Попаданец от слова ПОПА

Глава 1

Я проснулся от запаха табачного дыма и разлепил глаза.

Первое, что я увидел, — слегка пожелтевший потолок.

Второе — папу.

Третье — сигарету у него во рту.

— Пап, ты чего? — спросил я.

— На работу собираюсь, — ответил он, выпустив дым прямо в мою сторону.

Я сел на кровати. Что-то было не так. Очень не так. Папа был живой и выглядел моложе. Я посмотрел на свои руки — они были маленькие и без волос на пальцах. Подбежал к зеркалу. Из зеркала на меня смотрел я. Только не я сегодняшний, а я в возрасте семи с половиной лет.

— Пап! — закричал я.

— Чего?

— Какой сегодня год?

Папа посмотрел на меня с подозрением на карательную психиатрию.

— Ты заболел?

— Какой год?!

— Тысяча девятьсот семьдесят шестой.

Я сел обратно на кровать. 1976-й. Нашей эры, от рождества Христова. Я попал в прошлое. Причём не просто попал — я попал в самого себя. На пятьдесят лет назад.

— Пап, ты куришь в квартире! — воскликнул я.

— Ну.

— При ребёнке!

— А где ещё прикажешь курить? С кухни мама выгнала.

— Это же пассивное курение!

Папа задумался, вынул сигарету изо рта и посмотрел на неё, будто она могла дать ответ.

— Какое ещё пассивное? — переспросил он. — Я активно курю.

Я понял, что день будет тяжёлым.

На подоконнике стояла пепельница. Полная окурков. А рядом пустая пачка. Я смотрел на неё как археолог, нашедший древний артефакт.

— А где предупреждение? — спросил я.

— Какое?

— На пачке. Что курить вредно.

Я взял пачку. Обычная в прошлом красно-белая «Прима». Никаких фотографий больных лёгких. Никаких страшных надписей, занимающих половину площади. Никаких чёрных квадратов. Только «минздрав предупреждает» мелким шрифтом.

— И всё? — удивился я.

— А что ещё должно быть?

— Ну... что это убивает. Что ты портишь лёгкие. Что дети твои пострадают.

Папа посмотрел на меня так, будто я сказал, что Земля плоская.

— Дети мои вон какие здоровые, читать на сигаретах уже умеют. — сказал он и затянулся. — Иди писять, потом завтракать.

Я пошёл в наш совмещённый санузел. В те времена слово «совмещённый» означало, что ванна, унитаз и раковина находятся в одной маленькой комнате. В будущем это назвали бы «студией гигиены с нулевым разделением пространства».

— Я в туалете! — крикнул я.

— Хорошо! — удивлённо ответила мама из кухни.

Я занял унитаз. В душе плескалась и фыркала моя старшая сестра Ленка. Я уже и забыл, какой стройной была эта жирная добрая бабища.

— Ленка, долго?

— Пять минут!

Я сидел на унитазе и ждал. Через полиэтилен занавески я видел её силуэт. Сестра как сестра. Никакого влечения. Никакой эротики, как пишут в рассказиках. Ничего.

Я вообще не понимал, почему в моём времени из обычной семейной бытовой ситуации сделали бы повод для подозрений, психологических экспертиз и специальных комиссий по вопросу химической или физической кастрации. Тогда просто жили рядом. И не думали о плохом.

Ленка домылась, я тоже слегка сполоснулся под душем. Зашёл на кухню. Мама с сестрой уже куда-то умчались. На столе стояла тарелка с макаронами и жареной колбасой. На плите сковородка в явно... в антисанитарном виде.

— Это что? — спросил я.

— Ешь, — сказал папа, наливая себе чай.

— А сковородку когда мыли в последний раз?

Папа посмотрел на меня.

— Зачем?

— Ну, она жирная.

— И что?

— Её надо вымыть.

— Зачем?

Я открыл рот и закрыл. Папа пожал плечами.

— Сегодня ещё картошку пожарим. На том же жиру. Вкуснее будет с колбасным духом.

Я понял. Сковородка здесь жила полноценной жизнью. На ней жарили всё подряд. Сначала колбасу, потом картошку, потом яйца, потом ещё что-нибудь. Жир не был грязью. Жир был ценным нескончаемым ресурсом.

Я подумал о современных разговорах про канцерогены. Потом посмотрел на тарелку. Колбаса по-ленинградски исчезла к меня во рту.

— Всё равно вкусно, — признался я.

— Вот и ешь, — сказал папа.

Люблю канцерогены!

После завтрака я вышел на улицу. Возле дома стояла водопроводная колонка. Я остановился как вкопанный.

— Не может быть.

Ко мне подошёл дед в кепке.

— Чего стоишь? — спросил он.

— Вода здесь?

— Здесь.

— Прямо из земли?

— Почти. Из водопровода.

— И её можно пить?

— А что, нельзя?

— Ну... а если там бактерии?

Дед нажал на рычаг. Из колонки хлынула прозрачная вода.

— Тогда мы их выпьем, — сказал он.

— Прямо так?

— А ты что, стакан дома забыл? Тут тебе не газировка в автомате.

Я наклонился. Холодная вода потекла мне в рот. Настоящая. Живая. Без пластиковой бутылки. Без фильтра. Без приложения, которое показывает качество. Без сертификата. Бесплатно.

— Ну? — спросил дед.

— Вкусная, — признался я.

— А я тебе что говорю. Чёрт нерусский, что ли?

Я пошёл дальше. И тут увидел свою школу. Не гимназию. Я сразу понял, что попал в прошлое окончательно. Все дети были в школьной форме. Мальчики — в пиджаках с шевронами и брюках, девочки — в коричневых платьях с белыми фартуками.

— Почему все одинаковые? — спросил я у мальчика, стоявшего рядом.

Он посмотрел на меня.

— Потому что форма.

— А если я хочу выразить индивидуальность?

— Что?

— Ну, чтобы отличаться. Чтобы показать свой внутренний мир через одежду.

Мальчик подумал секунду и спросил:

— Ты чё, больной или иностранец?

— Нет, — сказал я. — Просто у меня в будущем другие понятия.

— В каком ещё будущем?

— Неважно.

— Странный ты, — сказал мальчик и пошёл в класс. А я пошел в свой 3-Б.

На первом уроке учительница Анна Петровна открыла журнал.

— Иванов, к доске, — сказала она.

Я встал.

— Анна Петровна, а можно я не пойду?

— Почему?

— Мне некомфортно.

— Хорошо, — сказала она.

Я обрадовался.

— Правда?

— Да. Можешь пойти после урока.

— Куда?

— К директору.

— Лучше к доске.

— Вот и хорошо.

Я подошёл к доске. Она открыла журнал.

— Домашнее задание сделал?

— Да.

— Рассказывай.

Я рассказал стихотворение про золотую осень. Она поставила пятёрку.

— А если бы я не рассказал?

— Поставила бы двойку.

— Просто за то, что не рассказал?

— Нет. За то, что не выучил.

Я посмотрел на неё. Вот это была система оценки. Без сложных терминов. Без «недостаточной мотивации», «эмоционального выгорания» и «индивидуальной образовательной траектории». Не выучил — получи два. Всё.

Потом я кинул бумажку в соседа. Учительница увидела.

— Иванов! — сказала она.

— Я случайно!

— Выйди из класса.

— Но почему?

— Потому что балуешься.

Я вышел в коридор. Через десять минут она открыла дверь.

— Заходи.

Я зашёл.

— Будешь ещё баловаться?

— Нет.

— Садись.

И всё. Никаких комиссий. Никаких протоколов. Никакого школьного психолога. Никаких «восстановительных бесед». Наказали — и забыли.

После школы я пошёл домой. Возле мединститута я встретил группу негров. Нет, не африканцев и не афроамериканцев. Черных улыбчивых негров. Они громко разговаривали и шли по улице.

Я остановился и подумал о своем будущем. Там такое слово стало бы поводом для многодневной дискуссии, увольнений, извинений и шестичасовых тренингов по толерантности. Здесь оно было просто названием черного человека.

Негры шли, улыбались и никого не боялись. И их никто не боялся, люди как люди. Один из них, высокий парень в свитере, заметил меня.

— Товарищ, который час? — спросил он с лёгким акцентом.

Помню, первые часы мне подарили на пятнадцатилетие. Прикинул, сколько прошло с последнего урока.

— Примерно часа три.

— Спасибо.

— А вы... вы студенты? — спросил я.

— Да, мединститут, — улыбнулся он. — На практику идём.

— А вы не боитесь?

— Чего?

Я хотел спросить, не боится ли он, что его назовут каким-то обидным словом. Но он улыбнулся такой шикарной улыбкой, что я передумал.

— Ничего, — сказал я.

— Ну бывай, товарищ, — сказал он и пошёл дальше со своими друзьями.

Потом я встретил Равиля и Витька. Алкашей и собутыльников. Они сидели на скамейке у подъезда и хлебали из горла. Витёк держал бутылку «Русской» так, чтобы этикетку было видно всему двору. Не самогон же, можем себе позволить!

— Равиль, — сказал я, — а вы не боитесь пить на улице?

Равиль посмотрел на меня красными глазами.

— Чего?

— Ну... общественного осуждения. Пьянство ведь не одобряется.

Равиль посмотрел на Витька. Витёк на Равиля.

— Вить, он больной?

— Похоже, — сказал Витёк.

— Я не больной, — сказал я. — Я просто из будущего.

— А, — сказал Равиль, — ну тогда понятно. А то мы думали, у тебя голова не в порядке.

Я посмотрел на бутылку. На ней было написано крупными буквами «РУССКАЯ». А ниже, мелкими русскими буквами — татарская надпись. Я прочитал её: «Урус арак».

— А почему татарская надпись мельче? — спросил я.

Равиль пожал плечами.

— Не знаю. Водка русская? Татарская? Какая разница. Главное, что водка.

— И вас это не угнетает? — спросил я. — Что национальный язык унижен размером шрифта?

Равиль и Витёк переглянулись.

— Меня сейчас другое угнетает, — сказал Равиль.

— Что?

Он показал пустую пачку сигарет.

— Закончились.

— А если я скажу, что вас называют не «пьяницы», а «алкаши»? — спросил я. — Это не обидно?

— А чё там обижаться? — сказал Витёк. — Мы ж не страдаем алкоголизмом, а им наслаждаемся. Мы и есть алкаши. Вот Равиль — алкаш. И я — алкаш. И дед Вася вон — старый алкаш, — он показал на старого человека на соседней скамейке, напряжённо прислушивающегося и принюхивающегося .

Дед Вася, которому было за семьдесят, кивнул.

— Всё верно, — сказал он. — Алкаш я.

Я ошарашенно посмотрел на него.

— Но вы же не просто «алкаш». Вы — возрастной человек с алкогольной зависимостью!

Дед Вася засмеялся.

— Ох, насмешил. Вася я. Дед Вася. Старый дед. А инвалид вот Витёк, — он показал на Витька. — С детства инвалид. Но мужик хороший.

Витёк кивнул.

— Человек с особенностями...

— Ну чего пристал? — перебил он меня. — Смотри, а то пойдёшь лесом, как тот пудурас.

Мимо проходил мужик с портфелем, на которого Витёк показывал пальцем без маникюра.

— Эй! — крикнул Витёк. — Пудурас!

Мужик остановился.

— Сам пудурас! — ответил он.

— Ну вот, — сказал Витёк.

— Что «вот»?

— Ничего.

Мужик пошёл дальше.

Я стоял с открытым ртом.

— Он не обиделся? — спросил я.

— А чё обижаться? — пожал плечами Витёк. — Мы же по-дружески.

В моем веке после такой сцены понадобилось бы написать три объяснительные, извиниться перед четырьмя группами населения, провести тренинг и уволить всех участников. Здесь всё заняло семь секунд без последствий.

Я пошёл дальше. На улице ко мне подбежала собака. Она виляла хвостом и обнюхивала меня. Невдалеке стояла бабка и кричала:

— Жучка! Сука, иди сюда!

Я замер.

— Простите, — сказал я, — а что вы сказали?

— Я собаку зову, — ответила бабка. — Сука она у меня. Девочка. Иди сюда, сука!

Собака радостно подбежала к бабке. Я смотрел на это и не верил своим ушам. В моём времени слово «сука» стало таким ругательным, что его избегали произносить даже в отношении собак. А здесь это было обычное название для женской особи собаки.

— А вы не боитесь, что кто-то обидится? — спросил я.

— Собака, что ли, обидится? На что? — удивилась бабка.

— На слово «сука». Окружающие. Оно же оскорбительное.

— Для кого? — спросила бабка. — Для меня? Или для суки? Она не обижается, вон хвостом виляет.

Я посмотрел на собаку. Она действительно виляла хвостом и смотрела на хозяйку преданными глазами.

— Не обижается, — признал я.

— Ну и чего пристал? — сказала бабка и ушла. С собакой женского пола.

Дома я включил телевизор. На экране пел Леонид Куравлёв голосом Валерия Золотухина. Прямо в камеру он тыкал пачку «Мальборо». Я аж подпрыгнул на диване.

— Пап!

— Чего?

— Смотри! Сигареты!

— Ну?

— В телевизоре!

— Ну.

— Прямо показывают!

— Ну.

— А где цензура?!

Папа посмотрел на меня.

— Какая цензура?

— Пачку должны замазать! Чёрным квадратом! Или вообще убрать! Нельзя же показывать рекламу сигарет!

Папа посмотрел на телевизор, потом на меня.

— Это не реклама, — сказал он. — Это артист поёт. А его герой курит. И что?

— Но дети же смотрят!

— Ну. Дети и так знают, что люди курят и это вредно. Фильм ведь не о том, как курят.

— Но они же увидят!

— Увидят, — спокойно ответил папа. — И что? Увидят пачку сигарет. Они в любом магазине лежат. Это не страшнее, чем увидеть буханку хлеба.

Я открыл рот и закрыл. Папа открыл форточку и закурил. Дымок потянулся на улицу.

Я выключил телик и включил радио. Детский хор пел. Солировал Серёжа Парамонов:

«Вдоль по Питерской, да по Тверской-Ямской...»

Я прислушался к словам.

«Сладку водочку, да наливочку...»

Я снова подпрыгнул.

— Пап! Они поют про водку!

— Ну?

«...из полуведра...»

— Дети! Детским хором! Про водку!

— Ну, народная песня, — пожал плечами папа. — Из песни слова не выкинешь, это тебе не Сталина на Ленина менять. А что?

— А если такое заменили бы? На лимонад или пирожки.

— Зачем?

— Чтобы дети не думали о водке!

Папа засмеялся.

— Дети и так знают, что такое водка. И что её пьют взрослые. И что детям её пить нельзя. Никакой тайны. Они об этом не думают, просто поют.

Я замолчал.

Посмотрел на папу.

Потом на телевизор.

Потом на пачку «Примы» на столе.

Потом на сковородку, которая всё ещё стояла немытой на плите.

Потом в окно — на колонку, из которой прохожие спокойно пили воду.

Потом на себя — маленького, случайно заброшенного на пятьдесят лет назад.

И вдруг понял главное. В 1976 году люди ещё не знали, сколько всего им нельзя. Они курили в квартирах. Пили воду из колонки. Ходили в школьной форме. Получали двойки. Называли старого человека старым. Инвалида — инвалидом. Негра — негром. Алкаша — алкашом. Собаку — сукой. Ругались и тут же мирились. Смеялись. Пели про водку в детском хоре.

Жили.

И им почему-то это было нормально, никто не обращал внимания.

— Пап, — спросил я.

— Чего?

— А через пятьдесят лет всё это будет запрещено?

Папа подумал.

— Что именно?

Я опять обвёл взглядом.

Посмотрел на сигарету.

На телевизор.

На сковородку.

На колонку за окном.

На всех этих людей — деда Васю, Равиля, Витька, негров из мединститута, бабку с сукой. Я их не видел, но они будто выстроились под окнами и ждали моего вопроса.

— Да всё, — сказал я. — Всё это.

Папа долго смотрел на меня. Потом выпустил дым и сказал:

— Странные вы тогда будете люди.

Я промолчал.

Потому что знал: он прав.

Потом я вернулся в свой год. Не скажу как, сам не понял.

Без дыма в комнате всё-таки лучше. А остальное...

Не заметишь сам, так тебе напомнят.

Зачем?

ЖОПА.

У нас. Она самая. Чисто вымытая и прикрытая квадратиками.

Детям это слово не читать!

Хотя его и не цензурят, в отличие от...