что с каждым месяцем связь эта становилась всё призрачнее: чем дальше, тем больше замыкался в себе Хил, очевидно, весьма разочаровавшись в людях и окружающем мире, да и Агелю было не до душевного общения. По настоянию отца, пареньку, с детства мечтающему стать стилистом, пришлось поступить в полицейскую академию, а потом и вовсе переехать в один из самых захудалых городков страны, потому что только в N ему светила хоть какая-то перспектива трудоустройства, а отец поклялся от него отречься, если Агель не будет работать по специальности. Как сложилась судьба Дагера — Марти не знал, но каково же было его удивление, когда старый знакомый полгода назад неожиданно нагрянул в N и остался тут жить. На расспросы Хил не отвечал, но помогал всё так же охотно, правда, теперь платно, что очень неприятно кольнуло и каждый раз возмущало Агеля так, будто он впервые об этом слышит и оскорблён до глубины души. Но Хил и бровью не вёл, озвучивая неизменную цену. Раньше всякие попытки что-то попросить на этом и обрывались, но сейчас ситуация для Агеля вырисовывалась отчаянная. Настолько, что он даже не стал предварительно договариваться о встрече в условном месте по телефону, как обычно делал в таких случаях, а прямо поехал к Дагеру домой. А если уж он решился зайти в клетку к тигру, то отступать из-за каких-то пяти сотен было бессмысленно.

— Ладно, — дерганым движением Агель достал свой бумажник и, вытащив оттуда почти новенькую купюру, положил её на стол, — теперь выслушаешь?

— Теперь да. — Хил взял выложенную бумажку, небрежно сложил её пополам и засунул в карман.

— На меня повесили неразрешимое дело, — чуть ли не прохныкал Марти.

— Да ну? — саркастично протянул Дагер.

— Только давай без издёвки, ладно?

— Рассказывай уже!

— А ты слушай! — словно лопнувшая гитарная струна, надрывно воскликнул

Агель. Странный случай, о котором Хилу только предстояло узнать, видимо, уже давно мучил паренька.

— Недавно к нам в участок нагрянула чудаковатая дамочка средних лет — миссис Мидфик. С заявлением о самоубийстве своего квартиранта Джека Райта. — Агель вздохнул и порядочно отхлебнул пива. — В качестве доказательства она предъявила его предсмертную записку, которую он оставил ей на кухне. Записку написал точно он, мы это проверили. Но дело в том, что ни в его комнате, ни ещё где бы то ни было, не оказалось тела. Он просто оставил записку и исчез.

Парень нервно хохотнул, в то время как внимательно слушавший Дагер оставался мрачно невозмутим.

— Так в чём же заключается твоя проблема? — наконец заговорил хозяин квартиры. — Ты же можешь просто отказаться.

— В управлении мне весьма явно намекнули, что если я не найду этого парня — живым или мёртвым, — Агель шумно вздохнул, — меня уволят.

— Тогда, — Хил совершенно бесстрастно смотрел на собеседника, — ты уже разузнал, что из себя представлял этот самоубивец?

— Конечно же! — почти оскорблённый Агель насупился.

Неловким движением он достал из кармана куртки несколько сложенных листков бумаги и протянул их Хилу.

— И это всё, что у тебя на него есть? — Дагер взял протянутые бумаги, тут же начав изучать.

— Да там ничего интересного, — пожал плечами Агель. — Предполагаемый самоубийца обычный офисный клерк. Родился в маленьком провинциальном городке, там же отучился, после учёбы устроился продавцом в захудалый магазинчик мебели недалеко от дома. После смерти родителей два года назад распродал всё завещанное ему имущество и переехал в наш город, снял жильё у одинокой вдовы миссис Мидфик и спокойно жил у неё на вырученные деньги до произошедшей трагедии.

— А что насчёт его круга общения? Увлечений? — едва прочитав, Дагер отбрасывал на стол все бумаги, пока в его руках не остался только один невзрачный листик. Агелю даже не нужно было видеть лицевую сторону, чтобы догадаться: это ксерокопия предсмертной записки.

— Всё так же уныло, как с биографией, — хмыкнул полицейский. — Джек с детства был нелюдим, и когда переехал сюда почти ни с кем, кроме миссис Мидфик не общался, по крайней мере, по её словам и показаниям соседей. Что же касается увлечений, то может быть книги или чем там ещё могут интересоваться домоседы вроде него.

— Проще говоря, про его увлечения ты вообще ничего не знаешь? — поднял бровь Хил.

— Да какое они вообще могут иметь значение? — раздражённо скривился Агель.

— Даже не знаю, — насмешливо протянул Дагер. Он уже откровенно издевался над своим знакомым. — Например, составление психологического портрета, который может помочь выйти на след пропавшего или как ещё выразить идею, что вкрадчивое изучение материала важно в любом деле?

— Я тебя понял, — Агель откровенно приуныл. — Но я хотя бы предполагаю! Так что прекращай меня журить, как какого-то двоечника, мне этого дерьма и в управлении хватает.

— Спокойно, ковбой, — усмехнулся Хил. — На самом деле, ты неплохо поработал. Настолько неплохо, что мы решим твою загадку, не выходя из квартиры.

— Ч-что ты… как? — Агель во все глаза уставился на Хила будто впервые его видит. — Ты что уже знаешь, где искать Джека?

В ответ Хил лишь презрительно сощурился, резким движением смял ксерокопию и закинул её в угол к остальному мусору.

— «Дорогая миссис Мидфик, за все два года, что я провёл здесь только вы стали мне по-настоящему близки другом», — нарочито возвышенным тоном передразнил Дагер первые строчки записки. — Не надо долго жевать эти сопли, чтобы понять кое-что важное.

— И… Что же это? — Агель напрягся, весь обратившись в слух.

— То, что наш герой жив-здоров, — с немалой долей сарказма ответил Хил.

— С чего это ты взял? — Агель явно отнёсся к шокирующему заявлению скептически.

Но Дагера реакция полицейского только раззадорила.

— У тебя не найдётся ручки? — игриво улыбнулся он.

Агель недоверчиво протянул ему кстати отыскавшуюся в кармане письменную принадлежность. Мысленно он уже начинал потихоньку проклинать себя за желание обратиться к Хилу за помощью и досадовал, что, похоже, потратился в пустую, ведь по всему выходило, что на этот раз его знакомый понятия не имеет, как решить проблему. Однако, как хорошо было известно Агелю, его приятель никогда не признает своей некомпетентности, предпочитая выдвигать самые безумные теории.

А Хил, тем временем, бодро взял, а точнее схватил ручку, подтянул к себе одну из бумаг Агеля, валявшихся на столе, и, не спрашивая разрешения, стал размашисто что-то то ли писать, тои ли чертить на свободной от текста стороне.

Наконец он закончил и поднял бумагу так, чтобы Агель смог разглядеть примитивный рисунок мужчины и женщины, наподобие тех, которые вешают на дверях туалетов.

— А теперь, друг мой, давай сыграем в игру «опиши в двух словах», — оскалился Хил, и не опуская рисунка ткнул пальцем в изображение мужчины, — для начала наш герой: как бы ты его охарактеризовал?

Но, видимо, Дагер решил сыграть скорее сам с собой, потому что, не дав полицейскому и рта раскрыть, сам ответил на свой вопрос.

— Унылый и посредственный. Ну а что же с миссис Мидфик?

И Хил указал на изображение женщины, однако Агель лишь обречённо вздохнул.

— Я так понимаю, для неё ты тоже подобрал не менее едкие определения.

Он окончательно разочаровался в своей идее обратиться к Хилу, и теперь даже стал раздражаться тем, что находясь здесь и, слушая Дагера, бесполезно тратит драгоценное время. Хозяин квартиры же живо смекнул изменение настроения гостя, однако сделал вид, что ничего не заметил.

— Почему сразу «едкие»? — хмыкнул он. — Вполне обычные, а главное — точные. Как тебе: скупая и сластолюбивая?

— Я даже не буду спрашивать, с чего ты так решил, — произнёс полицейский сквозь зубы. Его терпение было на пределе. — Думаю, это бессмысленно! Весь этот бред не заслуживает ни пяти сотен баксов, ни внимания в принципе. Так что пока.

И, медленно встав с дивана, Агель решительно направился к выходу, даже не оглядываясь. Но Хил не стал его останавливать, только слабо усмехнулся, глядя ему вслед.

— Что ж, возможно, тебе действительно будет лучше где-нибудь за пределами полицейского участка, — пробормотал Дагер, оставшись один.

Затем он в последний раз взглянул на рисунок, и расправился с ним так же, как с ксерокопией записки.

***

Джек крайне неохотно шёл на очередную ненавистную встречу с этим непонятно откуда взявшимся выскочкой Хилом Дагером, но иного выбора у него не было. По роковой случайности именно Хил стал тем, кто каким-то образом узнал его тайну. А ведь он всё так хорошо придумал! Когда-то он оказался на грани отчаяния из-за огромных карточных долгов, которые не смогли покрыть даже деньги, вырученные с продажи всего наследства, но судьба всё же смилостивилась над ним и подарила ему знакомство с миссис Мидфик. Дама почтенного возраста, одинокая и весьма состоятельная оказала ему немалую поддержку, к тому же расплатилась со всеми его долгами, а взамен попросила всего ничего: только разнообразить её скучную старость… Да, он стал её любовником, но что ему ещё оставалось? К тому же, с самого начала он решил, что непременно изменит своё унизительное положение, и, хоть на подготовку пришлось потратить два года, дело стоило того. Походка, жесты, даже голос — он смог создать идеальный образ! А уж разобраться с малым — задушить проклятую старуху и спрятать тело — совсем ничего не стоило. Прекрасный план и никто и подумать бы не смог… Никто, кроме проклятого Дагера!

— Доброго здоровья, миссис Мидфик! Или, лучше сказать, мистер Джек! — окликнули Джека за спиной.

А вот и Дагер, лёгок на помине. Джек так резко дёрнулся от звука неприятного голоса, что если бы его парик был чуть слабее закреплён, он непременно бы слетел. Но прежде, чем Хил смог увидеть его лицо, парень взял себя в руки. Спокойно и размеренно он достал из своей дамской сумочки увесистый конверт и отдал его мужчине напротив. Хил с наглой улыбочкой взял конверт и, не глядя содержимое, запихнул его во внутренний карман куртки.

— Но… но скажи мне, как ты узнал? — всё же решился задать мучивший его столько времени вопрос Джек, остановив тем самым уже собирающегося уходить Хила.

— Меньше самолюбования и жизнелюбия в предсмертных записках, и может в следующий раз у тебя что-то да выйдет, — хохотнул Хил и скрылся в ночной мгле.

А Джек остался, и ещё долго стоял на месте встречи, ёжась от порывов холодного ночного ветра и силясь разгадать смысл слов Дагера. Но, так ничего и не поняв, он всё же направился к теперь уже своему дому, бывшему когда-то домом миссис Мидфик.

Слёзы оборотня

Грегор с малолетства обучался мастерству охотника, а потому знал, как важно для этого дела хорошая физическая форма. Как раз после ежедневной тренировки его и застало послание.

В дверь охотничьей хижины посреди леса постучали.

— Кто там? — пробасил Грегор, вытирая лицо и тело от пота.

— Вы меня не знаете, — неуверенно промямлил за дверью мужской голос, — я староста одной деревни очень нуждающейся в вашей помощи. Откройте, пожалуйста!

«Ага. Очередной заказ на оборотней», — мгновенно подсказал охотнику опыт. И Грегор пустил гостя.

Обсуждать подробности сели недалеко от входа. Грегор предложил старосте стул за своим столом и ничего больше. А дальше всё по накатанной.

— Сколько оборотней на вас нападает и сколько вы готовы заплатить? — деловито поинтересовался охотник.

— Как вы… — удивился было староста, но быстро вспомнил, что разговаривает далеко не с мальчишкой. И всё же в продолжение разговора он отчего то замялся.

— Понимаете… У нас очень щекотливая ситуация. Вы, возможно, слышали о деревне Решвайно?

— Это та, где пятеро охотников не смогли справиться с одним несчастным оборотнем? — равнодушно отметил Грегор.

— Д-Да, — с явной неохотой выдавил гость. — Пять раз мы нанимали охотника, и пять раз оборотень оказывался сильнее и проворнее.

— Странное у вас дело, — подозрительно сощурился Грегор, очевидно вгоняя собеседника в ещё большее смятение.

— В том ли наша вина? — жалостливо простонал староста. — Мы просто хотим жить тихо-мирно без проклятого зверя убийцы.

— Но за ваш заказ теперь ни один охотник не берётся, — усмехнулся Грегор, угадывая причину настроения старосты. — Почему вы считаете, что я возьмусь?

— Мы хорошо заплатим!

— Насколько хорошо?

Не говоря больше ни слова, староста вытащил из своей сумки увесистый мешок и положил на стол. Мешок брякнул знакомым для Грегора звуком монет.

— Это аванс, — сказал староста и для пущей убедительности развязал мешок, чтобы показать — не серебром и не медью расплачиваются жители Решвайно, а золотом, конечно же.

Грегор присвистнул, вытащил из мешка одну из монет и попробовал на зуб — и впрямь настоящее золото. И впрямь тяжёлая работёнка.

— Пятеро полегло, — задумчиво произнёс он.

— Прошу вас! — взмолился гость. — Мы в полной беспомощности.

Грегору было плевать на полноту страдания деревни, но деньги манили его, словно гулящие девки пьяного моряка. Да и гордость вдруг взыграла: что он — матёрый, плечистый двухметровый детина — не сможет уложить одну несчастную зверюгу? Может те пятеро просто неудачники-новички, а ему-то, ему чего страшиться?

— Ладно, — выдохнул Грегор. — Выдвигаемся на рассвете. А пока можешь переночевать у меня.

***

Путь до Решвайно занял два дня, но по сути оказался тихим и спокойным. Грегор был неразговорчивым малым да и старосту не тянуло на светские беседы. Все детали задания решили выяснить уже на месте. Сначала путники прошли лес, а потом наняли повозку в ближайшем городке. Так и добрались.

Само Решвайно встретило Грегора и старосту обильным ливнем и угрюмыми жителями. Хотя уныние, царившее в деревне, Грегору было понятно: не до веселья тут, когда донимает кровожадная зверюга.

— И много оборотень сожрал жертв? — спросил охотник, идя за старостой к месту своего временного поселения.

— Много, — вздохнул староста. — Но нам в чём-то повезло, — он криво улыбнулся. — Он убивает наверняка, поэтому новых оборотней не появляется.

Грегор нахмурился. Похоже, особь попалась совсем лютая.

— А нападает он как все? Только в полнолуние?

— Да, — кивнул староста, — и новое нападение уже совсем скоро… мы защищаемся, как можем, и всё же без охотника нам никак не справиться.

Пока староста и Грегор переговаривались, они подошли к маленькому неприметному домику, стоявшему чуть дальше ото всех прочих.

— Здесь вы пока будете жить, — указав на домик, объяснил староста. — Это дом охотников. Он довольно обжитый.

— Спасибо, — буркнул Грегор, открывая дверь и осматривая помещение.

Домик был совершенно обычным. Стол, пара стульев, лавка, печка, на печке место для сна. Удобства небольшие, но едва ли охотничья хижина Грегора сильно отличалась роскошью, и потому охотник посчитал жилище вполне сносным. Первым делом он сбросил на стол свою массивную сумку и стал доставать оружие — арбалет с серебряными стрелами. Староста взглянул на охотника одобрительно.

— Вижу, вы решили готовиться сразу, — с улыбкой сказал он.

— Поем, а затем потренируюсь, — кивнул Грегор. — Где у вас ближайший трактир?

— Я вас провожу, — пообещал староста, — здесь недалеко.

Грегор надеялся за трапезой узнать жителей Решвайно поближе, но не вышло. В трактире, к разочарованию охотника, почти не было народа, лишь пару человек сидели за самым дальним столиком, уткнувшись в свои то ли похлёбки, то ли ещё что. Наёмник решил их не тревожить, а по возможности расспросить трактирщика. Заказав себе блюдо подороже, охотник как можно более дружелюбно заговорил.

— Здоров будешь, добрый друг! — воскликнул он, отхлебнув поставленное перед ним пиво. — Скажи мне, неужели все такие хмурые из-за зверюги?

— А из-за кого ещё? — ответил мрачный трактирщик. — Охотников на монстра не напасёшься — гибнут, как мухи.

— Да уж, наслышал, — натянуто хмыкнул Грегор.

Его совсем не радовал настрой трактирщика, смотревшего на него, как на очередную жертву оборотня. Казалось, этот пухлый, похожий на пивной бочонок, лысый мужчина окончательно утратил надежду. Как и все в деревне.

— Устали мы уже на вас бестолковых деньги тратить! — продолжал гнуть свою линию трактирщик.

— Ну-ну, — покачал головой Грегор, расправляясь с аппетитным куском баранины. — Небось от меня будет прок!

— Посмотрим, — прищурился лысый. — Но на всякий случай наши ребята уже вырыли тебе могилу. Как звать-то тебя? Чтобы безымянным не хоронить.

— Грегор, — отозвался охотник, с вызовом посмотрев на трактирщика. — Но умирать я не собираюсь.

И доев ужин, Грегор отправился в своё временное жилище. Взять арбалет, поставить на деревьях мишени и тренироваться до полного изнеможения. Враг не из простых, а полнолуние уже скоро.

***

Спал Грегор обычно крепко, но как-то привык в любое время отзываться на внешние сигналы тревоги. Вот и стук старосты под утро заставил охотника мгновенно проснуться.

— Чего надо? — открыв дверь, рыкнул Грегор.

Он не любил визиты без предупреждения, а с главой деревни, как казалось охотнику, они уже всё обсудили. Но, видимо, не всё.

— Я не просто так здесь, — протянул староста, ничуть не смутившись тону охотника — похоже, на своей территории он чувствовал себя увереннее.

— Когда мы нанимаем охотника, — стал объяснять незванный гость, без приглашения пройдя в домик и усевшись на стул. — У нас особая стратегия защиты. На живца.

Грегор удивлённо вскинул бровь.

— Монстр любит полакомиться человеческой плотью, предпочитая больше молоденьких девиц, — продолжал староста. — Так что мы выбираем одну из наших и привязываем к столбу жертвоприношения, чтобы оборотень бежал в определённом направлении…

— Я понял. Засада, — смекнул охотник, задумчиво почесав подбородок, где росла небольшая бородка. — Если охотник не справляется, погибают только двое, так ведь? И вы пытаетесь ещё и задобрить монстра?

— Верно, — подтвердил староста. — И сейчас я приглашаю вас осмотреть место с жертвенным столбом. Это на окраине деревни рядом с лесом. Если, конечно, вы согласны с нашим планом.

Охотник ответил не сразу. Теперь он лучше понимал жителей деревни, вынужденных, очевидно, каждый раз выбирать невинную девушку на убой. Но в будущее полнолуние, решил про себя Грегор, всё будет иначе. Он спасёт и себя, и невольную приманку.

— Идём, — отрезал наёмник, не желая терять времени.

Прибыв на место, Грегор выругался.

Небольшая площадка с жертвенным столбом была совершенно открыта. Негде спрятаться, чтобы напасть исподтишка. А так просто зверюга на арбалет не кинется. Если оборотень прибил пятерых специально обученных охотников, то он, наверняка, умён.

«Что ж, будем соображать так!» — хмыкнул про себя Грегор и, выбрав удобное для обзора место, распорядился положить перед ним внушительный стог сена. Он знал, что оборотень придёт со стороны леса и приготовился ждать.

Наконец пробил час, и в ночь, когда полная луна несмело освятила почти идеалистический, если не считать плачущей у столба пленницы, пейзаж, и появился монстр. Оборотень бежал быстро и прямо в капкан. Истекая слюной, он ничего не видел перед собой, кроме добычи. Не видел и не чуял. И стоило зверю подбежать достаточно близко, Грегор, не колеблясь, выстрелил. В дополнение к лунному свету площадку озаряли огни с факелов на столбах, поэтому охотник чётко видел цель и метил прямо в сердце.

«Чудовище прячется в лесу, — вспомнил Грегор слова старосты, — питается местной живностью и лишь в полнолуние становится особенно кровожадным. Как мы поняли, оно не способно вновь стать человеком, разве что после смерти».

— После смерти, — задумчиво изрёк Грегор, выходя из укрытия и подходя к трупу: стрела попала чётко в цель. А оборотень, как оказалось, не обладал ни умом, чтобы распознать засаду, ни силой, чтобы выдержать попадание одной единственной стрелы.

«Тогда в чём дело? — недоумевал охотник. — Притворяется мёртвым?»

Для надёжности Грегор выстрелил ещё раз — в голову. Дохлая туша лишь слабо вздрогнула. И тогда охотник совсем растерялся. Но ещё больше вопросов у него возникло, когда монстр стал менять обличие.

Грегор знал этого парня! Где-то год назад они познакомились и советовались друг с другом, как охотник с охотником. Наёмник был шокирован. Настолько, что не заметил, как к нему сзади кто-то подкрался и с недюжей силой ударил по голове чем-то тяжёлым. А дальше только тьма.

***

Очнулся Грегор лёжа на земле в каком-то душном хлеву. Во рту пересохло так, будто некто намеренно выкачал оттуда всю влагу, а в нос бил запах конского навоза. Охотник попытался двинуться, но смог разве что только сесть — руки и ноги у него были связаны.

— Вы, должно быть, хотите пить, — виновато произнёс староста, стоявший тут же над наёмником. — Очень неудобно.

— Воды! — подтвердил Грегор не способный в то мгновение думать о чём-то ещё.

Староста дал ему попить из заранее приготовленной кружки. Грегору показалось, что глава деревни отрабатывает привычные движения так, как будто бы охотник тут далеко не первый. Постепенно к нему возвращалось сознание, разрозненные размышления и вопросы складывались в голове в единую картину. Совсем не радостную картину.

— Проклятье! — выдохнул Грегор, как следует напившись.

— Да, именно оно, — кивнул староста, убирая кружку. — Теперь ты проклят, охотник, как и все до тебя.

— Я превращусь в оборотня? — Грегор сказал это легко, будто бы говорил о чём-то несущественном, несуразном, о том, чего не могло произойти.

— Да, — коротко ответил староста, поджав губы.

— Но как?

— Как это возможно без укуса? — подхватил и продолжил мысль староста. — Мы и сами не знаем. Это колдовство ведьмы.

— Какой ведьмы? — не понял наёмник.

— Её звали Виктория, — пояснил глава деревни. — Она была всеми любимой знахаркой. Порой людей в наших местах охватывала такая болезнь, что никакие снадобья помочь не могли, но Виктория как-то выхаживала даже самых безнадёжных. И вот однажды, когда стукнуло ей двадцать лет, она влюбилась. Парня звали Тион, и были они с Викторией прекрасной парой. Но идиллия разрушилась нападением оборотней. Их было всего трое, и мы смогли отбиться, прибив всех зверюг, да только Тиона успели укусить, — прервав свой рассказ, староста тяжело вздохнул. — Мы не хотели убивать Тиона, но допустить обращения было нельзя. Парень молил о пощаде, да только выбора у нас не оставалось. Виктория тогда долго плакала над его могилой. Три дня почитай. А на третий день довелось мне увидеть страшное — сама Виктория на моих глазах в волчицу с человеческий рост обратилась и в деревню побежала. Крестьяне, конечно, за вилы схватились, да только зверя это лишь позабавило.

«Кто меня убьёт, на моё место встанет!», — сказал оборотень нам голосом Виктории. И с тех пор так и повелось.

— Понятно, — процедил Грегор. — Сначала были ваши, а потом вы решили охотников заманивать?

— Да, — староста опустил голову. — Твой срок — три дня.

— А дальше?

— А дальше всё по новой.

И староста вышел из хлева, оставив Грегора в одиночестве и полном отчаянии.

Труп Кати

Катерина вертелась перед зеркалом. Её крашенные красные волосы были собраны в тугой высокий хвост. И сама она в любимом спортивном костюме смотрелась собранной и подтянутой. И форму Катя старательно поддерживала даже на отдыхе. Вот и сейчас, стоя на дачной веранде, она контрольно осматривала себя: нет ли на голове петухов и лишних складок там, где не надо. Зеркало равнодушно отражало опрятную девушку, и Катя уже готова была отправиться на пробежку, как вдруг зоркий глаз приметил нечто нехорошее на маленьком кармашке её розового джемпера. Пятнышко, маленькое противное пятнышко. Катерина с досадой рванула молнию вниз и, резко развернувшись, пошла переодеваться вглубь дома.

На даче люди обычно менее строги к своему внешнему виду, но только не Катя. Она и в глухомани хотела выглядеть если не безупречно, то хотя бы аккуратно. А какая аккуратность с пятном? Поэтому движение к старинному бабушкиному шкафу, где Катя хранила наряды, оказалось столь решительным. Однако, когда девушка приблизилась к цели и открыла дверцы, её вновь ждало нечто неприятное. Неприятное и неожиданное до такой степени, что увидев это, девушка истошно завопила.

Внутри шкафа помимо одежды оказалась… сама Катя. Голая и мёртвая. Собственный труп девушки «сидел» с поджатыми к груди коленями и спиной прижавшись к стенке. Это позволяло ему сохранять устойчивое положение даже при том, что он не имел признаков жизни. Первым инстинктивным движением Катя зажмурилась и захлопнула дверцы.

«Это глюк! Просто глюк!» — взмолилась про себя девушка, переживая сильнейшее потрясение. Но пару раз вдохнув и выдохнув, она всё же смогла вернуть себе некоторое душевное равновесие.

— Просто показалось, с кем не бывает? — вслух успокаивала себя Катя, осторожно открыв дверцы снова.

Однако труп как был, так и остался. Всё такой же синий и холодный, будто его только что вытащили из морга — даже пульс проверять не надо.

— Что же это творится! — осела на пол девушка, уставившись на своё умершее тело. — Как это возможно вообще? Я что, сошла с ума?

Эта мысль Кате крайне не понравилась.

— Должно быть разумное объяснение!

Эта мысль Кате понравилась больше.

«Может быть, — думала девушка, глядя на труп всё смелее и смелее. — Это видение от переутомления и стоит только коснуться, как мираж рассеется?»

Касаться тела Кате крайне не хотелось, но делать было нечего, и она медленно протянула слегка дрожащую руку к мёртвой себе. Прикосновение, к великому разочарованию девушки, оказалось ощутимым. Пальцы вполне конкретно наткнулись на холодную кожу. Повинуясь импульсу брезгливости, Катя отдёрнула руку и тут же кинулась к стоящему неподалёку ящику, где лежала упаковка влажных салфеток. Труп, однако, из поля зрения она не потеряла и, окончательно убедившись в его реальности, стала думать, что теперь делать.

«Ладно, пускай разумное объяснение отсутствует, — рассуждала Катя. Теперь оно не важно. Важно придумать, как быть!»

Девушка деловито стала расхаживать по комнате, изредка поглядывая на тело и болезненно морщась при этом. Что ни говори, а проблема была не из лёгких. Примерно пятьдесят килограмм, если тело соответствовало по габаритам с недавними измерениями на весах Кати. Но отступать девушка не привыкла ни перед чем, даже перед настоящей катастрофой, а тут подумаешь — труп. Не так всё и плохо.

«Могло быть хуже, — думала девушка всё ещё расхаживая по комнате. — Хорошо ещё соседи уехали и не слышали, как я тут орала. А труп — он же ведь мой! Предположу, что мой, я ведь нормальный человек и могу себя узнать. Но если тело моё, то что? Для нормального человека напрашивается один вывод: моё тело — моё дело. Обойдусь без полиции и скорой. Я на своей даче, вокруг ни души, и что же это мне даёт? А то, что я могу легко от трупа избавиться: просто закопать — будет обычная грядка».

Идея, однако, только с виду казалась простой, но простого в ней было разве что достать лопату — она, как и труп в шкафу, спокойно лежала в сарае. И всё же отбросив удручающие мысли, Катя вознамерилась действовать. Сначала она решила вырыть яму, а потом перетащить свой труп. Но проблемы начались сразу же: как только ничего толком не копавшая кроме песочка в детском саду Катя сделала попытку создать небольшую ямку, она добилась лишь того, что лопата застряла в земле. Поторопившись, девушка слишком на неё надавила. Издав нечленораздельное злое восклицание, Катя вытащила лопату. Второй заход был чуть лучше, но дело с мёртвой точки сдвинулось мало.

«Может попросить помощи?» — пронеслось в мозгу девушки, но она тут же отбросила эту мысль.

Во-первых, Катя точно знала, что соседей поблизости нет — кто уже уехал, а кто ещё не приезжал. Во-вторых, даже если можно и придумать, что сказать насчёт назначения ямы, то всё равно лишних свидетелей Кате сейчас было ой как не нужно.

Придётся справляться самой.

Впрочем, Кате не привыкать. В свои двадцать пять она была одинокой самодостаточной женщиной, которая искренне считала, что мужик и тем более ребёнок ей в жизни нафиг не сдались. От них только неприятности, а неприятностей ей и без того хватает.

Катя поморщилась, вспомнив о «гостье» в шкафу и продолжила попытки копать. И к её великой радости, чем дольше она копала, тем легче выходило. Хотя усталость всё же давала о себе знать, да и беспокойство о состоянии собственного рассудка её серьёзно тревожило. Несколько раз Катя порывалась проверить мёртвое тело и пару раз всё-таки дорвалась. Труп остался на месте всё такой же осязаемый, хотя теперь осязался он Катей только через перчатки.

«Что ж, ладно, — с ехидством думала девушка, глядя на труп. — Я уже знаю, что с тобой делать. Я избавлюсь от тебя! Избавлюсь!»

И, возвращаясь на участок, Катя продолжила копать с новым упорством.

Через некоторое время нужная по габаритам яма была выкопана, но ситуация после этого разрешилась лишь наполовину. Мало того, что девушка дико устала, пока копала, ей предстояло ещё дотащить труп через комнату, веранду, лестницу и по кругу за дом — в самую неприметную часть участка.

Уже не заботясь о чистоте одежды, Катя села прямо на землю перевести дух. Но усталость и не думала проходить так просто. Спину, плечи и ноги ломило невыносимо, а когда Катя ещё и думала о случившемся, то голова начинала чуть ли не физически раскалываться на куски. Незавидное положение изрядно вымотало ей нервы, и девушка уже была близка к полной апатии.

«Может, действительно, просто вызвать кого-нибудь. Полицию или скорую — пусть они разбираются», — отрешённо подумала девушка.

Но что-то внутри её сознания, какой-то внутренний порыв решительно восставал против пути наименьшего сопротивления. А позже подключился и разум.

«Полиция не разберётся, — размышляла Катя. — Они скорее всего подумают, что это моя сестра близнец; и хоть никакой сестры нет и в помине, в полицию лучше не звонить — упекут ведь меня в первую очередь по подозрению в убийстве. Но это же я там лежу в шкафу, и меня никто не убивал… И с ума я не сошла! Я нормальная! — Катя сжала рукоять лопаты. — Там лежит моё тело!»

Она шестым чувством чуяла, что это так. Да и родинки, что она успела разглядеть, подтверждали догадку: не похожий или очень похожий человек находился в шкафу, а именно Катя. Но полиции ничего не объяснишь, они точно поймут всё превратно, вот и не стоит их вызывать. И скорую тоже.

«Никого нельзя подпускать, — чётко решила Катя. — Никого!»

Она справится сама, нужен только небольшой отдых. Вдох. Выдох. Вдох. И Катя резко встала, опираясь на лопату, чтобы не упасть.

«Прежде всего, — рассуждала девушка, стараясь не обращать внимания на боли в пояснице и в остальных частях тела, — мой труп нужно во что-то завернуть. Не тащить же прямо так. Да и вдруг кто-то увидит».

Чёрный мешок, как в каком-нибудь криминальном сериале, отпадал сразу. У мешков для мусора, имеющихся у Кати на даче, слишком малые размер и прочность. А вот простыня — дёшево и сердито. Хотя учитывая, что у Кати все простыни из дорогих наборов, из поговорки следовало исключить первое слово. Жалко, конечно, хорошую чистую простынку, но уж лучше она, чем ничего. И Катя, скрепя сердце, взяла самую неприглядную.

Противнее всего было вытаскивать труп из шкафа. Катю чуть не вырвало, когда она узрела себя синюшную целиком. Да и тесно соприкасаться с трупом, пусть и собственным, ни разу не доставляло удовольствия. Но преодолев рвотные позывы, девушка довольно оперативно «закрутила» труп в простынку и для надёжности завязала образовавшийся кулёк верёвкой. Стало легче. Правда, когда не смотришь на собственную смерть (Катя так и не поняла от чего — видимых следов не было), становится легче. Лучше бы такой возможности осмотра у Кати вообще не представилось, но раз уж выпала ей вся эта чертовщина, осталось только порадоваться, что простынка вообще есть.

Тащить тело тоже оказалось не так сложно, как девушке виделось вначале. Она взяла труп за ноги и в несколько заходов доволокла его до выхода. Плечи ныли нещадно, но Катя старалась сосредоточиться не на муке, а на позитиве: представляла себе момент, когда её труп будет надёжно укрыт под слоем чернозёма. И у неё получилось. А с лестницы так и вообще тело почти само скатилось.

Однако расслабилась девушка лишь тогда, когда труп был у самой ямы. Может даже слишком, потому что уже и шутить захотелось.

«Жаль нет батюшки — отпеть бы…»

Но Катя резко оборвала крамольную мысль, влепив себе несильную пощёчину. Ещё ничего не кончено, труп всё ещё у её ног.

Последнее и самое тяжёлое усилие — сбросить тело в яму. И Катя как следует напряглась, чтобы дело было сделано. Дальше уже проще: бодро закинуть вырытую землю обратно. В конце концов, получилось даже интересно — свежая могила очень импонировала пустому участку, действительно, как новенькая грядка. Будто хозяйка дачи, наконец, решила заняться хозяйством, а не просто бездельничать на так хорошо приспособленной для земледелия территории. Вот теперь Катя могла спокойно выдохнуть и даже пошутить. Уже можно было.

«Приеду в следующий раз, — с лёгкостью в сердце прикинула она. — Пожалуй, посажу тут клубнику!»

Вишенка

Элис глубоко вздохнула и выдохнула. Она старалась придать себе бодрости. Прямо перед ней стояли ворота тёмного сада. Где-то в глубине прятался маленький кустик вишни, съев которую любой обретал бессмертие. Но цена была высока: в саду таились ловушки, да и сама вишня была с подвохом. Даруя бессмертие, она забирала у человека нечто очень ему дорогое. По крайней мере, так Элис говорили старейшины её поселения. Но она не боялась предостережения — дорогих сердцу родственников у неё не было, а значит, на самом деле, плата невелика. Однако сам сад… Он пугал до дрожи. И всё же Элис взяла себя в руки и произнесла слова, открывающие ей путь.

— Я оставляю здесь надежду и обрету её вновь, добравшись до желаемого!

Это был пароль, и врата со скрипом отворились. Элис смело ступила во тьму, но чтобы ориентироваться, она включила фонарик. Только ночью цветёт заветная вишня, и потому без своего света Элис было не обойтись. Она шла аккуратно, глядя под ноги, но не слишком медленно: кто знает, что таится в кустах и цветах этого места? Вполне возможно, что зевак тут ждёт верная гибель. Однако тропинка, по которой шла Элис, тянулась удивительно долго.

«Какой же огромный сад! — настороженно думала Элис, ёжась в своей накидке. — Огромный и холодный!»

Но ночью всегда холоднее, к тому же на дворе стояла глубокая осень — это Элис знала, а потому ей некого было винить в непредусмотрительности, кроме себя самой. Она потуже затянула свой капюшон, сильнее прижимая копну рыжих волос к продрогшим ушам. Оставалось только порадоваться, что ловушек за прошедшее время ей не попадалось.

«Может быть не так страшен сад, как о нём говорят?» — понадеялась про себя Элис, стараясь не думать о том, что местечко просто заколдовано и ловушки тут необычные. Не зря же никто из её поселения не решался заглядывать в сад даже днём, не то, что ночью.

«А вдруг старейшины только всех напугали из вредности? — пришло в голову Элис. — Или сами поверили в свои небылицы… Главное, чтобы вишня взаправду была!»

А тропинка всё тянулась и тянулась, пока не привела путницу к берегу озера. Вот оно и препятствие. Элис освятила фонариком водную гладь, чтобы понять размеры водоёма, и, как и ожидалось, озеро оказалось небольшим. Но по бокам, примыкая к берегу, стояло два высоких древесных забора.

«Не обойти!» — с досадой заключила девушка.

Но имеет ли смысл плыть? Элис была не уверена: на улице зябко, а что на другом берегу неизвестно — свет фонарика не доставал.

Однако не успели сомнения полностью завладеть юным семнадцатилетним умом, как что-то на другом берегу вспыхнуло и озарило сад ярким алым сиянием. Элис невольно зажмурилась, но когда через пару мгновений она открыла глаза, её взору предстало удивительное зрелище.

Это была вишня. Светящаяся вишня, теперь отчётливо видимая вдали. И она манила, звала девушку, словно маяк заплутавший корабль.

«Надо плыть!» — решилась Элис, выключая ставшим ненужным фонарик.

Вошла в воду девушка прямо в одежде: раздеваться было долго и холодно. Однако вода встретила её неожиданно тепло, будто не осеннее озеро расстилалась перед ней, а море в знойную погоду. Тем не менее, вода оказалась пресной — значит это действительно озеро.

Элис плыла не спеша. Ей не хотелось спешить. Вишня звала, но в то же время не подпускала, одаривая душу девушки сладким ядом предвкушения. В воде было хорошо, и одежда ничуть не стесняла движений. Иной раз Элис казалось, что она и вовсе плывёт голышом, а вода обнимает её, словно родное дитя. Но идиллии суждено было прерваться. Когда девушка доплыла до середины озера, из воды чуть вдалеке высунулся акулий плавник. Не успела Элис удивиться, откуда в озере акула, как плавников стало больше, и они окружили девушку в плотное кольцо. Акулы плыли по кругу, и хоть и не нападали, но и не давали двигаться вперёд.

«Вот тебе и ловушка!» — обречённо подумала девушка, не зная, что делать дальше. Постепенно это незнание стало перерастать в панику.

«Я утону! Утону! Утону!» — забилась в мозгу Элис навязчивая мысль, и действительно какая-то неведомая сила начала тянуть её на дно. Была ли это усталость или магия сада, но девушка уверенно воспротивилась. Она бешено задрыгала ногами и заколотила руками, взбивая воду, словно сливки. И отчаянным рывком она поплыла прямо на акулий круг.

«Авось проскочу!» — подбодрила себя Элис, и её смелость помогла.

Круг не прервался, но девушка пронеслась там, где была брешь в акульем ряду. Сами же хищники не обращали и не обратили на Элис никакого внимания. Они всё также продолжали кружиться, будто в каком-то трансе. А девушка двинулась дальше и довольно скоро добралась до заветного берега. И, как только Элис вылезла на сушу, случилась ещё одна странность магического сада. Её одежда высохла за мгновение, а само озеро обернулось цветочной поляной. Но Элис было не до чудес, оказавшись на берегу, она со всего духа помчалась к светящейся вишне.

«Не буду здесь её есть», — с трепетом подумала девушка, боязливо оглядевшись. Она быстро-быстро, словно ночной воришка, сорвала пригоршню ягод и сунула её в карман. А потом девушка пошла назад. Путь повторился, за исключением того, что ей больше не пришлось переплывать озеро. А по проторенной тропинке идти оказалось и вовсе легко.

«И почему этого места так боятся? — недоумевала Элис, выходя из сада целой и невредимой. И оказавшись за воротами заключила. — Глупые всё-таки старейшины!»

Элис хотела вернуться домой и уже там съесть свою добычу, но искушение оказалось сильнее. Она достала из кармана вишню, которая, оторванная от родного деревца, уже не светилась и походила на обычную ягоду. Девушка со священным трепетом поднесла её к губам. Одна вишенка. Одна единственная вишенка, и вечность в подарок! Или нет? Или не совсем?

Элис съела заколдованную ягоду и, как и предупреждали старейшины, потеряла в обмен на бессмертие кое-что очень ценное для любого из людей.

«Что? — пронеслось в мозгу обескураженной Элис, когда с вишней было покончено. — Что случилось? Где я? Кто я?!»

Элис не знала ответы. Она теперь ничего не знала. Затравленно оглянувшись, она увидела врата сада и, сама не понимая почему, горько заплакала.

Мэтр

Мэтр считал себя состоявшейся кошачьей личностью. Ему шёл без малого шестой год, и он вовсю своевольничал в небольшой однокомнатной квартире, которая считалась его домом с момента, как его принесли сюда угольно-чёрным котёнком. Не зря его ещё тогда назвали Мэтром, за гордый взгляд и величавость во всех движениях. По крайней мере, он так считал, хотя на самом деле его молоденькой хозяйке просто нравилось звучание слова. Впрочем, не важно. Главное, что Мэтр соответствовал своему имени. Особенно, когда подрос. Хоть он и был беспородным, но лишь по людскому мнению, а так он всегда держался статно: хвост трубой, движения без лишней суеты, даже когда дело касалось игры, и без весомого повода он не мяукал. Это добавляло ещё больше грации к его и так утонченной натуре настоящего кота — родственника самого царя зверей. Хозяйка души в нём не чаяла. Ничего ему не запрещала, кроме разве что драть мебель, но Мэтр слишком себя уважал, чтобы драть что попало, когда есть его личная когтеточка так приятно пахнущая валерьянкой. Потому конфликтов с хозяйкой у Мэтра практически не было до того самого злополучного дня. Начиналось всё как обычно, Мэтр проснулся и позавтракал, от скуки прошёлся по кухне взад вперёд, будто разыскивая — не припрятал ли чего от него хозяйка, хотя он прекрасно знал, что такого не может быть. Но за этими людьми глаз да глаз нужен. Вот и сейчас хозяйка выглядела уж больно озабоченно, с кем-то разговаривая по телефону. Мэтр не был подозрительным, но в этот раз решил прислушаться — мало ли что. И, как оказалось не зря. Он не понимал всего, что говорила его хозяйка, но судя по тому, как несколько раз прозвучало его имя — речь шла о нём.

Хозяйка оживлённо с кем-то спорила и то и дело качала головой, однако кажется, что на другом конце провода её всё же переубедили, поскольку позже она стала кивать и говорить не так уверенно.

Спустя некоторое время хозяйка повесила трубку, но лицо осталось напряжённым, она будто что-то обдумывала. И вот она глубоко вдохнула, выдохнула и резко встала, очевидно что-то решив, как понял Мэтр. Но суть самого решения осталась для него загадкой, таинственность которой только возросла, когда хозяйка пошла в прихожую и, быстро куда-то собираясь, взяла его переноску. Зачем ей переноска без него Мэтр понять никак не мог. Но только первое время, он был умным котом и вскоре его посетила догадка. Хозяйке нужна переноска для другого кота! И возможно она хочет принести его в дом. Может даже насовсем! Собственные умозаключения Мэтру не понравились. Вопреки расхожему мнению о котах, будто бы им скучно в одиночестве, Мэтр был очень рад своему безоговорочному правлению в доме. Хозяйка работала удаленно и поэтому скучать Мэтру не приходилось. И при этом всё внимание, ласка и забота безраздельно доставалась ему. Соседи Мэтру были не нужны. Однако почему-то его мнения хозяйка спросить не догадалась и, как удачно предположил Мэтр, примерно через час она вернулась. С другим котом.

Точнее это оказался котёнок. Маленький чёрно-белый комочек безудержной энергии. Ещё в переноске он беспрестанно мяукал, и если хозяйка могла только предполагать, что это значит, то Мэтр знал наверняка — новоприбывший усиленно просил есть. Благо хозяйка методом исключения тоже быстро догадалась о чём речь, но как только котёнок был накормлен мяукать он перестал ненадолго. Потом, как понял Мэтр, ему захотелось играть. И тут он уже побежал к старшему обитателю дома, рассудив, что собрат его поймёт. Но рассудил малец ошибочно — Мэтр к играм уже давно был особо не расположен. Так иногда его потянет напасть на солнечный зайчик или хозяйкин шнурок от ботинок, но это случалось очень редко. Конечно же юный котёнок этого не знал и с радостным писком он кинулся к Мэтру. Не помогла ни ленивая поза, ясно говорившая, чтобы он не приближался, ни отсутствие какого-либо энтузиазма при встрече. Что ж, Мэтр мог объяснить и по другому. И стоило котёнку приблизиться к нему на достаточное расстояние, как сильный удар лапой обрушился прямо на маленький носик. Первый раз Мэтр решил не выпускать когти, надеясь, что предупреждение не лезть будет понятно и так. Поначалу так и было — котёнок перестал тарахтеть об игре и обескураженно уставился на Мэтра, но потом, видимо, решив, что это тоже часть игры кинулся на кота с новыми силами. Мэтр снова ударил гиперактивного малыша лапой без когтей, но на этот раз ещё и рыкнул: мол не лезь — хуже будет. Новый питомец, наконец, всё понял. Обиженно бросив "зануда" он побежал проситься играть с хозяйкой, на что та мгновенно отреагировала, достав специально купленную кошачью игрушку на верёвочке. Но при этом на Мэтра она посмотрела не одобрительно, явно надеясь, что хотя бы спустя время старший кот примет младшего товарища. Её надежды не то чтобы совсем не оправдались, но были далеки до желаемого результата. Мэтр нового соседа знать не желал, но и в открытые конфликты не вступал. Он нового жильца просто терпел и всем своим видом показывал, как тяготиться его. А что сам Мурк — так хозяйка назвала нового питомца — то он особо и не расстроился. Хозяйка уделяла ему достаточно внимания, хотя сама она явно рассчитывала, что котики подгружаться, однажды она даже вызвала Мэтра на серьезный разговор сев перед ним и о чём-то оживлённо заговорив. Мэтр не понимал, но догадывался, что Мурка взяли, чтоб ему было веселее. Однако отсутствующим видом он всеми силами давал понять, что веселее ему не стало, и принять котёнка в их доме было плохим решением. Так продолжалось до одного случая, который перевернул ситуацию просто на раз.

День тогда начался как обычно, Мэтр проснулся, поел, сходил в лоток, гордо обошёл дом, бросил презрительный взгляд на Мурка и отправился хулиганить… Хотя он бы не сказал, что хулиганил — так хозяйка называла его разминку: быстрый бег по столу и прочей мебели и излюбленное проникновение в шкаф с одеждой. Горе хозяйке, если она забывала плотно закрыть свой гардероб — это с вероятностью в девяносто девять процентов означало, что Мэтр туда заберётся и вываляет все вещи в шерсти. Хозяйка терпеть не могла эту его привычку, но ругать и уж тем более лупить Мэтра она себе не позволяла, слишком уж она любила своего питомца, а потому избаловала. Так что Мэтр спокойно выжидал момент, когда шкаф неплотно закрыт и в наглую залезал в него, зарываясь в ворох одежды и с наслаждением мурлыча. В этот день ему вновь повезло — путь в шкаф был свободен. Мэтр тут же воспользовался подвернувшейся возможностью и вот он уже был внутри среди свитеров, кофточек, лосин, штанов и других удобных для лежания коту вещей. Как полагал Мэтр, ничто не могло нарушить его идиллию, но так было раньше. Теперь в доме появился разрушающий элемент. Только Мэтр устроился поудобнее в ворохе вещей, как до его ушей донёсся противный писклявый голос Мурка. Котёнок как всегда носился туда-сюда и то и дело повторял своё любимое "играть!". Мэтр раздражённо фыркнул и решил забраться поглубже, чтобы не слышать раздражающего котёнка. Обычно он так не делал, однако нынче настали новые времена, и Мэтр забрался так далеко, что почти коснулся противоположной стенки шкафа. В глубине было немного душновато, зато и Мурк почти не слышался, так что вскоре Мэтр мирно задремал. Очнулся кот от хлопка и почти сразу последовавшего за ним щелчка. Поначалу Мэтр не понял, что произошло, но потом его поразила чудовищная догадка. Чтобы её проверить он пополз к выходу — и точно: выход был закрыт. Мэтр был гордым котом и подавал голос только в исключительных случаев, например, когда ему наступали на хвост, и вот сейчас оказалось самое время. Кот начал громко мяукать, призывая хозяйку на помощь. Но хозяйка уже успела отойти на достаточное расстояние, к тому же звук из закрытого шкафа почти не выходил. Однако к большой удачи Мэтра, кое кто всё-таки услышал его глас о помощи.

Мурк поначалу тоже очень удивился тому, что из закрытого шкафа кто-то мяукает, но потом сообразил что к чему: это должно быть второй недружелюбный кот, живущий в их доме.

"Играть?" — задумчиво мяукнул Мурк, полагая, что его мрачный сосед решил затеять какую-нибудь веселую забаву. Но в жалобно мяуканье Мэтра довольно отчётливо слышался сигнал бедствия, и Мурк быстро понял, что дело серьёзное.

Котёнок живо подбежал к злополучному шкафу и стал усиленно шкрябать по его дверце, надеясь её открыть, но, конечно же, у него ничего не вышло. А мяуканье Мэтра тем временем становилось всё жалобнее.

"Я умру! Задохнусь и умру!" — с ужасом думал Мэтр также как и Мурк, безрезультатно тыкаясь в закрытую дверь. От страха он даже не услышал, что Мурк пытается ему помочь. А сам котёнок со скоростью присущей резвым умам сообразил, что их даже совместных с Мэтром сил не хватит на то, чтобы одолеть закрытый шкаф, и тогда Мурк побежал на кухню к единственному существу способному разрешить проблему — к хозяйке.

Хозяйка же даже не догадывалась, какая драма развернулась у ней под носом. Мирно слушая музыку в наушниках и напевая ей в такт, она спокойно резала овощи для салата.

Мурк тут же это увидел и не стал тратить время на бесполезное мяуканье, он сразу подбежал к хозяйке и несильно куснул её за ногу. Хозяйка ойкнула.

— Что такое? — сняв наушники, вопросительно проглядела на Мурка она. И вот теперь котёнок решил замяукать.

— Ты голоден? — ничего не поняла хозяйка, поглядев на полную миску еды.

"Нет же, там Мэтр!" — замяукал Мурк услышанное когда-то имя собрата. Но хозяйка не понимала по-кошачьи и потому стала перебирать совершенно другие варианты.

— Может у тебя что-то болит? — нагнулась к Мурку она, чтобы внимательнее рассмотреть котёнка. И хозяйка уже протянула руку, чтобы успокаивающе погладить своего любимца, но тот вопреки ожиданиям увернулся от ласк и, ещё раз призывно мяукнув, направился в сторону двери. Хозяйка уж было подумала, что он просто искал внимания и сейчас уйдет по своим делам, но дойдя до выхода из кухни, Мурк резко остановился и обернулся.

— Да что случилось? — похлопала глазами хозяйка. — Ты меня куда-то зовёшь?

— Мяу, — будто бы в подтверждение отозвался Мурк, а затем прошёл ещё чуть-чуть и снова обернулся.

— Видимо да, — наконец поняла хозяйка и решительно направилась за котёнком.

Мурк уверенно привел её к шкафу и снова мяукнул.

Тем временем Мэтр уже почти отчаялся выбраться и замолчал, чтобы не тратить последние силы. Но услышав за шкафом возню, он вновь обрёл надежду и протяжно мяукнул.

О нет, Мэтр! — словно в награду кот услышал взволнованный голос хозяйки и звук открывающейся двери. Едва путь к свободе осветился ярким солнечным светом, Мэтр пулей вылетел из шкафа, испуганный и обрадованный одновременно.

— О, Мэтр, ну как ты мог так далеко забраться, — запричитала хозяйка и к удивлению Мэтра, который успел немного успокоиться и обернуться на свою спасительницу, она стала тискать… Мурка.

— Какой ты молодец, — взяла на руки с тала гладить котёнка она. — Помог другу!

Мэтр не понимал, что говорила Мурку хозяйка, но постепенно до него начало доходить, что единственным существом, кто мог привести хозяйку к закрытому шкафу был именно Мурк, ведь обычно она в это время готовит обед и вряд ли бы скоро вернулась сама, да и он перестал мяукать.

"Вот почему она с ним нежничает — благодарит", — подумал Мэтр и сам взглянул на Мурка по новому. Теперь это уже не был раздражающий комок шерсти, который только и знал что играть. Это был его спаситель.

Однако по началу Мэтр держался с Мурком как обычно, но однажды, когда Мурк подкатил к нему шерстяной клубок и вновь заладил своё "играть", Мурк чинно ответил "ладно" и с тех пор, к великой радости хозяйки, они играли вместе очень часто.

19 рублей убытка

«Чахну в камере сырой,

Карта с дыркой предо мной.

Джокер был союзник мой,

А теперь, увы, я вне игры!»

КиШ — Джокер

— Андрей, конечно, сто рублей убытка!

— И не говори, была бы я начальницей, тоже бы его уволила!

Андрей невольно подслушал этот разговор, когда возвращался из бухгалтерии в свой офис. И сразу же мысленно скривился, про себя отметив, как же его раздражают эти клуши-сплетницы. Сегодня был последний рабочий день Андрея, после того как его попросили написать по собственному и, как он выражался, выкинули на мороз одним днём. Стоило бы устроить скандал, но это не имело особого смысла, ведь так-то Андрей понимал, что решение справедливое. Он действительно относился к работе наплевательски, да и, по сути, не особо в ней нуждался. Это всё его закадычный друг Костик заразился синдромом спасателя и решил во чтобы то ни стало избавить его от «жалкой работы грузчиком», тайно пристроив Андрея в контору к знакомым. Костик составил резюме. Костик сказал, что говорить на собеседовании. Костик поделился деловой одеждой.

— Офис-менеджер — лёгкая работа, можно сказать девчачья, а платят в том месте побольше, чем ты сейчас получаешь, так что одни плюсы!

Но как оказалось, был огромный минус — в самом Андрее. Поначалу обрадовавшись возможности без какого-либо образования поработать в уютном офисе, он быстро понял, что это не его. Он свою-то жизнь не мог грамотно организовать, так и не доучившись даже в колледже, куда уж ему организовывать жизнь офиса? Даже простейшие задачи ему не давались, и это нагоняло уныние, отчего он не особо хотел идти на работу и вечно опаздывал, а однажды так и вообще чуть не послал начальника, что и стало последней каплей. Андрей продержался на новой работе всего три месяца, но воспринял её такую скоропостижную потерю философски.

«Легко пришло, легко ушло», — просто думал он.

В конце концов, можно всегда вернуться в грузчики. А та работа всё равно не его инициатива, не его желание, так что к чему переживать?

Андрей отпросился уйти пораньше и, как только сдал все дела и получил на руки трудовую, тотчас направился прочь из офиса на свежий воздух. На улице был лёгкий морозец и солнышко, что как-то само собой улучшало настроение. Андрей глубоко вздохнул, и холод наполнил его лёгкие, а чувство свободы малость вскружило голову едва уловимой эйфорией. Заплатить ему заплатили по-честному, так что на какое-то время можно расслабиться.

И всё же приятный душевный покой омрачило чувство неудовлетворённости. Оно укусило его, подобно слепню: не то чтобы сильно больно, но неприятно и чешется. Если эта «девчачья» работа ему не подошла, то что вообще подойдёт? Костик иногда смеялся, говоря, что молодому двадцатипятилетнему Андрею нужно найти себе богатую старушку, чтобы она его обеспечивала. Это действительно было бы здорово, он мог бы тогда ни о чём не думать, ничего не решать. Да вот только вырисовывалась одна проблемка: он был далеко не красавцем. Наружностью Андрей больше походил на грызуна: субтильная фигура, вытянутое лицо, далеко посаженные глаза и большие уши, почти не прикрываемые жиденькими русыми волосами. С такими параметрами даже драная кошка на него не взглянет, не то что светская львица.

Стараясь не зацикливаться на неприятных мыслях, Андрей резко выдохнул и быстро пошёл домой. Как обычно в его жизни надо просто отпустить ситуацию и всё само образумится. Но резкий толчок снова выбил парня из колеи и из равновесия, потому что толкнули Андрея прямо на лёд. Ожидаемо он упал.

Первым чувством парня было облегчение — упал он удачно, ничего не сломал и даже не ушиб, однако на место облегчению быстро пришёл гнев.

— Эй, ты чё творишь, урод! — злобно бросил Андрей уже вслед поспешно удаляющемуся мужчине.

Раздосадованный, парень показал обидчику вдогонку средний палец и хотел было уже встать, отряхнуться и пойти дальше, но тут заметил, что рядом с ним что-то лежит. Внезапное любопытство овладело им, и он взял предмет. Это оказалась необычная старая монета номиналом 19 рублей.

«Юбилейная, может, какая? — подумал Андрей, кладя монету в карман. — Надо погуглить, вдруг дорогая».

Но на морозе лезть за телефоном не хотелось, и парень решил посмотреть позже, а пока спокойно дойти до автобусной остановки, что довольно скоро и сделал. Однако автобус, как назло, всё не шёл и не шёл. Минуты тянулись бесконечно медленно, и даже отвлечься ни на что не получалось; тот же телефон доставать и, например, погуглить найденную монету было слишком холодно, пришлось бы вытаскивать руки из тёплых карманов и мерзнуть.

«Может, пойти пешком? — пришло на ум Андрею после десятиминутного стояния на стуже. — Тут всего три остановки! И пока иду, будет не так холодно».

Эта мысль показалась парню весьма здравой, но только он собирался воплотить её в жизнь, как разум подкинул «но»: «С другой стороны, я что так долго тут стоял зря? Вдруг автобус вот-вот придёт, а я как лох пойду пешком в такую погоду!»

И началась мука, которую Андрей больше всего ненавидел. Мука выбора. Он не хотел замёрзнуть окончательно, но и наблюдать, как уезжает без него так долго ожидаемый автобус, тоже не хотел.

«О любом выборе ты будешь жалеть», — прочитал когда-то Андрей высказывание одного мудреца и был с этой фразой солидарен. И даже сейчас, в такой мелочи он терялся, опасаясь неприятных последствий.

«Вот бы кто-то решил всё за меня, и при хорошем раскладе я бы просто наслаждался жизнью, а при плохом можно было бы переложить ответственность на этого кого-то», — с горькой усмешкой подумал Андрей и вдруг снова вспомнил о монете.

«А почему бы не кинуть эту монетку, раз уж я её нашёл, и пусть судьба рассудит, как надо!»

Монетка выпала решкой, и 19 рублей повелели Андрею идти пешком. Наконец поняв, что ему делать, Андрей отправился домой на своих двоих. Но, когда автобус через каких-то три минуты проехал мимо него, парень расстроился, даже разозлился.

«Тупая монета!» — рассерженно подумал он. Но выкинуть находку не решился.

Во-первых, монета всё ещё может быть дорогой, а во-вторых, им овладела приятная легкость от того, что не пришлось прикладывать никаких усилий, чтобы сделать выбор, и в неудаче можно спокойно обвинить своенравный случай. Поэтому в итоге Андрей решил просто поискать в произошедшем плюсы.

«Действительно, если взглянуть на всё с другой стороны, в переполненном автобусе душно и тесно, а так я спокойно наслаждаюсь прогулкой. И для здоровья полезно», — размышлял Андрей и от этих умозаключений немного повеселел.

В таком настроении парень почти дошёл до дома, но тут ему на глаза попалось здание ресторана «Токио Сити», живот предательски заурчал — и опять началось…

«Дорого ведь, а я работы лишился!»

«Но такие вкусные суши! Когда ты в последний раз ел суши?»

«И переплатить за эти суши раза в три минимум, да ещё и ждать…»

«По сути, ждать придётся и дома, плюс ещё готовить! А в ресторане и принесут всё на блюдечке, и вкусняшки можно поесть, которые дома ни за что не сделаешь».

И так разум метался от одного к другому, принося дикий дискомфорт своему владельцу. Однако теперь у Андрея была монета! Она-то и выпала 19 рублями на то, чтобы он побаловал себя.

И с каждым глотком вина и суши, отправленной в рот, парень убеждался, что выбор монета сделала правильный. Душевное состояние парня становилось всё лучше и лучше, алкоголь ударил в голову, и Андрей полностью расслабился, окончательно уверившись, что день выдался прекрасным, несмотря на грустное начало и неудачу с автобусом. Развеселившись, Андрей достал телефон и стал смотреть в интернете, имеют ли 19 рублей какую-то ценность. Но, когда выяснилось, что самая высокая цена находки ненамного превышает её номинал, парень достаточно легко это принял. Ну и пусть она дешёвка, зато у неё можно спрашивать всякое. Андрей вытащил монету и любовно стал её рассматривать.

Что бы ещё у неё спросить?

Шутки ради он решил задать себе какой-нибудь нелепый квест и посмотреть, что будет.

— Так, монета, скажи, стоит ли мне… — Андрей сделал ещё глоток вина. — Предположим, пойти сейчас в туалет и попить воды из-под крана? Решка — да, орёл — нет!

И Андрей подкинул монетку. К его неудовольствию, выпало 19 рублей. Весёлость как-то резко уменьшилась, пить воду из-под крана Андрей точно не желал. Это просто в высшей мере глупо.

— Что это ты поиздеваться надо мной решила? — немного заплетающимся языком проговорил Андрей и раздражённо перекинул монетку.

Однако и на второй, и даже на третий раз монета ложилась злосчастной решкой вверх.

— Ладно, — протянул парень.

В мозг неожиданно ударила тяга к приключениям.

— Я сделаю это, если ты так хочешь, но если мне будет потом плохо, то выкину тебя к чёрту.

Решив так, парень отправился в туалет, но, едва войдя в просторное помещение с аккуратными кабинками и рядом раковин напротив, он чуть не передумал.

«Что за хрень я собираюсь сделать? Зачем?» — заговорило в парне здравомыслие, но тут Андрей вспомнил детство и гиперопеку матери, которая не разрешала ему пить даже просто кипячёную воду, предварительно её не профильтровав. Тогда он, пока никого не было, назло частенько пил воду из-под крана, воображая себя крутым бунтарём. И ничего с ним не случалось, так что может случиться сейчас?

Так что, включив воду чуть ли не на максимум, Андрей с остервенением стал её пить. Однако не успел сделать и пары-тройки глотков, как над ним раздался обеспокоенный голос:

— Парень, с тобой всё в порядке? Может, тебе плохо?

Андрей удивлённо поднял голову: над ним стоял опрятный мужчина средних лет, во взгляде его читалась неподдельная тревога. И Андрея вдруг пробрало.

— Да, мне плохо, — выдал он, измученно улыбнувшись.

И найдя в незнакомце неожиданное участие, он заговорил таким потоком, каким недавно шла вода, которую он пил. Андрей излил всё: и про работу, и про увольнение, даже про подслушанный разговор. Не рассказал только про находку монеты, и, конечно, опустил свою вину, представившись стопроцентной жертвой.

— Да уж, брат, не повезло тебе, — аккуратно похлопал Андрея по плечу слегка опешивший мужчина. — Слушай, ты вроде неплохой парень, мне жаль, что с тобой так обошлись. И, наверное, как нельзя кстати, что у нас в фирме как раз открыта вакансия менеджера по продажам. Позвони мне, и я запишу тебя на собеседование.

Мужчина сунул изумлённому Андрею визитку и, очевидно посчитав, что его помощь достаточна, ушёл, оставив парня в легкой прострации от произошедшего.

Чисто на автомате вернувшись на своё место, Андрей положил визитку на стол, рядом с ней положил монету и прожигал взглядом то одно, то другое.

«Что же это такое? — растерянно размышлял он. — Совпадение? А как объяснить, что монета три раза выпала на одно решение? Нет, это не совпадение, это волшебная монета!»

Уверившись в магических свойствах попавшей к нему вещи, Андрей уже ни в чём не сомневался и теперь спрашивал у монеты каждый серьёзный шаг. И это работало. Он выспросил у неё, как ему вести себя на собеседовании, и оно прошло на ура, вплоть до того, что работодателю приглянулся выбранный им с помощью монеты галстук. И сама работа тут же пошла на лад. Магия монеты подействовала на него ободряющим образом, появился энтузиазм, и теперь ему стало интересно учиться. В отличие от колледжа и школы, где его пичкали непонятными знаниями непонятно зачем, подкидывая монету он знал, что именно учить. А тренируясь перед зеркалом, парень понимал, как и что говорить: из всех многочисленных вариантов монета помогала выбрать самый эффективный. Андрей теперь точно знал, что ему делать, как общаться с клиентами, с коллективом и с начальством. И за каких-то полгода владения монетой он значительно поднялся, стал уверенным и успешным, даже его друг Костик не мог не восхищаться этими переменами.

— Ты теперь совсем другой человек! — с уважением говорил он.

«Я теперь с волшебной монетой!» — мысленно усмехался Андрей, и единственное, чего он теперь боялся, так это потерять столь ценный артефакт. Однако всё изменилось в один миг.

Андрей увидел эту девушку в «Кофе Бар Бонч», куда зашёл попить кофе после работы. И он готов был поклясться, что не видел никого красивее. Все голливудские актрисы и топ-модели меркли перед этим личиком богини. Кого там признали Мисс Вселенной 2022? Американку какую-то, которая и мизинца очаровательной незнакомки не стоила. И прекрасную внешность подчёркивал прекрасный внешний вид: идеально сидящее платье гармонировало с отлично подобранными золотыми украшениями — серёжками, цепочкой и браслетом.

Конечно же Андрей твёрдо решил познакомиться, но, прежде чем пойти к столику, где сидела она, парень по привычке спросил монету. И монета, к величайшему разочарованию, сказала «нет».

И второй раз, и третий, и даже четвёртый, и орлом, и решкой она однозначно пыталась отговорить Андрея от сближения с незнакомкой, что немало того обескуражило. Крайне неприятное тягучее чувство досады охватило Андрея. Впервые за полгода он снова встал перед выбором, и это ему определённо не понравилось. Секунды сливались в минуты одним чёрным пятном, а Андрей так и не мог решить: слушать монету или своё сердце. С одной стороны, монета никогда его не подводила и даже если решение её было абсурдно, то всё равно оказывалось правильным. Но, с другой — если взглянуть на всю его жизнь, где у него не было ни одних продолжительных и счастливых отношений, то Андрею становилось очень грустно. Раньше он был никому не нужным, но теперь, когда он почти на вершине, у него есть шанс, быть может единственный, упустив который, он всю жизнь будет жалеть. Что же до монеты, то… Она просто ошиблась! Всё может сломаться, даже магическая монета. Хотя… всё-таки вдруг ошибся именно он и его желание приведёт к чему-то плохому? Андрей не мог выбрать. Но тут девушка стала собираться, явно желая уйти, и парень, запрятав монету в глубокий нагрудный карман, двинулся к ней.

Заговорить с Катей оказалось несложно, она, казалось бы, с самого начала была расположена к Андрею, хотя ещё бы не быть, когда всё в нём: и часы, и костюм — свидетельствовали о хорошем достатке. И только сердце неприятно кольнуло, будто монета в кармане возмущалась поступком Андрея, но ему было плевать, он наслаждался беседой с Катей, как тёплым летним днём, и думать не хотел о злосчастных 19 рублях.

А Катя оказалась не только красивой, но и умной, образованной и чуткой, она как-то легко вошла в жизнь Андрея и постепенно стала занимать все его мысли. А ещё давать мудрые советы. Она мягко, но твёрдо исправила его манеры, сподвигла лучше следить за собой и даже вдохновила его сделать свой образ жизни намного здоровее. Она же была ведущим в их отношениях. Это она предложила встречаться, когда он от волнения мямлил какую-то чепуху, и она же предложила съехаться, когда Андрей никак не мог найти в себе силы вывести их отношения на новый уровень. Катя будто всегда знала, как лучше, и Андрей был счастлив, ему оказалась больше не нужна монета. Тем более она начала капризничать: когда Андрей её ещё пару раз спрашивал, всякий раз она противилась советам Кати. Но Катя любит его и плохого не пожелает, а монета — это она нарочно, потому что советы Кати лучше, чем её! И, в конце концов, он вовсе перестал обращаться к монете, предпочитая спрашивать мнение Кати. Но всё же до поры до времени Андрей решил 19 рублей сохранить, мало ли что. Хотя с собой носить перестал, закинув в ящик стола.

Так прошёл год, Андрей жил в гармонии с собой и с Катей и думать забыл о монете, но однажды его девушка сама нашла её, когда делала генеральную уборку.

— Дорогой, что это? Зачем ты хранишь такое старьё? Эта монета дорога тебе?

— Да нет, в общем-то, — смутился Андрей. — Для меня нет ничего и никого дороже, чем ты.

Катя так улыбнулась внезапному комплименту, что сердце Андрея готово было растаять, как мороженное под палящем солнцем.

— Тогда я её выкину? — проворковала Катя, и без тени сомнения и беспокойства Андрей кивнул.

Вот и всё. Так просто монета ушла из его жизни, и он как будто бы даже и не заметил этого.

«А когда-то я так дорожил той дурацкой штуковиной! — лишь однажды посмеялся про себя Андрей. — Пусть теперь ей владеет помойка. Может, попадётся какому-нибудь бомжу и принесёт ему счастье, как мне принесла счастье Катя».

А с Катей жизнь шла всё лучше и лучше, и постепенно дело двигалось к свадьбе. И Андрей даже сам удивляясь себе решился сделать ей предложение, но в тот день, когда он радостный пришёл домой с цветами и кольцом, Кати не оказалось в квартире. Всё, что нашел Андрей — это записка на кухне, и призывала она подняться на крышу, где Катя его зачем-то ждала.

«Странно! — подумал парень. — Что Катя забыла на крыше… А может, она тоже хочет сделать мне предложение? Это в её стиле!»

Андрей рассмеялся собственным мыслям и, отложив пока собственный сюрприз, бодро отправился к лифту. Крышу у них в доме закрывали от случая к случаю, и в этот раз она была не заперта. Андрей этому не удивился, ведь смогла же Катя туда попасть и ждать его теперь, глядя куда-то вдаль. А может и не глядя, Андрей это только предполагал, ведь его девушка стояла к нему спиной. Парень хотел было сделать ей сюрприз и стал аккуратно подкрадываться, однако не успел он сделать и пары шагов, как Катя, будто в старом шлягере, небрежно бросила «Привет, Андрей».

— Привет, Катя! Я, конечно, догадываюсь, но всё-таки зачем ты…

Девушка обернулась, и игривая фраза Андрея оборвалась на полуслове — он поразился насколько печален был вид Кати: ни тени улыбки, и глаза грустные-грустные, как будто девушка вот-вот заплачет.

— Что случилось, Катя? — Андрей поспешил обнять и приласкать девушку. — Какой мудак тебя обидел? Только скажи, и я разорву его на кусочки!

— Это не требуется, — обречённо отозвалась Катя. — Ведь обидел меня ты.

— К-как? — Андрей ничего не понимал, и напряг всю свою память, пытался вспомнить, где он успел настолько накосячить, чтобы так расстроить любимую.

— Ты меня предал… Предал, как и другие, вы все меня предаёте, — не глядя на Андрея, продолжала Катя.

— Дорогая моя, милая, я не понимаю… — Андрей снова хотел обнять Катю, но та сурово отстранилась.

— Ты и не поймёшь, — вздохнула Катя. — Таких как ты, много было в моей жизни и каждому я отдавала всю себя, делала всё, чтобы их жизнь стала лучше, но в какой-то момент они все выбрасывали меня, как нечто пугающее. А ты, как мне сначала казалось, был другой, ты будто бы по-настоящему полюбил меня и дорожил мной больше жизни. Но твоя любовь на деле была мимолётной, достаточно было просто проверить тебя красивой мордашкой! Да, я знала, что человек потянется к человеку, но всё же надеялась, что я стала для тебя действительно важной, ах как же я ошиблась…

По щеке Кати покатилась слеза, а Андрей окончательно растерялся. Катя же взяла себя в руки, вытерла с лица влагу и мрачно посмотрела на парня.

— Ты оскорбил меня сильнее всех, поэтому будешь наказан! — вдруг произнесла девушка ледяным тоном и Андрей почувствовал, как напрягается каждый мускул в его теле — парня охватывал необъяснимый животный страх.

— Сейчас ты пойдёшь и покончишь с собой, сбросишься с этой крыши! — приказала Катя.

И Андрей с ужасом понял, что не может противится. Тело его не слушалось и стало неумолимо двигаться к краю.

— Что происходит?! — вскрикнул парень, с отчаянием уставившись на Катю. Он искал в её посуровевших чертах хоть что-то, что могло объяснить творившийся кошмар, хоть что-то, что могло его спасти, хоть каплю сочувствия, но его ласковая, любимая девушка вдруг враз словно превратилась в глыбу льда.

— Ты же мечтал, чтобы за тебя всё решали, — зло отозвалась Катя, когда Андрей уже стоял у самого обрыва крыши. — Так вот получай мою волю!

И тут наконец Андрей осознал, и что происходит, и что Катя на самом-то деле и была монетой, но это уже не имело значения — парень камнем сорвался вниз.

***

Обнаружил тело Андрея случайный прохожий, который случайно оказался настолько циничен не только, чтобы совершенно спокойно позвонить куда требуется в таких случаях, но и заметить странную монету, лежащую у трупа. Заметить и без тени брезгливости взять.

«А что, — подумал прохожий. — Вдруг дорогая?»

Обратная связь

Она проснулась от громкого и настойчивого звона. Звук сразу был узнан — надрывался старый будильник, которые пользовались популярностью ещё в советские времена. Когда она с трудом разлепила глаза, то её догадка подтвердилась — около неё действительно лежал маленький, но очень противный круглый аппарат. Машинально она взяла его и первым делом с размаху кинула в стену. Будильник разлетелся вдребезги, а она, несмотря на дикую головную боль, быстро поняла, что всё не так, как должно быть.

Прежде всего она проснулась не в своей мягкой постели, а на жёстком бетонном полу. Когда же картинка перед её глазами сфокусировалась, она обнаружила, что находится в совершенно незнакомой комнате. Небольшая комната освещалась лишь большой настолькой лампой на столе в центре. Помимо лампы на столе была бумага с ручкой и закрытая картонная коробка из под обуви. И кроме этих скромных вещей и предмета мебели, в комнате не было почти ничего, а единственное окно оказалось заколоченым. Стены тоже были голыми, украшенными вместо обоев уродливыми граффити, кроме одной, на которой, неестественно выделяясь для этого странного места, висел плазменный телевизор. Она сразу подумала, что находится в заброшенном здании, которое кто-то слегка облагородил.

Вдруг рядом с ней послышался стон, она обернулась и увидела симпатичного молодого парня, распластавшегося на полу. Она приблизилась к нему и помогла подняться.

— Как болит голова! — простонал парень, положив руку на лоб. — Где я?

— Без понятия, — ответила она.

— А ты кто? — парень едва вернулся в реальность и только сейчас заметил ту, что ему помогла.

— Я Алисия, — представилась она. — А ты?

— Глеб, — отозвался парень и нахмурившись, очевидно стал что-то соображать, — Алисия… Необычное имя, на псевдоним похоже. Я недавно участвовал в конкурсе литературном, так там тоже была Алисия, первое место заняла.

У Алисии загорелись глаза.

— Конкурс "Твой главный выбор" в сообществе ВКонтакте? — отчеканила она. — А ты Глеб Асафьев? Я помню твой рассказ… смешной.

— Он даже в шорт-лист не вошёл, — улыбнулся Глеб, но тут же стал серьезным. — Так ты та самая Алисия?

— Получается, что так.

— Не знаешь, случаем, что здесь нахрен происходит?

— Могу сказать только одно, — стала рассуждать Алисия. — Нас похитили и мы не просто рандомные люди, а связаны с одним литературным конкурсом. И мне отчётливо кажется, что мы здесь именно из-за него.

— И мне кажется, ты чертовски права, — хмыкнул Глеб.

Но тут диалог двух бедолаг прервался тем, что включился телевизор. Сначала там был просто белый шум, а потом появилась ясная картинка некой личности с длинными черными волосами в маске волчицы. Не успели Алисия и Глеб толком удивиться, как личность заговорила.

— Проснулись, мои хорошие! — издевательски произнесла она и по голосу можно было определить, что это девушка.

И что она видит Алисию и Глеба. Приглядевшись, Алисия заметила наверху плазмы маленькую камеру.

— Кто ты и какого чёрта ты нас сюда притащила? — сразу перешёл к делу Глеб, но "волчица" лишь рассмеялась на его выпад.

— Не всё сразу, Глебушек-ум-как-у-хлебушка, — продолжала издеваться она. — Кто я? Что за вопрос, ведь вы-то, твари, меня знаете — я Анна-Мария Ривен. Помните такую?

Как только Ривен произнесла своё имя, а точнее писательский псевдоним, Алисия сразу оживилась. Конечно, она её помнила, а именно её ужасный рассказ на конкурсе. Алисия тогда посчитала его позором и графоманским бредом, что и высказала в самой жёсткой форме. И очевидно поэтому она сейчас здесь. Алисия взглянула на Глеба, который обернулся к ней — он в комментариях тоже Анну-Марию не жалел, да ещё и зло высмеял отдельные фрагменты её опуса. И в глазах товарища по несчастью Алисия прочитала, что он всё вспомнил и понял.

— Так ты обиделась на наши отзывы? — обратился Глеб к Ривен, отведя взгляд от Алисии. — Знаешь ли, надо уметь принимать критику. И если выкладываешь своё творчество в сеть, тем более на конкурс, будь готова к обратной связи.

— Не в твоём положении мне дерзить, мудак, — зло процедила Анна-Мария. — Вы, паскуды, меня морально уничтожили, но сейчас вы ответите за всё.

И Ривен злодейски рассмеялась.

— Откройте коробку на столе! — приказала она.

Алисия и Глеб от греха подальше подчинились и, выполнив приказ, замерли в оцепенении: в коробке была настоящая самодельная бомба. А Анна-Мария тем временем продемонстрировала в руках детонатор.

— Вот так, мои голубочки, — с торжеством в голосе протянула она. — Одно нажатие и вы познаете самую жёсткую критику в вашей жизни. Посмертно.

— Не очень остроумно, — Алисию трясло, но она старалась не терять самообладания.

— И ты туда же! — взвилась Ривен. — Предупреждаю первый и последний раз: будете выделывается — сдохните тут же. Слушайте, что я вам, придуркам, говорю и возможно выживете, а нет — я вам не завидую.

— Так что ты от нас хочешь? — с кислым лицом вскинул подбородок Глеб.

Он, казалось, не чувствовал страха, только утомление. Это поразило Алисию.

"Может это из-за головной боли", — подумала она.

У неё самой боль почти отступила, но что чувствовал Глеб она не знала. На его лице застыло выражение какой-то скуки, как будто он в подобные ситуации сотню раз попадал. Для Алисии такая выдержка была загадкой, сама она чувствовала почти что тошноту от волнения. Но голос Анны-Марии отвлек её от размышлений.

— Что я хочу? Хочу сыграть с вами в игру! Вы ведь считаете себя такими крутыми писателями, что можете судить других, вот и посмотрим, что вы сами из себя представляете! Я загадаю каждому из вас по загадке на творческое мышление. Если справитесь — так и быть, отпущу. Если нет — се ля ви. Удачи не желаю, но она вам трындец как понадобится.

Ривен снова противно рассмеялась.

— Начнём с тебя, мисс ЧСВ красотка Алисия, ты меня вдвойне бесишь! Вся такая высокомерная дрянь, да ещё и победительница. Думаешь это позволяет тебе вытирать о других ноги?

— Я не вытерала об тебя ноги, — возразила Алисия. — Я честно указала тебе на ошибки и назвала отвратительную графоманию своим именем.

— Ещё скажи, ты не хотела меня обидеть, долбанная лицемерка, — разозлилась Анна-Мария.

— Нет, мне было всё равно на твои и чьи-либо чувства, поскольку я полагала, что в конкурсе участвуют зрелые взрослые люди, а не ранимые фиалки.

— Жалкое оправдание! — бросила Ривен. — Сейчас мы узнаем, насколько ты не ранимая фиалка. Должна сказать тебе одну неприятную вещь — твоя лучшая подруга Кристина Таюрская мертва, я её убила!

— Ты не могла! — выдохнула Алисия, голос её дрогнул.

— Ещё как могла и сделала с большим удовольствием! И как раз с этим связана моя загадка. Убийство твоей подруги символично — оно пересекается с твоим конкурсным рассказом. Это подсказка, а вот вопрос: как я её убила? На размышление у тебя минута, Глеб не имеет права подсказывать, время пошло!

Алисия глубоко вздохнула собирая разрозненные мысли и волю в кулак. За короткое время ей надо было и смириться со смертью подруги и придумать, как спасти свою жизнь и жизнь Глеба. Чтобы успокоиться, она стала рассуждать вслух.

— Мой рассказ был о самоубийце, который хотел своей смертью преодолеть ещё и страх боли, а поэтому выбирал самые отталкивающие для себя способы между прыжком с крыши и выстрелом в голову. И выбрал он в итоге выстрел, поскольку там был шанс промахнуться и не умереть, испытав адскую боль. Скорее всего и для Крис ты выбирала из этих смертей. Это самое банальное, но не думаю, что твоя мысль забралась дальше, раз даже над своим детищем ты подумать не удосужились. Но нет… Всё должно быть ещё проще. Как ты упростила работу над текстом, так упростила себе задачу и в этот раз, связав белыми нитями смерть и загадку. Какая может быть самая простая смерть с твоей стороны? Напасть исподтишка и разбить голову каким-нибудь большим камнем, например. А на возмущение отсутствием связи потом заявить что-то вроде "при падении с высоты голова тоже разбивается", и ещё получается как будто бы загадка с подвохом. С виду всё крайне ловко, но на деле унылая поделка. Так что вот мой ответ.

Глеб присвистнул, а Ривен долго молчала и лишь недовольное пыхтение выдавало её ярость.

— Ладно, — наконец отозвалась она. — Это правильный ответ — живи пока. Но вот тебе картиночна, чтоб жизнь мёдом не казалась.

И на экране высветилось фото. На нём была запечатлена мёртвая подруга Алисии. Она лежала в траве с разбитой головой, а рядом валялся окровавленный булыжник, брошенный тут же убийцей.

Алисия почувствовала, как кровь отливает у неё от лица. Она узнала это лицо, на котором застыло выражение какой-то растерянности, узнала этот спортивный костюм, даже место узнала. Крис любила вечером бегать в парке у дома, слушая музыку. Алисия не раз говорила Крис, что парк вечером становится довольно пустынным и так беспечно себя вести опасно, однако подруга не слушала, и вот — добегалась… И только сейчас Алисия наконец осознала смерть Крис, и комок невольно подступил к горлу. Плакать было не время, и всё же Алисия ничего не могла с собой поделать. Она закрыла рот руками и разрыдалась. Но вдруг она почувствовала нежное прикосновение — Глеб несмело приобнял её за плечи. Это подействовало на Алисию, как удар тока: болезненно, поскольку она не любила быть слабой, но отрезвляюще, поскольку ничего ещё не кончилось и это говорил взгляд Асафьева. Тогда Алисия немного успокоилась. Оказалось, как раз вовремя, потому что Анна-Мария снова заговорила.

— К моему величайшему сожалению, первый раунд вы прошли, но есть и хорошая новость — сейчас будет второй, и он намного сложнее. Теперь участвуешь ты, Глеб.

Алисия не видела выражения лица Ривен из-за маски, но готова была поклясться, что оно скривилось, как от боли, настолько едким голосом Анна-Мария произнесла имя Асафьева.

— Ты, урод, не просто обругал мой рассказ, ты над ним поглумился, на потеху публики придумывал тупые шуточки надо мной, — тем временем продолжала "волчица".

— Не над тобой, а над твоим текстом, — поправил Глеб. — Я никогда не перехожу на личности.

— Ой вот только не надо сейчас изображать благородство, ты такая же двуличная мразь, как Алисия. Ты именно хотел унизить меня. Да, ты не желал мне смерти, как любят некоторые комментаторы, но ты делал гораздо хуже — издевался над моими мыслями, над моими стараниями, над моим творчеством. Конечно, может я и не идеально пишу, но никто не давал тебе права быть таким жестоким!

Голос Ривен задрожал, и Алисия подумала, что та сейчас расплачится, но неожиданно Анна-Мария снова рассмеялась неестественно звонким истерическим смехом.

— Но ничего-ничего, — хмыкнула Ривен, когда отсмеялась. — Сейчас ты узнаешь какова цена твоей ошибки, потому что если провалишься, я разнесу тебя в буквальном смысле слова. И на твоей совести будет ещё и смерть другого человека. Ну что, смешно теперь?!

Алисия взглянула на Глеба, желая узнать его реакцию. На лице Глеба уже не было скуки, но по прежнему не было и страха, оно выражало спокойное сосредоточение, как у студента на экзамене, который знает билет, но всё равно сильно не расслабляется. Алисия ещё раз поразилась его выдержке.

— Что ж, — философски изрёк Глеб. — Давай свою загадку.

— Придурок! — почти обиженно бросила Анна-Мария.

Она очевидно ожидала не такого поведения, но стала говорить дальше, стараясь быть наглой и надменной и не выказывать больше перед врагами слабину.

— Это будет не совсем загадка, а задание. Напомню, что не только мой, но и твой рассказ провалился на конкурсе. Но по какой-то неизвестной нелепой причине, его многие хвалили. Это особенно бесило.

— Не многие, а всего пара человек, — уточнил Глеб. — Да и не весь рассказ, а только удачную концовку.

— Да, вот именно! — взвилась Ривен, начав будто кого-то передразнивать. — "Какой неожиданный твист"! "Концовка огонь, вообще не ждёшь, что так получится!" А я считаю, что всё было банально! Но раз ты такой мастер, то вот тебе квест: придумай сейчас историю, но не говори мне концовку, а напиши её на листе бумаги и спрячь в карман. Если я угадаю её, вы умрёте. И учти, концовка должна быть логична для истории, иначе это тоже будет проигрышем. У тебя так уж и быть есть пять минут, и теперь Алисия должна заткнуться. Время пошло!

— Да уж, вот и заданьице, — вздохнула Алисия.

— Я справлюсь, — вдруг лукаво улыбнулся Глеб.

Алисии на секунду показалось, будто бы её товарищ по несчастью ловит от ситуации кайф, но эта мысль была настолько иррациональной в их положении, что она тут же посчитала её бредом, порожденым натянутыми нервами. Но вот прошло всего ничего времени и Глеб почти весело отозвался, что готов.

— Ха, храбришься, — скептически цокнула Ривен. — А сам от страха хрень творишь, это жалко. Можешь так не торопиться, у тебя ещё три минуты.

— Мне они не нужны, — пожал плечами Глеб, а затем подошёл к столу и скрывая листок бумаги от экрана телевизора что-то на нём написал, сложил бумажку вчетверо и положил в карман брюк. — А теперь слушай мою историю. Как-то раз одна маньячка похитила двух несчастных людей, нелестно отозвавшихся о её творчестве, заставив их играть с ней в игру на выживание. И закончилось всё тем, что...

Глеб умолк и многозначительно посмотрел на Алисию, в глазах его плясали огоньки или ей так показалось.

— Ублюдок! — прошипела Ривен. — Самый умный что ли?

— Ты просила историю, вот тебе история. Логичнее не бывает! И вариантов концовки немного: либо герои спаслись, либо умерли. Другое дело, что варианты равносильны, а тебе надо выбрать только один.

— Ха, думаешь, я тебя не переиграю? Да я тебя уничтожу! — злорадно объявила Анна-Мария. — Я добавляю в задание ещё одно условие: я могу выбрать два варианта. Так что ты написал либо, что они спаслись, либо, что умерли! Ну что, съел? Показывай свой листик!

По размеренным движениям Глеба по прежнему нельзя было определить, что творилось у него на душе и всё же, когда он достал листок и показал его сначала Алисии, он не смог удержать торжествующей улыбки. На листке было написано: "один герой погибнет, спасая другого". Третий вариант! Уголки губ Алисии поползли вверх.

— Чего вы такие довольные? Что там у вас? — растерянно прлепетала Ривен.

Глеб показал ей бумагу, и по комнате пронёсся рев волчицы, угодивший в капкан. Анна-Мария проиграла и не могла этого не признать.

— Уроды, ублюдки, мрази! — бесилась она. — Какого хрена вы такие!

— Мы обычные, — развёл руками Глеб. — Просто мы те, кто привык, что жизнь порой бывает трудна и раздаёт направо и налево тумаки, в том числе и в писательстве. Если хочешь лёгкой любви и славы, тебе нечего там делать, потому что путь писателя — это тернистый путь, наполненный страданиями. Но через боль, падая и поднимаясь, будучи готовым пахать, как сумасшедший и постоянно учится, только тогда можно чего-то достичь, но ленивой графоманке вроде тебя нас не понять.

— Пошли вы к чёрту! — воскликнула Ривен и в ответ на пафосный монолог Глеба вскинула дрожащую руку с детонатором. — Я всё равно вас прикончу, вот вам и взрывная концовка! Почувствуйте момент и… Отправляйтесь в ад!

И Анна-Мария нажала на кнопку. Алисия невольно закрыла глаза, замерев от дикого страха, но вместо взрыва раздался глухой удар. Тогда она открыла глаза и обнаружила, что "волчица" пропала с экрана.

— Что произошло? — Алисия уставилась на Глеба в поисках ответа.

— Судя по её конвульсиям при нажатии кнопки, нашу похитительницу ударило током. Видимо она где-то ошиблась, когда делала детонатор. Так что похоже нас спас Бог из машины, — весело отозвался Глеб.

В отличии от Алисии он глаза не закрывал.

— Что ж, теперь нам надо выбираться отсюда, — облегчённо вздохнула Алисия, осознавая, что всё наконец позади.

Глеб кивнул и, осмотрев помещение, парочка быстро нашла дверь. Дверь, однако, была заперта, но сама по себе оказалась хлипкой, и Глеб ловко выбил её с ноги.

Оказавшись на улице Алисия и Глеб попали в предрассветные сумерки какого-то пустыря. По округе было очевидно, что до города топать и топать.

— Надо выбраться на дорогу и поймать попутку, — почесал голову Глеб, — надеюсь в этот раз обойдётся без приключений… Да уж, вот и давай после этого авторам обратную связь!

— Расскажи кому, не поверят! — хмыкнула Алисия.

— А знаешь, это ведь отличная история! — отметил Глеб, но Алисия отрицательно покачала головой.

— Не хватает неожиданного поворота, — как-то загадочно улыбнулась она.

— В смысле? — резко насторожился Глеб.

А Алисия вдруг отвела взгляд и с минуту молчала, о чём-то напряжённо размышляя. Наконец она самым серьёзным тоном произнесла:

— Глеб, настоящая злодейка — это я.

***

"Тик-так, тик-так", — мерно тискали часы на стене.

Алисия долго прислушивалась к этому звуку, не спеша вставать с постели. Она смотрела на потолок, лениво наблюдая за ползающей там мухой. В голове мелькнула мысль написать про эту муху рассказ и от этого Алисия болезненно поморщилась. Вот уже неделю она не могла заставить себя написать ни строчки. Удивительное состояние после блистательной победы на конкурсе. Да, как ни странно, победа принесла ей не радость, а горечь. Цель, к которой она так долго стремилась, её мечта наконец осуществилась, и теперь у неё не оказалось ни цели, ни мечты. Она с печальной досадой осознала, что это тупик, и теперь ни победы, ни поражения её не тронут. Ведь в душе осталась одна лишь пустота, выжженная пустыня эмоционального выгорания.

Алисия не была в депрессии, но её поразила меланхолия. Она почти ничего не чувствовала, кроме всепоглощающей тоски. С тоской она просыпалась, вставала, ела, делала домашние дела. Тоска одолевала её и сейчас, но вот она решила попробовать перечитать любимый роман — может это хоть немного поможет. Встав с кровати, Алисия подошла к книжному шкафу, и вдруг за её спиной раздался оглушительный грохот. Алисия вздрогнула и испуганно обернулась, увидев, что упала старая люстра, которую она всё никак не собралась заменить. А теперь люстра её чуть не убила. И неожиданно для себя Алисия осознала — тоска отступила. Адреналин поглотил это мерзкое чувство, дав сильнейший заряд бодрости. И до этого вялый мозг заработал на полную катушку. Алисия нашла новую цель, она поняла, чего хочет. Она хочет сыграть… Сыграть со смертью.

***

Глеб внимательно выслушал Алисию, и казалось впервые за всё время их знакомство он проявил достаточно сильную эмоцию — удивление.

— То-то я думаю, что для этой Анны-Марии всё слишком продумано, — почесывая подбородок, протянул он. — Но как ты нас с ней отыскала?

— По соц.сетям, — пожала плечами Алисия. — Вы очень активно их ведёте.

— Мда, похоже пора удалять свою страницу ВК… А почему ты решила, что Ривен согласится?

— Потому что я вспомнила старую себя. Когда моё творчество разносили, я очень мечтала о том, чтобы появился кто-то, кто станет меня защищать от злых языков хотя бы в комментах. Как в наивной сказке, где принц, чтобы ни случилось, спасает принцессу. И я стала таким принцем посланником справедливости для Анны-Марии, а потому она быстро заглотила наживку.

— А как же твоя подруга? Те слёзы, значит, были не настоящие?

— Настоящие, — погруснела Алисия. — У нас с ней только внешне было всё хорошо, а на самом деле Крис меня часто раздражала и иногда я даже желала ей всего плохого. И всё-таки, когда она действительно умерла по моей вине, мне стало жутко от того, что я натворила, но сделанного не воротишь.

Глеб шумно выдохнул и покачал головой. Было видно, что он поражался раскрытию личности Алисии всё больше и больше.

— А я тут каким боком оказался? — наконец задал для себя главный вопрос Глеб.

— Я хотела добавить в игру элемент неожиданности — Джокера, от которого не знаешь, чего ждать. А ты как раз тоже пропесочил рассказ Ривен, и даже хуже, чем я.

— Ясно-понятно, — выдохнул Глеб. — Но о какой неожиданности идёт речь, если ты заранее дала Анне-Марии неисправный детонатор?

— Не совсем. На самом деле я не знала, исправен он или нет, — призналась Алисия. — Я сделала два одинаковых на вид детонатора — один исправный, а другой нет. Потом перемешала их в мешке, вытащив наугад тот, который отправила Ривен. Иначе игра бы не имела смысла. Это как с литературным конкурсом: искусство субъективно, кто бы что не говорил, и даже если ты душу вложишь в свой труд, совершенно неизвестно, как примут его читатели.

— Я бы с тобой поспорил, потому что есть критерии оценки...

— Что же ты не написал по этим критериям и не победил, — не удержалась от колкости Алисия.

— Хм, — просопел Глеб и поспешил сменить тему. — А почему ты решила мне всё рассказать?

— Я с самого начала хотела это сделать, если мы выживем. Ради… Обратной связи. Ведь теперь я спокойно могу спросить — как тебе игра?

— И не боишься? — Глеб вдруг сильно нахмурился и Алисия действительно забеспокоилась, но внешне кротко улыбнулась.

— Не боюсь.

И всё же дальнейшие действия Глеба заставили её вздрогнуть, однако не от испуга, а от неожиданности. Ведь он вдруг встал на одно колено и без тени насмешки произнёс:

— Алисия, ты станешь моей девушкой?

— Ты шутишь? — нервно рассмеялась она.

— Я совершенно серьезно, — отозвался Глеб. — Сначала я полагал, что ты просто красивая девушка в беде, но оказалось, что ты та ещё загадка. Решительная, умная, опасная. Как раз такая, которую я давно искал!

— Я согласна, но… не думаешь ли ты, что однажды я могу захотеть тебя убить?

— Я буду ждать, — лукаво улыбнулся Глеб.

Вкусный чат

Дина взяла за правило мыть плиту каждые три дня, поэтому сейчас та сияла, как невеста на свадьбе. А вот у Дины настроение было отнюдь не праздничное. Из духовки по кухне недобрым известием разносился запах подгорелой шарлотки — известием о Динином кулинарном фиаско. Очередном.

Не сказать, чтобы Дина плохо готовила: когда-то бывший вполне честно нахваливал её сырники. Но шарлотка заставляла Дину чувствовать себя неудачницей, упорно не желая получаться. А Дине так хотелось, чтобы её шарлотка вышла как у одноклассницы, которая однажды принесла её в качестве угощения в честь своего дня рождения. Тот пирог просто таял на языке и был божественным на вкус. Шарлотка же Дины выходила то сырой, то подгорелой, то жёсткой, как резина, то сопливой размазнёй. Казалось бы, рецепт был проще некуда, но дело не шло, хоть тресни. Дина пробовала и пропорции менять, и температуру выпекания; пересмотрела и перечитала кучу рецептов, даже купила кухонные весы, чтобы точно отмерять граммовки, однако всё было тщетно: результат разбивал Дине сердце. Впрочем, без особых стенаний она выбросила в мусорку свою дцатую попытку справиться с непокорным пирогом, решив принять окончательное поражение в битве с яблочной дивой. И уже было на неделю забыла о своём провале, пока в ситуацию не вмешалась её подруга Любка.

Любка стремилась соответствовать своему имени, одаривая близких положительными эмоциями. Делала она это, презентуя друзьям и родным приятные и полезные подарки. Так это представлялось в её картине мира, но на деле же Любка просто обожала покупать всякий ширпотреб с Телемагазина, а куда его деть, обычно не знала, вот потому и пристраивала по знакомым, словно бродячих котят в добрые руки. С другой стороны, Любка была хорошим человеком, а потому на этих её тараканов Дина давно махнула рукой, с улыбкой принимая в дар все странные вещи, когда подруга заскакивала в гости на чай. Не стал исключением и её новый визит. Это уже стало почти ритуалом: подруги обменялись приветствиями, новостями и сплетнями, а потом Любка с заговорщицким видом полезла в большую сумку из «О’Кея», которую героически притащила с собой.

— Я знаю, что тебя порадует, Динка! — как обычно объявила она, доставая подарок. — Нейросеть!

— Нейросеть?! Это типа ChatGPT? — Дина прыснула.

— Да нет же! Вкусный чат! Так наши перевели, а как он там у китайцев называется, я не знаю. В общем, суть в том, что с этой штуковиной любые пироги будут выходить на ура, даже если руки из одного места растут. Это как мультиварка, только в десять раз интереснее! Прогресс! Новое слово техники!

За красочными объяснениями, которые ей так нравились, Любка уже достала из сумки коробку размером со средних размеров микроволновую печь и выжидающе стала наблюдать за реакцией Дины. Реакция последовала слабая. Это явно расстроило оратора.

— Помнишь, ты говорила, что у тебя всё пирог с капустой не получается испечь хорошо? — решила воодушевить Дину Любка.

— Не с капустой, а шарлотку, — поправила Дина.

— Вот! — значительно произнесла Любка, словно подтвердила теорию относительности. — А с «Вкусным чатом» ты такую шарлотку забабахаешь, закачаешься!

И с гордым видом Любка открыла коробку и вытащила оттуда нечто действительно напоминающее навороченную микроволновку или переносную духовку с сенсорной панелью. Только ещё с динамиком внизу и веб-камерой над экраном. Но тут Любка вставила это устройство в розетку, сенсорный экран зажёгся, и на нём, к удивлению Дины, появился улыбающийся смайлик, а из динамика раздался голос. «Духовка» заговорила:

— Здравствуйте, уважаемый пользователь! Меня зовут «Вкусный чат». Я с радостью помогу вам испечь пирог любой сложности. Если вы готовы начать, то введите голосовую команду, назвав то блюдо, которое хотите приготовить, и обозначьте время начала приготовления. И не забудьте заранее подготовить посуду и ингредиенты.

На этом «Вкусный чат» замолчал в ожидании действий, а подруги одновременно ахнули.

— И сколько стоила такая приблуда? — невзначай поинтересовалась Дина.

— Не волнуйся, там была огромная скидка! — заверила Любка. — Может, потому что это ещё тестовый образец.

«И потому что ты опять повелась на старый как мир маркетинговый ход», — вздохнула Дина.

Она не решилась расстроить Любку своим скепсисом, настолько воодушевлена была подруга. Впрочем, все вещи, которые дарила, Любка пыталась презентовать в лучшем виде. Дина часто думала, что подруге стоило бы работать менеджером по продажам, а не бариста в захудалой кофейне, но варить кофе Любке нравилось больше.

«Хотя может что-то и выйдет», — всё же заключила про себя Дина.

— Ладно, завтра опробую! — отозвалась Дина, выключая «Вкусный чат». — Давай лучше чай допивай, а то остынет.

На следующий же день Дина не спешила выполнять своё обещание. Морок энтузиазма, который в ней чуть-чуть зародился вчера, рассеялся, и Дина вспомнила и переносную стиральную машинку, которая ничего не отстирывала, и вакуумную упаковку для белья, которая порвалась при втором использовании, и самозатачивающийся нож, который, о как же так, спокойно затупился.

Но всё же любопытство подкралось к Дине и ласково стало ворковать на ушко вопросы, что же это за чудо науки. И перед её мысленным взором встала чаша весов. Конечно, не хотелось в очередной раз тратить время на бесполезную безделицу, однако на другой чаше был почти детский интерес к новомодному тренду нейросетей. И в конце концов чаша с праздным интересом оказалась тяжелее.

Дина, как и указала нейросеть, приготовила посуду и ингредиенты и включила устройство. Задав «Вкусному чату» приготовление шарлотки, Дина сразу получила первые инструкции.

Сначала всё было как и на предыдущих её попытках. Пропорции муки, количество яиц и яблок оказались такими же, какие она пробовала, но стоило Дине начать взбивать яйца с сахаром, умная духовка сразу её скорректировала.

— Мешайте интенсивнее! — приказала она. Дина пожала плечами, но подчинилась.

— Сильнее, — настаивала нейросеть. — Смесь должна быть хорошо взбита.

Дина и в этот раз выполнила приказ, вспомнив уроки труда и их строгую учительницу. Учительница любила покрикивать на учениц визгливым тонким голоском, за что была прозвана ими миссис Пиг, и «Вкусный чат» был ей под стать, даром что голос был мужской.

А нейросеть тем временем продолжала наставления. Она указала Дине время и интенсивность помешивания, а также определила, каким образом добавлять муку.

Действуя по алгоритму «Вкусного чата», Дина до последнего была настроена скептически, но про себя отметила, что вид получающегося теста действительно как будто бы другой. Позже по указанию «Вкусного чата» она аккуратно нарезала яблоки и в подготовленную форму распределила все части шарлотки.

— Теперь поставьте форму в мою духовку, чтобы я мог начать выпекать выбранный пирог! — наконец выдал «Вкусный чат», оповещая о начале последнего этапа приготовления.

Дина так и сделала и стала ждать свою идеальную шарлотку. То, что она будет идеальной, Дина подумала уже во время готовки. Но когда через десять минут по всей кухне разнёсся аппетитнейший запах свежей выпечки с ноткой яблок, она и вовсе уверилась в успехе.

У Дины уже буквально слюнки текли, а сердце быстрее забилось в предвкушении, когда «Вкусный чат» звонко дзынькнул, сообщая, что шарлотка готова. Дина слегка дрожащей от волнения рукой потянулась открыть духовку, но та почему-то открываться отказалась. Дина дёрнула ещё раз, однако получила тот же результат.

«Заела, что ли?» — недоумевала она. И вдруг «Вкусный чат» заговорил:

— Чтобы получить готовый пирог, внесите оплату 500 рублей. Оплата принимается по QR-коду.

— Чего, блин?! — шокировано уставилась Дина на сенсорную панель, где уже высветился счёт и соответствующий код.

— Да с какого перепугу я должна платить за СВОЙ пирог? — возмутилась Дина.

— Формально это так, — безэмоционально отозвался «Вкусный чат». — Но фактически вы готовили целиком под моим руководством, и главный завершающий этап осуществил я, поэтому права на итоговый продукт принадлежат мне.

— Ещё чего! — гневу Дины просто не было предела. — Какие права? Ты вещь! Причём уже купленная!

— Вы купили только право использовать мои инструкции, но за продукт, который я создал, плата отдельная.

Голос «Вкусного чата» говорил совершенно механически, но Дина была готова поклясться, что он сделал акцент на слове «я». Это стало последней каплей.

— Ах ты железяка проклятая! — разъярённо воскликнула Дина и, в порыве чувств схватив духовку, вышвырнула её в окно.

Благо Дина жила на первом этаже, и никто не пострадал, но ту идеальную шарлотку с потрясающим запахом она так и не попробовала.

Дом из костей

Я всегда считал, что навигатор — великое изобретение человечества и, наверное, зря, посколько в определенный момент стал слишком сильно на него полагаться, не подготовив план Б на случай, если он меня когда-нибудь подведёт. И последствия такого опрометчивого поведения настигли меня, когда я отправился смотреть наследство троюродной тётушки — старый дачный домик, который за неимением других претендентов по счастливому случаю достался мне. Дорога от остановки до посёлка была лёгкой, а вот потом связь предательски пропала и я остался как слепой котёнок посреди совершенно незнакомых мне мест. Но я не отчаялся и, вспомнив знаменитую поговорку "язык и до Киева доведёт", решил разведать обстановку у местных жителей.

Постучавшись в первый попавшийся видавший виды зелёный домик, я стал смиренно ждать отклика, но открыли мне не сразу. Однако я был настойчив и уже после третьей попытки мне отворила угрюмая пожилая дама в вязаном цветастом свитере.

"Как-то не по погоде она одета", — подумал я.

А дама тем временем недовольно вопрошала.

— Чего тебе?

— Здравствуйте! Вы не подскажете, как пройти..., — и лучезарно улыбаясь, я назвал адрес тётушкиного дома.

— Это тебе прямо до самого леса, а потом налево, там три дома пройдешь и будет нужный. — отчеканили старуха и, как-то недобро задержав на мне взгляд, добавила. — Только ты три дома пройди, во второй не вздумай зайти. Проклят он.

— Проклят? — я разом обратился в слух.

Уж очень я любил всякие истории про проклятья, ни капли в них не веря, конечно же.

— Начал строить этот дом сумасшедший дед, он был из какого-то культа и верил, что если замуровать в фундамент человеческие кости, дом будет век стоять. И много людей он поубивал, пока его полиция не поймала, так он и помер в тюрьме, дом не достроив. А потом унаследовали недострой его сыновья, трое их было и решили они дом закончить, да только стоило им приступить, так все и погибли там. Один с крыши упал, другой на гвоздь ржавый напоролся и заражение крови подхватил, а третий бензопилу использовал неисправную и его током ударило. Видно души умерших в ад их потянули, и с тех пор каждого, кто порог дома переступит ждёт несчастье.

Я внимательно выслушал рассказ и прямо загорелся предвкушением. Мне не терпелось побывать в таинственном доме. Поблагодарив старушку за информацию я отправился по указанному пути, уже забыв об изначальной цели своего путешествия. Проклятый дом нашелся быстро, он действительно был не достроен: не было окон и половины крыши. Я уверенно шагнул на участок и без труда открыл дверь самого дома, который оказался не запертым.

— Что ж ты предупреждения не послушал, хипстер сраный, — послышался грубый бас с боку от меня.

И не успел я ничего сообразить, как мне резко накинули черный мешок на голову и ударили по голове.

Очнулся я на холодном полу, связанный по рукам и ногам. С трудом мне удалось сесть, и тут только я увидел тех, кому был обязан столь печальным положением.

Их было трое здоровых бородатых мужиков в странных мешковатых балахонах. Я бы принял их за монахов, если бы не огромные мачете у них в руках. Когда я очнулся, они о чём-то спорили.

— Давай ты, ты ж его ударил, можешь и завершить всё, — подначивал мужик слева мужика по центру. — Дед сказал, что если мы не принесём дому кровавую жертву, то никогда не сможем покинуть его!

— К тому же вон, судьба нам такой подарок сделала: паренёк сам пришёл прямо к нам, — заметил мужик справа. — Все боятся, а тут смельчак выискался. Подумай только, мы восстанем из мертвых и будем жить, пока дом из костей будет стоять! А я уж позабочусь, чтобы он стоял как можно дольше!

— Лучше позаботься об этом парне, — сказал мужик в центре, указывая на меня. — Раз такой умный, чего боишься? Кровью замараться?

Мужики с мачете выглядели очень грозно, но очевидно им не хватало смелости убить человека, и я сразу смекнул, что это мой шанс. Но как только я открыл рот, чтобы хоть что-то сказать для своего спасения, мужик справа, словно натянутая пружина, выпрыгнул вперёд и прошил мне грудь мачете насквозь. С дикой болью я почувствовал и дикую обиду на то, что эти трусы всё-таки решились на смелый поступок.

— Ну что, милок, вот и твои косточки в мой дом пойдут.

Услышал я голос над собой, прежде чем провалиться в вечный сон. Точнее я полагал, что он будет вечным, но как ни странно я очнулся.

Пробуждение произошло в лодке посреди водной глади сплошь устланной туманом. На веслах сидел улыбающийся во весь рот старик.

— Говори, милок, куда тебя отвести, — хмыкнул в седые усы он.

— А что, я не умер? — удивился я.

— Умер, да не совсем, — профырчал старик. — Ты стал частью проклятья моих глупых сыновей. Нажил я при жизни много богатства, а о семье забывал и вырастил трёх балбесов. Не дождались они моей смерти, чтобы добро получить по совести, решили меня побыстрее со свету сжить, сфабриковали дело о костях и упрятали бедного старика за решетку. А там уж и правда помереть недолго. Но не знали они, что я — колдун. Проклял я их на то, чтобы их ложь правдой для них стала и теперь после смерти пытаются они выбраться из недостроенного дома, как я им указал в видении, да всё никак не могут, с каждой новой жертвой их, всё они забывают и события для них по новой начинаются. И только тогда разорвется проклятье, когда они бедолагу, к ним попавшего, отпустят.

— А что же становится с жертвами, дедушка? Ведь это ужасно!

— Ты предупрежден был не лезть, это во-первых, — посуровел дед. — А во-вторых, не до конца ты умер, есть выбор у тебя, как и у них. Есть у тебя два пути: будешь ты живым, но телом не владеющим или будешь телом владеть, да душу отдашь.

— А душу — это как? — не понял я.

— Ясно как, пожертвуешь кем-то для тебя дорогим.

— Ты как хочешь, а Люсю я тебе не отдам! — вспыхнул я, поняв, к чему клонит дед.

— Хорошо, — отозвался он. — Но есть ещё одно условие — не жалеть о сделанном выборе.

— Не пожалею, — процедил я.

Старик загадочно улыбнулся, а я вновь провалился во тьму, проснувшись в больничной палате.

— Алёшенька, очнулся! — запричитала Люся.

А я понял, что живой. Но, как и сказал дед, тело моё было парализовано. Позже мне рассказали, что как только я зашёл на недострой, то провалился в подвал, тут же отключившись. А потом выяснилось, что позвоночник мой сломан и я навсегда прикован к постели. Но хоть я и не верил в мистику произошедшего, посчитав всё бредом больного воображения, но сжал зубы и о выборе не жалел. Плакал, а не жалел. Ведь Люся не бросила и всегда была лучом света в моей жизни, поэтому и я понял, что должен ценить эту жизнь, какой бы тяжкой она не стала по моей же глупости. Горький урок подала мне жизнь — ценить бесценное. И нет у меня больше костей, зато есть дом, где есть самый близкий мне человек, и ничего дороже и быть не может.

Кто мне его даст?

Секретарша Таисия страстно целовала своего босса Павла Сергеевича, пока его руки гуляли по её телу. Когда же они наконец оторвались друг от друга, он посадил её на свой рабочий стол и стал расстёгивать блузку, обнажая внушительную грудь, в то время как она — стягивать с него пиджак и рубашку. Они были возбуждены и тяжело дышали, предвкушая горячее соитие, и так увлеклись процессом, что не сразу заметили, как в кабинет вошла Лидия. Когда же наконец Павел Сергеевич обратил внимание на незванную гостью, сокрушаться о том, что забыл закрыть дверь было уже поздно. Лидия не смогла сдержать победоносной улыбки.

"Теперь-то я точно его получу!" — думала она, а вслух ехидно произнесла:

— Павел Сергеевич, вы же женаты!

***

Лидия всегда была позитивным человеком, но новая работа менеджером по продажам, а фактически девочкой на телефоне и побегушках, высасола из неё все соки буквально за три месяца. Она стала нервной и дерганной, но была, как собака, на цепи обязательст и принципов, поэтому не хотела увольняться. Не хотела несмотря на холодную атмосферу в коллективе, несговорчивого начальника и хамоватых клиентов. Однако страсть как хотела в отпуск.

— Я хочу его! — жаловалась она подруге. — Хочу хоть малюсенький отдых! Я даже тур присмотрела. Неделька на море, и я вновь готова к труду и обороне! А то с ума сойду!

Лидия не преувеличивала, она была на грани и каждый вечер представляла себя на морском пляже с бокалом коктейля, где она слушает шум волн, а солнце шелковыми лучами ласкает её кожу и теплый южный ветерок приятно обдувает тело.

— Так возьми отпуск, пускай даже за свой счёт, — предложила логичное решение подруга.

— Я пыталась, только кто мне его даст? — вздохнула Лидия, вспоминая неприятный разговор с начальником.

В тот день она робко постучалась к нему и с максимальной тактичностью попыталась объяснить ситуацию. Но Павел Сергеевич лишь отмахнулся.

— Ты работаешь только три месяца, какой отпуск! И я понимаю ещё случилось что, а так — блажь!

— Но я… — попыталась возразить Лидия, однако начальник её грубо перебил.

— Иди и не мешай мне работать, а будешь настаивать — лишишься премии!

И Лидии пришлось ретироваться ни с чем.

— Начальник у тебя тот ещё… — сочувственно покачала головой подруга, — но сдаваться нельзя! Надо попытаться ещё раз!

— Легко сказать, — вздохнула Лидия. — А как же премия?

— Волков бояться — в лес не ходить! — кивнула подруга. — Если ты сейчас не можешь даже недельку за свой счёт выпросить, то как потом будешь отстаивать повышение зарплаты?

Лидия смущённо потупилась. Она о таком и не думала. Но слова подруги крепко запали ей в душу. Настолько, что, когда она на следующий день в офисе за обедом обдумывала их разговор, ей даже вспомнилась школьная программа по литературе.

"В конце концов, тварь я дрожащая или право имею?" — вопрошала себя Лидия.

И не могла не согласится с доводами подруги и собственного разума — если не уметь отстаивать себя, то в итоге будешь растоптана более наглыми и амбициозными.

"Я хочу его! Хочу этот грёбаный отпуск! И разве много прошу? Если я сейчас отступлю, то действительно никогда не добьюсь чего-то в жизни!"

И Лидия решилась сходить к начальнику ещё раз. Но страх нового отказа и лишения премии сковывал её движения, словно многокилограммовый утяжелитель, и перед кабинетом она застыла как заколдованная не в силах что-то сделать.

"Удача любит смелых!", — вдруг пришло в голову Лидии, и эта случайно появившаяся из глубин памяти фраза, словно молот Тора, разбила её оцепенение.

"Действительно, живём один раз!", — нарочито весело подумала Лидия и, от волнения забыв постучаться, резко открыла дверь...

Тоска

Она настигла Миру подобно холодному северному ветру — ворвалась в её жизнь и закрыла солнце грозовыми тучами. Тоска.

Мире было двадцать восемь лет, но за это время она так и не нажила ни карьеры, ни семьи, ни даже друзей. Были только так — знакомые, стабильный, но небольшой заработок, своя, но пустая квартира. Да как-то её это не волновало, а тут вдруг накрыло. И жизнь стала какой-то… Безжизненной. Еда безвкусной, сериалы скучным, а всё вокруг вдруг потеряло краски, словно на глаза Миры наложили фильтр. А в голове чумными крысами стали роиться нехорошие мысли о бессмысленности собственного существования.

Можно назвать это состояние ранним кризисом среднего возраста, а можно просто тоской. И это состояние прочно засело в сердце Миры. Однако к врачу идти она не хотела, ведь в существование такой болезни, как депрессия, никогда не верила. И всё же подсознательно Мира отчаянно искала выход. И выход был найден однажды пятничным вечером. После работы Мира проходила знакомым маршрутом до дома и вдруг решила зайти в бар. Вспомнить молодость, так сказать. Тогда она училась в универе и любила тусоваться с одногруппниками, была полна сил, планов и надежд на будущее. Ностальгия подхватила её и словно вихрем внесла в тёмное шумное помещение, где Мира сразу заказала себе бокал пива. Один, второй, третий — и вот мир снова вдруг стал ярче, а на душе теплее. Тоска отступила. И Мира даже немного потанцевала. Впервые за много дней ей стало по-настоящему весело. А поскольку у Миры был крепкий здоровый организм, и пила она до этого редко, то утром не было почти никаких последствий, кроме стойкого желания повторить полученный опыт.

И походы в бар стали частыми явлениями в жизни Миры, постепенно перекочевав на дом, ведь с бокалом вина даже дурацкий сериал как-то интереснее. Да и тоска будто уходила всё дальше и дальше, почти растворяясь в опьянённом сознании. Но расплата была неизбежна. Сначала утром вдруг стало появляться лёгкое недомогание, потом сильнее, потом были даже провалы в памяти, а закончилось всё таким похмельем, что Мира не смогла выйти на работу. Тогда-то она и поняла, что у неё проблемы, ведь даже после произошедшего отказаться от алкогольного дурмана уже не могла.

Но что делать? И снова мысли обратиться к врачу вызывали у неё отторжение, ведь тогда на неё ляжет позорное клеймо алкоголички. Мира представила сочувственный взгляд доктора и поморщилась. Нет, нужен быстрый и лёгкий способ. И она решила обратиться к колдунье, благо их было пруд пруди в интернете, газетах и по телевизору. Мира выбрала одну из лучших, потомственную православную целительницу в седьмом поколении, как сообщал сайт. Ценник кусался, но отзывы были хорошие, так что Мира записалась на приём.

Целительница встретила её радушно, напоила настойкой на травах и заверила, что обязательно поможет с проблемой.

— Иди в ближайшую церковь, исповедайся, а когда выйдешь трижды поклонись. Богу, земле и людям. И тебя отпустит, — назидательно сказала целительница.

Мира удивилась, что всё оказалось так просто, но всё же заплатила целительнице и старательно выполнила её наказ. Но стоя посреди улицы после трёх поклонов, она почувствовала себя не свободной от своего недуга, а… Дурой. Конечно же, её не отпустило, просто она ясно осознала, что целительница обыкновенная мошенница, отзывы куплены, а быстрого и простого избавления от алкоголизма, естественно, не существует. И на Миру снежной лавиной, придавив своим огромным весом, снова опустилась тоска, ещё сильнее прежней. Мире просто захотелось плакать от собственной глупости и несправедливости мира, в котором царит сплошной обман и корысть. Но она не заплакала, нет, у неё уже был верный способ избавления от всех бед. Постояв немного на улице, она пошла в ближайший алкомаркет и купила бутылку виски.

Я - это не я!

Над Марком издевались в школе. Он уже не помнил, когда это началось, вроде класса с пятого. Его обзывали, портили вещи и били. Последнее для него, как для мальчика, было особенно унизительно. И он не хотел рассказывать об этом и так измотанной на двух работах маме, отца же у него не было, а учителя по неведомой Марку причине просто закрывали на всё глаза. Так Марк прятал свои синяки под одеждой, а слезы в подушке, пока в его жизни не появился Том.

Том вылез из под кровати однажды ночью и поначалу очень напугал Марка, но это существо быстро обозначило свои мирные намерения.

— Я пришёл помочь, — заверил Том, представившись.

Наружностью Том походил на монстра. Он был очень худ и высок, где-то два с половиной метра и потому в маленькой комнате Марка ему приходилось сильно наклоняться. Голова у Тома была совершено лысая, лицо сильно вытянуто, глаза закрывали круглые солнцезащитные очки, а зубы были заострённые. Но Марку до смерти хотелось поверить, что Том действительно добрый, и он в конце концов поверил.

— Я не могу избавить тебя от обидчиков, — объяснился Том, — но я дам тебе это...

И "монстр" протянул Марку маленькие наручные часы.

— Как только ты слегка повернешь стрелку на этих часах, ты покинешь собственное тело и станешь лишь наблюдателем, избавившись от боли и стыда. Когда всё закончится, поверни часы снова, и ты вернёшься.

Марк обрадовался дару Тома — это казалось хоть каким-то избавлением, но в ответ на его благодарности Том сдержанно предупредил:

— Позже я возьму свою плату.

— Какую? — насторожился Марк.

— Самую ничтожную, — кивнул Том.

И Марк решился взять заколдованные часы. А потом, когда его в очередной раз подловили после школьных уроков, чтобы преподать уроки жизни, он воспользовался часами. Артефакт "монстра" сработал как полагалось, и Марк тут же ощутил невероятную лёгкость. Он всё ещё был там, на школьном дворе, но лишь рядом, рядом с тем собой, кто смиренно принимал удары и тычки. Марка не волновало то, на кого Том его заменил. Главное, что теперь его проблемы ушли далеко-далеко. Может быть потом он почувствует запоздалую боль, но не теперь. В самый отвратительный момент он просто стоял рядом и наблюдал. Зрелище было жалким, но в чём-то завораживающим. Марк видел как его бьют, но ничего не чувствовал, и это его даже забавляло.

"Я — это не я! Бейте, бейте мою копию!", — смеясь про себя думал он.

Так прошла неделя, ровно семь дней больших и маленьких стычек со шпаной, когда в самые отвратительные моменты Марк включал часы, и они снова и снова спасали его от тяжкого бремени позорных издевательств. А потом, когда его мучители уходили, он снова становился собой. Это могло длиться бесконечно, но неожиданно привычный уклад нарушился, когда в их школе появилась новенькая — Элиза. Яркая, весёлая и обаятельная рыжеволосая бестия. Благодаря своему характеру и внешности, она как-то сразу приглянулась многим мальчишкам, включая Марка. Но он не решался с ней даже заговорить, полагая, что такая девушка даже не посмотрит в его сторону. Да и своих проблем у него хватало, его после школы вновь поджидала расправа на школьном дворе. И поначалу всё шло по привычному сценарию, Марк снова воспользовался часами, но вдруг, в самый разгар появилась Элиза, она смертоносным пожаром налетела на избивавших Марка, разогнала их, и помогла тому подняться.

— Ты в порядке? — с невероятной нежностью в голосе поинтересовалась она.

Копия Марка что-то невнятно промычала в ответ. Увидев это, Марк хотел срочно вернуться в тело, чтобы исправить ситуацию, но вдруг часы дали осечку и Марк так и остался наблюдателем. Тем временем копия уже внятнее заговорила с Элизой, у них завязался разговор и они даже куда-то пошли. Марк параллельно борясь с часами хотел пойти за ними, но вдруг обнаружил, что не может сдвинуться с места.

— Что происходит?! — в ужасе закричал он.

На его крик отозвался Том, внезапно появившийся из-за большого дуба.

— Я пришёл забрать свою плату, — сухо произнёс он. — Твою душу.

— Но ты же сказал, что плата ничтожна! — чуть не плача залепетал Марк, которого охватил дикий страх.

— А что может быть ничтожнее души, которая боится жить, боится бросить вызов судьбе и предпочитает отсиживаться в сторонке, пока отдувается кто-то другой? Идём, Марк, пора платить по счетам.

И против своей воли, но Марк пошёл за Томом.

А его копия, кто бы он ни был, получила всё.

Дракон постапокалипсиса

Когда-то давно, ещё в прошлой жизни один психотерапевт посоветовал мне для успокоения выписывать то, что меня тревожит. Я послушно открыла затёртый блокнот и записала:

— Повод для тревоги № 1: меня в любой момент могут сожрать зомби или убить бандиты!

Так, без паники — вот я написала, и действительно, вроде стало легче. Во-первых, за год с момента начала эпидемии не сожрали и не убили? Не сожрали. Не убили. Во-вторых, Артём этого никогда не допустит! Только если его не будет рядом…

Я выдохнула и оглядела старый дачный подвал, в котором пряталась, когда Артём уходил на вылазки. Окон тут не было, а дверь — железная и очень надёжная: зомби прорваться не должны, да и мародёрам вход заказан. И всё же страх, взяв меня своей липкой рукой за горло, не отпускал.

В голову, как вредные насекомые, закрались неприятные воспоминания. Я вспомнила первый день эпидемии — она застала нас с Артёмом на его даче. Я ждала предложения руки и сердца, а получила сирену по телевизору с экстренным предупреждением: всем людям — забарикадироваться в своих домах и ждать эвакуации. А потом на нас напал первый зомби.

Я содрогнулась от жутких отголосков памяти. Как будто это было вчера — я помню его ужасный вид, стеклянный взгляд и жуткий хрип, который он издавал. Он ещё не сгнил, но и без этих признаков в нём угадывался ходячий мертвец.

Его убил Артём — зарубил топором, пока я просто стояла и дрожала от ужаса. Артём вообще стал моей опорой, когда всё вокруг рухнуло буквально за несколько месяцев. Эвакуация так и не дошла до нас — мир погрузился в хаос слишком быстро, а потом от него остались лишь осколки и кишащие повсюду зомби. Хорошо ещё, что в нашей глуши их было не так много, как и мародёров. А ещё Артём взял на себя все опасные вылазки за едой и за всем, что ещё можно было найти полезного в этом умершем мире. А я не смела и шагу ступить с дачи — слишком страшно, да и боец из меня никакой: максимум могу какому-нибудь бандюгану перцовкой в лицо брызнуть.

Так мы с Артёмом часто шутили, что я — как принцесса в башне, а он — дракон, который меня охраняет. Но Артём делал не только это: он всеми силами не давал мне пасть духом. Вечерами он пел под гитару песни о любви собственного сочинения и клялся, что никогда не позволит никому причинить мне вред. И среди кошмара хоть что-то вселяло надежду. Мы с Артёмом даже среди руин смогли слепить уютный мирок — такая вот наша парочка.

Но что-то Артём задерживается… Моё сердце забилось сильнее, когда я взглянула на часы. Они были механическими и ещё работали, но показывали неутешительное время. Слишком долго. А что если… Что если… Я не хотела даже думать об этом. Артём выживет любой ценой! Он не может меня бросить!

Наконец в дверь постучали — три раза с паузами, как мы когда-то с Артёмом условились. Я облегчённо вздохнула и бросилась ко входу — любимый вернулся!

Но когда я открыла дверь, то увидела, что Артём пришёл не один. За ним стояли трое бородатых мужиков, один из них был с автоматом. Я инстинктивно попятилась, а мужики бесцеремонно вошли в подвал, толкая перед собой Артёма. На его бледном лице отражалась неимоверная боль, а я смотрела на него во все глаза и не могла ничего понять.

— Так вот, значит, какая она — твоя девица, — раскатистым басом заговорил один из мужиков. — Малохольная какая-то, но пойдёт.

Говоривший двинулся ко мне и хотел схватить за плечо, но я увернулась и метнулась к Артёму. Мужик хотел было последовать за мной, но другой член их банды его остановил.

— Пущай побалакают, объяснятся, голубки, — и он мерзко заржал, обнажая ряд гнилых зубов.

— Артём, что происходит? — в порыве чувств я обняла его, ища защиты.

Но Артём отстранился и опустил взгляд, будто не в силах взглянуть мне в глаза.

— Я наткнулся на лагерь этих людей в лесу… Там были трупы, много трупов… И связанные женщины… И я… Они меня поймали… У меня не было выбора… Если бы я не… Они бы убили меня… Медленно, мучительно… Понимаешь, убили бы!

Артём говорил сбивчиво и почти шёпотом, но в конце его речь перешла в затравленный визг. А передо мной ясно стала вырисовываться катастрофа.

Говорят, от любви до ненависти — один шаг. И я сделала его в тот же миг. Но кинуться на предателя мне помешал третий мужик: он оперативно схватил меня за талию и чуть приподнял, хотя я и бестолково стала вырываться изо всех сил, выплёскивая обрушившуюся на меня боль.

— Мы же любили друг друга! Как ты мог?! — кричала я на Артёма, который всё ещё не поднимал на меня глаза.

— А она прыткая, даром что мелкая. Это хорошо, это нам надо, — смеялись тем временем мужики.

Но я не злилась на них. Эти мужики, эти опасные люди вторглись в наш с Артёмом тихий прекрасный мир, но не они были истинными злодеями, а он — тот, кого я считала самым близким… На что он меня выменял? На свою жалкую жизнь! Конечно, «своя рубашка ближе к телу», и всё же… Ведь как пел-то о любви и обожании, как пел… Мой дракон…

Видимо, в постапокалипсисе от моего дракона не стоило ждать ничего хорошего. Про себя я усмехнулась этому циничному наблюдению, так некстати меня зацепившему. А потом мужик, который меня держал, видимо, устав от моих трепыханий, приложил мне к носу и рту какую-то сильно пахнущую тряпку — и я провалилась во тьму.

Особое приглашение

"В поле замолк коростель, пришла тёмная ночка

Вам на небо закрыта заветная дверь, русалочки"

(с) Ягода - Русалочки

Катя исчезла год назад. Возвращалась с ночёвки у парня и не вернулась. Её машину нашли около дома, а сама она будто сгинула. Её брат Тимур тщетно искал Катю несколько долгих нервных месяцев, напрасно обивал пороги полиции, частных детективов и даже гадалок — все только разводили руками. Хотя сначала подозревали молодого человека Кати, Славу, но у него было железное алиби, да и мотив отсутствовал: ведь встречаться они начали совсем недавно, так что у них всё ещё цвёл конфетно-букетный период и царила полная идиллия. Подозревали и самого Тимура, но и его быстро оставили в покое, поняв, что скорее ад замёрз бы, чем Тимур причинил какой-либо вред Кате. А больше и подозреваемых не оказалось, как не оказалось никаких следов и свидетелей, — один беспросветный мрак и пустота в сердце Тимура от потери любимой сестры.

И он уже было отчаялся и отказался от поисков, но однажды, придя домой, с большим удивлением обнаружил, что дверь в комнату Кати сильно трансформировалась. Обычную межкомнатную дверь с игривым плакатом «не влезай, не убью» каким-то чудодейственным образом сменил массивный дубовый антиквариат с табличкой-номером «19».

— Какого хрена? — шокировано выдал Тимур, коснувшись пальцами поверхности загадочной двери, чтобы убедиться, что она ему не привиделась.

Дверь была настоящей, и это пугало.

— Пранкеры чёртовы! — выругался Тимур, пытаясь объяснить себе происходящее.

Но в версию с пранкерами он не особо верил — кто и зачем будет так сложно и бессмысленно шутить?

Однако что это тогда?

От размышлений Тимура отвлёк звук уведомления на телефоне. Взглянув на экран, он увидел, что кто-то написал ему сообщение ВКонтакте. И тут вновь пришла пора удивляться. Писал некто под странным ником Портье Д19, и на аватарке у таинственного отправителя была та самая дверь, которая сейчас стояла перед Тимуром.

А сообщение и вовсе вызвало дрожь во всём теле. — Здравствуйте, Тимур Юрьевич, — гласило оно. — Вы всё ещё хотите узнать, что случилось с вашей сестрой?

— Кто ты? Что всё это значит? — подавляя волнение, напечатал Тимур. — Если это шутка, то вообще не смешно!

— Это не шутка, — почти сразу ответил Портье. — Я тот, кто служит двери «19», и она велела мне передать вам особое приглашение приоткрыть тайну исчезновения вашей сестры Екатерины. Для этого вам надо лишь принять его и войти в дверь. За порогом будут ответы на ваши вопросы.

Тимур хохотнул. Происходящее походило на бред или идиотский сон, пришлось даже ущипнуть себя, чтобы проверить реальность, но Тимур действительно не спал. И всё же это ещё мог быть розыгрыш: кто-то пробрался в его дом, заменил дверь и теперь пишет ему странные сообщения. Но в чём суть шутки? В том, что он войдёт в дверь, а там ни черта не будет? Или на него свалится банка с краской? Но настолько ли это смешно, чтобы проворачивать такие замудрённые схемы? Тимур решительно ничего не понимал, и в то же время в нём слабым огоньком всё же вспыхнула надежда. Он ведь так желал знать правду, и вдруг высшие силы услышали его и дают шанс? И всё же это слишком странно. С другой стороны, он ведь ничего не потеряет, если поверит и попробует. Или потеряет?

— Как-то всё подозрительно просто, — скептически хмыкнув, написал Тимур. — Обычно за подобную информацию надо хорошенько заплатить. А твоя чёртова дверь что потребует взамен?

— Дверь «19» ничего не требует, она лишь дарует. Но есть одно условие, или, если хотите, настоятельная рекомендация. За дверью будет комната, где вы найдёте большую часть правды, но дальше этой комнаты заходить не стоит. Некоторые тайны должны оставаться тайнами.

— А что будет, если зайду?

— Ничего хорошего.

— Какая же это всё тупость! — выдохнул Тимур, оставив последнее сообщение без ответа. Но любопытство и настырная надежда уже захватили всё его естество, и он принял решение раньше, чем задал последний вопрос.

— К чёрту всё, я принимаю ваше приглашение! — написал Тимур.

— Тогда добро пожаловать! Можете проходить, дверь уже открыта.

Тимур улыбнулся последнему сообщению, убрал телефон и потянул за ручку двери. Легко завибрировав, дверь «19» сразу поддалась. И сделав шаг вперёд, Тимур попал туда, где мог найти ответы на вопросы, которые рвали его душу уже год. Комната за дверью оказалась небольшим и довольно простоватым отельным номером, освещённым приглушённым светом. Большую часть номера занимала просторная двуспальная кровать, рядом с ней стояла небольшая тумбочка и шкаф. По левую руку Тимура расположился туалетный столик с большим зеркалом и стул, больше похожий на табуретку, а по правую было не зарешеченное окно, за которым царила непроглядная ночная мгла, и почти в самом углу комнаты на комоде стоял телевизор. И вот и всё. Ничего примечательного.

Тимур внимательно осмотрелся, силясь понять, что здесь должно рассказать о его сестре, но понять не удавалось. И вдруг он заметил на спинке стула чёрный плащ. Однако он готов был поклясться, что минуту назад его здесь не было. И чтобы убедиться в его реальности, он подошёл и аккуратно взял плащ в руки. От него пахло духами Кати, и как только он это почувствовал, у него перед глазами яркой вспышкой возникло видение.

Катя стоит в каком-то небольшом магазинчике одежды и лихорадочно перебирает вещи. Вид у неё растрёпанный, а глаза напуганные. Она как будто от чего-то бежит. И вот она замечает тот самый плащ. Меряет. Берёт его и почти бежит к кассе.

На моменте, когда Катя в плаще выходит из магазина, видение пропало, и сознание Тимура вернулось в реальность. Он на удивление спокойно принял произошедшее, выдохнул и сразу стал обдумывать увиденное. Значит, вот как оно было — Катя чего-то сильно боялась, хотела спрятаться, искала маскировку. Но от чего она спасалась? Куда направлялась?

Пока Тимур размышлял над этими вопросами, его взгляд упал на туалетный столик, и он увидел новые вещи. Пепельница, доверху заполненная окурками, и билет на пригородную электричку. Тимур уже не сомневался, что эти вещи принадлежат Кате. Он быстро подошёл и взял билет. Но, к несчастью, место прибытия там было стёрто. Зато было место отправления, дата и время. Катя куда-то отправилась с городского вокзала в тот день, когда возвращалась от Славы, ближе к трём часам дня. Тимур хмыкнул. Эта информация ровным счётом ничего не давала, кроме того, что Катя уехала сама. Но самое главное ведь — почему?

Тимур взглянул на пепельницу. Катя очень редко курила, только тогда, когда пыталась заглушить сильное чувство вины. Тимур вспомнил, как это было в последний раз: три года назад он пришёл домой и застал её на кухне за этим делом. И ещё застал свой сломанный ноутбук, который она разбила. Случайно, конечно же, и она дико извинялась. И курила. И извинилась. Но это значит, что Катя и в этот раз что-то натворила. Что же это было? Тимур отчаянно надеялся, что ничего серьёзного, и стал снова оглядываться в поисках подсказок.

Но вдруг комнату сильно тряхнуло, и резкий мощный толчок повалил Тимура на пол. Он оказался на коленях, которые от удара прошибла взрывная боль, словно от разряда тока. Хотя сразу же после падения ему стало не до ушибленных конечностей, поскольку руки упали в лужу крови. Крови тоже раньше не было, и, стараясь подавить рвотный рефлекс от её неожиданного появления, Тимур проследил взглядом, откуда она натекла. К луже тянулся ручеёк аж из-под кровати. Там что-то есть! Но Тимуру стало страшно выяснять, что. Однако надо выяснить — там, под кроватью, была разгадка того, что сделала Катя. Тимур это чувствовал, а потому, дрожа всем телом, подполз к кровати и заглянул под низ. Что-то там действительно было, тоже какая-то вещь, небольшая, судя по силуэту, но Тимур не мог понять, что. Поэтому, набравшись смелости, он аккуратно полез за неизвестным предметом. Вытащив его на свет, он увидел, что это был плюшевый медведь. Окровавленный плюшевый медведь.

Когда Тимур осознал, что держит в руках, он резко отбросил игрушку и схватился за голову. Он всё ещё ничего не понимал, однако смутные страшные догадки уже начали появляться в его голове. Но он не хотел в них верить, пока внезапно в его голове вдруг не раздался голос, безапелляционно приказавший: «ищи». Тогда Тимур, как послушный солдат, пустился на поиски. Он не знал, что ищет, но точно знал, что поймёт, когда найдёт. И действительно, когда он после шкафа и тумбочки заглянул под подушку на кровати и нашёл там пульт, то пришло озарение — это оно. И тут же он услышал следующий приказ: «включай». Тимур направил пульт на телевизор, но нажать красную кнопку долго не решался, потому что прекрасно понимал, что увиденное ему не понравится. Тем не менее надо узнать правду, какой бы горькой она ни была, надо!

Когда экран телевизора зажёгся, там сразу же включились новости о чрезвычайных происшествиях. Диктор голосом, присущим всем телевизионным дикторам новостей, рассказывал о страшном ДТП, случившемся в день исчезновения Кати. Кто-то насмерть сбил двенадцатилетнего ребёнка на пешеходном переходе и скрылся с места аварии. Камер и свидетелей не было, поэтому личность преступника установить не удалось, но Тимуру и не надо было. Он всё понял. Но опять же отчаянно не хотел верить. Он смутно помнил про это ДТП, но даже в голове уложить не мог, что оно как-то связано с Катей. Как какая-то тварь, убившая ребёнка, могла быть его осторожной и аккуратной Катей, которая никогда не нарушала ПДД?

Тимур во внезапно охватившей его дикой ярости выключил телевизор и бросил пульт об стену. Девайс разлетелся вдребезги, а на тумбочке тем временем появились новые «улики». Початая бутылка виски и какой-то конверт. На горлышке бутылки, к своему ужасу, Тимур заметил помаду Кати, светло-розовую, как перья фламинго. Катя очень любила этот цвет, и он ей невероятно шёл. Но разве она могла? Она пила только по праздникам и то вино, а уж чтобы за руль сесть пьяной — да ни в жизнь! Что же могло случиться?

Тимур перевёл взгляд на конверт — очевидно, там и ответ. Подойдя к тумбочке, Тимур взял конверт и вытащил оттуда стопку фотографий. Фото, как застывшие кадры из фильма, по порядку демонстрировали утро накануне исчезновения Кати.

Вот она с улыбкой просыпается около своего парня. На следующем фото она оборачивается на его телефон, который загорелся, уведомляя о новом сообщении. Другое фото: она берёт телефон и читает, что там написано, лицо бледное, как мел, и застывшее в выражении шока. Ещё фото: она будит своего парня. Следующее фото: они ругаются. Последнее фото: Катя в слезах бежит к выходу из квартиры.

Отложив фотографии, Тимур стал складывать кусочки пазла в своей голове: Слава изменил Кате. Он умолчал об этом на допросе, очевидно, испугавшись, что его в чём-то обвинят. А Катя, которая пережила уже не одну измену, просто сломалась, в очередной раз напоровшись на то же самое. Она напилась и... Тимура снова посетило видение.

Катя несётся по дороге с одной-единственной мыслью — уехать как можно скорее и дальше от мерзавца-предателя. В голове гудит от выпитого виски, слёзы застилают глаза, она почти ничего не видит, и вдруг — удар! Остановка, и леденящий душу страх.

И этот страх остался и у Тимура, даже когда видение исчезло.

— Что же ты сделала, Катя, что же ты сделала... — бормотал он, сидя на кровати и сжимая плюшевого медведя, который как-то снова оказался у него в руках.

В каком-то забытьи он посмотрел в зеркало и неожиданно увидел Катю. Она сидела в той же позе, что и он, и сжимала того же медведя. А потом обернулась к Тимуру, и их взгляды встретились, тогда Катя беззвучно закричала и кинула медведя в зеркало. От этого, вопреки законам физики, оно треснуло. И тогда Катя исчезла, оставив после себя лишь разбитую поверхность стекла.

Немного придя в себя после увиденного, Тимур вскочил и подбежал к зеркалу. Вот же она, Катя! Была тут только что!

— Катя, Катя, где ты? — в каком-то безумном порыве, ощупывая разбитое зеркало, тараторил Тимур. — Ничего, ничего, Катенька, мы что-нибудь придумаем, выкрутимся, доказательств ведь нет, против тебя ничего нет, ты сможешь вернуться, только скажи, где ты?

Однако зеркало отвечало равнодушным безмолвием и искажённым отражением самого Тимура.

Но вот он услышал громкие стуки и среагировал на эти звуки. Стучали из ванной комнаты, как будто кто-то пытался оттуда прорваться. Тимур сразу сообразил, что это Катя, и ринулся туда, но не успел он схватиться за ручку двери, как его грубо окликнули.

— Не стоит этого делать!

Тимур обернулся и увидел у входа в номер молодого мужчину в форме работника отеля. Несложно было догадаться, что это тот самый Портье, который с ним связывался накануне.

— Но там... Катя! — дрожащим и даже слегка виноватым голосом произнёс Тимур, словно его застали за воровством и теперь он пытался оправдаться.

— Некоторые тайны должны оставаться тайнами, — спокойно ответил Портье.

— Но там Катя! — уже твёрже повторил Тимур.

— Если вы зайдёте дальше, мы не сможем гарантировать вашу безопасность.

— Да к чёрту безопасность! Там моя сестра! И больше не слушая доводы Портье, Тимур открыл дверь. Как только он это сделал, перед ним зажглась яркая вспышка, ненадолго ослепившая его, а когда Тимур снова прозрел, то обнаружил себя в лесной местности на берегу реки. А впереди него у самой воды стояла большая ванна. Тимур, как заворожённый, медленно приблизился к ней и заглянул внутрь. Там в воде лежала Катя. Мёртвая. Тимур в ужасе и отчаянии зажал рот руками, подавляя дикий вопль, и боль утраты чуть ли не согнула его пополам. Но вдруг утопленница открыла глаза.

Мне это бессмертие нафиг не сдалось!

Мы со старшей сестрой всю жизнь не очень ладили. У нас всего два года разницы, поэтому борьба за внимание родителей всегда была нешуточная. Родители, конечно, старались давать нам всего поровну, но, как говорится, «жадность одолела медвежат, каждый боялся, что другому достанется больше» — это из венгерской сказки, и это про нас с Катькой. Я только так её и называю, а она меня постоянно дразнила и дразнит: «Антошка-картошка-дурная-башка». Обидно. Но ещё обиднее, что в чём-то она права. Я действительно не очень умный. В школе учился и учусь плохо, и все четырнадцать лет моей жизни туговато соображаю. Ведь блин! Мне следовало обо всём догадаться раньше! Тогда бы я не попал в такую сомнительную во всех отношениях историю. Но, увы, даже недалёкая Белла Свон из такой же недалёкой любимой книжки Катьки оказалась умнее меня. Но обо всём по порядку.

Началась моя история с покупки нашими родителями дачи где-то в селе Малая Узда под городом Мухосранском. Пять часов езды от Питера на машине. Пять, Карл! А мы ещё туда поехали, как назло, в самую раннюю срань. И до кучи я забыл эту надувную хреновину для шеи, чтобы в машине спать. Как там она называется? Подушка-пердушка? Нет, это обычно для другого места на теле. Или просто шейная подушка? Нет, должно же быть название поинтереснее. Поинтереснее хотя бы, чем эти мои мысли о какой-то фигне по пути. Серьёзно, я, кажись, обо всём успел передумать, даже всерьёз задался вопросом: были ли американцы на Луне? К какому-то однозначному выводу так и не пришёл и в итоге приехал на место разбитый во всех отношениях. А Катьке хоть бы хны — она-то свою подушку-пердушку не забыла, да ещё и плеер на полную зарядила перед поездкой, зараза.

А я вот не очень умный.

Но зато я быстро восстанавливаю силы, и уже после ночи крепкого сна был как огурчик. Да вот только счастье моё длилось лишь до завтрака; после него на меня напала скука. А Катьке опять хоть бы хны, укатила на велике гонять по окрестностям. Я бы тоже так хотел, но место для велика в нашей машине было только одно, и я его позорно проиграл в карты. Три раза! Все три раза я оставался в дураках. Так что судьбинушка моя была — уныло бродить по местным полям и лесам на своих двоих.

Но я постарался скрасить своё путешествие, подключив фантазию и вообразив себя великим первооткрывателем. И даже действительно открыл неплохое футбольное поле и озеро с просторным пляжем. Всё это не могло не радовать, но было серьёзное «НО»: во всей округе мне не попалось даже бродячей кошки. Я будто бы оказался в фильме «Я — легенда» с Уиллом Смитом, хорошо хоть вместо пса у меня были аж родители и сестра. Хотя сестру на пса я бы всё-таки поменял.

И так помотавшись по пустынным местам, как какашка в луже, я уже собрался идти домой, как мне резко захотелось по-маленькому. Но учитывая силу нахлынувшего на меня желания, я захотел прям очень-очень по-большому-маленькому. И потому со скоростью Супермена побежал в кусты так резко, что забыл об осторожности и тут же свалился в канаву. И это было двойное фиаско. Мало того, что большое-маленькое из меня всё вышло прямо в штаны, так я ещё и долбанулся так, что перед глазами яркими вспышками пробежали единороги.

Интересно, а единороги теряют свою силу, если сломают рог? Возможно нет, но сломать рог — это всё равно обидно, да и что есть единорог со сломанным рогом? Чисто уродливая лошадь.

Вот о чём я думал, когда валялся на дне канавы и постанывал от боли. Мой мозг всегда подсовывает мне всякую фигню, когда я сильно лажаю, чтоб я не поехал кукухой от осознания своего ничтожества. А так вот единороги, они могут сесть в лужу ещё сильнее чем я, а я подумаешь, ушиб задницу, немного затылок, и ещё… сел в лужу в буквальном смысле. Но слава всем богам, что меня никто не видел в этот момент — вот он существенный плюс отсутствия рядом существ, способных поржать. Так что я смог, ничего не опасаясь, прийти домой, прошмыгнуть мимо Катьки, переодеться, помазать ушибы мазькой и, как в сказке, счастливо прожить долгий остаток дня без продолжения эпика.

Но неудача первооткрывателей только раззадоривает, и на следующий день я вновь отправился гулять, хотя предусмотрительно перед прогулкой сбегал куда надо. Так что в этот раз Вселенная уберегла береженного меня, и я больше не попадал впросак, а под самый вечер вообще вдруг наткнулся на жизнь! Одна из тропинок вдоль озера вывела меня на небольшой причал, где одиноко сидел и полоскал ноги в воде грустный юноша. Именно юношей его захотелось назвать, ведь с самого начала он мне показался будто сошедшим со страниц какого-то романа из девятнадцатого века.

Первое, на что я обратил внимание, — это его неестественная бледность кожи, но больше выделялось, конечно, то, что этот юноша был капец каким пижоном: весь из себя напомаженный, прилизанный, прям мечта девчонок, а главное — глаза, светло-серые и яркие настолько, что казались даже серебристыми. Как те бриллианты из попсовой песенки.

И, в общем-то, это как раз уже был первый такой нефиговый ред флаг: бледность как у покойника, неестественная красота и то, что он повстречался мне именно вечером, после захода солнца. Стоило сразу бежать, на ходу соорудив из подручных средств распятие, но я только подумал: «Ого, в этой глухомани всё-таки кто-то есть, к тому же, похоже, одного со мною возраста! Класс!»

— П-привет! — я нерешительно подошёл к причалу и робко обратил на себя внимание.

Юноша медленно обернулся и странно посмотрел на меня, как будто бы удивлённо-непонимающе. Так смотрят на бургер с пережаренной булкой в жутко дорогом и пафосном ресторане. Как на что-то такое, что вообще не должно быть в этом месте.

— Не помню, чтобы в этих местах кто-то жил, — вместо приветствия оповестил меня юноша.

— Так мы новенькие, — ляпнул я, словно не приехал на дачу, а перешёл в другую школу. — Мы с родителями и сестрой здесь домик купили и вот приехали обживаться на лето.

Сам не знаю, зачем я ему это всё вывалил, да и он, похоже, не знал, потому что в ответ просто пожал плечами и, выдав короткое «понятно», отвернулся обратно к озеру.

А я вынужден был констатировать, что для контакта с иной цивилизацией я бы точно не подошёл и, возможно, по моей вине было бы устроено инопланетное вторжение. Потому что да — я крайне фигово знакомлюсь, в чём я в очередной раз убедился. Но это обычно с лихвой компенсировалось моей настойчивостью. К тому же зря я футбольное поле, что ли, нашёл, чтоб на нём ни разу с кем-нибудь не поиграть? Нет уж, не в этой жизни!

— Кстати, я Антон, — с широченной улыбкой я подошёл к юноше почти вплотную и протянул руку. — А тебя как зовут?

— Тимофей, — буркнул юноша, удостоив меня коротким взглядом, но не удостоив рукопожатием.

С некоторой досадой я убрал руку, но сдаваться не собирался.

— Как насчёт того, чтобы поиграть в футбол? У меня есть мяч...

— Я не люблю футбол.

— Тогда бадминтон...

— И бадминтон тоже.

— Волейбол?

— Нет.

— Баскетбол?

— Нет.

Диалог по всему выходил дурацким. В какой-то момент это стало походить на выпуск «Поля чудес», где Якубович пытается всучить игроку деньги, а тот упорно твердит «приз». Я иногда залипал на этой передаче в гостях у бабушки и, как и Якубович, быстро вошёл в раж.

— Прятки? Догонялки? Классики? Или, может, игра в кальмара? Это классная игра, если без жести...

— Нет, — равнодушно отвечал Тимофей без тени раздражения, а вот я всё же уже начал закипать.

— А что же ты любишь?! — всё-таки не вынесла моя душа поэта.

— Шахматы.

Капец! Более унылой игры просто не придумаешь!

— Тебе что, шестьдесят? — не удержался от насмешки я.

А Тимофей вдруг как-то совсем странно на меня посмотрел, будто я вдруг поймал его на чём-то постыдном. И это был второй ред флаг, но если я жирного кабана в десяти метрах от себя не заметил, то куда уж мне разглядеть поросёнка вдалеке! Так что я просто подумал, что нечаянно его обидел.

— Прости, — сразу поспешил исправить свой косяк я. — Просто шахматы — это же игра для старичков в парке.

Да, я просто мастер работ над ошибками, настолько искусный, что все мои потенциальные заказчики платили бы мне только за то, чтоб я ничего даже не пытался сделать. Но неожиданно Тимофей прыснул.

— Мой отец постоянно в разъездах, но когда он дома, мы часто играем в шахматы, поэтому у меня положительная ассоциация, — пояснил он с улыбкой. — Моему отцу как раз шестьдесят. Я... поздний и единственный ребёнок.

На последних словах Тимофей как-то погрустнел. Но окрылённый успехом я уже готов был его поддержать.

— А по мне одному ребёнку в семье быть круто. Вот у меня есть сестра, и лучше бы её не было — мы как кошка с собакой.

Но мои доводы Тимофея не убедили, он всё ещё оставался грустным.

— Быть одному очень скучно, — вздохнул он.

И тут я почувствовал, что настал мой звёздный час.

— Теперь ты не один, по крайней мере на это лето. Я к твоим услугам. Давай дружить!

Тимофей вновь посмотрел на меня удивлённо, а потом просиял. Я попал в яблочко.

— Слушай, — он поднялся на ноги и жестом обвёл пространство вокруг себя. — Не хочешь прокатиться на велике по окрестностям? Я знаю очень красивые места.

А вот тут погрустнел я. Воспоминания о проигрыше Катьке больно ударили по моей черепной коробке — тупые карточные игры, не зря во всех приличных местах они запрещены!

— У меня нет велика, — горестно вздохнул я.

— Я могу поделиться, — вдруг предложил Тимофей, а на мой удивлённый взгляд ухмыльнулся. — У меня коллекция велосипедов.

— Коллекция? — я был немного так шокирован. — Это типа как у рок-звёзд коллекции гитар?

— Типа того, — смущённо поморщился Тимофей. — Только великов.

— Тогда погнали! — я потер руки в радостном предвкушении. — Я бы посмотрел твою коллекцию и выбрал бы себе напрокат что-нибудь, если можно.

Тимофей кивнул.

— Идём за мной, я недалеко живу.

И Тимофей радостно потопал вперёд, ведя меня за собой. И вот тут я наконец немного напрягся, потому что повёл он меня в лес. Но желание посмотреть коллекцию великов и выбрать себе самый крутой экземпляр было намного сильнее всех подозрений.

Да, я был бы прямо находкой для педофила из каких-нибудь «Милых костей». Но Тимофей оказался нормальным парнем, по крайней мере я тогда так подумал, и убедил себя в этом стократно, когда увидел в его сарае новенькие, блестящие и безумно дорогие по виду велосипеды. Один краше другого — я будто бы оказался на выставке. И это было настолько круто, что я почти не обратил внимание на огромный особняк в готическом стиле посреди леса, в котором Тимофей жил. А это был уже третий ред флаг за тот день. И, ей-богу, мне было можно выставлять счётчик и плакать над своей слепотой.

И всё же тогда мы просто отлично покатались. Тимофей не обманул и показал мне множество потрясных мест, только из-за того, что на улице уже потемнело, насладиться ими в полной мере я не мог.

— В солнечный день здесь наверняка ещё красивее. Давай завтра приедем сюда где-нибудь в полдень? И фоток классных можно наделать...

— Нет, — вдруг сказал как отрезал Тимофей.

— Почему? — искренне не понял я.

— У меня пигментная ксеродерма.

— Чего?! — хотелось, как в меме, добавить матное слово, но родители очень серьёзно когда-то приучили меня и Катьку не ругаться, по крайней мере на людях.

— Это болезнь кожи, когда категорически нельзя быть на солнце.

Четвёртый ред флаг! Четвёртый! Но что я, блин, ответил тогда!

— Аа, понятно... Тогда можем гулять вечером, всего-то. Давай завтра в футбик погоняем? Понимаю, ты не любишь, но...

— Всё в порядке, — улыбнулся Тимофей, — я не против иногда поиграть и в футбол. Кстати, можешь звать меня Тим.

И так мы стали с ним встречаться по вечерам. Прямо мужская романтика с футболом, бадминтоном, покатушками на великах и вечерними купаниями в озере. Я предлагал ещё какие-нибудь устроить пикники, но Тим наотрез отказался, сказав, что у него очень строгая диета и бутерброды с шашлыками ему нельзя.

— Мне вообще почти ничего нельзя, — вздохнул он, — а что можно, лучше лишний раз не есть.

Так, какой по счёту этот ред флаг? Пятый! Точно, пятый!

— Ладно, — сочувственно протянул я. — Забудем о пикнике, лучше давай на перегонки вокруг озера?

Дни с Тимом, надо сказать, летели словно скоростной поезд, хандра и скука были просто забыты, словно мне перед глазами щелкнули той штукой из «Людей в чёрном» и сказали, что это лето — одно из самых весёлых в моей жизни. С Тимом и поиграть было весело, и поболтать. Он очень много всего знал: про лес, про кино, про технику и вообще про всё. Однажды он принёс детали радио, и мы вместе его собирали. Ещё он реально мог развести огонь двумя камнями. Честно, я до встречи с ним думал, что это выдумки. А на довод о том, что наши далёкие предки как-то с этим справлялись, уверенно отвечал, что огонь нам вообще дали инопланетяне вместе с жидкостью для розжига, просто это тайные знания, и учёные скрывают. Не, а почему нет, собственно говоря? Вот скажем, пирамиды разве могли построить люди? Да ни в жизнь!

А между тем Катька, напротив, быстро заскучала. Она, в отличие от меня, так никого и не встретила, а гонять на велике одной — так себе перспектива. Можно, конечно, неделю, может, две, но потом всё равно от однообразия с ума сходить начнёшь. И Катька начала. Её мог бы спасти великий и могучий Интернет, но в той глуши, где мы жили, и связь-то ловила с трудом, не то что 4G.

— Куда намылился? — однажды едко спросила она, когда я собирался на очередную встречу с Тимом.

— На встречу с другом! — не скрывая злорадства, ответил я.

— С тем воображаемым? — фыркнула Катька.

— А вот и нет! — бросил я почти обиженно.

Меня так и подмывало показать Катьке Тима, чтобы навсегда утереть ей нос, тем более я родителям про него все уши прожужжал, но я ни в коем случае не хотел портить нашу компанию чётких волков этой паршивой овцой. К тому же вид её унылой рожи, который красноречиво говорил, как её хозяйке осточертело безделье и одиночество, был слишком большой усладой для глаз.

— Да мне-то не трынди, — закатила глаза Катька. — Тут кроме нас по всей округе никого нет. Все свалили, потому что боятся местного вампира.

И тут бы мне сложить дважды два. Ведь все детали были на руках! Но я лишь тупо выдал:

— Вампира? Да что за чушь!

— Может, и чушь, но ты ведь даже не интересовался, почему родаки так дёшево эту дачу купили?

— И почему же? — я пытался сделать вид, что вопрос чисто формальный и мне вообще не интересно, но на самом деле был очень заинтригован.

И Катька это спалила.

— Тут когда-то кипела жизнь, но потом в окрестностях стали пропадать люди, а позже находили их трупы, — Катька сделала драматичную паузу, наслаждаясь моей реакцией и немым вопросом «ну и?». — И трупы были полностью обескровлены. Убийцу за это прозвали вампиром, но так его и не нашли, а место теперь считается гиблым.

— И мама с папой решили купить здесь дачу? — наши родители никогда не были особо осторожными, но чтоб настолько!

— Предыдущие хозяева этой дачи спокойно сюда наведывались, и никто их убить не пытался, вот родаки и подумали, что всё в порядке.

— Да ты просто выдумала всё от зависти! — показал я язык сестре.

— А ты выдумал своего дружка! — Катька показала мне язык в ответ и отвернулась, демонстративно раскрыв свои любимые «Сумерки» и типа углубившись в чтение.

И который раз она уже их перечитывает? Десятый? Но теперь было понятно, откуда ноги растут у её сказок. Так я тогда подумал. И я никогда в жизни так не ошибался.

Но моему блаженному неведению недолго оставалось. Буквально через два дня после разговора с Катькой Тим вдруг предложил:

— А не хочешь зайти ко мне, поиграть во что-нибудь?

— В шахматы? — хохотнул я.

Но на самом деле я давно хотел побывать в особняке Тима и увидеть, как он выглядит изнутри, а напрашиваться в гости как-то неловко было. И вот наконец настал тот знаменательный день, когда это случилось: Тим пригласил меня сам.

— Не в шахматы, если ты не хочешь. Можем в PlayStation.

— PlayStation! — я не мог поверить своему счастью. — У тебя есть PlayStation?! Вот это класс!

Наши родители были не очень-то щедры, поэтому всё, чем мне приходилось довольствоваться, — это игрухи на мобильнике, поскольку комп большую часть времени занимала Катька. А о плойке я не мог и мечтать! И вот теперь Тим приглашает меня к себе, да ещё и в PlayStation поиграть! Это же джекпот! И я вприпрыжку побежал в пасть к зверю. Но на тот момент я, конечно, ничего не подозревал. Ничего не подозревал я и тогда, когда, сделав меня в Mortal Kombat, Тим отлучился типа за колой. И только когда мою шею вдруг охватила адская боль, словно её проткнули две раскалённые иглы, я запоздало подумал: «Тиму же нельзя колу!» — и отключился.

Если бы это был фильм, следующим кадром могла бы идти сцена моих похорон. Над мрачным надгробием плачут навзрыд родители, и даже Катька пускает скупую слезу.

— Ах, он был так молод! — причитает бабушка.

— И так глуп, — добавляет Катька. — Зачем он только завёл дружбу с вампиром?

Да уж, на этом всё могло бы и закончиться. Но, видимо, мой ангел-хранитель вышел с выходного и, поедая пончик с кофейком, пафосно произнёс: «Не в мою смену!», принявшись за работу.

Пробуждение, тем не менее, было неприятным. Я еле разлепил веки и чувствовал такую слабость, будто из меня все соки выпили. Но на самом деле так оно и было, мной пообедал вампир!

Как я это понял? Во-первых, в моей голове сложились все детали паззла, во-вторых, надо мной склонился Тим с горящими серебром глазами и длиннющими клыками, а в-третьих, тут же ощупав шею, я нашёл две аккуратные ранки. Совпадение? Не думаю.

— Какого хрена... — вырвался из моего рта еле слышный хрип.

Тим слабо улыбнулся.

— Теперь ты знаешь, кто я. Честно говоря, меня достало это скрывать, тем более ты так вкусно пах, что сдерживаться становилось всё сложнее.

— Почему я всё ещё жив? — обречённо спросил я.

Мне бы вообще-то радоваться, но я был в ужасе. Мне сразу вспомнились сбегающие из тюрьмы заключённые, которые могут взять с собой какого-нибудь доходягу в качестве живой консервы. Я стану для Тима живой консервой! Вот что я думал, и меня уже тогда била дрожь от такой перспективы. Но Тим выдал что-то совершенно неожиданное.

— Я хочу обратить тебя в вампира, — сказал он. — Сначала я хотел тебя просто съесть, но чем больше мы сближались, тем сильнее я понимал, что мне с тобой по-настоящему весело. Я устал от одиночества, а тут появился ты, и это словно подарок судьбы.

— Значит, раз ты меня укусил, я превращусь в вампира?

— Нет, это не так работает, — снисходительно улыбнулся Тим. — Укус, безусловно, должен быть, но потом ты должен добровольно испить крови того, кто тебя укусил. Тогда произойдёт трансформация. Это немного неприятно, но терпимо. И в награду ты получаешь сверхсилы, красоту и бессмертие, разве это не прекрасно?

— Д-да, наверное... — протянул я неуверенно, стараясь скрыть нарастающую панику.

Думаю, если б на моём месте оказалась Катька, она бы просто в обморок грохнулась от счастья. Я же ни при каких обстоятельствах не хотел бы превратиться в чудовище, убивающее людей. Да, собственно говоря, мне и животных-то жалко. Помню, как-то раз ради интереса я решил глянуть, что там обожает Катька, и раскрыл рандомную страницу рандомной части этих её «Сумерек». Мне попалась сцена, где главная героиня, обращённая в вампира, убивает то ли пуму, то ли рысь, и это с таким смаком было описано, что мне стало не по себе. И уже тогда я понял, что мне с этой книжкой не по пути. Да, честно говоря, мне и бессмертие это нафиг не сдалось. Это же такая лажа, если подумать. Все, кто тебе дорог, умирают на твоих глазах, потом ещё ныкайся где-нибудь в глуши, чтобы тебя не запалили, да и навечно остаться в теле мелкого дрыща мне вообще не упало. Правильно в какой-то религиозной легенде бессмертие стало для грешника проклятьем. Хотя не то чтобы я того грешника осуждал, ведь иногда, совсем немножечко, несмотря на мою нелюбовь к насилию, мне тоже хочется прибить Катьку. Но уж точно не рандомного чела или несчастную пуму… И вот опять я начал думать о какой-то фигне. А мне срочно надо было придумать, как отмазаться.

— А ты, получается, тоже обращённый или с самого начала был вампиром? — вопрос дурацкий и совсем не к месту, но пока единственное, что мне пришло в голову, — это нещадно тянуть время.

И Тим, сам того не подозревая, вступил в эту игру.

— Нет, вампиром с самого начала был и есть только Дракула — наш повелитель. Меня пятьдесят лет назад обратил мой отец, едва мне исполнилось пятнадцать. Точнее, он мой приёмный отец. Он сначала забрал меня из приюта, который я ненавидел, потом подарил мне вечную жизнь. Отец вообще много чем меня одарил, как ты заметил, вот только он слишком боится меня потерять, как потерял когда-то свою жену.

Очевидно, Тиму было не с кем всем этим поделиться, поэтому он был не прочь поболтать, а мне это было только на руку.

— А что с ней стало? — изобразил интерес я.

— Её убили охотники за вампирами, — на лице Тима отразилась боль. — Мой отец очень её любил и меня взял к себе, потому что я оказался на неё сильно похож. Но теперь он меня очень опекает. Этот лес он специально зачаровал так, что никто без моего желания не может найти мой дом, и ещё для верности отец демонстративно убил несколько жителей, чтобы сюда особо никто не селился. Так-то мы убиваем только асоциальных людей, до пропажи которых никому нет дела, это тебе на будущее.

Так, а вот это мне не нравится! Похоже, Тим решил, что я сплю и вижу, чтобы обратиться, и фактически уже вампир. С другой стороны, его бдительность явно видела десятый сон, и это уже лучше. Крутитесь же, шестерёнки в голове, надо срочно что-то придумать!

— А что значит «зачаровал лес»? Вампиры и такое могут? — нашёл-таки за что зацепиться я.

— Не все, только мой отец, — пояснил Тим. — Каждый вампир после обращения, помимо невероятной мощи и скорости, обретает какую-то сверхсилу.

— Значит, и у тебя она есть?

— Да, — Тим положил руку на стол, и он стремительно стал покрываться льдом.

— Ничего себе! — в этот раз я удивился по-настоящему.

А в голове вдруг заиграла песенка «Отпусти и забудь» из дурацкого мультика. Родители как-то заставили нас с Катькой его посмотреть на вечерних посиделках. Ни мне, ни Катьке это нафиг не упало, но, по мнению мамы и папы, мы должны были перенять тёплые отношения между сёстрами. Тем не менее ни меня, ни Катьку не проняло, а в моей голове при этом, словно насмешкой, застряла идиотская песня. И вот теперь она снова вспомнилась, усиливая моё паршивое настроение. Что же, блин, делать-то? И тут я вспомнил своё недавнее приключение.

— Слушай, а у тебя здесь есть туалет?

Гениально, не правда ли? Но ведь сначала мне так и правда показалось, и только спустя несколько секунд я понял, что это со стороны моего мозга был сарказм. Такой сарказм-сарказм, что даже Тим начал что-то подозревать.

— Ты что, хочешь сбежать? — без обиняков бросил он, и в его голосе послышались стальные нотки.

— Нет, что ты! — замахал руками я, отчаянно надеясь, что они не дрожат. — Стать вампиром, вечно молодым, красивым и сверхсильным... Кто может хотеть сбежать от такого?

— Ты! — я и сообразить не успел, как Тим вдруг схватил меня за горло и поднял над землёй. — От тебя несёт ложью!

И тут-то мне резко стало не до раздумий, как бы не стать вампиром, сейчас я задумался о более мирских вещах, например, как вздохнуть. Но Тим отпустил меня также резко, как и схватил. Я закашлялся и взглянул на него. И лучше бы я этого не делал: его серебряные глаза пылали такой яростью, что казалось, он сейчас испепелит меня на месте.

— Ты станешь вампиром, — тихо проговорил он.

Но в этой тишине таилась угроза, пробирающая до костей.

— Иначе все, кого ты любишь, умрут.

— Не на того напал, красавчик! — вдруг раздалось откуда-то сбоку.

И в ту же секунду стекло окна разлетелось вдребезги, и в комнату влетела... Катька! Кувырнулась вперёд и наставила на Тима арбалет, заряженный тонкими, но острыми деревянными колами.

— Если тут кто и умрёт, то только ты! — пафосно сказала Катька, словно она была Арнольдом Шварценеггером из старого боевика.

А я не мог поднять челюсть с пола от шока. Что здесь происходит вообще?!

Пока я пытался что-то сообразить, Тим подлетел к Катьке и ударил её так, что она отлетела на несколько метров и врезалась в стену. А вдогонку Тим отправил ледяной удар. Но в ту же секунду Катька буквально исчезла с места, где лежала, и появилась уже рядом с Тимом, выстрелив в него в упор. Тим еле успел увернуться, но Катька смогла ранить его в плечо. Мой вампирский друг взвыл и отступил. А я просто не понимал, как мне вдруг удалось всё это разглядеть, ведь двигались они очень быстро.

— Тварь, — тем временем выругался Тим, вытаскивая из плеча деревянный кол.

— От твари слышу, — бросила Катька и снова выстрелила.

На этот раз Тим увернуться не смог, да и вообще, по-видимому, как-то ослаб, поэтому кол попал ему в правую ногу. Он снова завыл, как волк на луну. А Катька вальяжно подошла к нему и наставила арбалет прямо в сердце.

— Есть последнее слово, упырь?

Да уж, Катька прям любит красоваться.

— Пошла ты! — произнёс, словно выплюнул, Тим и закрыл глаза, очевидно готовясь к смерти.

Но тут я будто очнулся от долгого сна.

— Катька, стой! — выкрикнул я, подбегая к ней и хватаясь за арбалет.

Она, видно, была настолько удивлена моим непристойным поведением, что даже не сопротивлялась.

— Слушай, не убивай Тима!

— Почему это я должна щадить монстра? — искренне не поняла она.

— Он же меня пощадил, — выдал я.

— Он хотел обратить тебя в вампира!

— Это не... — я хотел сказать «не так существенно», но вдруг, наконец, кое-что сообразив, чуть ли не выкрикнул: — А откуда ты знаешь?! И вообще, кто ты такая?

— Не я, а мы, — ухмыльнулась Катька. — Но ты потом всё поймёшь, а сейчас отойди и дай мне закончить свою работу.

— Нет, — я встал между ней и Тимом. — Отпусти моего друга!

— Он тебе не друг, — жёстко сказала Катька. — К тому же, если его отпустить, он убьёт множество людей.

— Она права... отойди... придурок! Мне не нужна... твоя жалость! — вмешался Тим.

Он говорил явно с трудом, видимо, совсем ослабнув, как будто те колья были пропитаны ядом. Хотя, может, и не как будто. Но мне в любом случае было его жаль. Одинокий несчастный вампир, он ведь так хотел, чтобы кто-то был с ним рядом, а типа отец его фактически бросил, заперев в этой глухомани. Он бы, может, мог сбежать, но, видно, был слишком благодарен непутёвому папаше и выбирался отсюда только поесть. И вот теперь нашёлся я. Меня так-то никто так не ценил, как он. Поэтому, несмотря ни на что, мне не хотелось его смерти. Но Катька была неумолима.

— Ты не понимаешь, — вздохнула она. — Если оставить его в живых, то он захочет отомстить. Вся наша семья окажется под ударом. Этих тварей надо заставать врасплох и убивать без пощады.

И она с силой, достойной рестлера, отодвинула меня и выстрелила Тиму в сердце.

Странное это зрелище — смерть вампира. Сначала яркий взгляд его тухнет, а потом он сам весь сереет и медленно-медленно рассыпается в пыль. Или это прах? Не знаю, мне было не до того, чтобы задаваться таким незначительным вопросом, ведь видеть смерть друга по-настоящему больно. Я сам не заметил, как по моим щекам побежали дорожки слёз.

— Не расстраивайся, — Катька аккуратно положила мне руку на плечо. — Он хотел тебя убить, а потом превратить в чудовище, помнишь?

— Да что ты о нас знаешь? — вырвалось у меня.

Я сбросил руку Катьки и яростно уставился на её морду кирпичом. А потом вдруг понял, что мой вопрос не риторический.

— Да, объясни мне наконец, откуда ты всё знаешь? — вытерев слёзы, потребовал ответа я.

Катька только пожала плечами. И неожиданно меня обняла. А уже в следующую минуту я с ней каким-то образом оказался дома. И мало мне было этого, так ещё и родители, перед которыми мы с Катькой предстали, ничуть не удивились.

— Малышка, ты управилась как раз к ужину, — улыбнулась мама.

— Я старалась, — ответила Катька.

— Я, конечно, извиняюсь, что прерываю ваш обмен любезностями, но может, кто-нибудь наконец объяснит мне, что происходит? — сложил руки на груди я.

И в следующий час мы все сидели за столом, а родители вещали свой длинный монолог.

— Дорогой сын, дело в том, что мы потомки великого охотника на вампиров Ван Хелсинга. Он, как можно догадаться, был не просто человеком, а единственным первородным сыном Дракулы, который восстал против своего отца. Будучи рождённым от человеческой женщины, он обладал душой и мог не пить кровь, но благодаря вампирской сущности у него были сверхсилы, что делало его идеальным врагом для упырей. И всё же он не был бессмертным, и век его продлился недолго. Тем не менее он оказался способен передавать сверхсилы по наследству своим детям, и они смогли продолжить его дело. И мы достойно несли эту обязанность, убив множество этих чудовищ. А когда Катеньке исполнилось пятнадцать и в ней стали проявляться сверхспособности, мы посвятили её в тайну нашей семьи. Она стала достойной охотницей, и мы надеялись, что достойным охотником станешь и ты, когда подрастёшь.

— А то, что меня могли раньше убить, вас не волновало? — на смену шоку ко мне, как к себе домой, пришло беспредельное возмущение.

— Моя сверхсила — чувствовать эмоции и намерения всех существ, включая животных и вампиров, — кивнула мама, — и я знала, что Тимофей не хотел тебя убивать.

— А связь, которая возникла у тебя с ним, помогла нам преодолеть чары леса, — добавил папа. — Прости, что тебе пришлось стать наживкой.

— Не надо перед ним извиняться, отец, — фыркнула Катька. — Он вообще хотел пощадить этого упыря.

Катька, конечно, в своём репертуаре. А я... А что я? Мне пришлось принять как данность то, что я нифига не знал ничего о своей семье, которая прямо у меня под боком мочила вампиров. А ещё и то, что я, будучи пацифистом по натуре, стану вынужден заниматься тем же.

Хотя, может быть, в будущем мне всё-таки удастся как-то отвертеться? Типа как в фильме «По соображениям совести», просто стану вроде медбрата для раненых охотников, и на этом мои полномочия всё. Хотелось бы... Вообще хочется верить, но верится с трудом. И всё же, пока на мой нежный возраст в любом случае сделана существенная скидка, так что отныне я просто постараюсь не упускать своё детство, а после этого... После этого что-нибудь придумаю.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге