Ползут, чтоб вновь родиться в Вифлееме

Закладка:

Джоан Дидион

Ползут, чтоб вновь родиться в Вифлееме

Для Кинтаны

Всё шире – круг за кругом – ходит сокол,

Не слыша, как его сокольник кличет;

Всё рушится, основа расшаталась,

Мир захлестнули волны беззаконья;

Кровавый ширится прилив и топит

Стыдливости священные обряды;

У добрых сила правоты иссякла,

А злые будто бы остервенились.

Должно быть, вновь готово откровенье

И близится Пришествие Второе.

Пришествие Второе! С этим словом

Из Мировой Души, Spiritus Mundi,

Всплывает образ: средь песков пустыни

Зверь с телом львиным, с ликом человечьим

И взором жестким и пустым, как солнце,

Влачится медленно, скребя когтями,

Под возмущенный крик песчаных соек.

Вновь тьма нисходит; но теперь я знаю,

Каким кошмарным скрипом колыбели

Разбужен мертвый сон тысячелетий,

И что за чудище, дождавшись часа,

Ползет, чтоб вновь родиться в Вифлееме.

У.Б. Йейтс

Я училась мужеству у Будды, Иисуса, Линкольна, Эйнштейна и Кэри Гранта.

Мисс Пегги Ли

Joan Didion

Slouching towards Bethlehem: Essays

Copyright © 1961, 1964, 1965, 1966, 1967, 1968 by Joan Didion

© Елена Смотрова, перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке. No Kidding Press, 2022

Предисловие

Эта книга называется «Ползут, чтоб вновь родиться в Вифлееме», потому что уже несколько лет стихотворение Йейтса, которое напечатано на первой странице, звенит у меня в ушах так, словно его вживили туда хирургическим путем. Кружение полета, сокол, который не слышит сокольника, взор жесткий и пустой, как солнце, – эти образы служили для меня ориентиром, и только на их фоне в том, что я слышала, видела и обдумывала, кажется, появлялась хоть какая-то логика. То же название носит эссе, написанное по итогам моих поездок в район Хейт-Эшбери в Сан-Франциско. Из всего сборника именно это эссе мне было важнее всего написать, и оно единственное после публикации привело меня в уныние. Тогда я впервые в жизни имела дело напрямую с признаками тотального разобщения, доказательством того, что мир распадается на части: я отправилась в Сан-Франциско, потому что несколько месяцев не могла работать, меня парализовало убеждение, что письмо – дело несвоевременное, что привычный мне мир больше не существует. Чтобы когда-нибудь вновь взяться за работу, мне нужно было примириться с беспорядком. Вот почему это эссе было для меня таким важным. Но когда оно увидело свет, я поняла, что как бы прямо я ни выражалась, до львиной доли читателей, даже тех, кому понравился мой текст, достучаться у меня не получилось, не получилось объяснить, что речь идет о чем-то более масштабном, чем кучка детей, обвешанных фенечками. Радиоведущие звонили мне домой, желая обсудить (в прямом эфире) «мерзости» Хейт-Эшбери, а знакомые наперебой поздравляли с тем, что у меня получилось закончить работу «как раз вовремя», потому что «мода прошла,fini, kaput». Полагаю, всех пишущих временами посещает подозрение, будто никто их не слушает, но мне показалось тогда (вероятно, потому что это эссе так много для меня значило), что впервые в своей жизни я не получила ни единого отклика по существу.

Почти все собранные здесь очерки были написаны для журналов в 1965, 1966 и 1967 годах, и – предвосхищая вопрос – большая их часть появилась «по моей инициативе». По редакционному заданию я ездила в Кармел-Вэлли, чтобы написать об институте Джоан Баэз, а также на Гавайи; кажется, про Джона Уэйна я тоже писала по заданию, эссе о «морали» мне заказал «Американ сколар», а о «самоуважении» – «Вог». Тринадцать из двадцати очерков были опубликованы в «Сатердей ивнинг пост». Мне нередко пишут откуда-нибудь вроде Торонто с просьбой (и даже требованием) объяснить, как же мне совесть позволяет публиковаться в «Сатердей ивнинг пост». Ответ лежит на поверхности. Там с большим пониманием относятся к желанию автора писать на определенные темы, готовы платить столько, чтобы он мог это делать хорошо, и тщательно следят за тем, чтобы в законченный материал не вносились правки. Временами приходится отказываться от нюансов интонации, но я не считаю, что это хоть сколько-то меня компрометирует. Конечно, не каждое эссе в этом сборнике говорит в строгом смысле о всеобщем распаде, о крушении мира, и утверждать обратное было бы хвастливо и самонадеянно. Многие из них – скромные личные зарисовки. Но поскольку я не бесстрастный хроникер и не пишу о том, что мне не интересно, то мое письмо, порой непреднамеренно, отражает мои мысли и чувства.

Не знаю, что еще сказать об этих эссе. Можно было бы упомянуть, что заниматься некоторыми из них мне понравилось больше, чем другими, но ни одно не далось мне легко, да и времени на них было потрачено, возможно, больше, чем они того стоили; что каждый раз во время работы над текстом наступает момент, когда я сижу в комнате, буквально погребенная под кипой листов, исписанных негодными зачинами, в попытке соединить хоть два слова, и кажется, будто я только что перенесла небольшой инсульт, после которого потеряла речь, хотя со стороны повреждений не заметно. Когда я писала «Ползут, чтоб вновь родиться в Вифлееме», я действительно заболела как никогда прежде. Мне было так больно, что я не спала ночами и почти круглые сутки пила джин с горячей водой, чтобы притупить боль, следом добавляла декседрин, чтобы развеять туман от джина, и в таком состоянии садилась писать. (Хотелось бы мне, чтобы всё выглядело так, словно я работала из чистого профессионализма, стремясь успеть в срок, но это было бы не совсем правдой; сроки сдачи у меня были, но и время для меня тогда было неспокойное, и подобно тому, как джин заглушал боль, работа помогала справляться с тревогой.) Что еще сказать? Я не умею брать интервью. Я избегаю ситуаций, когда приходится разговаривать с чьим-то агентом. (Это избавляет меня от необходимости писать о большинстве актеров, что само по себе плюс.) Я не люблю звонить и даже не стану считать, сколько раз я садилась на кровать в каком-нибудь из мотелей «Бест вестерн» с утра пораньше и пыталась заставить себя набрать номер помощника окружного прокурора. Мое единственное преимущество как журналиста – субтильная комплекция, ненавязчивый характер и невротическое косноязычие, из-за которых люди забывают о том, что мое присутствие

Закладка:

I. Как живут в золотом краю

О некоторых мечтателях золотой мечты

Это история о любви и смерти в золотой стране, и начинается она с земли. Долина Сан-Бернардино раскинулась к востоку от Лос-Анджелеса, в часе езды по одноименному шоссе, но на окрестности она похожа мало: это не прибрежная Калифорния с ее субтропическими сумерками и мягкими западными ветрами с Тихого океана, а Калифорния суровая, куда из-за гор пробивается дух пустыни Мохаве, земля, на которую обрушиваются с перевалов со скоростью сто миль в час сухие раскаленные порывы Санта-Аны, что стонет в эвкалиптовых рощах и расшатывает нервы. В октябре ветер особенно невыносим, дышать тяжело, и на холмах стихийно вспыхивают пожары. Дождей не было с апреля. Каждое слово раздается истошным криком. Это сезон самоубийств, разводов и колючего страха, который охватывает душу с каждым порывом ветра.

Когда-то этот зловещий край населяли мормоны, потом они ушли, но к тому времени здесь уже успели прорасти первые апельсиновые деревья, и следующие сто лет в долину стекались те, кто рассудил, что заветные плоды принесут им процветание, а сухой воздух можно и потерпеть. Они привезли с собой со Среднего Запада строительные технологии, кулинарные рецепты и молитвы, которые попытались привить на новое место. Привой прижился, но причудливым образом. В этом уголке Калифорнии можно за всю жизнь ни разу не попробовать артишок, ни разу не встретить ни католика, ни иудея. Здесь проще набрать специальный номер, чтобы прослушать молитву, чем купить книгу. Здесь когда-то верили в буквальное толкование Книги Бытия, а теперь – в буквальное толкование сюжета «Двойной страховки», и никто не заметил, как произошла подмена. Это край начесов на головах, брюк капри и девушек, чьи жизненные перспективы сводятся к белому платью в пол, рождению дочери по имени Кимберли, Шерри или Дебби и стремительному разводу в Тихуане, за которым следует возвращение в парикмахерский колледж. «По молодости ума-то не было», – говорят они без сожаления и с надеждой смотрят в будущее. А будущее в золотом краю всегда безоблачно, потому что прошлого здесь никто не помнит.

Здесь дуют горячие ветра, старые порядки уже не в ходу, число разводов вдвое превышает средние показатели по стране, а каждый тридцать восьмой живет в трейлере. Это место – конечный пункт для всех приезжих, всех, кому надоел холод, прошлое и старые порядки. Здесь ищут новой жизни, и поиски эти ведутся в привычных местах: в кино и на страницах газет. Дело Люсиль Мэри Максвелл Миллер – таблоидный памятник этой новой жизни.

Сначала представьте себе Баньян-стрит, потому что именно здесь всё и случилось. Добраться до Баньян-стрит можно, если ехать из Сан-Бернардино на запад по бульвару Футхилл – шоссе 66 – мимо сортировочной станции железной дороги Санта-Фе и мотеля «Форти уинкс». Мимо еще одного мотеля – девятнадцати оштукатуренных типи («Ночую в вигваме и очень рад – нет применения лучше для ваших деньжат!»). Мимо гоночной трассы Фонтана и церкви Назарянина, мимо ресторана «Питстоп-э-гоу-гоу», сталелитейного завода корпорации «Кайзер стил», через городок Ранчо-Кукамонга до ресторана-бара и кофейни «Капу-каи» на пересечении шоссе 66 и Карнелиан-авеню. Если подняться по авеню от «Капу-каи» (что означает «запретное море»), вы увидите бьющиеся на ветру флаги, которые обозначают границу района.

«Полуакровые ранчо! Кафе! Травертиновые полы в прихожей! Первый взнос $95». Следы замысла, вышедшего из-под контроля, обломки Новой Калифорнии. Дальше по Карнелиан-авеню вывески редеют; на смену однотипным цветным домикам приходят выцветшие бунгало, то тут, то там мелькают худощавые заросли винограда, кое-где показываются курицы. Затем дорога резко идет вверх по крутому холму, вот уже и бунгало всё меньше, и здесь, пустынная и разбитая, под сенью эвкалиптов и лимонных рощ, лежит Баньян-стрит.

Как и от многого в этих краях, от Баньян-стрит веет чем-то чудны́м и неестественным. Лимонные деревья, посаженные у подножия подпорной стенки высотой в три-четыре фута, что поддерживает дорогу со стороны крутого откоса, открывают взгляду лишь густую, чрезмерно пышную, жутковато глянцевую листву будто из ночного кошмара. Опавшая эвкалиптовая кора покрыта толстым слоем пыли, подходящее прибежище для змей. Камни не похожи на обычный булыжник: кажется, что это последствия какого-то замолчанного тектонического события. Валяются жестяные садовые грелки и бачок унитаза. По одну сторону улицы раскинулась плоская долина, по другую – прямо над лимонными рощами – грозно нависает с высоты в девять, десять, одиннадцать тысяч футов горная гряда Сан-Бернардино. В полночь на Баньян-стрит не видно ни зги, а тишину нарушает лишь ветер в эвкалиптах и приглушенный собачий лай. Где-то неподалеку, наверное, псарня, а может, это не собаки, а койоты.

Именно по Баньян-стрит ночью 7 октября 1964 года Люсиль Миллер возвращалась домой из круглосуточного супермаркета «Мейфер». Светила тусклая луна, дул ветер, у Люсиль Миллер закончилось молоко. Именно на этой улице около половины первого ночи ее «фольксваген» 1964 года выпуска внезапно остановился, воспламенился и начал гореть. В течение часа и пятнадцати минут Люсиль Миллер металась взад-вперед по улице и звала на помощь, но машин не было, и на помощь никто не пришел. К трем часам ночи огонь наконец потушили, постовые Калифорнийского дорожного патруля дописывали отчет, а Люсиль Миллер всё еще всхлипывала и не могла связать двух слов: когда машина загорелась, внутри спал ее муж. «Что я скажу детям, когда в гробу… в гробу ничего не будет? – проревела она подруге, которую вызвали для оказания моральной поддержки. – Как я им скажу, что от него ничего не осталось?»

На самом деле что-то всё же осталось, и неделей позже оно лежало в закрытом бронзовом гробу, усыпанном розовыми гвоздиками, в часовне похоронного дома Дрейпера. Около двухсот человек, пришедших проститься с усопшим, внимали старейшине Роберту Дентону, адвентисту седьмого дня церкви Онтарио, который вещал о «гневе бушующем, обрушившемся на нас». Для Гордона Миллера, уверял он, «не будет больше смерти, волнений души, недоразумений». Старейшина Ансель Бристоль поминал «этот скорбный час». Старейшина Фред Дженсен вопрошал: «Ибо какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?» С неба капал мелкий дождь, благословляя иссушенную землю, женский голос затянул «Под сенью рук Христа». Для вдовы церемонию записали на пленку, поскольку сама она находилась в тюрьме округа Сан-Бернардино без права выйти под залог по обвинению в убийстве первой степени.

Люсиль Миллер, разумеется, была из приезжих. Она перебралась сюда из прерий в поисках чего-то, что увидела в кино или услышала по радио, – типичная для Южной Калифорнии история. Миллер родилась

Закладка:

В те дни на последней неделе съемок почти все актеры, занятые в «Сыновьях Кэти Элдер», разъехались по домам; остались только исполнители главных ролей: Уэйн, Мартин, Эрл Холлиман, Майкл Андерсон-младший и Марта Хайер. Хайер почти не было видно, но то и дело кто-нибудь ее упоминал, обыкновенно как «нашу девушку». Эти актеры провели вместе уже девять недель, шесть из них в Дуранго. В Мехико-сити всё было несколько иначе. Сюда любят ездить жены – покупать сумки, ходить на вечера Мерл Оберон и разглядывать ее картины. Но Дуранго не то. От одного лишь названия кружится голова. Страна мужчин. Место, где начинается Запад. В Дуранго росли мексиканские кипарисы, бежал водопад, трещали гремучие змеи. Погода давала о себе знать – из-за холода по вечерам натурные съемки дважды откладывались до переезда в павильоны Чурубуско. «Это из-за нашей девушки, – объясняли мне. – Девушку нельзя держать на таком холоде». В Дуранго готовил Генри Хэтэуэй;гаспачо, ребрышки и стейки заказывал с авиадоставкой из «Сэндз» Дин Мартин; в Мехико-сити он хотел готовить сам, но администрация отеля «Бамер» не разрешила ему поставить в номере кирпичную печь для барбекю. «Если вы не побывали в Дуранго, вы всё пропустили», – говорили актеры между собой, иногда в шутку, а иногда всерьез, и в конце концов присказка прижилась. Дуранго – потерянный рай.

Мексико-сити не Дуранго, но и не Беверли-Хиллз. Больше на той неделе в Чурубуско никто не снимал, и внутри просторного павильона, на двери которого висела табличка LOS HIJOS DE KATIE ELDER, а вокруг на ярком солнце стояли перечные деревья, можно было хотя бы на время выстроить особый мир мужчин, которые любят делать вестерны, мир дружеской преданности и добродушных шуток, сентиментальных признаний и общих сигар, бесконечного потока обрывочных воспоминаний; мир разговоров у костра, единственная цель которых – чтобы в ночи, на ветру, шорох в траве и листьях прерывался человеческим голосом.

– У меня на съемках как-то случайно ударили каскадера, – говорил Хэтэуэй между дублями тщательно срежиссированной сцены драки. – Как же его звали? Он еще женился на Эстель Тейлор. Познакомился с ней в Аризоне.

Вокруг него собиралась съемочная группа, сигары переходили из рук в руки. Тонкое искусство постановочного боя требовало сосредоточения.

– Я только раз одного парня ударил, – поделился Уэйн. – В смысле, случайно. Майка Мазурки.

– Интересный ты парень… Слышите, Герцог только одного человека в жизни ударил. Майка Мазурки.

– Интересный выбор.

Вокруг шепчутся.

– Это был не выбор, я случайно.

– Могу себе представить.

– Еще бы.

– Боже! Майк Мазурки!

Беседы не смолкали. Там был Уэб Оверлендер, который гримировал Уэйна уже двадцать лет, сутулый, в синей ветровке, он раздавал всем пластинки «Джуси фрут». «Спрей отнасекомых, – ворчал он. – Тоже мне. Видали мы ваш спрей от насекомых в Африке, ага. Помните Африку?» Или: «Моллюскина пару. Тоже мне. В пресс-туре „Хатари!“ мы ими объелись. Помните „Букбайндерс“?» Был там и Ральф Волки, который последние одиннадцать лет тренировал Уэйна, в неизменной красной бейсболке и с вырезкой статьи Хедды Хоппер про Уэйна. «Эта Хоппер просто невероятная, – повторял он снова и снова. – Не чета всем этим писакам. Те только и твердят болен-болен, болен-болен. А у него боли, кашель, работа целыми днями, и онникогда не жалуется. Да у этого парня лучшие хуки со времен Демпси, какое „болен“?»

И, конечно, там был сам Уэйн, с боем вписывающий 165-ю картину в свой послужной список. В шпорах тридцатитрехлетней давности, пыльном шейном платке, голубой рубашке. «Для таких фильмов несложно подобрать одежду, – поделился он. – Можно надеть голубую рубашку, а в Долине памятников – желтую». Уэйн носил относительно новую шляпу, в которой до смешного походил на Уильяма Харта. «У меня была любимая кавалерийская шляпа, но я одолжил ее Сэмми Дэвису. А он ее вернул в таком состоянии, что уже не наденешь. Наверное, пока он ее носил, каждый подходил к нему и хлопал по макушке со словами: „Окей, Джон Уэйн…“ Мол, в шутку».

Этот Джон Уэйн торопился работать, заканчивал картину с ужасной простудой и мучительным кашлем. Уставал к концу дня настолько, что на площадке для него держали наготове кислородный ингалятор. И всё равно не было ничего важнее Кодекса. «Ну и парень… – говорил он о репортере, который чем-то ему не угодил. – Я не скрываю, что лысею. И что оброс жирком в талии. У кого его нет в пятьдесят семь? Тоже мне новости! А он всё не унимается!»

Уэйн умолк на мгновение, готовясь раскрыть суть претензии, корень недовольства, нарушение правил, которое беспокоило его больше, чем возможные неточности в цитировании, больше, чем намек на то, что времена Ринго Кида остались в прошлом. «Приходит без приглашения, я всё равно его впускаю. И вот мы сидим, пьем мескаль из кувшина для воды».

Уэйн снова затих, значительно посмотрел на Хэтэуэя, собираясь с силами, чтобы огласить невероятную развязку. «Так его потом до номерапровожатьпришлось».

Затем они поспорили о достоинствах разных профессиональных бойцов, о цене «Джим Бима» в песо. Поспорили о диалогах.

– Он, может быть, и суровый парень, Генри, но я всё же сомневаюсь, что он так легко отказался бы отБиблиисвоей матери.

– А мне нравится удивлять.

Затем они перекинулись шутками о спортивной диете.

– Знаешь, почему это называют соусом памяти? – спросил Мартин, подняв миску с чили.

– Почему?

– Потому чтоутром ты его точно вспомнишь!

– Слышишь, Герцог? Вот почему это соус памяти.

Потом они с энтузиазмом принялись расписывать по шагам массовую драку, которая всегда есть в фильмах с Уэйном. Нужна она по сюжету или нет, без нее картины не будет, потому что эта компания слишком любит снимать подобные сцены. «Смотри, было бы забавно: Герцог подхватывает парня, а потом Дино и Эрл вдвоем выталкивают его вон.Как вам такое?»

Они общались старыми анекдотами; их товарищество скрепляла печать незлобивых старомодных острот о женах – укротительницах и воспитательницах. «Сеньоре Уэйн взбредает в голову лечь попозже и пропустить стаканчик бренди перед сном. И весь вечер превращается в „Да, Пилар, ты права, дорогая. Да, я постоянно над тобой издеваюсь, ты права, Пилар, я невыносим“».

– Слышали? Герцог говорит, Пилар в него столом швырнула.

– Герцог, кстати, вот смешно будет. Ты же палец сегодня ушиб? Пойди к врачу, пусть забинтует, а дома покажи Пилар и скажи, что это она столом

Закладка:

– И заберутся, не сомневайтесь, – выкрикнула девушка, которая уже выразила поддержку мисс Баэз, зачитав Наблюдательному совету отрывок из труда Джона Стюарта Милля «О свободе». – Небось, и подзорную трубу с собой прихватят.

– Это неправда, – запричитала миссис Петкасс. – У нас из трех окон в спальнях и одного в гостиной только и видно, что ваш институт. Куда еще нам прикажете смотреть?

Мисс Баэз тихо сидела в первом ряду. На ней было синее платье с длинными рукавами, на воротничке и манжетах – ирландское кружево. Руки сложены на коленях. Выглядит она восхитительно, лучше, чем на фотографиях: похоже, камера подчеркивает индейские черты ее внешности, но совсем не передает точеные скулы, ясный взгляд и – что больше всего поражает – абсолютную прямоту и отсутствие какого бы то ни было лукавства. В ней чувствуется природный такт, именно таких женщин в былые времена называли леди. «Негодяйка, – прошипел старик в галстуке-бабочке на застежке, завсегдатай подобных собраний, назвавшийся „ветераном двух войн“. – Спаниэль». Похоже, этим он намекал на длину волос мисс Баэз и сейчас пытался привлечь ее внимание, постукивая тростью, но она не отрывала взгляда от кафедры. Спустя некоторое время Джоан Баэз поднялась со своего места и подождала, пока в зале воцарится молчание. Ее противники сидели в напряжении, готовясь вскочить и яростно отбить любую ее попытку защитить свою позицию, Институт, бородатых мужчин, демонстрации «как в Беркли» и беспорядки в целом.

«Вы все переживаете из-за того, что ваши дома за сорок и пятьдесят тысяч долларов упадут в цене, – наконец медленно проговорила она ясным и тихим голосом, невозмутимо глядя на совет. – Скажу лишь одно. Я вложила в Кармел-Вэлли большестатысяч долларов и тоже беспокоюсь о своей собственности». Собственница натянуто улыбнулась доктору и миссис Петкасс, после чего в полной тишине снова опустилась на место.

Интересная девушка, она вполне могла бы заинтересовать Генри Джеймса в те времена, когда он продумывал образ Верины Таррант из «Бостонцев». Джоан Баэз выросла среди проповедников из среднего класса; отец ее был квакером и учителем физики, оба деда – протестантскими священниками, по линии матери – Шотландской епископальной церкви, по линии отца – Методистской церкви Мексики. Родилась Джоан на Стейтен-Айленде, но воспитывалась на задворках академического сообщества по всей стране. Пока Баэз не попала в Кармел, родных мест у нее не было. Когда Джоан пора было идти в старшие классы, отец преподавал в Стэнфорде, так что она пошла в старшую школу Пало-Альто, где разучила «Дом восходящего солнца» на гитаре фирмы «Сирс, Ройбук и K°», попыталась освоить вибрато, постукивая пальцем по гортани, и попала в газеты за отказ покидать школу во время учебной воздушной тревоги. Когда пришло время Джоан идти в колледж, ее отец преподавал в Массачусетском технологическом институте и Гарварде, так что она поступила в Бостонский университет, но через месяц бросила учебу и какое-то время пела в кофейнях по всей Гарвард-сквер. Ей не слишком нравилась такая жизнь («Они только и делают, что лежат на пледах, курят траву и занимаются прочими подобными глупостями», – говорила о своих местных знакомых внучка священнослужителей), но другой она еще не знала.

Летом 1959 года друг отвез ее на первый фестиваль фолк-музыки в Ньюпорте. Она въехала в город на катафалке марки «Кадиллак», на боку которого красовалась надпись «Джоан Баэз», спела несколько песен для тринадцати тысяч человек – так началась ее новая жизнь. С выходом первого альбома она стала самой успешной фолк-певицей в истории. К концу 1961 года на студии «Авангард» вышел ее второй альбом, по продажам уступивший разве что Гарри Белафонте,The Kingston TrioиThe Weavers. Джоан съездила в свое первое большое турне, дала концерт в Карнеги-холле, билеты на который расхватали за два месяца до даты выступления, и отказалась от мероприятий на общую сумму в сто тысяч долларов, потому что решила работать лишь несколько месяцев в году.

Джоан Баэз оказалась в нужном месте в нужное время. У нее был небогатый репертуар из баллад Чайльда («Ну почему Джоан никак не бросит петь „Мэри Гамильтон“?» – будет сокрушаться Боб Дилан позже), она никогда не отрабатывала свой чистый сопрано и раздражала особенно придирчивых слушателей тем, что напрочь игнорировала дух исполняемого материала и пела всё «печальным голосом». Однако Джоан Баэз оседлала волну моды на фолк на самом ее гребне. Она умела достучаться до слушателей, что было не под силу ни блюстителям чистоты жанра, ни более коммерческим фолк-проектам. Ее никогда не интересовали деньги, впрочем, музыка сама по себе ее тоже не слишком волновала. По-настоящему ее интересовала та особая связь, которая возникала у нее с аудиторией. «Мне проще всего строить отношения с десятью тысячами людей, – признавалась она. – Сложнее всего – с кем-то одним».

Ни тогда, ни позднее она не стремилась развлекать; ей хотелось затрагивать души людей, выстраивать эмоциональную сопричастность. К концу 1963 года она нашла в протестном движении нечто, на что смогла направить свое эмоциональное переживание. Она пела в черных колледжах, вечно рвалась туда, где баррикады: в Сельму, Монтгомери, Бирмингем. Она пела у мемориала Линкольну после Марша на Вашингтон. Она заявила Налоговой службе, что не собирается платить шестьдесят процентов налога со своего дохода, которые, по ее подсчетам, должны были пойти на военные нужды. Она стала голосом протеста, хотя, любопытным образом, всегда держалась в стороне от самых неоднозначных акций движения. («Мне довольно быстро надоели все эти южные марши, – скажет она позже. – И популярные артисты, которые нанимают маленькие самолеты и летят в захолустные городки на 35 тысяч жителей»). Джоан записала лишь несколько альбомов, но успела попасть на обложку журнала «Тайм». Ей было всего двадцать два года.

Джоан Баэз стала знаменитостью раньше, чем оформилась как личность, и, подобно другим людям схожей судьбы, в каком-то смысле пала незадачливой жертвой того, что в ней видели, как о ней писали и чего от нее хотели или не хотели другие. Ей приписывали разнообразные роли, но все они – вариации на одну и ту же тему. Она – мадонна недовольных. Заложница протестного движения. Несчастная анализантка. Певица, которая не хотела учиться петь; бунтарка, которая слишком быстро водит свой «ягуар»; Рима, что прячется в джунглях среди птиц и оленей. Но прежде всего, она девушка, которая «чувствует», которая цепляется за дерзкую и болезненную юность, вечно раненая, вечно молодая. Теперь, достигнув возраста, когда раны затягиваются, хотим мы того или нет, Джоан Баэз почти не покидает Кармел-Вэлли.

Несмотря на то что любая инициатива Баэз в глазах общественности округа Монтерей непременно приобретает зловещую окраску, то, что на самом деле происходит в Институте изучения проблем

Закладка:

Газовый обогреватель то тускнеет, то разгорается, мисс Баэз смотрит на него, кутаясь в свободное шерстяное пальто. «Все говорят, я политически наивна. Так и есть, – говорит она, недолго помолчав. Джоан часто признается в этом незнакомым людям. – Как и те, кто занимается политикой. Иначе мы бы столько не воевали, не так ли?»

Открывается дверь, и входит невысокий мужчина среднего роста в самодельных сандалиях. Это Мануэль Гринхилл, менеджер мисс Баэз. Он работает с ней уже пять лет, но еще ни разу не был в Институте и ни разу не встречался с Айрой Сэндперлом.

– Наконец-то! – восклицает Сэндперл, вскакивая. – Тот самый бестелесный голос из телефона во плоти! Мэнни Гринхиллсуществует! И Айра Сэндперл тоже! Вот он я! Вот подлец!

Если у вас нет особых знакомств в тайных кругах протестного движения, встречи с мисс Баэз добиться сложно. В «Авангарде», Нью-Йоркском лейбле, на котором записывается Джоан, дают только бостонский номер Мэнни Гринхилла. «Попробуйте этот: код 415, префикс ДА 4, номер 4321», – хрипло диктует Мэнни Гринхилл. Это номер книжного магазина Кепплера в Пало-Альто, где когда-то работал Айра Сэндперл. В магазине записывают, кто звонил, узнают в Кармел-Вэлли, готовы ли там выслушать звонившего, и только тогда перезванивают и дают искомый номер. Однако и там вам ответит не сама мисс Баэз: трубку возьмет оператор телефонной службы. Он запишет номер, и, если вам повезет, через несколько дней или недель вам перезвонит Джуди Флинн, секретарша мисс Баэз. Мисс Флинн обычно сообщает соискателям, что «попробует связаться» с мисс Баэз. «Я ни с кем не встречаюсь, – отвечает та, ради кого задумывался этот сложный клубок неправильных номеров, отключенных телефонов и неотвеченных вызовов. – Я запираю ворота и надеюсь, что никто не придет. Но меня не оставляют в покое. Кто-то всё равно разбалтывает кому попало, где я живу».

Живет она уединенно. Читает, разговаривает с теми, кому разболтали, где она живет, иногда вместе с Айрой Сэндперлом бывает в Сан-Франциско, где встречается с друзьями и обсуждает движение за мир. Видится она в основном с двумя своими сестрами и Айрой. Она уверена, что дни, проведенные в Институте за разговорами с Сэндперлом, делают ее ближе к счастью, нежели всё, чем она занималась до сих пор. «И, конечно, пение мне в этом совсем не помогало. Я часто стояла на сцене и думала: „Я получаю тысячи долларов, и за что?“» О деньгах она распространяться не хочет («Кое-какие деньги у меня есть»), о своих планах ничего определенного не говорит. «Кое-что хочется попробовать. Рок-н-ролл и классическую музыку. Но я не собираюсь переживать из-за хит-парадов и продаж, потому что какой в этом смысл?»

Впрочем, где именно она хочет оказаться – вопрос открытый. Он ставит в тупик саму мисс Баэз и еще больше – ее менеджера. Когда его спрашивают о планах его самой знаменитой подопечной, Мэнни Гринхиллу остается только говорить о «массе планов», «новых направлениях» и «ее собственном выборе». Наконец, он цепляется за удобную тему: «Знаете, она недавно снялась в документальном фильме для канадского телевидения, у „Вэрайети“ отличный отзыв, давайте прочитаю».

Мэнни Гринхилл начинает читать. «Посмотрим… Вот они говорят: сначала „планировалось двадцатиминутное интервью, но когда представители канала Си-би-эс из Торонто увидели отснятый материал, они решили уделить особую…“ – он прерывается. – О, вот это вам интересно будет… Посмотрим. Они цитируют, что она говорит о мире… ну, вы знаете… вот она говорит: „Каждый раз, когда я приезжаю в Голливуд, меня тошнит“… так, это пропустим… вот… „она один в один изобразила Ринго Старра и Джорджа Харрисона“, – вот это возьмите, это отлично».

Мэнни Гринхилл надеется убедить мисс Баэз написать книгу, сняться в фильме и взяться уже наконец за рок-н-ролл. Доходы он обсуждать отказывается, хотя признается, вдруг сникнув, что «вэтомгоду выйдет немного». Мисс Баэз позволила ему запланировать на 1966 год только один концерт (против обычных тридцати), за всю свою карьеру согласилась только на одно частное выступление и не появляется на телевидении. «Что ей делать на шоу Энди Уильямса?» – пожимает плечами Гринхилл.

– Однажды она спела с ним песню Пэта Буна, – добавляет он, – то есть она вполне способна на такое, но всё же. Чтобы она там пела с подтанцовкой – это совершенно не наш стиль». Гринхилл отслеживает политические выступления мисс Баэз и старается сделать так, чтобы ее имя не использовал кто попало. «Мы считаем так: если ее упоминают, значит, это концерт. А если ее не упоминают и мероприятие оказывается ей не по душе, то она может и свалить». Мэнни уже смирился с тем, что немалую часть расписания Джоан занимает Институт. «Знаете, – признается Гринхилл. – Я всегда поощрял ее политическую активность. Сам я в этом не участвую, но я заинтересованная сторона». Щурясь от солнца, он добавляет: «А может, я просто слишком стар для такого».

Поощрять «политическую активность» мисс Баэз по сути означает поощрять в ней чувствительность, потому что политика по-прежнему остается для нее делом, как она сама говорила, «смутным». Ее подход к политике инстинктивен и прагматичен и в чем-то напоминает подход Лиги женщин-избирательниц. «Честно говоря, коммунизм меня разочаровал», – вот ее последнее высказывание по теме. О недавних событиях пацифистского движения она говорит следующее: «Сжигать повестки в армию бессмысленно, сжигать себя еще более бессмысленно». В старших классах школы Пало-Альто она отказывалась соблюдать учебную тревогу не из теоретических соображений; она делала это потому, что «так было логичнее», ей казалось, что «учебная тревога не имеет смысла, неужели они все правда думали, что смогут спрятаться в убежище и выжить на запасах воды в канистрах».

Закладка:

«То есть, допустим, выделят средства на разработку нового вида пластика…» – задумчиво произносит мистер Ньюман, а мистер Леммон тут же подхватывает его мысль: «Что тогда станет с гуманитарными исследованиями?»

Со встречи каждый уходит польщенным, а Центр процветает. Собственно, почему бы и нет? Однажды утром я беседовала с супругой одного из крупных спонсоров на террасе Центра в ожидании, пока нам нальют готовый «мартини» из бутылки и пока доктор Хатчинс найдет минутку перекинуться парой слов. «Я на этих заседаниях, конечно, почти ничего не понимаю, – призналась она. – Но выхожу всегда окрыленная».

1967

Свадьба с налетом абсурда

В Лас-Вегасе, округ Кларк, штат Невада, двое могут пожениться, если невеста поклянется, что ей уже исполнилось восемнадцать (или у нее есть письменное согласие родителей), а жених – что ему уже исполнился двадцать один (или у него есть письменное согласие родителей). За разрешение на заключение брака придется заплатить пять долларов. (По воскресеньям и в праздничные дни – пятнадцать. Суд округа Кларк выдает разрешение в любое время дня и ночи, прерываясь лишь с полудня до часу, с восьми до девяти вечера и с четырех до пяти утра.) Больше ничего не нужно. В штате Невада, единственном среди всех Соединенных Штатов, не требуют ни результатов анализа крови, ни ожидания до и после выдачи разрешения на брак. Если ехать из Лос-Анджелеса через Мохаве, то посреди пустыни, задолго до того, как огни Лас-Вегаса замаячат на горизонте, в лунном пейзаже меж гремучих змей и мескитовых деревьев вырастают знаки «Хотите пожениться? Бесплатная справочная – первый съезд со Стрипа». Вероятно, в четверг, 26 августа 1965 года, между 21:00 и полуночью брачная индустрия Лас-Вегаса достигла пика своей операционной эффективности; этот в иных отношениях ничем не примечательный четверг был, согласно президентскому указу, последним днем, когда любой мужчина мог избежать призыва в армию, заключив брак. Властью, данной округом Кларк и штатом Невада, сто семьдесят одну пару объявили мужем и женой, а шестьдесят семь из них услышали заветную фразу из уст мирового судьи мистера Джеймса Бреннана. Мистер Бреннан провел одну свадьбу в отеле «Дюны» и еще шестьдесят шесть – в своем кабинете. С каждой пары он взял по восемь долларов. Одна из невест одолжила фату другим шестерым. «Вместо пяти минут я тратил по три на пару, – позднее рассказывал мистер Бреннан о своем подвиге. – Мог бы поженить их всех разом,en masse, но это ведь люди, а не скот. Им хочется по высшему разряду – не каждый же день вступаешь в брак».

Но чего на самом деле хочется людям, заключающим брак в Лас-Вегасе, если говорить об их «желаниях» в самом широком смысле, – занятная и противоречивая история. Лас-Вегас, как ни одно другое американское поселение, полон аллегорий и крайностей, он экстравагантен и соблазнителен в своей продажности и обещании сиюминутных удовольствий; здесь правят бал бандиты, девушки по вызову и служащие дамских комнат с амилнитритовыми попперсами в нагрудных карманах форменных рубашек. Практически все отмечают, что в Лас-Вегасе не существует «времени», здесь нет ни дня, ни ночи, ни прошлого, ни будущего (редкое казино в Лас-Вегасе обращалось с понятием времени столь бесцеремонно, как «Гарольдс клаб» в Рино, где днем и ночью в случайное время выходил размноженный на мимеографе «бюллетень» с новостями из внешнего мира); нет там и сколько-то логичного представления о том, в какой точке пространства находишься. Вот ты стоишь на шоссе посреди огромной недружелюбной пустыни и смотришь на восьмидесятифутовую мерцающую вывеску, на которой написано «Звездная пыль» или «Дворец Цезаря». Допустим. Но что это объясняет? Ни того, ни другого географически здесь быть не может, отсюда и ощущение, что любое событие в этом городе не имеет никакого отношения к «реальной жизни». Карсон и Рино – это типичные фермерские городки американского Запада, за которыми стоит некий исторический императив. Но Лас-Вегас – другое дело. Он как будто существует лишь в глазах смотрящего. Этот город интригует и удивляет, и всё же мне неясно, откуда в таком месте у людей берется нестерпимое желание надеть атласное свадебное платье цвета слоновой кости от Присциллы Киддер с отделкой кружевом шантильи, зауженными рукавами и пристежным шлейфом.

Тем не менее брачная индустрия Лас-Вегаса взывает именно к этим человеческим порывам. «Искренность и достоинство с 1954 года» – гласит вывеска одной из свадебных часовен. В Лас-Вегасе таких часовен девятнадцать, и каждая из них в отчаянной борьбе за клиентов обещает более оперативные, качественные, и, по умолчанию, искренние услуги, чем соседняя: «Лучшие свадебные фото!», «Граммофонная запись бракосочетания!», «Церемония при свечах!», «Номера для новобрачных!», «Бесплатный трансфер из мотеля к месту бракосочетания и обратно!», «Церковные и гражданские церемонии!», «Гримерка!», «Цветы!», «Кольца!», «Дадим объявление в газете!», «Предоставим свидетелей!», «Обеспечим местом на парковке!» Эти услуги, как и почти всё в Лас-Вегасе (бани, обналичивание чеков, продажа и аренда шуб из шиншиллы), доступны круглые сутки, семь дней в неделю. Вероятно, в Лас-Вегасе свадьба – тот же покер: надо играть, пока карта идет.

Что касается часовен Стрипа с их колодцами желаний, бумажными витражами и искусственными цветами, больше всего в них поражает то, что они существуют не только ради простого удобства и не только затем, чтобы танцовщицы и начинающие артисты могли узаконить случайную связь. Конечно, случается и такое. (Однажды около одиннадцати вечера я видела, как из часовни вывалилась невеста в ярко-оранжевом мини-платье с копной огненных волос. Ее поддерживал жених, похожий на никому не нужного племянника, которого в фильмах про мафию убивают первым. «Мне надо забрать детей! – вопила невеста. – Надо встретить няню, у меня в полночь выступление». «Что тебе точно надо, – говорил ей жених, распахивая дверь кадиллака и наблюдая, как она заваливается на сиденье, – так это протрезветь».) И всё же свадьба в Лас-Вегасе – это не только вопрос «удобства». Здесь продают «милую свадьбу под ключ», факсимильную копию

Закладка:

Когда я в прошлый раз была в одном из ресторанов на Лас-Вегас-стрип, за соседним столом праздновали очередную свадьбу. Церемония состоялась только что; на невесте всё еще было свадебное платье, у матери – бутоньерка. Скучающий официант разливал по нескольку глотков розового шампанского («за счет заведения») всем, кроме невесты – ей по возрасту еще не полагалось. «Тут нужно что-нибудь покрепче», – с мрачной усмешкой процедил отец невесты только что обретенному зятю; непременные шутки о первой брачной ночи звучали чересчур оптимистично: с одного взгляда на невесту становилось понятно, что она беременна. Выпили еще по бокалу шампанского (уже не за счет заведения), как вдруг невеста залилась слезами. «Всё было так мило, – всхлипывая, проговорила она. – Прямо как я мечтала».

1967

Ползут, чтоб вновь родиться в Вифлееме

Основа расшатывалась. Страну захлестнула волна уведомлений о банкротстве и объявлений о публичных торгах; сообщения о бытовых убийствах, пропавших без вести детях и брошенном жилье стали обычным делом, а вандалы писали с ошибкой слова из четырех букв на стенах домов. Люди исчезали семьями, оставляя за собой шлейф поддельных чеков и документов о конфискации имущества. Подростки перемещались между пылающими городами, отторгая от себя прошлое и будущее подобно тому, как змеи сбрасывают кожу. Этих детей не научили играть в игры, скрепляющие общество воедино, и теперь научиться этому им было неоткуда. Пропадали люди. Пропадали дети. Пропадали родители. Оставшиеся дежурно заявляли о пропаже в полицию, а затем возвращались к своей жизни.

Страна не была охвачена революцией. Страна не находилась под осадой вражеских войск. Этой страной были Соединенные Штаты Америки на исходе холодной весны 1967-го, когда рынок развивался стабильно, уровень валового национального продукта был высок, великое множество сознательных людей верило в высокие общественные идеалы и казалось, что самые смелые надежды вот-вот станут реальностью, а светлое будущее нации уже не за горами. Но мечтам этим не суждено было сбыться, и люди всё отчетливее это понимали и готовились к худшему. Ясно было только одно: мы абортировали самих себя и потерпели неудачу, устроив кровавое месиво, так что я не придумала ничего более подходящего, чем отправиться в Сан-Франциско. В Сан-Франциско, где внутреннее кровотечение уже начало окрашивать ткани общества. В Сан-Франциско, куда стекались со всей страны пропавшие дети, которые теперь называли себя «хиппи». Тогда, на исходе холодной весны 1967-го, я и сама не знала, чего ищу в Сан-Франциско, а потому решила остаться там на некоторое время и постепенно обзавелась друзьями.

Объявление на Хейт-стрит в Сан-Франциско:

На прошлую Пасху

Мой Кристофер Робин из дома ушел.

Позвонил лишь разок,

И с тех пор уж не слышно о нем.

Он вернуться домой обещал,

Но как будто с концами пропал.

С апреля, десятого дня, ничего не слыхать.

Если на Хейт он, скажите ему про меня.

Мне невмочь уж скучать,

Пусть вернется сейчас.

Если денег на хлеб уже нет,

Я пришлю, получить бы ответ.

Мне так нужен хоть лучик надежды,

Что когда-нибудь станет как прежде,

Если встретится вам он на улице Хейт,

Сообщите об этом Марии скорей.

От него я хоть весточки жду,

Ведь так сильно его я люблю!

С любовью,

Мария

Мария Пенс,

12702, округ Малтнома,

Портленд, Орегон, 97230

503 /252-2720

Я разыскиваю человека по кличке Глаз-алмаз – говорят, что сегодня днем у него на Хейт-стрит дела, – и потому внимательно смотрю по сторонам, притворившись, что читаю объявления в «Психоделической лавке», когда какой-то парнишка лет шестнадцати-семнадцати садится на пол неподалеку от меня.

Спрашивает: «Что-то ищешь?»

Отвечаю, что, в общем-то, нет.

«Уже три дня сам не свой», – начинает парень. Затем рассказывает, что ширяется метом, о чем я уже догадалась: он даже не стал спускать рукава, чтобы скрыть следы от уколов. Он приехал из Лос-Анджелеса несколько недель назад (сколько именно, не помнит), а теперь собирается в Нью-Йорк, если найдет попутку. Показываю ему объявление, в котором обещают подвезти до Чикаго. Парень спрашивает, где это. Интересуюсь, откуда он. «Отсюда», – отвечает он. Нет, а вообще? «Сан-Хосе, Чула-Виста, не знаю. Моя мать в Чула-Висте».

Через несколько дней я встречаю его в парке Золотые Ворота, где играютGrateful Dead. Спрашиваю, нашел ли он попутку до Нью-Йорка. «Говорят, в Нью-Йорке голяк», – бросает он.

В тот день Глаз-алмаз на Улице так и не появился, но мне сказали, что, возможно, я застану его дома. Три часа дня, Глаз-алмаз еще не вставал. На диване в гостиной кто-то лежит, на полу, под плакатом Аллена Гинзберга, спит какая-то девушка, еще пара девушек в пижамах заливают кипятком растворимый кофе. Одна из них знакомит меня со своим другом на диване. Тот протягивает руку для приветствия, но не встает, потому что голый. У нас с Глазом-алмазом есть общий знакомый, но при посторонних он его имени не называет. «Тот, с кем ты разговаривала», «человек, о котором я говорил» – так он его обозначает. Тот человек – коп.

В комнате очень жарко, девушке на полу нездоровится. Глаз-алмаз говорит, что она спит уже сутки. «Вопрос, – обращается он ко мне. – Хочешь травы?» Я говорю, мне пора идти. «Хочешь, – говорит Глаз-алмаз, – бери». Когда-то он прибился к «Ангелам» в Лос-Анджелесе, но с тех пор прошло уже несколько лет. «Я тут подумал, – делится он, – основать улетную религиозную секту. Назову „Подростковая миссия“».

Дон и Макс хотят сходить поужинать, но, поскольку Дон увлекся макробиотикой, мы

Закладка:

– Вечно ты про эти хозяйственные, – говорит Джефф.

– Потому что я в таком уже работала.

Дебби затирает ноготь о ремень своей замшевой куртки. Она раздражена: ноготь сломался, а у меня в машине нет средства для снятия лака. Я обещаю отвезти ее на квартиру друзей, где она сможет поправить маникюр, но что-то меня беспокоит, и, мешкая с зажиганием, я задаю вопрос, который давно вертится у меня на языке. Я прошу ребят вспомнить свое детство и рассказать, кем они хотели стать, когда вырастут, каким видели свое будущее.

Выкинув в окно бутылку из-под колы, Джефф говорит: «Вообще не помню, чтобы думал об этом». «А я когда-то хотела быть ветеринаром, – отвечает Дебби. – Теперь больше думаю о том, чтобы стать художницей, моделью или косметологией заняться. Или еще чем-нибудь в этом роде».

Мне часто приходится слышать об одном копе, офицере Артуре Джеррансе, имя которого превратилось здесь, на Улице, в синоним непримиримости. Однажды Макс сказал о нем: «Это наш офицер Крапке». Максу он не слишком симпатичен, потому что офицер Джерранс задержал его этой зимой после фестиваля «Хьюман би-ин» в парке Золотые Ворота, того самого фестиваля, где бесплатно балдели то ли двадцать, то ли десять тысяч человек, то ли сколько-то еще, и с тех пор почти каждый в Хейт-Эшбери хоть раз попадался в руки Джерранса. Возможно, чтобы избежать культа личности, офицера перевели в другое место, и я встречаюсь с ним не в отделении у Парка, а в Центральном, на Гринвич-авеню.

Мы расположились в комнате для допросов, но вопросы на этот раз задаю я. Джерранс молод, светловолос и осторожен, и я начинаю не спеша. Спрашиваю, что он считает «главными проблемами» Хейт-стрит.

Офицер Джерранс задумывается. «Главные проблемы… – наконец говорит он. – Я бы сказал, это наркотики и несовершеннолетние. Несовершеннолетние и наркотики, вот, пожалуй, главные проблемы».

Записываю.

– Я на минутку, – говорит Джерранс и выходит. Вернувшись, он сообщает, что я не имею права вести интервью без разрешения начальника полиции Томаса Кэхилла.

– А пока что, – добавляет он, указывая на блокнот, где у меня записано «главные проблемы: несовершеннолетние и наркотики», – мне придется это забрать.

На следующий день я подаю запрос на интервью с Джеррансом и, заодно, Кэхиллом. Спустя несколько дней мне перезванивают.

– Мы наконец получили ответ на ваш запрос от начальника, – говорит сержант. – Он сказал, ни при каких обстоятельствах.

Я спрашиваю, почему мне ни при каких обстоятельствах нельзя поговорить с офицером Джеррансом. Оказывается, он участвует в нескольких судебных делах, по которым как раз начинаются слушания. Спрашиваю, почему нельзя поговорить с начальником отделения Кэхиллом. У начальника неотложные дела. Спрашиваю, можно ли побеседовать хоть с кем-то из департамента. «Нет, – отвечает сержант, – на данный момент это невозможно». Это был мой последний официальный разговор с Департаментом полиции Сан-Франциско.

Мы с Норрисом стоим у парка Пэнхендл. Он говорит, что всё уже улажено и его друг отвезет меня в Биг-Сур. Я отвечаю, что на самом деле хотела бы провести несколько дней с ним, его женой и всеми, кто живет с ними в доме. Норрис говорит, что было бы гораздо проще, если бы я приняла кислоты. Я говорю, что вряд ли смогу отвечать за свою реакцию. Он отвечает, что ж, тогдатрава, и сжимает мне руку.

Однажды Норрис спрашивает, сколько мне лет. Отвечаю: тридцать два. Несколько минут он переваривает услышанное, но берет себя в руки. «Ничего, – говорит он. – Старые хиппи тоже бывают».

Вечер вполне приятный, толком ничего не происходит. Макс приводит свою чувиху, Шэрон, на Склад. Склад, где живет Дон и неопределенное число других людей, на самом деле вовсе не склад, а гараж опечатанной гостиницы. Склад задумывался как тотальный театр, нескончаемый хэппенинг, и мне здесь всегда хорошо. То, что произошло в этих стенах десять минут назад или случится через полчаса, как правило, не задерживается в голове. Кто-нибудь здесь всегда занят чем-то интересным, например, готовит световое шоу, и повсюду можно увидеть интересные предметы вроде старого туринга «Шевроле», который служит кроватью, большого американского флага, реющего в темноте где-то под потолком, или мягкого кресла, подвешенного на балках наподобие качелей для эйфорических опытов сенсорной депривации.

Склад мне особенно нравится тем, что сейчас здесь живет мальчик по имени Майкл. Его мать, Сью-Энн, милая бледная девушка, постоянно на кухне, тушит морскую капусту или печет макробиотический хлеб, пока Майкл развлекается с ароматическими палочками, стучит в бубен или качается на облезлой деревянной лошадке. Таким я его впервые и увидела: светловолосый мальчик, чумазый и бледный, верхом на лошадке, с которой сошла вся краска. Единственное, что освещало тогда Склад, – синий театральный прожектор, и в его лучах этот маленький мальчик что-то тихо напевал деревянной лошадке. Майклу три года. Он смышленый, но пока не говорит.

Сегодня вечером Майкл пробует зажечь свои ароматические палочки, приходит привычное количество людей, и все они постепенно собираются в комнате Дона, усаживаются на кровати и передают друг другу косяки. Появляется Шэрон, она очень возбуждена. «Дон, – кричит она, не переводя дыхания, – я раздобыла немного СТП». Тогда СТП действительно был событием; пока еще никто толком не знал, что это такое, и найти его было относительно сложно (хотя всего лишь относительно). Шэрон, опрятной блондинке, около семнадцати, но на вопрос о ее возрасте Майкл отвечает уклончиво. Через месяц ему нужно явиться в суд, и обвинение в сексуальных действиях в отношении несовершеннолетней ему сейчас совсем ни к чему. Родители Шэрон уже не жили вместе, когда она видела их в последний раз. Она не скучает ни по школе, ни по чему-то еще из прошлой жизни, не хватает ей только младшего брата. «Я хочу привезти его сюда, – поделилась однажды она. – Ему сейчас четырнадцать, идеальный возраст. Я знаю, в какую школу он ходит. Как-нибудь просто поеду и заберу его».

Время идет, и я теряю нить разговора, а когда снова подхватываю, Макс рассказывает, как красиво Шэрон моет посуду.

– Потому что этоправдаочень красиво, – объясняет она. –От и до. Смотришь, как по тарелке сбегает голубая капля моющего средства, как расплываются кружочки жира… в общем, иногда можно просто залипнуть.

Уже скоро, через месяц или чуть позже, Макс и Шэрон собираются уехать в Африку, а потом в Индию, где они смогут жить натуральным хозяйством. «У меня есть трастовый фондик, – объясняет Макс. – Так что у полиции и таможни не должно возникнуть вопросов, но вообще хочется жить тем, что приносит земля. В городе можно и траву найти, и кислоту, допустим, но мы уедем и будем жить в гармонии

Закладка:

Не Джейн Лиш, а кто-то другой всё же дает мне адрес Честера Андерсона: Аргуэлло, дом 443, – но такого адреса не существует. Звоню жене человека, сообщившего мне адрес, и она говорит, на самом деле дом номер 742.

– Но не ходите туда, – предупреждает она.

Я говорю, что позвоню.

– Номера нет, – отвечает она. – Не могу вам его дать.

– Аргуэлло, дом 742, – напоминаю я.

– Нет, – говорит она. – Не знаю. Не ходите туда. А если пойдете, не упоминайте ни моего имени, ни имени моего мужа.

Ее муж – профессор кафедры английского языка в Государственном колледже Сан-Франциско. Я решаю временно отложить вопрос Честера Андерсона.

Паранойя пронимает,

В твою жизнь заползает

– песняBuffalo Springfield.

Поездка в Малакофф-Диггинс уже не кажется такой заманчивой, но Макс зовет в гости, посидеть с ним, когда он в следующий раз будет принимать кислоту. Том тоже примет, да и Шэрон, наверное, а может быть, присоединится и Барбара. Уже почти неделю мы не можем договориться, потому что Макс и Том трипуют под СТП. Они не в восторге от СТП, но у него есть свои достоинства. «Передний мозг чуток работает, – говорит Том. – Под СТП я могу писать, под кислотой – нет». В этот момент я впервые слышу, что под кислотой что-то становится невозможным и что Том, оказывается, пишет.

Отто чувствует себя получше: он узнал, что плохо ему было не от кокаина с мукой. Оказалось, что он подцепил ветрянку, когда сидел с детьми участниковBig Brother and the Holding Company, пока группа играла концерт. Я иду навестить Отто и встречаю Вики, которая живет у него и иногда поет вместе сJook Savages. Вики бросила школу в Лагуна-Бич, «потому что подхватила мононуклеоз», поехала в Сан-Франциско заGrateful Deadи осталась в городе «на какое-то время». Ее родители развелись, и с отцом, который работает на телевидении в Нью-Йорке, она не видится. Несколько месяцев назад он снимал на Хейт документальный сюжет и пытался ее разыскать, но не смог. Позже отец написал Вики письмо с адреса матери, в котором призывал ее вернуться в школу. Вики думает, что когда-нибудь, может, и вернется, но сейчас не видит в этом смысла.

Мы – Чет Хелмс и я – едим темпуру в Японском квартале, и Чет делится со мной озарениями. Еще пару лет назад он только и делал, что путешествовал автостопом, но теперь он управляет «Авалоном», летает через океан посмотреть, чем живет лондонская сцена, и выдает фразы наподобие: «Чтобы внести ясность, я бы хотел предложить свою классификацию элементов первобытной религии». Сейчас он заговорил о Маршалле Маклюэне и о том, что печатному слову конец, капут и крышка. «„Ист-Виллидж азер“ – одна из немногих газет, которые до сих пор получают прибыль, – делится он. – Об этом писали в „Бэрронс“».

В парке Пэнхендл сегодня должна играть новая группа, но у них сломался усилитель, поэтому я сижу и слушаю разговор двух девочек лет, наверное, семнадцати. Одна из них ярко накрашена, на второй – «ливайсы» и ковбойские сапоги. Сапоги не выглядят нарочито – кажется, что она приехала с ранчо каких-то две недели назад. Я задаюсь вопросом, что она делает в этом парке, зачем пытается подружиться с городской девчонкой, которая смотрит на нее свысока, но ответ находится быстро: так и вижу, как за все старшие классы эту неказистую угловатую девчушку из глубинки ни разу не позвали в кино под открытым небом или выпить пива на берегу реки где-нибудь в Рино субботним вечером, и она решает сбежать. «Я кое-что знаю про однодолларовые бумажки, – говорит она. – Если найти ту, у которой в одном углу „ми“ и в другом углу „ми“, то в Далласе за нее дадут пятнадцать».

– Кто даст? – спрашивает городская девчонка.

– Не знаю.

«Сегодня в мире только три факта имеют значение», – сказал мне однажды вечером Чет Хелмс. Мы сидели в «Авалоне» под вспышками большого стробоскопа, в разноцветных лучах прожекторов среди флуоресцентных росписей и многочисленных старшеклассников, делавших вид, что их уносит. Акустическая система в «Авалоне» выдает 126 децибел на сто футов, но для Чета Хелмса звук, как воздух, просто существует и совсем не мешает говорить. «Во-первых, бог умер в прошлом году, в прессе были некрологи. Во-вторых, половина населения уже моложе двадцати пяти лет или скоро будет». Молодой человек потряс бубном в нашу сторону, и Чет благодушно улыбнулся ему в ответ. «И в-третьих, – продолжил он, – у них есть двадцать миллиардов долларов на бездумные траты».

Наступает четверг, один из множества, и Макс, Том, Шэрон и, может быть, Барбара готовятся принять кислоту. Закинуться собираются в три часа. Барбара испекла хлеб, Макс нарвал в Парке цветов, Шэрон делает табличку на дверь с надписью: «Не беспокоить! Не звонить, не стучать и не беспокоить никаким другим образом. Всем любовь». Для санитарного инспектора, который должен приехать на этой неделе, и десятка сотрудников службы по борьбе с наркотиками, которые работают в округе, я бы, пожалуй, сформулировала это несколько иначе, но это табличка Шэрон и ее трип, так что не мне решать.

Закончив, Шэрон начинает суетиться. «Можно, я хотя бы новую пластинку поставлю?» – спрашивает она Макса.

– Том и Барбара хотят ее оставить на потом, когда унесет.

– Мне скучно сидеть просто так.

Шэрон вскакивает и уходит. Макс провожает ее взглядом и говорит: «Это я называю докислотной напряжной трясучкой».

Барбары нигде не видно. Том ходит туда-сюда. «Вечно в последний момент столько всего надо сделать», – бормочет он.

– Кислота – коварная штука, – помолчав, произносит Макс. Он то включает, то выключает магнитофон. – Когда девчонка принимает кислоту одна, всё нормально, но если она живет с кем-то, вылезает вся ее раздражительность. И если в полтора часа перед кислотой что-то пойдет не так… – он хватает таракана, рассматривает его и добавляет. – У них там с Барбарой что-то случилось.

К нам заходят Шэрон и Том.

– Ты тоже бесишься? – спрашивает Макс у Шэрон.

Шэрон не отвечает.

Макс поворачивается к Тому.

– С ней всё в порядке?

– Да.

– Можем начать? – Макс уже на взводе.

– Не знаю, какие у нее планы.

– А у тебя?

– Мои планы зависят от ее планов, – Том забивает косяки, сперва натерев бумагу конопляной смолой собственного приготовления. Затем направляется с косяками в спальню, а Шэрон идет за ним.

– Так всегда бывает, когда собираешься закинуться, – говорит Макс. Спустя какое-то время он, просветлев, излагает целую теорию на этот счет. – Некоторым не нравится совсем терять себя, вот в чем проблема. Тебе бы не понравилось. Тебе бы,

Закладка:

Шэрон плавно заходит в комнату с улыбкой на лице. «Барбара вроде не против. Нам лучше. Раскурили косячок».

В 3:30 пополудни Макс, Том и Шэрон положили марки под язык, уселись рядом в гостиной и стали ждать прихода. Барбара осталась в спальне курить гашиш. За следующие четыре часа в комнате у Барбары один раз хлопнуло окно, в половине шестого на улице подрались дети. К вечеру, как обычно, задул ветер, заколыхалась занавеска. Кошка цапнула щенка на коленях у Шэрон. Не считая звуков ситара из магнитофона, до половины восьмого стояла полная тишина и никто не двигался. Затем Макс сказал: «Ого».

На Хейт-стрит я замечаю Глаза-алмаза: он садится в машину. До тех пор, пока мы не сворачиваем с Улицы, он вжимается в сиденье, чтобы его никто не заметил. Он хочет познакомить меня со своей чувихой, но сначала рассказывает, как открыл для себя благотворительность.

«Когда-то я был просто крепким парнем на мотоцикле, – говорит он, – но потом понял, что молодые люди не должны оставаться один на один с миром». У Глаза-алмаза ясный взгляд проповедника и убедительная речь торговца автомобилями. Образцовое порождение современного общества. Заглядываю ему в глаза, ведь как-то раз он признался, что умеет читать людей по взгляду, особенно если закинулся кислотой, что он и сделал сегодня около девяти утра. «Им следует помнить одно, – продолжает он. – Молитву Господню. Она выручит их не раз».

Глаз-алмаз достает из кошелька сложенное в несколько раз письмо – от девушки, которой помог. «Мой любящий брат, – говорилось в нем. – Я решила отправить тебе письмо, потому что я – часть тебя. Помни: если ты счастлив, значит, счастлива и я. Если ты…»

– Теперь я хочу построить дом, – рассказывает он дальше, – где человек любого возраста сможет найти приют, провести несколько дней, поговорить о своих проблемах.Любого возраста. У людей твоего возраста тоже наверняка есть проблемы.

Я говорю, что на дом нужны деньги.

– Я придумал, как заработать, – отвечает Глаз-алмаз и, помешкав секунду, делится открытием. – Я мог бы прямо сейчас заработать на Хейт восемьдесят пять долларов. У меня с собой сотня марок. Надо было сегодня до вечера разжиться двадцаткой долларов, иначе нас выгнали бы из квартиры. Я знал, у кого есть кислота, знал, кому она нужна. Ну и закупился.

С тех пор, как мафия взялась за ЛСД, объем сбыта вырос, а качество упало. …Историк Арнольд Тойнби отпраздновал свой 78-й день рождения в пятницу вечером, щелкая пальцами и постукивая ногой под Quicksilver Messenger Service…

– пара строк из одной утренней колонки Хёрба Кэна, которая вышла холодной весной 1967 года на закате западной цивилизации.

Когда я была в Сан-Франциско, марка или колпачок ЛСД-25 стоили три-пять долларов в зависимости от продавца и района. В Хейт-Эшбери немного дешевле, в Филлморе чуть дороже – там к ЛСД прибегали редко и в основном ради того, чтобы развести кого-то на секс, а торговали им продавцы тяжелых наркотиков, например, героина, или «хмурого». Многие виды кислоты смешивали с метедрином – торговое название метамфетамина, – потому что метедрин имитирует приходы, которых не дает кислота низкого качества. Никто не знает, сколько ЛСД в одной марке, но стандартная доза на прием – 250 микрограммов. Трава стоила десять долларов за пакет, пять долларов за спичечный коробок. Гашиш тогда считался «предметом роскоши». Амфетамины, или «спиды» – бензедрин, декседрин и особенно метедрин – ближе к лету начали пользоваться большей популярностью, чем в начале весны. Одни объясняли это присутствием Синдиката, другие – общим ухудшением обстановки, набегами банд и юных, временных или «липовых» хиппи, которым нравились амфетамины за иллюзию всесилия и бьющей ключом жизни. Там, где есть метедрин, нетрудно отыскать героин. Как мне объяснили, «можно напороться на слишком забористый кристалл, а хмурый успокаивает».

Чувиха Глаза-алмаза, Джерри, встречает нас у дверей. Это крупная энергичная девушка, которая работала в лагерях для девочек-скаутов во время летних каникул и занималась «соцобеспечением» в Вашингтонском университете, но потом решила, что «не повидала жизни», и переехала в Сан-Франциско. «А вообще, в Сиэтле была ужасная жара», – добавляет она.

«В первый же вечер, как я приехала, – рассказывает Джерри, – меня приютила девушка, с которой я познакомилась в „Синем единороге“. Я и выглядела как только что с дороги: с рюкзаком и всем таким». Затем Джерри поселилась в доме, которым заправляли «Диггеры», и там познакомилась с Глазом-алмазом. «А потом надо было немного обжиться, так что поработать толком пока не успела».

Спрашиваю Джерри, что у нее за работа. «Вообще я поэт, – говорит она, – но когда я приехала, у меня украли гитару, так что пока я на паузе».

– Принеси тетради, – командует Глаз-алмаз. – Покажи ей свои тетради.

Сначала Джерри возражает, но затем идет в спальню и приносит тетради, полные стихов. Я принимаюсь их листать, а Глаз-алмаз продолжает рассказывать о том, как он помогает людям. «Если кто на спидах сидит, я помогаю соскочить, – говорит он. – Ведь молодым это зачем? Чтобы не думать о ночлеге и еде».

– И сексе, – добавляет Джерри.

– Да. Под метом тебеничегоне нужно!

– А потом они могут на тяжелые перейти, – говорит Джерри. – Возьмем какого-нибудь метамфетаминового торчка. Если он уже подсел на иглу, то того и гляди скажет себе: «Что ж, почему бы разок не бахнуться хмурым».

Всё это время я читаю стихотворения Джерри. Это стихотворения совсем юной девушки, каждое выписано аккуратным почерком с завитушками. Розовые рассветы, посеребренные небеса. И если Джерри пишет «кристалл», речь совсем не о мете.

«Тебе бы снова начать писать», – ласково говорит Глаз-алмаз, но Джерри не обращает внимания. Она рассказывает, как вчера ей сделали сальное предложение. «Подходит ко мне посреди Улицы, предлагает шестьсот долларов за то, чтобы я поехала в Рино и там, ну, того».

– Он не только к тебе подходил, – говорит Глаз-алмаз.

– Если какая-то девчонка готова с ним ехать, ее дело, – говорит Джерри. – Только ко мне лезть не надо. – Она вытряхивает жестянку из-под тунца, которая служит нам пепельницей, и идет проведать спящую на полу девушку. Эта же девушка спала на полу, когда я впервые здесь оказалась. Она болеет уже неделю, дней десять. – Обычно, когда ко мне вот так подходят на Улице, – добавляет Джерри, – я даю в морду.

На следующий день я встретила Джерри в Парке и спросила, что с той

Закладка:

Макс рассказывает, как у них с Шэрон завязались отношения. «Когда я увидел ее в первый раз на Хейт-стрит, я обалдел. Нет, реально обалдел. Подошел, заговорил с ней о ее бусах, но мне на них было плевать». Шэрон жила в одном доме с другом Макса, и в следующий раз они увиделись, когда он принес приятелю бананы. «Это было во время бананового бума. Нужно было как-то заявить о себе, впарить им банановую кожуру. Мы с Шэрон были как дети – просто курили бананы и смотрели друг на друга, курили и смотрели».

Но Макс медлил. Во-первых, он думал, что Шэрон встречается с его другом. «Во-вторых, я не был уверен, что вообще хочу связываться с чувихой». Но когда он пришел в следующий раз, Шэрон была под кислотой.

– Все закричали: «А вот и человек-банан!» – перебивает Шэрон. – Я была просто в восторге.

– Она жила в этом сумасшедшем доме, – продолжает Макс. – Там был один парень, он только и делал, что кричал. Ему, видать, было в кайф покричать. Это был перебор.

– Макс всё еще держался подальше от Шэрон.

– Но потом она протянула мне марку, и я всё понял.

Макс немного походил между кухней и комнатой с маркой, раздумывая, принимать или нет. «А потом я решил, будь что будет. И всё. Потому что как только закидываешься маркой с той, от кого балдеешь, видишь, как в ее глазах тает весь мир».

– На свете нет ничего сильнее, – говорит Шэрон.

– И ничто этого не разрушит, – говорит Макс. – Пока оно само не закончится.

Нет сегодня молока —

И любовь моя ушла…

Конец моим надеждам —

Конец моим мечтам

– песня, которую я слышала каждое утро

на исходе холодной весны 1967 года

по местному радио Кей-эф-ар-си.

Глаз-алмаз и Джерри говорят, что хотят пожениться. Местный епископальный священник пообещал обвенчать их в парке Золотые Ворота. Они пригласили несколько рок-групп: «Пусть будет тусовка для всех». Брат Джерри тоже женится, но в Сиэтле. «Это любопытно, – задумчиво произносит Джерри, – у него будет самая что ни на есть традиционная свадьба, не то что наша».

– Придется на его свадьбу галстук надеть, – говорит Глаз-алмаз.

– Точно, – соглашается Джерри.

– Ее родители приезжали познакомиться, но оказались не готовы ко встрече со мной, – философски замечает Глаз-алмаз.

– Но в конце концов они дали нам благословение, – заключает Джерри. – В каком-то смысле.

– Ее отец подошел ко мне и сказал: «Позаботься о ней», – вспоминает Глаз-алмаз. – А мать сказала: «Не дай ей угодить за решетку».

Барбара испекла макробиотический яблочный пирог, и мы едим его вместе с Томом, Максом и Шэрон. Барбара рассказывает, как она научилась находить счастье в «женских занятиях». Они с Томом как-то уезжали жить к индейцам, и, хотя поначалу ей было трудно смириться с тем, что ее оттесняют в женское общество и исключают из мужских разговоров, вскоре она врубилась. «Вот это было прозрение», – говорит она.

Барбара вступила на так называемый женский путь, отказавшись практически от всего остального. Когда им с Томом, Максом и Шэрон нужны деньги, Барбара устраивается на неполный рабочий день, позирует или занимается с детьми в саду, но она предпочитает зарабатывать не больше десяти-двадцати долларов в неделю. Большую часть времени она ведет хозяйство и печет. «Показывать свою любовь таким образом… – говорит она, – не знаю, что может быть прекраснее». Когда я слышу о женском пути, что бывает часто, я каждый раз задумываюсь о слоганах вроде «Ничто так не скажет о любви, как свежая выпечка», о «загадке женственности» и о том, что люди с легкостью становятся бессознательными носителями ценностей, которые безжалостно отринули бы на сознательном уровне, но Барбаре этого не говорю.

Стоит погожий день, я еду по Улице и замечаю Барбару на светофоре.

Она спрашивает, чем я занимаюсь.

Просто катаюсь по округе.

– Улет, – отзывается она.

– На улице сегодня так хорошо, – говорю я.

– Улет, – соглашается она.

Барбара спрашивает, зайду ли я к ним. На днях, отвечаю я.

– Улет, – говорит она.

Я спрашиваю, не хочет ли она покататься по Парку, но она слишком занята. Вышла из дома купить шерсти для ткацкого станка.

Теперь, всякий раз замечая меня, Артур Лиш очень нервничает: на этой неделе «Диггеры» постановили, что не разговаривают с «вредителями от журналистики», то есть со мной. Я так и не связалась с Честером Андерсоном, но в парке Пэнхендл познакомилась с парнишкой, который назвал себя его «соратником». На нем черный плащ, черная фетровая шляпа с мягкими полями, бледно-фиолетовая толстовка с логотипом «Дочерей Иова» и солнечные очки; парень говорит, что его зовут Клод Хейворд, но это неважно, потому что для меня он просто Связной. «Дай-ка на тебя глянуть», – заявляет он.

Я снимаю темные очки, чтобы он увидел мои глаза. Он свои не снимает.

– Сколько тебе платят за такое вредительство в прессе? – спрашивает он для разогрева.

Я надеваю солнечные очки обратно.

«Есть только один способ его найти, – говорит Связной и тычет пальцем в сторону моего фотографа. – Бросай этого и иди на Улицу. Денег не бери, они не понадобятся». Он достает из-под плаща распечатанный на мимеографе листок с объявлением о занятиях в бесплатном магазине «Диггеров»: «Как избежать ареста, ИППП, изнасилований, в том числе групповых, беременности, избиений и голода». «Сходи, – говорит Связной. – Пригодится».

Я говорю, что подумаю, но пока мне хотелось бы встретиться с Честером Андерсоном.

«Если мы всё же решим с тобой поговорить, – сообщает он, – то скоро выйдем на связь». После он то и дело поглядывал на меня в Парке, но по номеру, который я оставила, так и не позвонил.

Темнеет, становится холодно, но еще слишком рано, чтобы встретить Глаза-алмаза в «Синем единороге», поэтому я звоню Максу в дверь. Открывает Барбара.

– У Макса и Тома, типа, деловая встреча, – говорит она. – Может, зайдешь позже?

Мне трудно представить Макса и Тома на деловой встрече, но через несколько дней в Парке я выясняю, в чем было дело.

«Привет, – говорит Макс. – Жаль, что не увиделись на днях, но мы тамделишкикое-какие обстряпали». Теперь я поняла. «Достали кое-что забористое», – говорит он и пускается в подробности. Сегодня в каждом третьем человеке в Парке мне чудится сотрудник службы по борьбе с наркотиками, и я пытаюсь сменить тему. Потом советую Максу быть на людях поосторожнее. «Слушай, я и так осторожен, – говорит он. – Осторожнее некуда».

К тому времени у меня появляется неофициальный запрещенный контакт в Департаменте полиции Сан-Франциско. Устроено это следующим образом: мы встречаемся с одним и тем же полицейским в разных неочевидных местах. Например, я

Закладка:

– Эти ребята не особо сообразительны, – говорит он мне однажды. – Любят рассказывать, что легко распознают полицейского под прикрытием, что знают, на какой машине он ездит. Но это не полицейские под прикрытием, это просто люди в штатском, которые, как и я, ездят на машинах без опознавательных знаков. Но агента они никогда не засекут. Агент под прикрытием не стал бы ездить на черном «форде» с рацией.

Он рассказывает мне о полицейском под прикрытием, которого перевели из отделения в этом районе, потому что считали, что он слишком на виду, слишком узнаваем. Его назначили в отдел по борьбе с наркотиками и по ошибке тут же отправили под прикрытием обратно в Хейт-Эшбери.

Коп вертит в руках ключи. «Так вот, знаете, насколько умны эти ребята? – говорит он наконец. – За первую неделю этот парень завел сорок три дела».

Jook Savagesустраивают вечеринку в честь Первого мая в Ларкспере. Если обитатели Склада поедут, то поеду и я, а Дон и Сью-Энн не против поехать, потому что трехлетний Майкл уже давно нигде не был. Воздух мягок, Золотые Ворота окутаны закатной дымкой. Дон спрашивает Сью-Энн, сколько ноток вкуса она различит в рисовом зернышке. Сью-Энн отвечает, что ей надо научиться готовить пищу, в которой побольше энергииян, потому что на Складе переизбытокинь, а я пытаюсь научить Майкла песенке «Братец Яков». Каждый ловит свой кайф, и поездка выходит очень приятная. Что очень кстати: наJook Savagesне явились даже самиJook Savages. Когда мы возвращаемся, Сью-Энн решает запечь яблоки, которых полно на Складе, Дон снова принимается за световое шоу, а я отправляюсь повидаться с Максом. «Во дают, – говорит Макс про выходку в Ларкспере. – Кто-то решает, что улетно было бы раскачать пятьсот человек в первый день мая, и это действительно так, но вместо этого они раскачивают самим себе последний день апреля, и всё срывается. Выгорит – хорошо. Нет – ну и ладно. Кому какое дело. Никому нет дела».

Какой-то парнишка со скобками на зубах играет на гитаре и хвастается, что достал последний СТП у самого мистера Кью, кто-то отвечает, что еще пять граммов кислоты появятся в течение месяца, но, в целом, сегодня в редакции «Сан-Франциско оракл» мало что происходит. Парень за чертежной доской выводит бесконечно маленькие фигурки, какие рисуют под спидами, а тот, что со скобками, наблюдает за ним. «Я застрелю свою жен-щи-ну, – тихо напевает он. – Она была… с дру-гим…» Кто-то занят нумерологическим анализом моего имени и имени моего фотографа. У фотографа – белизна и море («Если бы нужно было сделать вам бусы, я бы сделала белые», – говорят ему), у меня же обнаружился двойной символ смерти. Похоже, ничего интересного сегодня мы не дождемся, и нам предлагают отправиться в Японский квартал к некоему Сэнди, который покажет нам дзен-буддистский храм.

У Сэнди на коврике из искусственной травы сидят четыре парня и мужчина средних лет. Они потягивают анисовый чай и слушают, как Сэнди читает книгу Лоры Хаксли «Ты не мишень».

Мы садимся и присоединяемся к чаепитию. «Медитация – это кайф», – говорит Сэнди. У него бритая голова и ангельское лицо серийного убийцы из газетных сводок. Мужчину средних лет зовут Джорджем, и от его соседства мне не по себе: он в трансе и смотрит невидящим взглядом прямо на меня.

В голове у меня вертится мысль: «Либо Джорджмертв, либомывсе мертвы», – и вдруг звонит телефон.

– Просят Джорджа, – говорит Сэнди.

– Джордж, тебя к телефону.

– Джордж!

Кто-то машет рукой у него перед лицом, он наконец встает, кланяется и на цыпочках идет к двери.

– Пожалуй, допью его чай, – говорит кто-то. – Джордж, ты вернешься?

Джордж останавливается в дверях и смотрит на каждого из нас по очереди. «Да, сейчас», – резко отвечает он.

Знаете, кто первый вечный космонавт вселенной?

Первый, кто отправил дикие-дикие вибрации

В далекий космос, на суперстанции?

Песнь, что вечно он поет,

Меняет положение планет.

Но пока вы не решили, что я неразумен,

Я скажу – всё это о Нарада Муни

Он поет

ХАРЕ КРИШНА ХАРЕ КРИШНА

КРИШНА КРИШНА ХАРЕ ХАРЕ

ХАРЕ РАМА ХАРЕ РАМА

РАМА РАМА ХАРЕ ХАРЕ

– песня о Кришне. Слова Говарда Уилера, музыка Майкла Гранта.

Может быть, кайф не в дзене, а у Кришны за пазухой, так что я отправляюсь к Майклу Гранту, главному ученику Бхактиведанты Свами в Сан-Франциско. Майкл Грант дома с шурином и женой, миловидной девушкой в кашемировой кофте и с красной точкой на лбу.

– Я сблизился со Свами примерно в июле прошлого года, – рассказывает Майкл. – Видите ли, Свами приехал сюда из Индии и обосновался в ашраме на севере штата Нью-Йорк. Он жил в уединении и пел мантры. Пару месяцев. Вскоре я помог ему открыть представительство в Нью-Йорке. Теперь же это международное движение, мы несем учение с помощью песнопений. – Майкл перебирает красные деревянные бусины, и я вдруг замечаю, что все в комнате, кроме меня, босые. – Оно распространяется по миру, как лесной пожар.

– Если бы все пели мантры, – говорит его шурин, – не было бы проблем ни с полицией, ни с кем.

– Гинзберг называет пение экстазом, но Свами говорит, что это не совсем так, – Майкл пересекает комнату и поправляет на стене картину с младенцем-Кришной. – Жаль, что не получится сейчас познакомить вас со Свами, – добавляет он. – Он в Нью-Йорке.

– Экстаз – совсем неподходящее слово, – говорит шурин, который только об этом и думал. – Оно наводит на мысль о каком-то…мирскомэкстазе.

На следующее утро я захожу к Максу и Шэрон. Они в постели, раскуривают утренний гашиш. Шэрон как-то дала мне совет: даже половина косяка, даже всего лишь с травой, делает всякое пробуждение прекрасным. Спрашиваю Макса, что он думает о Кришне.

– От мантр можно улететь, – говорит он. – Но я возношусь на кислоте.

Макс передает косяк Шэрон и откидывается на кровать. «Жаль, что у тебя не получилось познакомиться со Свами, – говорит он. – Обалденный мужик».

Всякий, кто думает, что дело в наркотиках, всё равно что с мешком на голове ходит. Это общественное движение, романтическое по своей сути, которое неизменно возникает во времена социального кризиса. Темы не меняются. Возвращение в невинность. Воззвание к прежней власти. Тайны крови. Жажда трансцендентного, жажда очищения. На этих поворотах истории романтизм и оказывается в

Закладка:

– вопрос, который мне задал один психиатр из Сан-Франциско.

Во время моей поездки в Сан-Франциско политический потенциал этого, как тогда говорили, движения только начал становится очевидным. Он всегда был очевиден революционному ядру «Диггеров», чьи партизанские таланты тем летом оказались направлены на открытые столкновения и создание чрезвычайных ситуаций; он был очевиден многим «цивильным» врачам, священникам и социологам, которым довелось работать в Хейт-Эшбери, и стал бы очевидным любому, кто потрудился бы расшифровать коммюнике Честера Андерсона с призывом к действию или посмотреть, кто был зачинщиком уличных стычек, которые теперь задают тон всей жизни этого района. Чтобы его разглядеть, не нужно быть политологом. Парнишки из рок-групп разглядели, потому что часто оказывались непосредственными свидетелями событий. «В Парке у трибуны всегда есть человек двадцать-тридцать, – жаловался мне кто-то изGrateful Dead, – готовых собрать толпу и отправиться воевать».

Но особая прелесть этого политического потенциала, по мнению активистов, заключалась в том, что большинству жителей Хейт он был совершенно неочевиден, возможно, потому, что те немногие семнадцатилетние подростки, которым присущ реалистический взгляд на общество, не склонны жить в мареве романтического идеализма. Он не был очевиден и прессе, которая с разной степенью осведомленности освещала «феномен хиппи» как затянувшуюся мальчишескую выходку, или же как культурный авангард, который возглавляют мирные завсегдатаи Еврейской ассоциации молодых людей вроде Аллена Гинзберга, или как сознательный протест (сродни вступлению в Корпус мира) против культуры, которая породила пластиковую пищевую пленку и Вьетнамскую войну. Последняя точка зрения, «они-пытаются-нам-что-то-сказать», достигла своего пика, появившись на обложке «Тайм» («Хиппи презирают деньги – они называют их „капустой“»), и остается пускай невольным, но всё же самым примечательным свидетельством необратимых помех на линии связи между поколениями.

Поскольку сигналы, которые воспринимала пресса, были безупречны с точки зрения политического содержания, растущее напряжение в Хейт-Эшбери никто не замечал даже в тот период, когда там скопилась такая толпа наблюдателей от «Лайф», «Лук» и Си-би-эс, что наблюдали они по большей части друг за другом. Наблюдатели эти на слово верили тому, что говорила молодежь: мол, они поколение, отказавшееся от политической борьбы, поколение вне игр власть предержащих, а «Новые левые» – очередные корыстные выпендрежники.Ergo, никаких активистов в Хейт-Эшбери нет, по воскресеньям проходят всего лишь спонтанные демонстрации, вызванные, как и говорили «Диггеры», жестокостью полиции, бесправием несовершеннолетних, тем, что сбежавшие из дома подростки лишены права на самоопределение, и тем, что люди на Хейт-стрит умирают от голода, что это, если не Вьетнам в миниатюре.

Конечно, активисты – не те, чье мышление давно закоснело, а те, кто разделял творчески-анархический подход к революции, – давно разглядели то, что не смогла увидеть пресса: мы стали свидетелями чего-то очень важного. Мы стали свидетелями того, как кучка жалких необразованных детей отчаянно пыталась создать сообщество в социальном вакууме. Раз увидев этих детей, мы уже не могли закрывать глаза на этот вакуум, не могли больше притворяться, что распад связей в обществе обратим. Это не был привычный бунт поколений. Где-то между 1945 и 1967 годом мы забыли объяснить детям правила игры, в которую нам выпало играть. Быть может, мы и сами перестали верить в эти правила, а может, нам попросту не хватило мужества. Возможно, некому было завести разговор. Эти дети выросли вне заботливой сети двоюродных братьев и сестер, тетушек и бабушек, семейных врачей и добрых соседей, которые передают из поколения в поколение общественные ценности. Эти дети бесконечно переезжали: «Сан-Хосе, Чула-Виста, и вот я здесь». Они не столько бунтуют против общества, сколько ничего о нем не знают и способны лишь выдавать обратно некоторые из наиболее громких его контроверз: Вьетнам, пищевая пленка, таблетки для похудения, атомная бомба.

Они выдают ровно то, что им предлагают. Потому что не верят в слова; слова, как учит Честер Андерсон, – это удел серой массы, а мысль, которой нужны слова, – корыстный выпендреж; их лексикон состоит из банальностей, подсказанных обществом. Я, так уж вышло, до сих пор полагаю, что способность самостоятельно мыслить зависит от владения языком, и не испытываю никакого оптимизма, когда вижу детей, которые, имея в виду, что их родители разошлись, говорят, что они из «неполной семьи». Им шестнадцать, пятнадцать, четырнадцать лет, они всё младше, целая армия детей, которые ждут, что им подарят слова.

Питер Берг знает много слов.

– Питер Берг здесь? – спрашиваю я.

– Может быть.

– Вы Питер Берг?

– Да.

Причина, по которой со мной он своими словами делиться не спешит, в том, что три из известных ему слов – «вредительство от журналистики». Питер Берг носит золотую серьгу и, пожалуй, это единственный человек в Хейт-Эшбери, которому золотая серьга придает смутно зловещий вид. Он состоит в Мимической труппе Сан-Франциско, члены которой основали Фронт освобождения художников для тех, кто «стремится сочетать творческие порывы с участием в общественно-политическом процессе». Из этой труппы в 1966 году, во время беспорядков в Хантерс-Пойнте, и выросли «Диггеры». Тогда казалось, что раздавать еду и устраивать на улицах кукольные представления, в которых высмеивалась Национальная гвардия, – благое дело. Вместе с Артуром Лишем Питер Берг составляет теневое руководство «Диггеров», и именно он сначала сформулировал, а затем и запустил в прессу весть о том, что летом 1967 года Сан-Франциско наводнят двести тысяч нищих подростков. Наш единственный разговор с Питером Бергом был о том, что он считает меня лично ответственной за подписи к кубинским фотографиям Анри Картье-Брессона в журнале «Лайф», но мне нравится наблюдать за ним, когда он занят своими делами в Парке.

Дженис Джоплин поет сBig Brother and the Holding Companyв парке Пэнхендл, почти все вокруг под кайфом, приятная погода, воскресенье, время – где-то от трех до шести, и, как говорят активисты, обычно именно в эти три часа в Хейт-Эшбери что-то случается. И, конечно же, Питер Берг тут как тут. Он с женой, еще шестью или семью людьми, Связным Честера Андерсона, и, что странно, они в блэкфейсе.

Я говорю об этом Максу и Шэрон.

– Уличный театр, – объясняет мне Шэрон. – Должно быть улетно.

Мимы подходят ближе, и странности продолжаются. Во-первых, они бьют людей по голове игрушечными пластиковыми дубинками, а во-вторых, на спинах у них надписи: «СКОЛЬКО РАЗ ВАС НАСИЛОВАЛИ, ВОЛОСАТИКИ?», «КТО УКРАЛ МУЗЫКУ ЧАКА БЕРРИ?» и тому подобное. Они раздают листовки «Коммуникационной компании», которые гласят:

этим летом тысячи не-белых и не-благополучных скитальцев спросят почему вы отказались от того что им недоступно как вы с этим живете и почему ты с длинными волосами не педик они хотят присвоить хейт-стрит любой ценой, ЕСЛИ ВЫ НЕ ЗНАЛИ, К АВГУСТУ ХЕЙТ-СТРИТ ПРЕВРАТИТСЯ В КЛАДБИЩЕ.

Макс читает листовку и встает. «Как-то

Закладка:

Мне приходится остаться, потому что я ищу Отто. Я иду туда, где мимы встали кольцом вокруг черного парня. На все вопросы Питер Берг отвечает, что это уличный театр, и, полагаю, представление началось: сейчас они тычут в черного парня дубинками. Тычут, скалятся, раскачиваются на носках и ждут.

– Вы меня раздражаете, – говорит парень. – Я начинаю злиться.

Вокруг собрались еще несколько черных ребят. Они читают надписи на спинах и наблюдают.

– Только начинаешь злиться? – спрашивает кто-то из пришедших. – Тебе не кажется, что уже пора бы?

– Приятель, музыку Чака Берри никто некрал, – говорит черный парень, изучавший надписи на спинах. – Музыка Чака Берри для всех.

– Да? – говорит девушка в блэкфейсе. – А все – этокто?

– Ну, – мнется он. – Все. Кто в Америке.

– ВАмерике! – взвизгивает девушка в блэкфейсе. – Посмотрите только, он еще обАмерикерассуждает!

– Послушай меня, – беспомощно говорит он. – Погоди.

– А что этаАмерикадля тебя сделала? – усмехается девушка в блэкфейсе. – Белые подростки могут всё лето болтаться в Парке и слушать музыку, которую украли, потому что их богатенькие родители шлют им деньги. А тебе кто деньги шлет?

– Послушай, – говорит черный парень, повышая голос. – Если вы хотите устроить тут заварушку, то не стоит…

– Давай, головешка, расскажи нам, что стоит, а что не стоит, – перебивает его девушка.

Младший из блэкфейс-труппы, серьезный высокий парень лет девятнадцати-двадцати, мнется позади. Протягиваю ему яблоко и спрашиваю, что происходит. «Я с ними недавно, только начал вникать, но, понимаете, район захватывают капиталисты, и Питер… впрочем, спросите его лично».

Питера я спрашивать не стала. Спектакль продолжался еще некоторое время. Но в то воскресенье, между тремя и шестью часами, все были слишком обдолбаны, погода была слишком хорошая, а банды Хантерс-Пойнта, которые обычно приходили между тремя и шестью часами по воскресеньям, заявились в субботу, и никакой заварушки не произошло. Пока я ждала Отто, я спросила у совсем юной девушки, с которой была немного знакома, что она об этом думает. «Это вроде называется уличный театр», – ответила девушка. Я поинтересовалась, не видит ли она в этом политического подтекста. Моя семнадцатилетняя знакомая крепко задумалась и вспомнила пару слов, услышанных где-то. «Может, это как-то связано с Джоном Бёрчем», – предположила она.

Наконец нахожу Отто, и он говорит: «У меня дома такое – тебе крышу снесет». Мы приходим к нему: на полу в гостиной маленькая девочка в бушлате рассматривает комиксы. Она то и дело сосредоточенно облизывает губы, и единственное, что кажется в ней странным, это белая помада.

– Ей пять, – говорит Отто. – И она под кислотой.

Пятилетнюю девочку зовут Сьюзен, и она говорит, что ходит в детский сад. Она живет с матерью и еще несколькими людьми, только что переболела корью, хочет на Рождество велосипед и очень любит кока-колу, мороженое, Марти из группыJefferson Airplane, Боба изGrateful Deadи походы на пляж. Она вспоминает, как давным-давно была на пляже, и жалеет, что не взяла ведерко. Уже год мать дает ей кислоту и пейот. Сьюзен называет это «ловить глюки».

Я пытаюсь спросить, есть ли в ее садике дети, которые тоже ловят глюки, но сбиваюсь на ключевых словах.

– Она спрашивает, другие дети в твоей группе тоже под кайфом бывают,глюки ловят? – говорит одна из подруг матери. Она и привела сюда девочку.

– Только Салли и Энн, – говорит Сьюзен.

– А как же Лия? – подсказывает подруга матери.

– Лия, – говорит Сьюзен, – в мой садик не ходит.

Утром, пока все спали, трехлетний Майкл, сын Сью-Энн, устроил пожар. Дон успел потушить огонь, и почти ничего не пострадало. Мальчик же обжег руку, и, наверное, по этой причине Сью-Энн разволновалась, когда увидела, как он жует электрический шнур. «Поджаришься в дым!» – закричала она. Дома были только Дон, один из товарищей Сью-Энн по макробиотике и какой-то случайный знакомый, который был здесь проездом по пути в коммуну у хребта Санта-Лусия, и никто не заметил, как Сью-Энн кричит на Майкла: все слишком увлеченно искали на кухне завалившийся за прожженную половицу отменный марокканский гашиш.

1967

II. Личное

О том, зачем я веду блокнот

«„Та женщина, Эстель, – написано на листе, – отчасти из-за нее мы с Джорджем Шарпом сейчас не вместе“.Грязное крепдешиновое платье на пуговицах, бар при отеле, железнодорожная станция Уилмингтон, 9:45, август, понедельник, утро».

Это запись в моем блокноте, следовательно, она что-то для меня значит. Долго всматриваюсь в нее. Сначала у меня возникает лишь общее представление о том, что я делала каким-то августовским утром, в понедельник, в баре отеля напротив станции Пенсильвания-роуд в Уилмингтоне, штат Делавер (ждала поезда? опоздала? это был 1960-й? или 1961-й? как я вообще оказалась в Уилмингтоне?), но я точно помню: я там была. Женщина в грязном крепдешиновом платье на пуговицах спустилась из номера за пивом, а бармен уже не в первый раз слышал, почему они с Джорджем Шарпом сейчас не вместе. «Ага, – сказал он, продолжая мыть пол. – Вы рассказывали». У другого конца стойки сидит девушка. Она демонстративно разговаривает не с мужчиной, который сидит рядом, а с кошкой, греющейся в треугольнике солнечного света у приоткрытой двери. На девушке клетчатое шелковое платье, строчка на подоле слегка разошлась.

Вот что там происходило: девушка приезжала на Восточное побережье, а теперь возвращается в город, мужчина, который сидит рядом, остается; ее ждут лишь липкие летние тротуары и междугородние телефонные разговоры в три часа ночи, от которых ей будет не сомкнуть глаз, пока таблетки наконец не погрузят ее в сон на всё утро, очередное парное августовское утро на исходе лета (1960-го? 1961-го?). Прямо с поезда в Нью-Йорке ей нужно будет бежать на обед, и неплохо бы ей иметь булавку, чтобы подколоть подол шелкового платья в клетку. Вообще ей бы хотелось забыть и про обед, и про подол и просто сидеть в этом прохладном баре, где пахнет чистящим средством и солодом, и подружиться с женщиной в крепдешиновом платье на пуговицах. Ей что-то стало жалко себя, и она хочет сравнить свои обстоятельства с печалями Эстель. Вот в чем там было дело.

Зачем я это записала? Чтобы не забыть, очевидно, но что именно я пыталась запомнить? Что из этого действительно произошло? Реально ли хоть что-то из этого? Зачем я вообще веду блокнот? Очень легко обмануться, отвечая на эти вопросы. Побуждение делать записи по сути компульсивно, его невозможно объяснить тому, кто его не разделяет, а выгода его случайна и вторична, в том смысле в каком любое компульсивное поведение

Закладка:

Голливуд-Разрушитель. Таково было, по сути, романтическое представление об этом месте, и довольно быстро Голливуд сам начал его распространять: вспомните персонажа Джека Пэланса, которого Система в конечном счете убила в «Большом ноже»; или Джуди Гарланд и Джеймса Мэйсона, а еще раньше Джанет Гейнор и Фредрика Марча, в картине «Звезда родилась»: их погубила Система, или Студия (когда Голливудом правили старые гиганты индустрии, эти слова означали примерно одно и то же). На сегодняшний день испорченность, продажность и зарегулированность Голливуда превратились в крепкий фундамент американского общественного мнения, да и его, Голливуда, собственных представлений о себе, так что я не особенно удивилась, услышав недавно от молодого сценариста, что Голливуд «убивает в нем писателя». Этот «писатель» за десять лет, прожитых в Нью-Йорке, написал один комедийный (в противоположность «комическому») роман, несколько газетных рецензий на чужие комедийные романы и пару лет придумывал подписи к фотографиям в иллюстрированной периодике.

Так вот. Неудивительно, что образ Голливуда-Разрушителя всё еще преследует привычную среднюю интеллигенцию (видимо, чудовище рыскает в непроходимых зарослях между «Талией» и МоМА) или хотя бы тех ее представителей, кто пока не оценил, какойшикпридает Голливуду похвала от «Кайе дю синема». (Те, кто уже оценил, заняли не менее радикальную позицию: без конца размышляют о том, что хотел показать Винсент Миннелли в картине «Встретимся в Сент-Луисе», ходят на семинары, посвященные Николасу Рэю, и тому подобное.) Что удивительно, чудовища боятся и в самом Голливуде, хотя именно там должны были бы знать, что монстр давно погребен, он умер естественной смертью несколько лет назад. Часть студии «Фокс» занял офисный комплекс под названием «Сенчури-сити»; «Парамаунт» снимает не сорок фильмов в год, а сериал «Бонанза». От того, что некогда было Системой, остался лишь налаженный механизм премьер, и даже «Сада Аллаха» больше нет. Едва ли не каждая картина – независимая; не этого ли все мы хотели? Разве мы не ждали, что это произведет революцию в американском кино? Наступила новая эпоха, эра «лучше меньше, да лучше», и что мы получили? Фильмов снимают меньше, но они совсем не обязательно лучше. Спросите в Голливуде, отчего так, и в ответ вам начнут бормотать что-то о чудовище. Говорят, в Голливуде невозможно «честно» работать. Что-то постоянно мешает. Студии или то, что от них осталось, обращают в прах любую задумку создателя. Люди с деньгами будто состоят в сговоре против режиссеров. Нью-Йорк таинственным образом умыкает пленку прямо с монтажного стола. Творцы зажаты в тисках стереотипов. Что-то отравляет «интеллектуальный климат». Если бы только им дали больше свободы, если бы только позволили зазвучать их самобытным голосам…

Если бы. В этих жалобах слышен очаровательный старомодный оптимизм в духе Руссо: якобы большинство людей, окажись они предоставлены сами себе, отбросят стереотипы и примутся мыслить самобытно и ярко, и голоса, стоит лишь раз их услышать, окажутся прекрасны и мудры. Думаю, никто не станет спорить с тем, что роман должен быть воплощением самобытного голоса, индивидуального опыта на бумаге, но сколько хороших или хотя бы интересных романов найдется среди тысяч, которые издаются каждый год? Сомневаюсь, что имеет смысл требовать большего от киноиндустрии. Обладатели самобытного голоса уже некоторое время снимают фильмы, в которых их голос звучит в полную силу; вспоминается Элиа Казан и его «Америка, Америка» и «Доктор Стрейнджлав» Стэнли Кубрика, хотя насчет голоса последнего я не испытываю особого энтузиазма.

Между тем возможность быть услышанными появилась не только у «интересных» голосов. «Лайф» приводит следующее высказывание Джона Франкенхаймера: «Голливуд больше не назовешь „индустрией“. Сейчас ничто не мешает переложить на пленку личные фантазии». Среди его личных фантазий обнаруживается картина «Всё рушится», в которой мы узнаем, что Уоррен Битти и Эва Мари Сейнт влюблены друг в друга, когда Франкенхаймер наплывом показывает лебедей, скользящих по глади пруда, и «Семь дней в мае», где настолько превратно передано, как говорит, думает и действует правящая элита Америки (насколько я помню, сенатор от Калифорнии в фильме ездил на «роллс-ройсе»), что слово «фантазия» впору применять к этому фильму исключительно в клиническом смысле. Карл Форман работал над очень достойными (в своем роде) картинами – среди них «Ровно в полдень» и «Пушки острова Наварон», – а затем, когда ему представилась возможность переложить свои фантазии на пленку, выпустил то, что он назвал «личным манифестом», – фильм «Победители», идея которого, пожалуй, только в том, что две головы лучше одной, если последняя принадлежит Форману.

Проблема в том, что американских режиссеров за редким исключением не слишком интересует стиль; сердце их жаждет дидактики. Спросите, как они собираются поступить с новообретенной абсолютной свободой, возможностью выступить с личным манифестом, и они найдут интересующую их «проблему» или «вопрос». Но за что бы они ни взялись, это будет проблема уже решенная или вопрос, который и вовсе никогда не вставал, однако не думаю, что они поступают так из осторожности или корыстного расчета. (На ум приходит один сценарист, который только недавно открыл для себя карликов, – хотя, как и все мы, наверняка жил в то время, когда они появлялись на литературных страницах журналов не реже, чем модель Сьюзи Паркер в рекламе. Этот сценарист видит в карликах символ разрушительного нравственного разложения современного человека. Кажется, он несколько отстал от времени.) Этот на первый взгляд продуманный выбор безопасных тем маскирует отсутствие воображения и леность ума, в каком-то смысле поощряемую положительным откликом широкой аудитории, немалого числа критиков и ряда людей, от которых ждешь более проницательного взгляда. Бравая критика Стэнли Крамера в «Нюрнбергском процессе», вышедшем на экраны в 1961 году, была направлена не на авторитаризм вообще, не на сами суды и сопутствовавшие им этические и юридические сложности, а на военные преступления нацистов, в оценке которых и так существовал определенный консенсус. (Если помните, «Нюрнбергский процесс» получил награду Киноакадемии; ее от лица «всех интеллектуалов» принял сценарист Эбби Манн.) Позже Крамер и Эбби Манн вместе работали над экранизацией «Корабля дураков»: они попытались привнести в фильм «несколько

Закладка:

В итоге мы имеем несколько самобытных голосов, но гораздо больше посредственных. В Европе дела едва ли обстоят иначе. У итальянцев есть Антониони, создающий красивые, умные, замысловато и изящно выстроенные картины, которые воздействуют исключительно своей структурой; Висконти же, с другой стороны, чувствует форму хуже, чем кто-либо из современников. С тем же успехом, что его «Леопарда», можно посмотреть нарезку случайных стоп-кадров. Федерико Феллини и Ингмар Бергман поражают визуальным вкусом и удивительно плоским восприятием человеческого опыта; Ален Рене в фильмах «В прошлом году в Мариенбаде» и «Мюриэль, или Время возвращения» демонстрирует такой нарочитый стиль, что неизбежно возникает вопрос – уж не дымовая ли это завеса, уж не скрывает ли она пустоту. Что же до оригинальности, которую гораздо чаще приписывают европейскому кино, чем американскому, после «Боккаччо-70» язык больше не повернется машинально добавить определение «голливудская» к понятию «формула».

Что ж. Можно сказать, что, пусть и с некоторой помощью из-за рубежа, мы в Голливуде теперь совсем повзрослели и готовы строить собственный мир. Чудовище ослабило свою хватку; Гарри Кон больше не устраивает в «Коламбии» концлагерных, как тогда говорили, порядков. Успех в прокате всё меньше зависит от одобрения Американской ассоциации кинокомпаний. Никакого больше отбоя в десять, никаких «Ну пап!», теперьможно всё. Некоторым такая вседозволенность не слишком по душе; некоторым непременно хочется найти «причины», по которым наши фильмы получаются хуже, чем – мы свято верим – они могли бы быть. Недавно один продюсер жаловался мне на то, как сложно работать в Системе (хотя этого слова он не произнес). Он сказал, что мечтает экранизировать один рассказ Чарльза Джексона. «Просто потрясающая вещь, – уточнил он. – Но боюсь браться. Там про мастурбацию».

1964

О морали

Я пишу эти строки в Долине Смерти, в номере мотеля и трейлерного парка «Энтерпрайз». За окном июль. На улице очень жарко, температура 119 градусов по Фаренгейту. Кондиционер включить не получается, но в номере есть небольшой холодильник – я могу взять лед, завернуть его в полотенце и приложить к пояснице. Холодные кубики на спине помогают мне размышлять, по просьбе журнала «Американ сколар», об абстрактном понятии морали; понятию этому я с каждым днем доверяю всё меньше, и потому мой разум упорно склоняется к конкретике.

Вот и конкретика. Вчера в полночь на пути из Лас-Вегаса в Долину Смерти машина выехала на обочину и перевернулась. Водитель, молодой и, по всей видимости, пьяный, умер на месте. Его девушку нашли живой, но с внутренним кровотечением и в сильнейшем шоковом состоянии. Сегодня днем я разговаривала с медсестрой, которая доставила ее к ближайшему врачу, в 185 милях отсюда через долину и три горные гряды по смертельно опасной дороге. Медсестра сказала, что ее муж, шахтер на добыче слюды, остался с телом погибшего паренька на шоссе ждать, пока из Бишопа, что за горами, доберется следователь, то есть до рассвета. «Нельзя просто так бросить мертвое тело на дороге, – объяснила медсестра. – Это аморально».

Тогда это слово не вызвало у меня недоверия, потому что под ним скрывалось нечто очень определенное. Медсестра имела в виду, что к оставленному в пустыне телу уже через несколько минут стянутся койоты, чтобы объесть плоть. Забота о том, разорвут тело койоты или нет, кажется простой сентиментальностью, но в ней, разумеется, кроется нечто гораздо большее: мы обещаем друг другу, что будем заботиться о погибших и постараемся не оставлять их на съедение койотам. Если нас учили выполнять обещания, – говоря попросту, если нас достаточно хорошо воспитали, – то мы останемся охранять тело или будем мучиться кошмарами.

Я, разумеется, говорю о правилах поведения в обществе, которые иногда, как правило уничижительно, называют «караванной моралью». Это название вполне отражает суть. К счастью или нет, мы суть то, чему научились в детстве: мое было полно скорбных поучений о том, какие горести ждут не сдержавших общественную клятву верности. Вспомним партию Доннера-Рида, которая голодала в заснеженных хребтах Сьерра-Невады, утратив все бренные атрибуты цивилизации, кроме последнего табу – на поедание себе подобных. Вспомним джейхокеров, которые рассорились недалеко от места, где я пишу эти строки, и разошлись в разные стороны. Некоторые погибли в горах Фьюнерал, некоторые – близ Бэдуотера, а большинство остальных – на Панаминтском хребте. Женщина, оставшаяся в живых, дала название этой долине. Кто-то может сказать, что джейхокеров сгубило пустынное солнце, а группу Доннера-Рида – снежные горы, словом, обстоятельства, им неподвластные; меня же учили, что эти люди пренебрегли обязательствами, нарушили принципы какой-то фундаментальной верности, иначе не оказались бы, беспомощные, в холодных горах и жаркой пустыне, не поддались бы злости, не предали бы друг друга,не потерпели бы трагическую неудачу.Короче говоря, такие истории нам рассказывали в назидание, и предлагалась в них одна и та же мораль, в которой

Закладка:

1967

III. Семь уголков разума

Заметки коренной калифорнийки

Легко сидеть в баре, скажем, «Ла Скала» в Беверли-Хиллз или «Эрнис» в Сан-Франциско, и предаваться всепроникающей иллюзии, что до Калифорнии от Нью-Йорка всего пять часов на самолете. Но это до «Ла Скалы» в Беверли-Хиллз или до «Эрнис» в Сан-Франциско. А ведь Калифорния не там.

Многие выходцы с Востока (или с Восточного берега, как говорят в Калифорнии, но не говорят в «Ла Скале» и «Эрнис») в это не верят. Они побывали в Лос-Анджелесе или Сан-Франциско, проехали сквозь рощи гигантской секвойи, посмотрели на залитый солнцем Тихий океан с побережья Биг-Сур и, естественно, теперь считают, что видели Калифорнию. Но это не так, и настоящую Калифорнию они, скорее всего, никогда не узнают: путешествие по ней гораздо дольше и во многих смыслах сложнее, чем они готовы предпринять; пункт назначения в таком путешествии мерцает как мираж на горизонте, вечно отдаляясь, вечно убывая. Я знаю об этом, потому что я сама из Калифорнии, я потомок семьи или целого множества семей, которые всегда жили в долине Сакраменто.

Вы возразите, что нет ни одной семьи, которая прожила бы в долине Сакраменто срок, хоть сколько-нибудь сравнимый с «всегда». Но калифорнийцы вообще склонны говорить о прошлом с размахом, будто оно началось с чистого листа и достигло счастливого завершения в тот день, когда повозки двинулись на запад. «Эврика» («Я нашел!») – гласит девиз штата. Такое восприятие истории воспитывает меланхолию в тех, кто разделяет его; всё детство я впитывала разговоры о том, что наши лучшие времена давно позади. Собственно, именно об этом я и хочу рассказать: каково это – родиться в Сакраменто. Если у меня получится, то, возможно, я смогу объяснить, что такое Калифорния и, может быть, что-то еще, ведь Сакраментои естьКалифорния, а Калифорния – это место, где гонка за успехом неизменно сопряжена с чеховским чувством утраты, где ум исподволь будоражит неискоренимое подозрение, что именно здесь, под бесконечным белесым небом, всё обязано получиться, потому что дальше – край континента.

В 1847 году Сакраменто представлял собой не более чем глинобитное укрепление, форт Саттерс, одиноко стоящий среди прерий и отрезанный от Сан-Франциско и океана Береговыми хребтами, а от остального континента – горами Сьерра-Невада. В долине Сакраменто колыхалось целое море травы, травы такой высоты, что всадник мог легко зацепиться за нее седлом. Годом позже у подножия Сьерры обнаружили золото, и Сакраменто вмиг превратился в город, который любой кинозритель без труда нарисует в воображении: пыльное скопление пробирных контор, салунов и колесных мастерских. Назовем это второй фазой. Затем пришли поселенцы – фермеры, которые две сотни лет брели на Запад, зловредное племя, оставившее позади Вирджинию, Кентукки и Миссури; они превратили Сакраменто в фермерский город. Земля здесь была плодородной, поэтому вскоре Сакраменто стал богатым фермерским городом, где один за другим вырастали особняки и дорогие автосалоны и открылся загородный клуб. В этом тихом сне Сакраменто пребывал примерно до начала 1950-х, а потом что-то случилось. А именно: город проснулся, разбуженный резким вмешательством внешнего мира. В момент пробуждения Сакраменто, к счастью или нет, утратил свой характер, и об этом я тоже хочу рассказать.

Но первые мои воспоминания – не о переменах. Они о том, как я убегала от боксера, пса моего брата, по полю, которое нашел нетронутым и засеял наш прапрадедушка; как плавала (с опаской – я была нервным ребенком, боялась воронок и змей, и, возможно, в этом и коренилась моя ошибка) в реках, где мы плавали уже сто лет: в реке Сакраменто, столь илистой, что стоило опустить руку в воду по запястье, как пальцев уже не было видно; в Американ-Ривер, чистом и быстром потоке талого снега из Сьерра-Невады, – к июлю бег ее замедлялся, а на оголенных камнях устраивались на солнце гремучие змеи. Сакраменто, Американ-Ривер, иногда Косумнес, время от времени Фезер. Неосторожные дети гибли в них ежедневно; мы читали об этом в газетах: они недооценивали течение, попадали в разлом у слияния Американ-Ривер и Сакраменто; для поисков прибывала подмога из округа Йоло, но тела так и не находили. «Не местные, – такой вывод делала бабушка после прочтения этих заметок. – Инечегобыло родителям пускать их к реке. Приехали из Омахи». Вывод был поучительным, но найти объяснение случившемуся он едва ли помогал. Знакомые нам дети тоже гибли в реках.

Когда заканчивалось лето – закрывалась Ярмарка штата, спадала жара, последние зеленые стебли хмеля на Эйч-стрит обрезали на зиму, а по вечерам от земли поднимался густой туман, – мы снова принимались заучивать торгово-промышленные достижения наших латиноамериканских соседей и ходить в гости к двоюродным бабушкам, к десяткам бабушек, из года в год, бесчисленное количество воскресных дней. Когда я вспоминаю эти зимы теперь, то думаю о желтых листьях вязов, налипших на дно водосточной канавки у епископальной церкви Святой Троицы на М-стрит. В Сакраменто сейчас есть те, кто называет эту улицу Кэпитол-стрит, а церковь теперь занимает одно из безликих новых зданий, но детей в воскресной школе наверняка учат тому же, что и всегда:

Вопрос: Чем Святая Земля похожа на долину Сакраменто?

Ответ: Видами и разнообразием даров земли.

Еще я вспоминаю, как поднималась вода в реках, а по радио объявляли, насколько она поднялась, и как думала о том, где и когда снесет очередную дамбу. В те времена их было не так много. Иногда отводные каналы переполнялись и мужчины ночь напролет перегораживали их мешками с песком. Иногда ночью сносило какую-нибудь дамбу к северу от Сакраменто, и поутру разносились слухи, что ее взорвали военные саперы, чтобы снизить давление на город.

За сезоном дождей приходила весна, дней на десять; пропитавшиеся влагой поля быстро зарастали яркой недолговечной зеленью (через две-три недели она желтела и становилась сухой, как порох), оживал рынок недвижимости. Бабушки в это время уезжали в Кармел; девушек, которые не сумели поступить в университеты Стивенса, Аризоны или Орегона, не говоря уж о Стэнфорде и Беркли, отправляли в Гонолулу на борту «Лерлайна». Не помню, чтобы кто-нибудь ехал учиться в Нью-Йорк, кроме одной моей кузины, которая там всё же побывала (понятия не имею зачем) и сообщила по возвращении, что продавцы обуви в магазине «Лорд энд Тейлор» были с ней «неприемлемо грубы». То, что происходило в Нью-Йорке, Вашингтоне или за границей, похоже,

Закладка:

Голос этой женщины – настоящий голос Сакраменто, и тогда я не понимала, что звучать ему оставалось недолго: кончилась война, экономика пошла в рост, и в округе раздались голоса инженеров воздушно-космической отрасли. ВЕТЕРАНАМ БЕЗ ПЕРВОНАЧАЛЬНОГО ВЗНОСА! РОСКОШНОЕ ЖИЛЬЕ ПОД НИЗКИЙ ПРОЦЕНТ!

Переехав в Нью-Йорк, я летала в Сакраменто по четыре-пять раз в год (чем приятнее был полет, тем, загадочным образом, несчастнее становилась я, потому что таких, как я, угнетает мысль о том, что на повозке этот путь мы могли бы и не проделать); я будто пыталась доказать кому-то, что не собиралась уезжать вовсе, поскольку в каком-то смысле Калифорния – та Калифорния, о которой я говорю, – напоминает Эдем: предполагается, что отказавшиеся от ее благ изгнаны прочь из-за какого-то изъяна души и пути назад им нет. В конце концов, разве не для того, чтобы наконец добраться до Сакраменто, участники партии Доннера поедали своих?

Я говорила, что путь назад нелегок, и нелегок он потому, что делает банальную двусмысленность сентиментальных путешествий еще заметнее. Вернуться в Калифорнию не то же самое, что вернуться в Вермонт или Чикаго. Вермонт и Чикаго – константы, относительно которых можно судить, насколько ты сам изменился. Единственная константа в Калифорнии моего детства – это скорость, с которой она исчезает. Пример: 1948 год, День святого Патрика. Меня взяли посмотреть на законодательную власть «в действии», сомнительный опыт; группка краснощеких депутатов в зеленых шляпах оглашала для протокола ирландские шутки. До сих пор я представляю себе законодателей именно так: в зеленых шляпах или на веранде отеля «Сенатор», где их, изнывающих от жары, развлекают посланцы Арти Сэмиша. (Сэмиш, лоббист, однажды сказал: «Эрл Уоррен, может быть, и губернатор штата, зато законодательным собранием командую я».) Вообще никакой веранды в том отеле уже нет – если вам интересно, сейчас вместо нее авиакассы, – а самому отелю заксобрание предпочло мотели к северу от города, где горят бамбуковые факелы и от подогреваемого бассейна в холодную ночь поднимается пар.

Сейчас трудно отыскать ту Калифорнию. Тревожно думать о том, насколько она вымышлена, надумана; печально осознавать, сколько наших воспоминаний на деле нам не принадлежат, а лишь отражают чью-то чужую память, истории, которые передаются из поколения в поколение. Например, у меня есть невероятно живое воспоминание о том, как сухой закон ударил по хмелеводам в Сакраменто: сестра одного из них, знакомая нашей семьи, купила в Сан-Франциско норковую шубу, но ей велели ее сдать, и она рухнула на пол в гостиной, с шубой в обнимку, и зашлась рыданиями. Я родилась только через год после отмены сухого закона, но эта сцена для меня реальнее многих событий, случившихся со мной лично.

Помню одну поездку домой. Я летела в одиночестве ночным рейсом из Нью-Йорка и перечитывала стихотворение У. С. Мервина, которое нашла в журнале, – о человеке, который долго пробыл в чужой стране и понял, что пора возвращаться домой:

…Но, должно быть,

Скоро. Я уже жарко защищаю

Проступки наши, которым оправданья нет,

И не люблю, когда напоминают. Уже в уме моем

Язык наш сокровищами полнится, которых

В чужих наречиях не отыскать. И нет нигде

Таких же гор, таких широких рек, как дома.

Вы понимаете. Я хочу говорить как есть, и я уже рассказала вам о широких реках.

Уже должно было стать ясно, что правда об этом месте ускользает из рук и выслеживать ее нужно аккуратно. Если вы завтра же отправитесь в Сакраменто, кто-нибудь (но точно не кто-то из моих знакомых), возможно, отвезет вас посмотреть «Аэроджет дженерал» – это, как говорят местные, «что-то связанное с ракетами». Там работает пятнадцать тысяч человек, и почти все они приезжие; жена местного юриста однажды рассказала мне, как бы в подтверждение того, сколь радушно встречает наш город вновь прибывших, что, кажется, встретила одного из них в позапрошлом декабре во время открытого просмотра, когда он выбирал себе дом. («Вообще сложно представить более милого человека, – с жаром говорила она. – Кажется, они с женой купили дом пососедствус Мэри и Элом, таконис ним и познакомились».) Можно зайти в вестибюль огромного здания «Аэроджета», где пара тысяч продавцов еженедельно торгуют продуктами производства, посмотреть на электронное табло со списком сотрудников, их проектов и местоположением в любое время и подумать, давно ли я приезжала в Сакраменто, МИНИТМЕН, ПОЛАРИС, ТИТАН, огни мелькают, и на каждом кофейном столике лежит расписание полетов, очень актуально, очень доступно.

Но я могла бы отвезти вас за несколько миль оттуда, в городки, где банки до сих пор носят названия вроде «Банка Алекса Брауна», где в буфете единственного отеля на полу по-прежнему восьмиугольная плитка, у стен пыльные пальмы в кадках, а на потолке вентиляторы; в городки, где всё – будь то магазин семян, франшиза «Харвестера», отель, универмаг и главная улица – носит одно и то же имя, имя человека, который основал город. Несколько недель назад, в воскресенье, я попала как раз в такой городок, даже поменьше: ни отеля, ни франшизы «Харвестера», банк сгорел – очередной городок на реке. Мои родственники праздновали золотую свадьбу в «Ребекка-холле», погода стояла жаркая, и гости восседали на стульях с прямыми спинками вокруг вазы с гладиолусами. Я рассказала о поездке в «Аэроджет-дженерал» одной из кузин, которая выслушала меня с интересом и недоверием. Что же из этого – настоящая Калифорния? Все мы хотели бы это знать.

Попробуем сделать несколько очевидных высказываний по вопросу, не допускающему двояких толкований. Хотя Сакраменто во многом наименее типичный город Долины, этонастоящийдолинный город, и рассматривать его можно исключительно в таком контексте. В Лос-Анджелесе при слове «Долина» большинство представляет себе Сан-Фернандо (хотя некоторые понимают под этим «Уорнер бразерз»), но не стоит заблуждаться: мы говорим не о той долине, где расположились киносъемочные павильоны и маленькие ранчо, а о настоящей Долине, Калифорнийской долине площадью в полсотни квадратных миль, вся вода со склонов которой стекается в реки Сакраменто и Сан-Хоакин и возвращается на поля благодаря сложной системе рукавов, отводов и канав, а также каналам Дельта-Мендота и Фрайант-Керн.

В ста милях к северу от Лос-Анджелеса, спустившись с гор Техачапи к окраинам Бейкерсфилда, вы

Закладка:

Конечно, легко предположить, почему это так: одну войну Гавайи уже пережили, а Гонолулу даже сейчас находится в военной зоне, насыщен военной лексикой и горячо предан военному делу. Но на самом деле причина кроется глубже. К войне здесь относятся на редкость двусмысленно: большинство жителей островов, пусть неосознанно, полагают, что война – это насилие во благо, орудие социального прогресса. И, конечно, именно Вторая мировая, переломившая хребет сахарному феодализму, открыла двери для обновления экономики и расшевелила застоявшийся социальный порядок, навсегда разрушила славный, но суровый колониальный мирок, в котором кучка семей заправляла всеми делами штата и решала, где закупать, как экспортировать, кого допускать на рынок, как далеко им можно зайти и когда пора их выдворить.

У большинства из нас есть какой-то образ предвоенных Гавайев. Мы слышали о Большой пятерке, имеем общее представление о том, что несколько семей заполучили значительную часть средств и власти на Гавайях и долгое время держали всё в своих руках. Реальность гавайской власти была одновременно и менее, и более очевидна, чем мы можем себе представить. Акулы Большой пятерки – Си Брюэр, Тео Дэвис, «Американ фэкторс», «Касл Кук» и Александр Болдуин – начинали как посредники между плантаторами и клиентами; по существу же именно они и управляли плантациями. За годы семьи Большой пятерки и несколько других – таких, как Диллингемы, которые вели свой род от выброшенного на берег моряка, построившего первую на Гавайях железную дорогу, – заключали между собой браки, сидели друг у друга в правлении, захватывали перевозки, страховое дело и финансы и, наконец, составили благодушную олигархию, столь отличную от материковой.

Почти полвека этот замкнутый директорат распространял свое влияние на все сферы гавайской жизни, и власть его проявлялась незамедлительно и лично. «Американ фэкторс», например, до сих пор владеет крупнейшим на Гавайях универмагом «Либерти хаус». В 1941 году «Сирс, Робак и K°» тайно, через посредников выкупила землю под магазин на окраине Гонолулу. Открыть его получилось лишь тогда, когда глава компании, Роберт Вуд, заявил, что готов купить собственное судно для транспортировки товара. До того оставался открытым вопрос, согласится ли транспортная компания «Мэтсон навигейшн» под управлением «Касл Кук» и Александра Болдуина перевозить товары для тех, кто так дерзко пытался соперничать с предприятиями Большой пятерки.

Такими были Гавайи тогда. А затем началась Вторая мировая война. Молодые островитяне ушли на фронт и вернулись оттуда с новыми идеями. Несмотря на сопротивление, на Гавайи хлынули денежные потоки с материка. После Второй мировой покойный Уолтер Диллингем мог бы спуститься из своей виллы на склоне Даймонд-Хед на публичное слушание и бросить Генри Кайзеру самый мощный упрек, какой был в ходу до войны, –визитер,– но сила его осталась бы непонятной половине аудитории. Если не по существу, то по духу Вторая мировая превратила каждого в Диллингема, а тем, кто слишком медленно это осознавал, постоянно напоминали об этом политики, лидеры профсоюзов и наблюдатели с материка.

Безусловно, масштабы изменений зачастую переоцениваются, иногда в порыве чувств, иногда в стратегических целях, однако Гавайи уже действительно не те, что прежде. В Гонолулу до сих пор лишь один «Лоуэлл», и это Лоуэлл Диллингем, лишь один «Бен», брат Лоуэлла Диллингема – однако Бена Диллингема раскатал на выборах в Сенат 1962 года Дэниел Иноуэ, американец японского происхождения (в 1920-х, когда комитет конгресса обратился к отцу Бена Диллингема и Генри Болдуину с вопросом, почему на Гавайях почти не голосует японское население, те двое только и смогли предположить, что из Токио поступила команда не участвовать в выборах). Среди сторонников старой власти в Гонолулу до сих пор бытует мнение, что Большая пятерка «прогнулась» под профсоюзы – однако Джек Холл, волевой глава местного отделения Международного союза портовых и складских рабочих, которого когда-то осудили в соответствии с Актом Смита за попытку насильственного свержения правительства США, теперь занимает место в правлении Бюро помощи туристам и благодарит леди из «Внешнего круга» за старания ради «сохранения чистоты и прелести Гавайских островов». А Чинн Хо, который в школьные годы мелом записывал котировки для какого-то брокера, теперь не только владеет недвижимостью на несколько миллионов, но и домом того самого брокера на Даймонд-Хед, совсем рядом с владениями Бена Диллингема. «Просто он об этом мечтал, – объясняла мне племянница брокера, – когда ему было четырнадцать».

Но, возможно, лучший способ понять, что изменилось, – это зайти в школу Пунахо, которую когда-то основали миссионеры «для своих детей и детей своих детей», что до недавних пор толковалось весьма буквально. Старые классные журналы – каталог гавайской олигархии: год за годом на их страницах встречаются одни и те же имена, они же выбиты в камне или тонко вырезаны на латунных табличках на улице, что в Гонолулу зовется просто Стрит, она же Мерчант-стрит, где в угловых зданиях расположены офисы Большой пятерки и кипит большая часть деловой жизни Островов. На выпускном в 1881 году один из Александров произнес напутственную речь, а один из Диллингемов прочел напутственное стихотворение; в 1882 году кто-то из Болдуинов говорил об «иммиграции из Китая», очередной Александр – о том, что труд сам по себе есть наслаждение, а Бишоп – о солнечном свете. И хотя высшая каста гавайцев и белая олигархия всегда существовали бок о бок и, более того, смешивались путем брака, белые ученики Пунахо, когда дело доходило до школьных пророчеств о будущем, предполагали, что их гавайские одноклассники будут «играть в музыкальном коллективе».

Не то чтобы Пунахо перестала быть учебным заведением для детей власть предержащих; это по-прежнему так. «Пунахо всегда открыта для тех, кому суждено сюда попасть», – убеждал выпускников в недавнем школьном вестнике Джон Фокс, директор Пунахо с 1944 года. Но там, где в 1944 году было 1 100 учеников с медианным коэффициентом интеллекта 108, теперь уже 3 400 с медианой 125. Там, где раньше учащихся азиатского происхождения было десять процентов, теперь тридцать.

Так и выходит, что перед новой библиотекой Кука,

Закладка:

Любопытно, что в этом смысле Ньюпорт – типично западный город, скорее похожий на Вирджинию-Сити, чем на Нью-Йорк, на Денвер, чем на Бостон. В нем есть грубость, свойственная фронтирным территориям. И, как и на фронтире, женщинам здесь делать нечего. Мужчины выкупили Ньюпорт и даровали женщинам право здесь поселиться. Подобно тому, как для севрского фарфора можно приобрести золоченую витрину, можно купить и мраморную лестницу, чтобы продемонстрировать свою женщину в выгодном свете. А еще женщин можно было выставлять напоказ в ажурных беседках, во французских салонах, да и в ином обрамлении тоже. Их обхаживали, им льстили, их желаниям потакали, для них красиво обставляли комнаты и покупали дорогие платья, им позволяли воображать, что они хозяйки дома и собственной жизни, но когда приходило время переговоров, их свобода оказывалась обманкой,trompe l’oeil. Мир частного владения Бейли-Бич превратил Эдит Уортон в неврастеничку, а Консуэло Вандербильт, против ее воли, в герцогиню Мальборо. Эти дома принадлежат мужчинам, это фабрики, под которыми простираются сети тоннелей и служебных железных дорог, их пронизывают водопроводы и резервуары для сбора соленой и дождевой воды, сводчатые хранилища столового серебра, запасники для фарфора и хрусталя, склады для скатертей, «обычных» и «для особого случая». Где-то во чреве поместья «Вязы» есть угольный бункер в два раза больше спальни Джулии Бёрвинд. Работа шестеренок в таких домах важнее желаний и предпочтений; ни великие страсти, ни утренние капризы не могут нарушить производственный цикл, остановить конвейер обедов, балов-маскарадов,marrons glacés. В столовой имения «Брейкерс» невозможно не мечтать о побеге под предлогом мигрени.

В таком случае оказывается, что Ньюпорт – это назидательная, фантастически сложная декорация к американской моралите, в которой деньги и счастье несовместимы. Странно подумать, что эта изощренная драма родилась в воображении людей именно такого сорта, однако рано или поздно все мы судим себя; трудно поверить, что Корнелиус Вандербильт ни разу не почуял в какой-нибудь мрачной бильярдной своего бессознательного, что, построив «Брейкерс», он проклял себя. Наверное, всем им мир казался чудеснее в молодые годы, когда они только начинали прокладывать рельсы, искать драгоценную руду в Комстоке и смели думать, что заполучат всю медь на континенте. У этих мужчин была мечта, и, возможно, они больше других сделали для того, чтобы она воплотилась в реальность. А в итоге они построили место, где наглядно, как в детской книжке, разворачивается притча о том, как производственная этика шаг за шагом ведет к несчастью, к ограничениям, к поломке в отлаженном механизме жизни. Бельвью-авеню преподает урок более жестокий, чем крах коммуны Брукфарм. Разве можно понять превратно предостережение, выбитое в камнях Ньюпорта? Разве можно подумать, что строительство железной дороги гарантирует спасение, когда на лужайках тех, кто строил ее, остались лишь тени измученных мигренями женщин и повозки для пони, бессрочно ожидающие давно умерших детей?

1967

Гуаймас, штат Сонора

Дожди в Лос-Анджелесе затянулись, и утес начал осыпаться в воду, а мне совсем не хотелось одеваться по утрам; поэтому мы решили ехать в мексиканский Гуаймас, где стояла жара. Мы поехали не за тем, чтобы рыбачить на марлина. Не затем, чтобы нырять. Мы бежали от себя, а для этого следует отправиться на юг, через Ногалес, дождавшись дня, когда опрятные зеленые местечки наскучат и сердце потянется в суровый край, скажем, в пустыню. Пустыня – всякая пустыня – это долина смертной тени; вернувшись оттуда, чувствуешь себя Алкестидой, возвратившейся из Аида. За Ногалесом по обеим сторонам шоссе 15 нет ничего, кроме пустыни Сонора, мескитовых деревьев, гремучих змей и парящей на востоке Сьерра-Мадре, ни следа человека, лишь изредка по шоссе на север проносится нефтевоз, да вдалеке в клубах пыли время от времени мелькают на железной дороге пульмановские вагоны. Шоссе 15 проходит через Магдалену, затем Эрмосильо, где в баре отеля «Сан-Альберто» встречаются скупщики руды и скота из Америки. В Эрмосильо, расположенном в восьмидесяти пяти милях от Гуаймаса, есть аэропорт, но лететь – значит упустить всё самое главное. А главное – это забыть, где ты, отдаться на волю жары, обманчивых перспектив и едкого запаха мертвечины. Дорога мерцает. Глаза так и норовят закрыться.

А потом, едва пустыня становится единственной реальностью, дорога врезается в берег, а там и Гуаймас с его неземными вулканическими холмами и островами в теплом Калифорнийском заливе, что лениво трогает их берега и даже кактусы; вода – стекло, мираж, тревожно свистят и стонут в гавани корабли, призрачные шхуны заперты на суше, забыты. Таков Гуаймас. Этот город словно сошел со страниц романа Грэма Грина: тенистая площадь с ажурной аркой для оркестра, птичий гам, ветхий собор с голубой черепицей на куполе, на крест уселся гриф-индейка. На причалах тюки сонорского хлопка и кучи медного концентрата; на грузовых судах под панамскими и либерийскими флагами юные греки и немцы угрюмо всматриваются сквозь жаркие сумерки в причудливые, тесно сбитые холмы, разглядывают неподвижный затерянный город.

Намеревайся мы действительно потерять себя, мы бы остановились в городском отеле, где выцветшие бирюзовые ставни со скрипом распахиваются во внутренний двор, где в дверных проемах сидят старики и ничто не шелохнется, но мы остановились за городом, в большом старом отеле «Плайя де Кортес», построенном Южной тихоокеанской транспортной компанией еще до национализации железных дорог. Он тоже казался миражом: толстые беленые стены, темные ставни и яркая плитка сохраняли приятную прохладу, столы здесь были сколочены из эбеновых железнодорожных шпал, на окнах висели блеклые муслиновые занавески с аппликациями, массивные балки были обвязаны снопами кукурузы. Вокруг бассейна росли перечные деревья, во дворе – лимоны и бананы. Еда ничем не удивляла, но после ужина было приятно лежать в гамаке, слушать фонтаны и шепот океана. Всю неделю мы так и лежали, иногда без особого энтузиазма ловили рыбу, рано ложились спать, загорали и всё больше привыкали лениться. Муж поймал восемь акул, я прочла учебник океанографии, и мы почти не разговаривали. К концу

Закладка:

1965

Лос-анджелесская тетрадь

1

Сегодня в лос-анджелесском воздухе висит какая-то тревога, какая-то неестественная тишина, напряжение. Это значит, что уже ночью придет Санта-Ана, горячий ветер с северо-востока, из-за перевалов Кахон и Сан-Горгонио, поднимет песчаные бури вдоль шоссе 66, иссушая холмы и нервы до точки воспламенения. Несколько дней из каньонов будет подниматься дым, ночами будут выть сирены. Ни по радио, ни в газетах не сообщали, что вот-вот придет Санта-Ана, но все, кого я сегодня видела, знают об этом не хуже меня. Мы чувствуем приближение этого ветра. Ребенок капризничает. Горничная злится. Я снова берусь препираться с телефонной компанией, затем решаю не тратить на это силы и ложусь, сдавшись на милость тому, что витает в воздухе – что бы это ни было. Жить с Санта-Аной значит привыкать, сознательно или бессознательно, смотреть на человеческое поведение как на механизм.

Помню, когда я только переехала в Лос-Анджелес и поселилась у тихого пляжа, мне рассказали, что индейцы, стоит подуть дурному ветру, бросаются в воду. Их можно понять. Когда дула Санта-Ана, Тихий океан зловеще переливался; по ночам я просыпалась не только от павлиньих криков в оливковых зарослях, но и от жуткой тишины: волны не набегают на берег. Стояла нестерпимая жара. Небо отливало желтым – говорили, это предвестие землетрясений. Моя соседка целыми днями не выходила из дома, по вечерам у них не горел свет, а ее муж бродил вокруг дома с мачете. По его словам, ему слышался то посторонний, то гремучая змея.

«В такие вечера, – писал о Санта-Ане Рэймонд Чандлер, – любая пьянка заканчивается дракой. Кроткие женушки ощупывают лезвия кухонных ножей и присматриваются к шее любимого мужа. Случиться может что угодно». Таков был этот ветер. Я тогда не знала, что он действует на нас таким образом неспроста, но оказалось, что это еще один случай, когда научные выводы подтверждают народную мудрость. Ветер Санта-Ана, получивший свое имя в честь одного из каньонов, что лежат на его пути, – этофён, он похож на своих двойников в Австрии и Швейцарии и на израильский хамсин. Постоянных злых ветров немало (самые известные из них, пожалуй, мистраль во Франции и сирокко в Средиземноморье), нофёнвыделяется особыми характеристиками: он возникает на подветренном склоне горного хребта, нагревается, пока опускается к земле, и превращается в горячие, сухие воздушные потоки. Стоит ему где-то объявиться, врачи тут же слышат жалобы на головную боль, тошноту, аллергию, «нервозность» и «депрессию». В Лос-Анджелесе некоторые учителя отказываются проводить уроки, потому что дети становятся неуправляемы. В Швейцарии в сезонфёнарастет число самоубийств, а суд в некоторых кантонах считает ветер смягчающим обстоятельством. Говорят, что за ветром следят и хирурги, потому что в сезонфёнаснижается свертываемость крови. Несколько лет назад один израильский физик выяснил, что уже за десять-двенадцать часов до появления первых порывов ветра в воздухе сильно повышается доля положительно заряженных ионов. Кажется, никто не знает, почему: одни предполагают, что дело в трении, другие винят солнечную активность. Так или иначе, повышается процент положительных ионов, а их избыток, если говорить по-простому, вгоняет людей в уныние. Едва ли можно придумать более механистическое объяснение.

На востоке США часто жалуются, что в Южной Калифорнии нет никакой «погоды», времена года сменяются беспрестанно, незаметно и вяло. Это заблуждение. Для местного климата характерны редкие, но суровые крайности: два периода ливневых субтропических дождей, которые тянутся неделями, размывают холмы и устремляют потоки вод к океану; дней двадцать в год – но не подряд – дует Санта-Ана, и в засушливом пекле пожаров не избежать. С первыми признаками Санта-Аны Лесная служба перебрасывает бригады из Северной Калифорнии на Юг, пожарные Лос-Анджелеса отменяют все штатные мероприятия, не связанные с возгораниями. Из-за Санта-Аны в 1956-м выгорел Малибу, в 1961-м – Бель-Эйр, в 1964-м – Санта-Барбара. Зимой 1966/1967 года, сражаясь с огнем, который распространился по склонам гор Сан-Габриэль, погибли одиннадцать человек.

Просмотрите передовицы лос-анджелесских газет в дни, когда дует Санта-Ана, и вы окажетесь очень близки к пониманию, что творится в этих местах.

Дольше всего за последние годы сезон Санта-Аны длился в 1957 году, тогда ветер дул не три-четыре дня, но целых две недели подряд, с 21 ноября по 4 декабря. В первый день вспыхнули 25 тысяч акров на склонах Сан-Габриэль, а порывы ветра достигали ста миль в час. В городе он разогнался до ураганной силы – 12 баллов по шкале Бофорта; падали нефтяные вышки, людям скомандовали во избежание травм от поднятых в воздух объектов покинуть центральные улицы. 22 ноября пожар в горах Сан-Габриэль вышел из-под контроля. 24 ноября в автокатастрофах погибли шесть человек, к концу недели «Лос-Анджелес таймс» уже вела статистику смертей на дорогах. 26 ноября известный адвокат из Пасадены, измотанный денежными проблемами, застрелил жену и двоих сыновей, а затем покончил с собой. 27 ноября убили и выбросили на ходу из машины двадцатидвухлетнюю разведенную жительницу Саутгейта. 30 ноября пожар в горах Сан-Габриэль всё еще не удавалось сдержать, а скорость ветра в городе составляла восемьдесят миль в час. В первый день декабря были убиты четыре человека, а на третий – ветер начал стихать.

Тем, кто не жил в Лос-Анджелесе, трудно понять, как много места занимает Санта-Ана в сознании горожан. Город в огне – так на самом глубинном уровне видит себя Лос-Анджелес: это отразилось в романе Натанаэла Уэста «День саранчи», и самое неизгладимое впечатление от беспорядков в Уоттсе в 1965 году оставили именно пожары. С шоссе, ведущего от побережья к центру, много дней подряд можно было увидеть город в огне – впрочем, мы всегда знали, что этим и кончится. Погода в Лос-Анджелесе – это вечная катастрофа, апокалипсис; как снегопады Новой Англии определяют ее образ жизни, так жестокость и непредсказуемость Санта-Аны сказывается на всех обитателях Лос-Анджелеса, подчеркивает непостоянство и капризы здешней жизни. Ветер шепчет, что мы ходим по краю.

2

– Вот зачем я хотела попасть в эфир, Рон, – доносится голос женщины, дозвонившейся в эфир ночной радиопередачи. – Просто хочу сказать, что та, которая написала «Секс для секретарши» – как бишь ее зовут, – разрушает нравственность нашей страны. Это позор. Статистика говоритсама за себя!

– «Секс в большом офисе», милочка, – поправляет диск-жокей. – Так называется книга. Написала Хелен Гёрли Браун. Так что же говорит статистика?

– Под рукой у меня ее, конечно, нет. Но она говоритсама за себя.

– Было бы интересно послушать. Будем же конструктивны, Ночная Пташка.

– Хорошо. Как вам

Закладка:

Передача продолжалась в том же духе с полуночи до пяти утра, иногда включали песню, иногда кто-нибудь задавался вопросом о том, умеют ли плавать гремучие змеи. Беспочвенные домыслы о способностях гремучих змей – лейтмотив бессонных полуночных фантазий Лос-Анджелеса. Ближе к двум часам ночи в эфир прорвался мужчина «из-под Тарзаны», чтобы выразить свое несогласие. «Ночная Пташка, что звонила до меня, она, должно быть, имела в виду „Человека в сером фланелевом костюме“ или какую другую книгу, – сказал он, – потому что Хелен – одна из немногих, кто старается объяснить нам, что происходитна самом деле. Еще один такой – Хефнер, он тоже личность спорная, работает… скажем так, в другой области».

Какой-то старик, утверждающий, что однажды «лично» видел, как гремучая змея плыла по каналу Дельта-Мендота, призывал к «умеренной позиции» относительно Хелен Гёрли Браун. «Не стоит называть книгу порнографией, пока мы ее не читали, – заявил он, растянув слово „порнографией“. – Я считаю, нужно сперва в нее заглянуть. Дать ей шанс». Перезвонила та первая слушательница,взбаламутившая всех, и пообещала что обязательно заглянет в книгу. «А потом я ее сожгу», – добавила она.

– Хотите жечь книги? – добродушно рассмеялся в ответ диск-жокей.

– Жаль, что ведьм уже не жгут, – прошипела женщина.

3

Сейчас воскресенье, три часа пополудни, воздух загустел от жары и смога, и пыльные пальмы неожиданно приобрели таинственные и манящие очертания. Я играла с дочерью под струями разбрызгивателя, и теперь, не переодевшись, сажусь в машину и еду в «Ральфс маркет» на углу Сансет и Фуллер в старом бикини. Это не самая подходящая вещь для похода за покупками, но в «Ральфс маркет» на углу Сансет и Фуллер подобным костюмом никого не удивишь. И всё же крупная женщина в свободном хлопчатобумажном платье, прижавшись своей тележкой к моей у прилавка с мясом, громким, но сдавленным голосом произносит: «В таком виде – и по магазинам!» Люди отворачиваются, я изучаю упаковку бараньих ребрышек, а женщина снова повторяет свое замечание. Она ходит за мной по всему магазину, в отдел детского питания, молочных продуктов, мексиканских деликатесов, и толкает мою тележку при каждой возможности. Муж дергает ее за рукав. Я уже отхожу от кассы, как она в последний раз выкрикивает: «В таком виде – и по магазинам!»

4

У кого-то в Беверли-Хиллз вечеринка: розовая палатка, два оркестра, пара французских режиссеров-коммунистов в вечерних пиджаках от Кардена, чили и гамбургеры из «Чейзенс». За столом в одиночестве сидит супруга английского актера; она редко бывает в Калифорнии, хотя ее муж частенько здесь по работе. К столу подходит знакомый ей американец.

– Очень рад тебя видеть, – говорит он.

– Да ну.

– Ты здесь давно?

– Даже слишком.

Она берет новый напиток с подноса у проходящего мимо официанта и улыбается танцующему мужу.

Американец делает еще одну попытку. Он заговаривает о ее муже.

– Слышал, в этой картине он просто великолепен.

Женщина впервые переводит взгляд на американца. А затем наконец говорит, вежливо, но чеканя каждое слово: «А… еще… он… голубой».

5

Устная история Лос-Анджелеса пишется в барах, где играют пианисты. Таперы всегда играют «Лунную реку» и «Горную зелень», «Есть маленький отель» и «Нам не впервой». Посетители разговаривают, рассказывают друг другу о своих первых женах и последних мужьях. «Не теряй чувства юмора, – советуют они друг другу. – Это дорогого стоит». Строитель болтает с безработным сценаристом, который отмечает, в одиночестве, десятую годовщину свадьбы. Строитель сейчас работает в Монтесито. «У них там, – говорит он, – 135 миллионеров на квадратную милю».

– Разложение, – говорит сценарист.

– И это всё, что ты можешь сказать?

– Не пойми меня неправильно. Санта-Барбара – одно из самых… боже, дасамое– самое прекрасное место в мире, но оно…разлагается. Они просто существуют на свои гнилые миллионы.

– Вот бы мне такого разложения.

– Нет, нет, – говорит писатель. – Я привык думать, что миллионерам не хватает… какой-то гибкости.

Захмелевший посетитель просит сыграть «Любимицу Сигма Хи», пианист говорит, что не знает такой песни. «И где ты только играть учился?» – спрашивает пьяный. «У меня два образования, – отвечает пианист. – Я преподаватель музыки». Я иду к телефонному автомату и звоню другу в Нью-Йорк. «Ты где?» – спрашивает он. «В Энсино, в баре с пианистом», – отвечаю я. «И зачем ты туда пошла?» «А почему бы и нет».

1965–1967

Со всем этим покончено

Сколько миль до Вавилона?

Дважды пять и шестьдесят.

А можно дойти при одной свече?

О да, и вернуться назад:

Если ноги легки, да шагать побойчей,

И туда и обратно дойдешь при свече.

Начало увидеть легко, конец – сложнее. Сейчас я с болезненной ясностью помню, с чего для меня начался Нью-Йорк, но не могу ухватить момент, когда он закончился, пробиться сквозь недоразумения, вторые попытки, загубленные устремления к той странице, на которой героиня уже не так оптимистична, как прежде. Мне было двадцать лет, когда я впервые увидела Нью-Йорк, стояло лето, я вышла из старого временного терминала аэропорта Айдлуайлд в новом платье, которое даже в старом терминале не казалось таким нарядным, каким виделось мне в Сакраменто, в воздухе витали нотки плесени, и какой-то внутренний голос, должно быть, взращенный фильмами о Нью-Йорке, которые я смотрела, песнями, которые слышала, и рассказами, которые читала, подсказывал мне, что жизнь уже не будет прежней. Так и вышло. Некоторое время спустя из каждого музыкального автомата в Ист-Сайде звучала песня «Но где та школьница, которой раньше я была», и иногда в поздний час я и сама об этом задумывалась. Теперь я знаю, что рано или поздно подобными вопросами задаются практически все, независимо от рода занятий, но в двадцать, двадцать один и даже двадцать три мы, что бы ни говорило нам об обратном, пребываем в блаженном заблуждении, что такого никогда ни с кем не случалось.

Разумеется, город мог бы быть и другой, будь обстоятельства, время и я другими; это мог бы быть Париж, Чикаго или даже Сан-Франциско, но я говорю о себе и, значит, о Нью-Йорке. В ту первую ночь я открыла окно автобуса, ехавшего из аэропорта, надеясь увидеть небоскребы на горизонте, но увидела только свалки Квинса и большие знаки, которые подсказывали, в какую сторону тоннель на Мидтаун, а затем стену летнего дождя (для меня, приехавшей с Запада, где летом не бывает дождей, даже это было в диковинку). Следующие три дня я провела в номере отеля под ледяным кондиционером, закутавшись

Закладка:

…до 102 градусов по Фаренгейту– до 39 градусов по Цельсию.

Необходимо было взять рецепт на нембутал…– Нембутал – барбитурат быстрого действия, использовавшийся в медицине в качестве снотворного средства. Барбитураты массово использовались в США после Второй мировой войны в качестве успокоительного и снотворного средства, однако вскоре сфера их применения была существенно ограничена из-за узости их терапевтического индекса, высокого риска передозировки, отсутствия специфического антидота и развивающейся при длительном приеме наркотической зависимости. Из-за высокой эффективности и токсичности препараты этой группы использовались в качестве средства самоубийства, а также – там, где это разрешено, – смертной казни и эвтаназии.

…«Смотри, как они бегут» с Джоном Форсайтом и Зентой Бергер…– фильм режиссера Дэвида Лоуэлла Рича 1964 года. Считается первым в истории полноценным телефильмом, т. е. фильмом, созданным специально для показа на телевидении.

…в крови у него было достаточно нембутала и сандоптала…– Сандоптал – барбитурат вспомогательного действия, применяется для лечения бессонницы, а также в качестве успокоительного средства.

…романы Джеймса Кейна…– Джеймс Кейн (1892–1977) – американский писатель и журналист, писавший в жанре «крутого» детектива, один из основоположников жанра нуар в литературе. (См. комментарий о «Двойной страховке»).

«И всякий язык, который будет состязаться с тобою на суде, – ты обвинишь?»– Ис: 54: 16–17.

…о смерти Стэна Лорела…– Стэн Лорел (1890–1965) – британский комический актер, писатель и режиссер, член комедийного дуэта «Лорел и Харди» (совместно с Оливером Харди), обладатель премии Американской киноакадемии за достижения в области комедийного кинематографа и звезды на «Аллее славы» в Голливуде. С конца 1920-х до середины 1940-х дуэт был всемирно известен своими комедийными зарисовками в жанре слэпстик (отангл. slapstick – палка-хлопушка), где Лорел играл неуклюжего и инфантильного товарища напыщенного хулигана Харди.

…в тонких галстуках с надписью: «Родео шерифа, 1965»…–англ.San Bernardino County Sheriff’s PRCA (Professional Rodeo Cowboys Association) Rodeo. Родео являются неотъемлемой частью культурного ландшафта Сан-Бернардино с 1957 года. В течение многих лет департамент шерифа округа Сан-Бернардино занимается популяризацией и сохранением этой традиции Дикого Запада. В настоящее время Родео является скорее семейным праздником локального масштаба, где наряду с ездой на быке предлагаются и другие развлечения для всех возрастов вроде скалолазания, катания на пони, контактного мини-зоопарка и др.

…у некоторых на бампере наклейки «Поддержи местную полицию!»–англ. Support Your Local Police, кампания ультраправого Общества Джона Бёрча (John Birch Society) в поддержку местной полиции как самостоятельного силового органа. Кампания была запущена Обществом в 1963 году на волне протеста против создания правительством комиссии для гражданского мониторинга работы полиции (Civilian Complaint Review Board). В идеологическом смысле кампания была направлена против либерального судебного активизма или «уорреновского суда» (председатель Верховного суда США Эрл Уоррен в 1953–1969 годах расширил гражданские права и свободы и боролся против расовой сегрегации). Также кампания была направлена против Движения за гражданские права черных людей в США и против движения «Новых левых». Риторика Общества Джона Бёрча вообще и его кампании SYLP в частности эксплуатировала конспиративный жаргон периода холодной войны, рисующий атмосферу тотального заговора и недоверия.

…после двойного убийства в пустыне в 1959 году, известного криминальным журналистам как «бутылочное убийство».– Лоуренс Гарнер и его подруга Сандра отправились в Лас-Вегас со своими подельниками Ричардом Науленом и Патрисией Хёрли, вместе с которыми они накануне совершили ограбление. Между ними возник конфликт о разделе награбленного, и Лоуренс, под предлогом стрельбы по бутылкам, застрелил Ричарда, а затем и Патрисию. За двойное убийство, совершенное 5 сентября 1959 года в округе Сан-Бернардино, он был приговорен к смертной казни. Сандру, ставшую его женой через десять дней после преступления, приговорили к тюремному заключению.

Люсиль же, вероятно, придется провести во Фронтере еще десять лет.– Люсиль Миллер была условно-досрочно освобождена после семи лет заключения в 1972 году.

…детская игра «Детектор лжи».– Популярная в США настольная игра производства компании Mattel, впервые появившаяся на рынке в 1960 году и затем переизданная под названием Spy Detector. Не в последнюю очередь ее популярность была связана с атмосферой всеобщей подозрительности во время холодной войны.

…пенсионном поселении близ Риверсайда.– Пенсионные поселения (англ.retirement villages, retirement communities) – центры совместного проживания для пожилых людей старше 55 лет. Как правило, такое поселение представляет собой жилой комплекс или микрорайон, где пенсионеры размещаются в отдельных квартирах или коттеджах. Таких комплексов особенно много в южных штатах США, а также в предместьях крупных американских городов. В поселении есть досуговая инфраструктура, медицинские учреждения, а заведения наподобие упомянутой Джоан Дидион Часовни Роз используются в основном как похоронный зал.

…ниспадающими до пола цветами стефанотиса…– Стефанотис – мадагаскарский жасмин, традиционный свадебный цветок на Гавайских островах и в США.

Джон Уэйн: Песня о любви

Эссе впервые опубликовано в 1965 году в журналеThe Saturday Evening Post.

…я впервые увидела Джона Уэйна.– Джон «Герцог» Уэйн (1907–1979) – культовый американский киноактер, известный своими ролями в вестернах.

…может зреть самый необъяснимый, неуправляемый недуг.– В 1964 году у Уэйна был обнаружен рак легких.

…это край апельсиновых рощ и антимакассаров…– Антимакассар – салфетка, которую кладут на спинки, изголовья или подлокотники мягкой мебели, чтобы предотвратить загрязнение обивочной ткани. Название происходит от макассарового масла, которым мужчины в викторианской Англии укладывали прически. Антимакассар был чуть ли не главным отличительным предметом викторианского дома. Обычно антимакассары вязались крючком или методом фриволите. Антимакассары обычно можно было найти в домах зажиточного среднего класса, хотя типовые варианты массового производства были доступны в магазинах для широкого потребления. Как и в случае с другими объектами домашнего рукоделия, такими как наволочки или дорожки для стола, эти предметы были созданы для украшения поверхностей хорошо обставленной гостиной обеспеченных хозяев и, в конечном итоге, стали средством творческого самовыражения викторианской женщины через сложные узоры и изощренную технику вязания. К 1920–1930-м годам антимакассары уже считались устаревшим пережитком викторианской эпохи и символом ностальгии по «прекрасной эпохе».

…член студенческого братства Сигма

Закладка:

Американские братства и сестринства были созданы для продвижения социальных, учебных и профессиональных интересов своих членов. В центре внимания братств и сестринств была интеллектуальная деятельность, однако их члены также уделяли достаточно времени организации вечеринок, спортивных мероприятий, танцев и т. п. Самое первое студенческое общество, Фи Бета Каппа, было основано в 1776 году и было тайным до обнародования его устава в 1831 году. Со временем, когда количество братств заметно увеличилось, сложился определенный формальный порядок. Обряды и церемонии инициации заимствовались, с необходимыми изменениями и в любых комбинациях, из античной философии и литературы, еврейских и христианских священных писаний, рыцарских традиций, военных кодексов чести, масонских заповедей, науки и философии эпохи Просвещения и романтизма.

Следующий расцвет системы братств пришелся на 1920-е годы XX века; предположительно, в конце 1920-х годов в братство Сигма Хи и вступил Джон Уэйн. Но уже в 1930-х годах повсеместно считалось, что студенческие общества переживают не лучшие времена. К середине 1950-х, однако, братства начали возрождаться. За 1960-е годы было основано больше отделений братств, чем за любое другое десятилетие с 1920-х годов. При этом те, кто присоединился к братствам в пятидесятых и шестидесятых годах, были социально и экономически более консервативными и конформными, чем их сверстники. Члены братств продолжали участвовать в тех же коллегиальных мероприятиях, которые существовали с конца XIX века, не всегда, однако, соблюдая этический кодекс общества. Чаще всего нарушения были связаны с употреблением алкоголя, что было строго запрещено в общежитиях кампуса, и розыгрышами, которые студенты устраивали в состоянии алкогольного опьянения, а также с дедовщиной, которая тоже была официально запрещена. Таким образом, консервативные и законопослушные студенты днем, по ночам они превращались в дебоширов и пьяниц.

…все невысказанные мечты нации, гадающей, на каком перекрестке мы свернули не туда.– Джон Форд (1894–1973) – американский кинорежиссер, сценарист, продюсер и писатель, крупнейший мастер вестерна. Вестерны Форда транслируют глубокую любовь и эстетическую чувствительность режиссера к духу американского фронтира и колониального прошлого Америки.

…говорил позже Рауль Уолш.– Рауль Уолш (1887–1980) – кинорежиссер, актер, сценарист, продюсер. Один из основателей Американской академии кинематографических искусств и наук.

Там, где начинается Запад–англ.Out Where the West Begins, стихотворение Артура Чепмена, впервые опубликованное в сборнике стихов 1917 года Out Where the West Begins: And Other Western Verses. Это самое популярное стихотворение Чепмена, которое входит в канон т. н. «ковбойской поэзии» и поэзии Американского Запада.

Для Генри Хэтэуэя – 84-я. 34-я для Дина Мартина, отрабатывавшего старый контракт с Хэлом Уоллисом…– Генри Хэтэуэй (1898–1985) – кинорежиссер и продюсер, наиболее известный как режиссер вестернов с актерами Рэндольфом Скоттом и Джоном Уэйном, в том числе фильма «Сыновья Кэти Элдер» (1965).

Дин Мартин (1917–1995) – американский эстрадно-джазовый певец и актер итальянского происхождения.

Хэл Уоллис (1898–1986) – влиятельный кинопродюсер, в 1933–1944 годах возглавлявший производственный департамент студии Warner Bros.

…huevos con queso…–исп. омлет с сыром.

…Эрл Холлиман, Майкл Андерсон-младший и Марта Хайер.– Эрл Холлиман (1928) – актер, борец за права животных и певец, известный в основном ролями в вестернах и драмах 1950-х и 1960-х годов.

Майкл Андерсон-мл. (род. 1943) – британский актер, чья кинокарьера пришлась на 1960-е годы.

Марта Хайер (1924–2014) – американская актриса, номинантка на премию «Оскар» в 1959 году.

…ходить на вечера Мерл Оберон…– Мерл Оберон (1911–1979) – британская актриса индийского происхождения, номинантка на премию «Оскар» в 1936 году.

…LOS HIJOS DE KATIE ELDER… – исп. СЫНОВЬЯ КЭТИ ЭЛДЕР.

Он еще женился на Эстель Тейлор.– Эстель Тейлор (1894–1958) – актриса немого кино, звезда Голливуда 1920-х годов.

В смысле, случайно. Майка Мазурки.– Майк Мазурки (1907–1990) – актер и профессиональный рестлер.

…в пресс-туре «Хатари!»…– «Хатари!» – приключенческий фильм 1962 года режиссера Говарда Хоукса с Джоном Уэйном в главной роли.

Помните «Букбайндерс»?– рыбный ресторан в Филадельфии.

Ральф Волки(1910–1987) – голливудский актер.

Эта Хоппер просто невероятная.– Хедда Хоппер (1885–1966) – актриса и обозревательница голливудской светской хроники. Придерживалась крайне консервативных взглядов и изобличала в своих колонках «коммунистическую пропаганду» в кино и «сочувствующих коммунизму» представителей киноиндустрии. В 1940–1950-х годах в американской киноиндустрии существовал так называемый «Черный список Голливуда», в который попадали подозреваемые в лояльности Компартии США. Попадание в список фактически означало запрет на профессию. Список пополнялся в том числе и усилиями Хедды Хоппер.

…лучшие хуки со времен Демпси…– Уильям Харрисон Демпси (1895–1983), более известный как Джек Демпси, – американский профессиональный боксер, киноактер, чемпион мира в супертяжелом весе. Отличался агрессивным стилем атаки.

…в которой до смешного походил на Уильяма Харта. – Уильям Харт (1864–1946) – актер немого кино, сценарист, режиссер и продюсер. В конце 1910-х – начале 1920-х годов был одним из самых популярных актеров-кинозвезд в США.

…но я одолжил ее Сэмми Дэвису.– Сэмюел Джордж «Сэмми» Дэвис-мл. (1925–1990) – эстрадный артист, киноактер и певец.

…времена Ринго Кида остались в прошлом.– Ринго Кид – персонаж в фильме «Дилижанс», вестерне 1939 года режиссера Джона Форда с Джоном Уэйном и Клэр Тревор в главных ролях.

И вот мы сидим, пьем мескаль из кувшина для воды.– Мескаль – мексиканский национальный крепкий спиртной напиток, получаемый путем дистилляции ферментированного сока агавы.

…блики в глазах – всё как надо.–англ. eye lights. Для создания эффекта выразительного взгляда при съемке лиц крупным планом традиционно используется дополнительный неяркий источник света, который отражается в глазах актера или актрисы. Размещают его, как правило, над объективом.

Наглотаюсь секонала до беспамятства.– Секонал (секобарбитал), производное барбитурата короткого действия, запатентованное в 1934 году в США. Обладает обезболивающим, седативным и снотворным действием.

…как он говорит девушке в Аламо, что «республика – красивое слово».– Битва за Аламо 1836 года – самая известная битва Войны за независимость Техаса между техасскими поселенцами и мексиканскими войсками. Окончилась образованием Техасской республики. Об этом сражении был снят фильм 1960 года «Форт Аламо» – режиссерский дебют Джона Уэйна, который сыграл в этой картине одну из главных ролей.

…в дорогом ресторане в парке Чапультепек…– Чапультепек – огромный парк на холме в центре Мехико, в котором находится зоопарк, несколько крупных музеев и парк развлечений.

…«Долину Красной Реки» и заглавную песню из «Великого и могучего».– «Долина Красной реки» –англ.The Red River Valley, традиционная песня, стандарт ковбойской музыки, подлинное происхождение которой неизвестно. В зависимости от географического района название варьируется: Cowboy Love Song, Bright Sherman Valley, Bright Laurel Valley, In the Bright Mohawk Valley или Bright Little Valley.

«Великий и могучий» – американский фильм-катастрофа 1954 года, снятый Уильямом Уэллманом, с Джоном Уэйном и Клэр Тревор в главных ролях.

Там, где поцелуям нет конца

Эссе впервые опубликовано в 1966 году вThe New York Times Magazineпод заголовком Just Folks at a School for Non-Violence.

…Институт изучения проблем ненасилия, основанный Джоан Баэз…– Джоан Баэз (1941) – фолк-певица, авторка песен и политическая активистка. В ее песенной лирике часто воспеваются идеалы протеста

Закладка:

…Честер Андерсон(1932–1991) – писатель, поэт и редактор подпольной прессы.

…«пекинологи»…– они же «наблюдатели за Китаем». Так называли, особенно во времена холодной войны, журналистов, следивших за развитием ситуации в Китае.

…Чет Хелмс(1942–2005) – музыкальный промоутер, «отец» «Лета любви» 1967 года в Сан-Франциско и влиятельная фигура в контркультуре города в середине и конце 1960-х годов. Хелмс был первым продюсером психоделических световых шоу в «Филморе» и «Авалоне».

…он управляет «Авалоном»…– «Авалон» (1966–1969) – концертная площадка в Сан-Франциско.

…заговорил о Маршалле Маклюэне и о том, что печатному слову конец, капут и крышка.– Маршалл Маклюэн (1911–1980) – канадский философ, филолог, литературовед, теоретик медиа и коммуникации. Рассматривал развитие технологий коммуникации как основу прогресса, выделив в эволюции общества дописьменный, письменный и постписьменный (электронный) этапы. Согласно Маклюэну, появление электрических средств коммуникации (телеграф, телефон, радио, телевидение) способствовало включению индивидов и наций в единое коммуникационное сообщество, в котором мозаичность подачи информации и быстрая смена образов разрушают привычное линейно-последовательное логическое восприятие действительности, свойственное письменному этапу.

…„Ист-Виллидж азер“…–англ. East Village Other, андеграундная нью-йоркская газета, выходившая с 1965 по 1972 год.

…Об этом писали в „Бэрронс“…–англ. Barron’s, газета, освещающая финансовые новости в США, события на рынке, статистику и пр.

Одни объясняли это присутствием Синдиката…– Национальный преступный синдикат – наименование, данное журналистами американской организованной преступности, предположительно объединившейся в конфедерацию преступных группировок, активных с конца 1920-х по 1960-е годы. Считается, что в Синдикат входили итальянские, еврейские, ирландские и афроамериканские банды, промышлявшие рэкетом, вымогательством, взяточничеством, торговлей наркотиками, азартными играми, сутенерством, грабежами, мошенничеством и отмыванием денег.

…познакомилась в „Синем единороге“.–англ. Blue Unicorn, недорогая кофейня в районе Хейт-Эшбери у парка Пэнхендл, которую репортерSan Francisco ExaminerМайкл Фэллон в статье от 6 сентября 1965 года назвал «новой гаванью битников». В кофейне проводились еженедельные встречи Движения за легализацию марихуаны (LEMAR) и Лиги сексуальной свободы (Sexual Freedom League).

Это было во время бананового бума. – В 1966 году певец Донован выпустил популярную песню Mellow Yellow, и в обществе распространился слух, что речь в ней идет о курении сушеной банановой кожуры для достижения психоделического эффекта. В марте 1967 года в андеграундной газетеBerkeley Barbбыл опубликован выдуманный рецепт извлечения психоактивного вещества («бананадина») из банановой кожуры. Это была «утка», вброшенная для того, чтобы высмеять власти, запрещающие психоактивные вещества («Если у обыкновенных бананов обнаружились бы психоактивные свойства, как бы отреагировали власти?»). Тем не менее спрос на бананы среди молодежи существенно вырос, а вопросом их галюциногенности занялась даже FDA.

…песня, которую я слышала каждое утро…– No Milk Today, песня, написанная Грэмом Гулдманом и записанная британской поп-группой Herman’s Hermit в 1966 году.

…о «загадке женственности»… – В книге «Загадка женственности» (1963) Бетти Фридан (1921–2006), американская писательница-феминистка и активистка, одна из ведущих фигур женского движения в США, исследует и критикует тенденцию возвращения женщин в семью «на полную ставку» под предлогом исполнения «женского предназначения», развернувшуюся в среднем классе США в 1960-х годах. Закрепощение женщин в роли жен, матерей и домохозяек, по Фридан, приводит к массовой депрессии и зависимостям; она отстаивает потребность женщин в автономии и самореализации через образование и карьеру.

…вечеринку в честь Первого мая в Ларкспере.– Ларкспер – город, расположенный к северу от Сан-Франциско рядом с горой Тамальпайс.

…песенке «Братец Яков». – франц.Frère Jacques,англ.Brother John, детская песенка, за основу которой взята французская народная песня XVIII века.

…«Сан-Франциско оракл»–англ. San Francisco Oracle, андеграундная газета, выходившая в Хейт-Эшбери с 1966 по 1968 год. В газете публиковалась поэзия (в том числе битники Аллен Гинзберг, Гэри Снайдер, Лоуренс Ферлингетти), статьи эзотерической направленности, материалы на актуальные для контркультурного сообщества Хейт-Эшбери темы. Газета выделялась ярким психоделическим оформлением обложки.

«Я застрелю свою жен-щи-ну… Она была… с дру-гим…» – англ. I’m gonna shoot my wo-man… She been with a-noth-er man! – отсылка к песне Hey Joe Джими Хендрикса, где есть строки «I’m going out to shoot my old lady, you know I caught her messing around with another man» («Я застрелю свою чувиху, ведь я застал ее с другим»).

…книгу Лоры Хаксли «Ты не мишень».– Лора Хаксли (1911–2007) – писательница, психолог, музыкант, общественная деятельница, авторка популярных в свое время книг по саморазвитию и жена Олдоса Хаксли с 1956 по 1963 год. В упомянутой книге она дает практические советы о том, как справиться со стрессом, тревогой, выдержать конкуренцию и неопределенность настоящего времени, не сломавшись ни ментально, ни физически.

…всё это о Нарада Муни…– Нарада Муни – полубожественный мудрец в индуизме, монах-путешественник, который обладает мистической силой, позволяющей ему свободно путешествовать с одной планеты на другую в материальной вселенной и даже посещать планеты духовного мира. Он постоянно носит с собой музыкальный инструмент под названием вина, играя на котором он возносит гимны, молитвы и мантры Вишну и Кришне.

…Майклу Гранту, главному ученику Бхактиведанты Свами…– Бхактиведанта Свами (1896–1977) – индийский кришнаитский религиозный деятель и проповедник, автор, переводчик и комментатор священных писаний индуизма.

…таблетки для похудения…– С 1937 год по 1950-е в качестве средства для похудения масштабно использовался декстроамфетамин в таблетках под торговым названием декседрин. Позже выяснилось, что амфетамины вызывают сильную зависимость.

…подписи к кубинским фотографиям Анри Картье-Брессона в журнале «Лайф»…– В марте 1963 года в журнале «Лайф» была опубликована серия фотографий французского фотографа Анри Картье-Брессона, которую он по заданию редакции сделал на Кубе. Она была посвящена повседневной жизни, промышленности и первым лицам государства, с 1960 года находившегося под эмбарго со стороны США. Подписи к фотографиям говорят о падении качества товаров, упадке промышленности, авторитаризме Фиделя Кастро. Их автором был сам Картье-Брессон. Он же написал небольшой очерк о своих впечатлениях от послереволюционной Кубы, который был размещен следом за фотографиями.

…они в блэкфейсе.– Блэкфейс – грим, имитирующий темный цвет кожи. Использовался преимущественно артистами неафриканского происхождения с белым цветом кожи для изображения карикатуры на темнокожего человека. В Соединенных Штатах эта практика приобрела популярность в начале XIX века и способствовала распространению расовых стереотипов. К середине XIX века отличительной формой американского искусства стало шоу менестрелей с блэкфейсом. Белые исполнители в блэкфейсе использовали обожженную пробку, а позже жирную краску или крем для обуви, чтобы затемнить кожу и увеличить губы, часто надевали шерстяные парики, перчатки, фрак или рваную одежду, чтобы завершить образ. По словам музыковеда Джона Финсона, шоу менестрелей имели три основные характеристики: «апелляция к этнически и расово экзотическому [или] примитивному»; абсурдность, неуважительность, «карнавальность»; и тоска по идеальному сельскому раю. Блэкфейс функционировал не только как апелляция к Другому, но и как карнавальная маска в духе Бахтина, поскольку обычный рабочий мог одеться как аристократ или намеренно переодеться в низкое одеяние, чтобы стать пиратом, нищим, каторжником и т. д. Блэкфейс, будучи безусловно оскорбительным, позволял менестрелям прятаться за карикатурой, высмеивая власть имущих

Закладка:

В начале XX века блэкфейс отделился от шоу менестрелей и стал самостоятельной сценической формой. К 1940-м годам и далее в связи с активизацией движения за гражданские права 1950-х и 1960-х годов в США популярность блэкфейса начала падать. Постепенно блэкфейс стал считаться крайне оскорбительным, неуважительным и расистским высказыванием по отношению к небелым людям.

Вторая часть. Личное

О том, зачем я веду блокнот

Эссе впервые опубликовано в 1966 году в журналеHoliday.

…портреты Беттины Аптекер, Бенджамина Зонненберга и Тедди Штауффера…– Беттина Аптекер (род. 1944) – американская политическая активистка, радикальная феминистка, писательница и профессор. Аптекер активно участвовала в движениях за гражданские права и в антивоенных движениях 1960-х и 1970-х годов и с тех пор работает в русле феминистских исследований.

Бенджамин Зонненберг (1901–1978) – американский консультант по связям с общественностью, представлявший знаменитостей и крупные корпорации.

Тедди Штауффер (1909–1991) – швейцарский музыкант, актер, владелец ночного клуба и ресторатор, прозванный «королем свинга» в Германии 1930-х годов.

…«Рывок на восемьдесят ярдов»– рассказ Ирвина Шоу, написанный в 1941 году.

…говорила гувернантка Джессике Митфорд…– Джессика Митфорд (1917–1996) – американская журналистка, общественная деятельница, писательница. Представительница британского аристократического семейства Митфорд.

…Амброз Бирс любил менять заглавную «Л» в имени Лиланда Стэнфорда на значок фунта стерлингов…– Амброз Бирс (1842–1913/1914) – американский писатель, журналист, автор юмористических и «страшных» рассказов, мастер короткой прозы. В течение многих лет под прицелом его острого и разоблачительного пера находились четыре главных железнодорожных магната США того времени: Коллис П. Хантингтон, Марк Хопкинс, Чарльз Крокер и Лиланд Стэнфорд, чей «кровавый бизнес», по мнению Бирса, приносил только страдания и смерть. Хотя все четыре магната контролировали законодательную систему Калифорнии и значительную часть Конгресса США «позолоченного века», именно Стэнфорд пользовался особой ненавистью Бирса. Бирс называл его «Стиланд Лэндфорд» (отангл. steal – воровать), или «£eland $tanford» со знаком фунта вместо заглавной буквы «L» и доллара вместо «S», прозрачно намекая на происхождение его огромного состояния и его сомнительные нравственные качества.

…фраза Джимми Хоффы…– Джимми Хоффа (1913–?) – американский профсоюзный лидер, исчезнувший в 1975 году при загадочных обстоятельствах.

…рассказать об этом Джону О’Харе…– Джон О’Хара (1905–1970) – американский журналист и прозаик, которому приписывают изобретение фирменного жанра короткого рассказа журналаThe New Yorker. Литературное творчество О’Хары изображает «тайную» американскую жизнь середины XX века во всем ее неприкрашенном реализме и далекой от пропагандистских установок скандальности.

…«Как высоко луна»…–англ. How High the Moon, джазовый стандарт Моргана Льюиса на слова Нэнси Хэмилтон. Песня впервые прозвучала в 1940 году в бродвейском ревю «Шоу для двоих». Версия Леса Пола и Мэри Форд была записана в 1951 году.

…Франциско Пиньятари по прозвищу Бэби…– итало-бразильский предприниматель и плейбой.

О самоуважении

Эссе впервые опубликовано в 1961 году в журналеVogueпод названием Self-Respect: Its Source, Its Power.

…студенческое общество Фи Бета Каппа– старейшее и самое престижное почетное студенческое общество в США, основанное в 1776 году. Членство в этом обществе считается высшей студенческой наградой и признанием заслуг. О студенческих обществах см. также комментарий к эссе «Джон Уэйн: Песня о любви».

…Джулиан Инглиш из «Свидания в Самарре»…– «Свидание в Самарре» – опубликованный в 1934 году первый и самый известный роман американского писателя Джона О’Хары. В романе изображены последние три дня жизни Джулиана Инглиша (типичного состоятельного представителя американского среднего класса 1920-х годов), в ходе которых он разрушает свою жизнь серией импульсивных поступков, кульминацией которых становится самоубийство.

…генерал Гордон Китайский…– Чарльз Гордон (1833–1885) – генерал-майор британской армии, участвовавший среди прочего в англо-суданской войне и погибший при взятии суданской столицы Хартум махдистами.

…Нарцисса Корнуолл…– дочь Джозефа Адамсона Корнуолла, пересекшего Великие равнины по Эпплгейтской тропе в 1846 году, направляясь в Орегон. Эпплгейтская тропа соединяла современные штаты Айдахо, Невада, Калифорния и Орегон. В середине XIX века ее использовали американские мигранты в качестве менее опасной альтернативы Орегонской тропе.

…битва при Ватерлоо была выиграна на спортивных площадках Итона…– В книге «Лев и единорог» (1941) Джордж Оруэлл писал: «Битва при Ватерлоо, возможно, и была выиграна на спортивных площадках Итона, но начальные сражения последующих войн были там же проиграны» (пер. В. Голышева). Оригинальное утверждение приписывается устной традицией герцогу Веллингтону, якобы воскликнувшему во время визита в Итон: «Именно здесь была выиграна битва при Ватерлоо!» К 1881 году выражение «Битва при Ватерлоо была выиграна на спортивных площадках Итона» стало достаточно известным, чтобы его можно было использовать аллюзивно, без прямых ссылок на Веллингтона. Мэтью Арнольд в эссе «Мальчик из Итона», опубликованном в журналеFortnightly Reviewв июне того же года, писал: «Престарелый варвар [т. е. представитель высших слоев английского общества], услышав это, примется бубнить нам свою историю о том, что битва при Ватерлоо была выиграна на спортивных площадках Итона. Увы! На этих площадках были взращены не только победы, но и катастрофы, вызванные недостаточной умственной подготовкой: отсутствием прилежания, знаний, интеллекта, ясности».

…я буду Франческой для любого Паоло, Хелен Келлер для любой Энни Салливан…– Франческа и Паоло – обреченные любовники, запечатленные в «Божественной комедии» Данте.

Хелен Келлер (1880–1968) – американская писательница, защитница прав людей с инвалидностью, политическая активистка и преподавательница. Келлер потеряла зрение и слух в возрасте девятнадцати месяцев и до семи лет общалась преимущественно с помощью принятых дома знаков, пока не встретила свою первую учительницу, компаньонку и спутницу жизни Энн Салливан, которая научила ее чтению и письму.

Из головы не идет это чудовище

Эссе впервые опубликовано в 1964 году в журналеThe American Scholar.

В одном не слишком выдающемся фильме ужасов (я даже не помню его названия)…– Речь идет о фильме «Колосс Нью-Йорка» 1958 года режиссера Эжена Лурье.

…нечто причастное так называемой Системе…– «Система», или «голливудская студийная система» – система кинопроизводства периода «классического Голливуда» (1910–1960-е), когда в производстве и распространении американского кино доминировало небольшое число крупных киностудий: «Большая пятерка» (Paramount, RKO, MGM, Warner Brothers, Fox) и «Малая тройка» (Universal, Columbia, United Artists). Каждая студия единолично контролировала весь процесс собственного кинопроизводства, начиная со съемок и заканчивая показами в кинотеатрах. Таким образом студии могли нанимать съемочную группу, актеров и режиссеров по контракту на несколько фильмов сразу, а не на каждый фильм по отдельности, что оказывалось гораздо выгоднее. Чтобы обеспечить еще большую прибыль, студии продавали свои фильмы в сети кинотеатров «блоками»: в блок входил один заведомо успешный фильм («блокбастер»), а остальные, менее успешные и дорогие фильмы в блоке, шли довеском. Подобная практика страховала студии от потери денег из-за невостребованности проходных фильмов.

…которым однажды наделил слово «Синдикат» Джеймс Кэгни.– Джеймс Кэгни (1899–1986) – американский актер и танцор, сыгравший множество ролей «крутых парней» в криминальных фильмах о гангстерах, в том числе в легендарном фильме «Враг общества» (1931), и вошедший в историю кинематографа как своеобразный эталон «экранного мафиози». Во «Враге общества» Кэгни впервые представил отрицательного героя-злодея, гангстера, который обладал и чертами положительного

Закладка:

…в обществе одной лишь Шейлы Грэм…– Шейла Грэм (1904–1988) – колумнистка и обозревательница сплетен в Голливуде «классического периода». Грэм и Ф.С. Фицджеральда связывали длительные романтические отношения, которые были увековечены в автобиографической книге Грэм Beloved Infidel (1957).

…сценарии фильмов выходного дня…– В конце 1930-х Ф.С. Фицджеральд отправился в Голливуд, где писал сценарии. Работа, однако, не складывалась. Написанное нередко приходилось исправлять, часть написанного выкидывали (например, писателю заказали диалоги для «Унесенных ветром», но в итоге от них отказались). В 1939 году соавторстве с Бадом Шульбергом и другими Фицджеральд написал сценарий фильма Winter Carnival, но в итоге фильм провалился.

…разлагаются у бассейна в «Саду Аллаха»…– «Сад Аллаха» – знаменитый отель в Западном Голливуде, защищенный от глаз туристов и охотников за автографами, где знаменитости могли наслаждаться жизнью в причудливой уютной загородной обстановке. «Сад Аллаха» был домом для многих знаменитостей и литературных деятелей. Ф.С. Фицджеральд прожил здесь несколько месяцев в 1937–1938 годах, а его биограф и возлюбленная Шейла Грэм позже написала книгу об этом месте и времени под названием The Garden of Allah (1970). Отель существовал с 1913 по 1959 год.

…в ожидании звонка из здания Тальберга…– В этом здании находился головной офис кинокомпании Metro-Goldwyn-Mayer (MGM).

…чем здание Грейбара…– здание в Нью-Йорке, где располагались редакцииVanity Fair, Vogueи др.

Эдмунд Уилсон(1895–1972) – американский писатель, литературный критик, журналист, один из самых влиятельных литературоведов США середины XX века. Повлиял на творчество многих американских писателей, в том числе Ф.С. Фицджеральда, который отзывался об Уилсоне как о собственном «голосе совести на протяжении двадцати лет». Уилсон также стал последним редактором Фицджеральда, опубликовавшим посмертно некоторые его работы.

…«Талией»…– Имеется в виду кинотеатр «Талия» в Верхнем Вест-Сайде, ставший к 1960-м годам центром притяжения интеллектуальной публики.

…«Кайе дю синема»– авторитетный французский журнал о кино, основанный в 1951 году. Критические статьи для журнала писали будущие режиссеры французской новой волны: Жан-Люк Годар, Эрик Ромер, Франсуа Трюффо и др. В первое десятилетие работы журнала они обратили особое внимание на популярное американское кино, рассматривая такие жанры, как вестерн и триллер, а также эстетику технологических разработок, таких как «Синемаскоп» (формат широкоэкранного кино), делая акцент на построении мизансцен, а не на тематическом содержании и оценивая работу отдельных режиссеров (Говарда Хоукса, Альфреда Хичкока, Николаса Рэя и др.) с точки зрения новой теории режиссера как автора.

…семинары, посвященные Николасу Рэю…– Николас Рэй (1911–1979) – американский кинорежиссер, наиболее известный по фильму 1955 года «Бунтарь без причины». В своем творчестве Рэй изображает тревоги и противоречия Америки 1950-х годов. Рэй часто снимал фильмы, в центре внимания которых были аутсайдеры. Большинство его фильмов явно или неявно критиковали социальный конформизм. Истории и темы, исследуемые в его фильмах, вызывали сочувствие и нередко поощряли нестабильность и сомнительное в нравственном отношении на тот момент поведение. Рэй оказал большое влияние на французскую новую волну, а его режиссерский стиль позволил критикам относить его творчество к авторскому кино.

…сержанта Билко в «Шоу Фила Сильверса»…– «Шоу Фила Сильверса» – классический американский ситком 1950-х годов об армейских буднях, транслировавшийся на CBS с 1955 по 1959 год. Главную роль сержанта армии США Эрнеста Билко сыграл Фил Сильверс.

Джон Саймон заявил журналу «Нью лидер»…– Джон Саймон (1925–2019) – американский театральный, литературный и кинокритик. «Нью лидер» –англ. The New Leader, журнал о политике и культуре либеральной и антикоммунистической направленности, выходивший с 1924 по 2006 год.

…«Когда Джонни вернется домой»…–англ. When Johnny Comes Marching Home Again, известная песня времен Гражданской войны.

…«Боккаччо-70»…– фильм 1962 года, состоящий из четырех новелл Марио Моничелли, Федерико Феллини, Лукино Висконти и Витторио де Сики.

…Гарри Кон(1891–1958) – один из основателей, президент и главный продюсер кинокомпании Columbia Pictures, известен тем, что продвигал актрис в обмен на сексуальные услуги.

…экранизировать один рассказ Чарльза Джексона.– Чарльз Джексон (1903–1968) – американский писатель, автор четырех романов, самый известный из которых, «Потерянный уикенд» (1944), был экранизирован Билли Уайлдером в 1945 году, и двух сборников рассказов. Речь идет, по-видимому, о рассказе The Benighted Savage из сборника The Sunnier Side: Twelve Arcadian Tales (1950).

О морали

Эссе впервые опубликовано в 1965 году в журналеThe American Scholarпод названием The Insidious Ethic of Conscience.

Я пишу эти строки в Долине Смерти…– Долина Смерти – межгорная впадина в районе пустыни Мохаве и Большого Бассейна на западе США в штате Калифорния, к юго-востоку от горного хребта Сьерра-Невада. В долине расположена самая низкая точка Северной Америки. Считается, что это самое жаркое место на планете.

…119 градусов по Фаренгейту– 48 градусов по Цельсию.

Вспомним партию Доннера-Рида…– Партия Доннера-Рида – группа американских первопроходцев, мигрировавших в Калифорнию со Среднего Запада. Попав в снежную ловушку в горах Сьерра-Невада зимой 1846–1847 годов, они были вынуждены прибегнуть к каннибализму после того, как их запасы продовольствия подошли к концу.

Вспомним джейхокеров…– Джейхокерами называли группу мигрантов из Иллинойса, путешествовавших в Калифорнию в 1849 году и застрявших в Долине Смерти.

…«Малыш, дождь должен пойти»…–англ. Baby the Rain Must Fall, песня Элмера Бернстайна и Эрни Шелдона в исполнении Гленна Ярбро. Является заглавной песней одноименного фильма 1965 года режиссера Роберта Маллигана.

Так говорил Клаус Фукс, и те, кто устроил резню в Маунтин-Медоуз, и Альфред Розенберг.– Клаус Фукс (1911–1988) – немецкий физик-теоретик и шпион, работавший на СССР и снабжавший Советский Союз информацией по «Проекту Манхэттен», американской программе по разработке ядерного оружия, в которой участвовали также Великобритания, Германия и Канада. По мнению некоторых исследователей, в своей шпионской деятельности он руководствовался благородными целями уравновесить распределение сил на мировой арене и предотвратить «ядерный шантаж».

Резня в Маунтин-Медоуз – серия преступных нападений на людей в сентябре 1857 года, осуществленных жителями мормонских поселений; погибли 120 человек.

Альфред Розенберг (1893–1946) – нацистский теоретик и идеолог, один из главных авторов ключевых нацистских идеологических убеждений и стремлений, включая расовую теорию, преследование евреев, заселение германскими народами («арийцами») территорий в Восточной Европе, создание германского националистического «позитивного христианства», уничтожение «дегенеративного» модернистского искусства и др.

…спросил раввин Дэниела Белла…– Дэниел Белл (1919–2011) – американский социолог, писатель, журналист, редактор, профессор Гарвардского университета, один из ведущих американских интеллектуалов послевоенной эпохи, наиболее известный своим вкладом в изучение постиндустриального общества.

…Мэрион Фэй из «Оленьего заповедника»…– «Олений заповедник» – роман Нормана Мейлера, опубликованный в 1955 году. Будучи «голливудским романом» (в котором Голливуд является местом действия, а киноиндустрия – центральным сюжетом), «Олений заповедник» – это

Закладка:

«…пусть обрушится и смоет грязь, гниль и вонь, пусть обрушится по всей земле, пусть останется чистый от скверны мир под лучами бледного мертвого рассвета».– Пер. Т. Кудрявцевой. Цит. по изданию:Мейлер, Н.Олений заповедник. АСТ: Москва, 2003. С. 177.

…и, наконец, принуждения…– О Лайонеле Триллинге см. примечание к эссе «Лос-Анджелес 38, улица Ромэйн, дом 7000». В цитируемой лекции 1947 года под названием «Манеры, мораль и роман» Триллинг определил основную задачу романа как стремление к т. н. моральному реализму в противовес эстетическому и формальному эксперименту.

О поездках домой

Эссе впервые опубликовано в 1967 году в журналеThe Saturday Evening Post.

…«Долгий день уходит в ночь»…– трагедия в четырех актах американского драматурга Юджина О’Нила, опубликованная в 1956 году. Считается одной из лучших американских пьес XX века. История рассказывает о психозе матери, вызванном пристрастием к морфию, скупости отца и его чувстве глубокого сожаления, алкоголизме и распущенности старшего брата и мрачном оптимизме тяжело больного младшего брата. Герои пьесы заперты в ловушке прошлого, в последствиях которого виноват каждый и не виноват никто. Любя и презирая друг друга, прощая, но не забывая никогда, они переживают старые обиды и обвиняют друг друга во всех своих неудачах, заставляя зрителя испытывать на собственной шкуре последствия неспособности отпустить прошлое. Терзаемые горечью и ревностью, они всё глубже погружаются в пучину аддикции.

Письмо с отказом из «Нэйшн»…–англ. The Nation, американский журнал, издается с 1865 года. Имеет прогрессивную, критическую направленность. В 1950-х годах за критику маккартизма редакцию обвиняли в поддержке коммунизма.

Третья часть. Семь уголков разума

Заметки коренной калифорнийки

Эссе впервые опубликовано в 1965 году в журналеHoliday.

…посланцы Арти Сэмиша.– Артур Сэмиш (1897–1974) с начала 1920-х годов работал на различных должностях в законодательном собрании Сакраменто. Постепенно выстроил коррупционную систему, благодаря которой проталкивал нужных бизнесменам кандидатов и зарабатывал на этом деньги. Сэмиша называли «тайным боссом Калифорнии». Позируя для фотографии журналуCollier’sс марионеткой на коленях, саркастически заметил: «А это мистер Законодательная власть». В 1953 году был осужден на три года за уклонение от налогов. В 1959 году ушел из политики.

Таких же гор, таких широких рек, как дома.– Стихотворение Уильяма Стэнли Мервина After Some Years (1957).

…МИНИТМЕН, ПОЛАРИС, ТИТАН…– «Минитмен» – семейство американских твердотопливных межконтинентальных баллистических ракет наземного базирования. «Поларис» – американская двухступенчатая твердотопливная баллистическая ракета, предназначенная для размещения на атомных подводных лодках. «Титан» – семейство американских военных баллистических ракет и ракет-носителей на их основе.

…и, если вы не перестанете глядеть на нее, не вдохнете поглубже раз-другой, не хлопнете себя как следует по затылку, она усыпит вас…– Пер. В. Голышева. Цит. по изданию:Уоррен, Р.П. Вся королевская рать. М.: АСТ, 2017. С. 6.

…Роберт Пенн Уоррен(1905–1989) – американский писатель, поэт, литературный критик и преподаватель, один из основателей школы Новой критики, чье творчество в основном посвящено моральным дилеммам американского Юга, связанным с эрозией традиционных аграрных ценностей. Уоррен входил в поэтические группы «фьюджитивистов» и «аграриев», и в 1930 году его эссе The Briar Patch было опубликовано в их программной антологии I’ll Take My Stand, продвигавшей ностальгическую идею консервативного, аграрного, сегрегированного, религиозного Юга. Фьюджитивисты и аграрии стремились противостоять широко распространяющимся и быстро усиливающимся последствиям модернизации, индустриализации и урбанизации американской (особенно южной) культуры и традиций, но регулярно подвергались критике за подобную защиту реакционного и романтизированного образа Юга, игнорировавшего проблемы рабовладения и расизма.

…земли «Керн каунти ленд» и то, что осталось от предприятий ДиДжорджо…– «Керн каунти ленд» –англ. Kern County Land, крупная компания, контролировавшая водные ресурсы вокруг реки Керн. Корпорация ДиДжорджо –англ. DiGiorgio Corporation, крупная сельскохозяйственная компания, которая занималась выращиванием фруктов и владела значительными территориями в Калифорнии. В начале 1960-х, после смерти основателя, компания начала искать новые сферы для развития, значительно сократив выращивание фруктов.

Dos Películas…–исп. два фильма.

…слово «центр» произносят чуть растягивая, на оклахомский манер, который распространился в последнее время в Долине…– В 1930-х годах Калифорния испытала большой приток мигрантов из штатов Среднего Запада, в особенности Оклахомы и Арканзаса. Переселялись фермеры, лишившиеся возможности вести хозяйство из-за засухи и серии катастрофических пыльных бурь, получившей название «Пыльный котел» (Dust Bowl). К 1950 году доля таких мигрантов от всего населения Калифорнии составила 13 %. История переезда одной семьи из Оклахомы в Калифорнию рассказана в романе Джона Стейнбека «Гроздья гнева» (1939). Беженцам «Пыльного котла» посвящена известная серия фотографий Доротеи Ланж. Сельских мигрантов из Оклахомы (и их потомков) более обеспеченные жители Калифорнии пренебрежительно называли «оки» (Okies); Джоан Дидион использует это слово как в своих очерках и романах, так и в публичной речи. Например, в одном интервьюThe New York Timesона говорит, что мягкость ее произношения, близкая к манере речи жителей Юга США, – это «акцент „оки“, подхваченный в старших классах в Сакраменто».

…призрак Хайрама Джонсона…– Хайрам Уоррен Джонсон (1866–1945) – губернатор Калифорнии с 1911 по 1917 годы, сенатор США с 1917 по 1945 годы. Прогрессивный республиканец, позднее – убежденный изоляционист.

…призрак Роберта Лафоллета…– Роберт Мэрион Лафоллет (1855–1925) – прогрессивный политик, сенатор, выдвигался на президентские выборы в 1924 году при поддержке Социалистической партии, рабочих профсоюзов и фермерских объединений, но проиграл более консервативному кандидату.

…читают «Сан-Франциско кроникл».–англ. San Francisco Chronicle, ежедневная газета с самым большим тиражом в Сан-Франциско и Северной Калифорнии, которая читается главным образом в области залива Сан-Франциско.

…raison d’être–франц. смысл существования.

…какой-нибудь Джулиан Инглиш…– См. комментарий к эссе «О самоуважении».

…клуб «Саттер» – совсем не то, что «Пасифик-Юнион» или Богемский клуб…– Клуб «Саттер» –англ. Sutter Club, один из старейших частных мужских клубов Калифорнии. Основан в 1889 году. Среди его основателей были первые из приехавших на Запад золотоискателей, а также их дети, калифорнийцы первого поколения. Многие ведущие предприятия и бизнесы города были основаны членами клуба «Саттер». В клубе состояло и большинство губернаторов Калифорнии. Начиная с 1930-х годов «Саттер» был центром социальной жизни элиты Сакраменто.

«Пасифик-Юнион» –англ. Pacific Union, мужской клуб в Сан-Франциско. Был основан в 1889 году в результате слияния двух более ранних клубов: «Пасифик» (основан в 1852 году) и «Юнион» (основан в 1854 году). Считается самым элитным клубом Западного побережья и одним из самых элитных клубов в Соединенных Штатах, наряду с клубами «Никербокер» в Нью-Йорке, «Метрополитен» в Вашингтоне и «Сомерсет» в Бостоне.

Богемский клуб –англ. Bohemian Club, частный мужской клуб в районе Юнион-сквер в Сан-Франциско, созданный в 1872 году журналистами и для журналистов, которые мечтали создать братство

Закладка:

…Быть смертным человек рожден.– Стихотворение Джерарда Мэнли Хопкинса Spring and Fall (1880). Пер. Т. Григорьевой.

Письмо из Рая, 21° 19’ северной широты, 157° 52’ западной долготы

Эссе впервые опубликовано в 1966 году в журналеThe Saturday Evening Postпод названием Hawaii: Taps Over Pearl Harbor.

…парамасонов-шрайнеров…–англ. Shriners, A.A.O.N.M.S., Ancient Arabic Order of the Nobles of the Mystic Shrine (Древний арабский орден дворян тайного святилища) – североамериканское парамасонское общество, основанное Уолтером Флемингом и Уильямом Ж. Флоренсом в Нью-Йорке в 1870 году.

…светлым отрокам в кудрях, как и трубочистам, дóлжно обратиться в прах.– Скрытая цитата из пьесы У. Шекспира «Цимбелин» (1609/1610).

…Дорис Дьюк(1912–1993) – светская львица, наследница многомиллиардной табачной империи, «самая богатая девушка в мире» в свое время, филантроп, коллекционерка произведений искусства, садовод. Ее резиденция в Гонолулу под названием «Шангри-ла» была построена в 1936–1938 годах после медового месяца, проведенного Дьюк в исламских странах. Эта поездка так вдохновила Дьюк, что с тех пор она стала собирать и заказывать произведения исламского искусства специально для размещения в этом доме. На момент смерти Дьюк ее коллекция насчитывала более четырех тысяч предметов. В 2002 году «Шангри-ла» была открыта для широкой публики в качестве музея исламского искусства, дизайна и культуры под управлением Фонда исламского искусства Дорис Дьюк (DDFIA).

…Генри Кайзер(1882–1967) – американский промышленник, стоявший у истоков современного американского судостроения, меценат. В его честь были названы школы на Гавайях, а также в Западной Вирджинии и Калифорнии. Последние годы жизни Кайзер провел в Гонолулу, где увлекся совершенствованием местного городского ландшафта. Там он основал пригородный район Гавайи-Кай, а также построил отель Kaiser Hawaiian Village Hotel, сегодня известный как Hilton Hawaiian Village. Также именно в Гонолулу при помощи Кайзера был построен первый коммерчески и практически успешный геодезический купол в США.

…в конце пути не топь Уныния, а алмазные вершины…–англ. Slough of Despond Топь Уныния – болото, в которое затягивает Христианина, героя религиозной аллегории английского писателя и проповедника Джона Баньяна «Путешествие пилигрима в Небесную страну» (1678), под тяжестью грехов и чувства вины за них.

Даймонд-Хед (англ. Diamond Head – алмазная голова) – вулканический конус, образовавшийся в результате извержения вулкана Коолау. Расположен на острове Оаху, штат Гавайи. Кратер получил свое название в XIX веке после того, как группа британских моряков нашла на дне кратера блестящие слитки, которые они приняли за алмазы, впоследствии оказавшиеся кристаллами кальцита.

…в ярких платьях муу-муу…– Муу-муу – гавайское национальное платье свободного кроя без ярко выраженной линии талии, напоминающее ночную рубашку. Как и гавайские рубашки, платья муу-муу обычно ярких цветов с традиционными полинезийскими орнаментами.

…запах пикаке…– Жасмин самбак, или арабский жасмин (лат. Jasminum sambac) – вид жасмина, произрастающий в тропической Азии, от Индийского субконтинента до Южной и Юго-Восточной Азии. На Гавайях цветок известен как пикаке, из него делают леи – цветочные гирлянды на шею.

…«Моя маленькая лачуга в Кеалакекуа на Гавайях».–англ. My Little Grass Shack in Kealakekua Hawaii, популярная песня в гавайском музыкальном жанре хапа-хаоле. Хапа-хаоле – гибридный музыкальный жанр с элементами американского джаза, танцевальных ритмов (свинга и фокстрота), европеизированных гавайских инструментов типа укулеле. Тексты песен, как правило, на английском и гавайском языках. Песня написана Томми Харрисоном, Биллом Когсвеллом и Джонни Ноублом в 1933 году. Использовалась в ряде фильмов 1930-х годов, зачастую в музыкальных короткометражках, звучала в телешоу 1950–1960-х годов и стала музыкальным стандартом для укулеле. За счет хитов национального масштаба вроде этой песни, музыка хапа-хаоле упрочила карикатурное представление о Гавайях как о земле хижин с травяными крышами, белоснежных песчаных пляжей, загорелых девушек с гирляндами цветов и счастливых, вечно танцующих туземцев.

…королеве Лилиуокалани…– последняя королева Гавайев, правившая до государственного переворота в 1893 году.

…Джон Вандеркук(1902–1963) – американский писатель, журналист и радиоведущий, специалист по Тихоокеанскому региону.

…так что гида никто толком не слушает.– Речь идет о следующих фильмах: «Военно-воздушные силы» (1943) с Джоном Гарфилдом; «Тридцать секунд над Токио» (1944) с Ваном Джонсоном и Спенсером Трейси; «По методу Харма» (1965) с Джоном Уэйном и Кирком Дугласом.

Там, где выбросилась на берег «Невада»…– «Невада» – американский военный корабль, принимавший участие в обороне Перл-Харбора, где получил многочисленные повреждения вражескими орудиями и во избежания затопления на глубокой воде был отведен к берегу и посажен на грунт.

…флот считает, что «Аризона» еще в строю, на борту корабля целая команда, 1102 человека из сорока девяти штатов.– Линкор «Аризона» был потоплен 7 декабря 1941 года во время атаки на Перл-Харбор. Корабль и 1102 человека из 1177 погибших моряков и морских пехотинцев остались покоиться на дне, на месте их гибели в 1962 году был построен мемориал.

Я смотрела на Вайкики…– район Гонолулу на южном берегу острова Оаху.

…разносится «Король дорог».–англ. King of the Road, песня, впервые записанная кантри-певцом Роджером Миллером в 1964 году, повествующая о жизни бродяги, который, несмотря на бедность, чувствует себя бесконечно свободным.

…раздался голос Уэбли Эдвардса…– Уэбли Эдвардс (1902–1977) – американский радиоведущий, который популяризировал в США гавайскую музыку, и диктор новостей Второй мировой войны.

…леди из «Внешнего круга»…– Организация The Outdoor Circle была основана в 1912 году и с тех пор является ведущей гавайской организацией по экологической (и эстетической!) защите Гавайских островов. Эта организация наиболее известна, пожалуй, тем, что в 1926 году добилась запрета на установку рекламных щитов на всех островах Гавайского архипелага, поскольку они портили их внешний вид, что в свою очередь могло негативно сказаться на туристической отрасли. На протяжении многих лет The Outdoor Circle расширяла сферу деятельности, включив в нее охрану зеленых насаждений, озеленение городских пространств, сохранение обзорных площадок и целостности видов с них, продвижение идей ответственного землепользования и контролируемой застройки, а также многие другие задачи, нацеленные на улучшение качества жизни местных жителей и туристов.

…кто-то из Болдуинов говорил об «иммиграции из Китая», очередной Александр – о том, что труд сам по себе есть наслаждение, а Бишоп – о солнечном свете…– Самое раннее присутствие китайцев на Гавайях относится к концу XVIII века. Многие китайцы приезжали на Гавайи, чтобы работать на сахарных плантациях; они перевозили семьи и стремились дать своим детям хорошее образование. Когда их контракты истекали, многие оставались на Гавайях и открывали собственный бизнес. К 1950 году большинство американцев китайского происхождения на Гавайях имело образование и хорошую работу. Что не отменяло эксплуатации – именно это и отражено в теме следующей речи: «Труд сам по себе есть наслаждение» (лат. labor ipse voluptas) (Манилий, «Астрономика», IV, 155). Тяжкий труд в связке с наслаждением обещал светлое будущее, что отражено в

Закладка:

…праправнучка миссионера Хайрама Бингема…– Хайрам Бингем I (1789–1869) – лидер первой группы американских протестантских миссионеров из Новой Англии, проповедовавших христианство на Гавайских островах.

…вы услышите что-нибудь в духе Джеймса Миченера…– Джеймс Миченер (1907–1997) – американский писатель, автор более сорока книг, большинство из которых составляют длинные семейные саги, охватывающие несколько поколений, разворачивающиеся в конкретном географическом месте и в определенную историческую эпоху и обладающие фактической достоверностью благодаря глубокому подготовительному исследованию писателя.

…субботним вечером в Расине…– Расин – небольшой промышленный городок на берегу озера Мичиган в штате Висконсин.

Твердыня вечная

Эссе впервые опубликовано в 1967 году в журналеThe Saturday Evening Post.

…Роберт Страуд по прозвищу Птицелов и Микки Коэн…– Роберт Страуд (1890–1963), известный как «Птицелов Алькатраса», – один из самых известных преступников в США. Отбывая пожизненный срок за убийство в тюрьме Ливенворт, занимался разведением и изучением птиц и опубликовал научный труд о болезнях канареек, однако после перевода в тюрьму Алькатрас в 1942 году, согласно местным правилам, был вынужден прекратить свои изыскания.

Микки Коэн (1913–1976) – гангстер, действовавший на территории Лос-Анджелеса и имевший тесные связи с американской мафией с 1930-х по 1960-е годы. Один из самых видных представителей еврейской мафии середины XX века в США.

…песни вроде «Старый черный Джо» и «Пойди прочь, дай мне уснуть»…– «Старый черный Джо» –англ. Old Black Joe, популярная салонная песня, созданная «отцом американской музыки» Стивеном Фостером и опубликованная им (в нотной записи) в 1860 году. Характерная легкая меланхоличность и едва уловимый подтекст песни сближают ее с традиционным афроамериканским религиозно-песенным жанром спиричуэл.

«Пойди прочь, дай мне уснуть» –англ. Please Go ‘Way and Let Me Sleep, шуточная песня о пожаре 1902 года, созданная Джеймсом Тимоти Бримном (1874/1881–1946), афроамериканским дирижером, аранжировщиком, композитором и пианистом, который специализировался на северо-восточной разновидности американского джаза.

…Док, сын Мамаши Баркер…– Кейт Баркер (1873–1935), более известная как Ма(маша) Баркер, – мать нескольких американских преступников из так называемой «банды Баркеров-Карписов», активных в период Великой депрессии. Баркер, обладавшая репутацией безжалостного криминального лидера, контролировала и организовывала преступления своих сыновей, однако впоследствии, уже с 1970-х годов, некоторые историки преступности начали высказывать серьезные сомнения относительно ее реальной роли в банде. Тем не менее ее полумифический статус предводительницы банды послужил превращению Мамаши Баркер в легендарную фигуру, излюбленного персонажа и особый типаж в популярной культуре.

Что вы ищете живого между мертвыми? Его нет здесь: Он воскрес.– Лк. 24:5. Цитата может также быть отсылкой к основанному на Евангелии пасхальному гимну Why seek ye the living? Чарльза Вильерса Стэнфорда (1852–1924).

Я могла бы сказать, что вернулась, потому что долг есть долг…– «Долг есть долг» –англ.I had promises to keep, скрытая цитата из стихотворения Роберта Фроста «Остановившись у леса снежным вечером», пер. Г. Дашевского.

Берег отчаяния

Эссе впервые опубликовано в 1967 году в журналеThe Saturday Evening Post.

…и пускай особняк «Брейкерс» – не эталон хорошего вкуса…– «Брейкерс» –англ. Breakers, семейное гнездо семьи Вандербильтов, расположенное на Окер-Пойнт-авеню, 44, Ньюпорт, штат Род-Айленд. Семья Вандербильтов – влиятельная американская семья голландского происхождения, некогда богатейшая семья в США. История успеха семьи началась с судоходной и железнодорожной империй Корнелиуса Вандербильта, а затем сфера их влияния распространилась на другие области промышленности и благотворительность. Потомки Корнелиуса Вандербильта построили особняки на Пятой авеню в Нью-Йорке, летние резиденции в Род-Айленде и Северной Каролине и другие роскошные дома. Влиятельность Вандербильтов сохранялась вплоть до середины ХХ века, когда их особняки на Пятой авеню были снесены, а остальные резиденции превращены в музеи. Об этом периоде упадка семьи отзываются не иначе, как о «Падении дома Вандербильтов». Особняк с семьюдесятью комнатами, построенный в Ньюпорте архитектором Ричардом Моррисом Хантом в стиле неоренессанс в 1893–1895 годах, представляет собой архитектурную и социальную квинтэссенцию американского «позолоченного века». По завершении строительства особняк стал самым большим и роскошным жилым домом в районе Ньюпорта.

…где крокетные воротца былых времен?–франц. оù sont les croquet wickets d’antan, измененный рефрен сочинения средневекового французского поэта Франсуа Вийона «Баллада о дамах былых времен», созданного в 1461/1462 году. Строка баллады «Mais où sont les neiges d’antan?» в некоторых из переводов, начиная с Николая Гумилева, звучит как «Но где же прошлогодний снег?», в иных версиях, например, в переводе Феликса Мендельсона – «Но где снега былых времен?» При помощи повторений эпитетов подчеркивается хрупкость и недолговечность красоты, а эффект грустной иронии достигается за счет рефрена, в котором используется традиционный библейский мотивubi sunt(риторический вопрос «где те, кто…»), который обычно интерпретируется как указание на ностальгию или размышления о смертности всего сущего, о быстротечности жизни и о неумолимости течения времени. Баллада (точнее, ее рефрен) вызвала много подражаний в позднейшей литературе, а в 1953 году Жорж Брассенс положил ее на музыку. Для калифорнийки Дидион отсылка к снегу не актуальна, и для создания атмосферы тоски по «прекрасной эпохе» она заменила снег на крокет – традиционную игру английских аристократов.

Я читала Эдит Уортон…– Речь идет о романе Эдит Уортон «Эпоха невинности» (1920) о нравах нью-йоркского высшего света 1870-х годов. Уортон получила за роман Пулитцеровскую премию, став первой женщиной, удостоенной этой награды.

…«о нелепой мести поруганных пропорций и здравого смысла»…– цитата из книги The American Scene, автобиографического текста Генри Джеймса о путешествии по США в 1904–1905 годах. Считается самой противоречивой и спорной из книг Джеймса о путешествиях. В ней писатель резко критикует то, что он называл безудержным материализмом и устаревшей, дискредитировавшей себя социальной структурой Америки рубежа XIX и XX веков. Книга вызвала споры из-за трактовки проблем различных этнических групп и политических вопросов, связанных с иммиграционной политикой, защитой окружающей среды, экономическим ростом и расизмом.

…«Вернон-корт»…–англ. Vernon Court, особняк в стиле американского ренессанса, спроектированный архитектурной фирмой «Каррер и Гастингс». «Вернон-корт» был построен в 1900 году в качестве летней резиденции вдовы Ричарда Августина Гэмбрилла, юриста из Нью-Йорка, Анны Ван Нест Гэмбрилл (1865–1927). Архитектура и внутреннее убранство «Вернон-корта» вдохновлены французским замком XVIII века Шато д’Аруэ, возведенным в 1720–1732 годах по проекту архитектора Жермена Боффрана, служившего главной резиденцией Марка де Бово-Крана, наместника Лотарингии. В 1904 году «Вернон-корт» был признан одним из «десяти самых красивых особняков в Америке».

…«Марбл-хаус» или «Окер-корт»…– «Марбл-хаус» –англ. Marble House, особняк «позолоченного века» в стиле бозар, спроектированный Ричардом Моррисом Хантом и построенный в 1892 году в качестве летней резиденции Альвы и Уильяма Киссама Вандербильт. Портик главного входа отсылает к портику, украшающему Белый дом.

«Окер-корт» –англ. Ochre Court, большой особняк семейства Гулет (американской влиятельной династии, которая прошла путь от скромных торговцев XVIII века до крупнейших инвесторов Америки XIX века), построенный в 1892 году. Это второй по величине и размаху особняк в Ньюпорте после близлежащего особняка Вандербильтов «Брейкерс».

…Уильям Рэндольф Херст(1863–1951) – американский медиамагнат, основатель холдинга Hearst Corporation, газетный издатель, миллионер. Создал индустрию новостей и начал делать деньги на сплетнях и скандалах. Фактически

Закладка:

…Сан-Симеон, со всеми его особенностями, – это и в самом деле la cuesta encantada…– Сан-Симеон – город в Калифорнии на тихоокеанском побережье.

La cuesta encantada– исп. зачарованный склон – название усадьбы Уильяма Рэндольфа Херста в Сан-Симеоне. Особняк, напоминающий замок (отсюда еще одно его название – Hearst Castle), построен в стиле эклектики: главный дом напоминает испанский собор эпохи платереско, а бассейн стилизован под древнеримские термы.

Вид на особняк «Розклифф» меркнет на фоне образа Большого Джима Фэйра…– «Розклифф» –англ. Rosecliff, особняк «позолоченного века», построенный в Ньюпорте в 1898–1902 годах по заказу Терезы Фэйр Элрикс, светской львицы и наследницы Джеймса «Большого Джима» Фэйра, одного из «серебряных королей», разбогатевших на руднике Комсток-Лоуд в штате Невада. Особняк спроектирован по образцу версальского Большого Трианона архитектором Стэнфордом Уайтом.

Старик Бёрвинд в гробу бы перевернулся…– Эдвард Джулиус Бёрвинд (1848–1936) – угольный барон и основатель компании Berwind-White Coal Mining. «Вязы» –англ. Elms, большой особняк семьи Бёрвинд, спроектированный и построенный в 1901 году архитектором Горацием Трумбауэром, который черпал вдохновение в архитектуре французского замка XVIII века Шато д’Аньер.

…когда мы осматривали утопленный сад…– сад с опущенным по отношению к остальному уровню территории рельефом, где формируется теплый микроклимат. «Утопленные сады» были популярны в Англии в конце XIX столетия. Впервые садовая форма такого типа появилась в английском поместье Пэквуд-хаус в графстве Уорикшир. По внешнему периметру утопленный сад обрамляют живой изгородью, внутри оформляют пышными цветниками, подчеркивая линии перепада высот.

…marrons glacés… – франц.глазированные каштаны.

…крах коммуны Брукфарм…– Институт сельского хозяйства и образования Брукфарм – утопическая экспериментальная коммуна («ферма») социалистов, трансценденталистов и фурьеристов, существовавшая с 1841 по 1847 год близ Бостона. Главными организаторами и руководителями коммуны были Джордж Рипли, бывший унитарий, лидер кружка трансценденталистов и редактор их главного журналаThe Dial, и его жена София Дана Рипли, прекрасно образованная женщина, занимавшаяся наукой. Коммуна Брукфарм была одним из по меньшей мере восьмидесяти социальных экспериментов в США 1840-х годов и первым светским экспериментом подобного рода. Каждый член коммуны владел долей земли и получал часть прибыли в обмен на выполнение равной доли работы. Ее идеологи полагали, что при равном распределении работы у членов коммуны останется достаточно времени для досуга и занятий наукой и искусством. Доходы коммуне приносило сельское хозяйство и продажа товаров ручной работы, а также пожертвования, собираемые с многочисленных внешних посетителей коммуны. Но основным источником дохода всё же была школа (как для детей, так и для взрослых), которая пользовалась значительной популярностью в интеллектуальных кругах, не в последнюю очередь благодаря своему прогрессивному подходу к образованию. В учениках взращивали любовь к интеллектуальной работе и самостоятельному исследованию, а также личную ответственность за результат обучения. В конечном счете, коммуна Брукфарм была призвана объединить в каждом жителе ипостаси мыслителя и рабочего, предоставить максимальную свободу мысли и подготовить будущее общество либеральных, образованных людей, построенное на братстве и кооперации, а не на принципах конкуренции и максимальной выгоды.

Гуаймас, штат Сонора

Эссе впервые опубликовано в 1965 году в журналеVogue.

…мелькают на железной дороге пульмановские вагоны. – Пульман (пульмановский вагон) – большой пассажирский спальный железнодорожный вагон, названный по имени американского фабриканта спальных вагонов Джорджа Пульмана (1831–1897).

Этот город словно сошел со страниц романа Грэма Грина…– Грэм Грин (1904–1991) – британский писатель, в годы Второй мировой войны сотрудник британской разведки. В своем творчестве делает упор на изображении внутренней жизни персонажей – их психологической, эмоциональной и духовной глубины на фоне зла, греха и сомнения, которые почти всегда приводят героев лишь к страданиям и несчастьям. Худой, политически нестабильный и опасный мир, полный отчаяния, считается типичным местом действия его романов, где нередко описываются бедные, жаркие и пыльные регионы, такие как Мексика, Западная Африка, Вьетнам, Куба, Гаити и Аргентина, что в свое время способствовало появлению специфического выражения «Гринленд» для описания подобных жизненных условий.

…построенном Южной тихоокеанской транспортной компанией еще до национализации железных дорог.– Мексиканская железнодорожная система была окончательно национализирована в 1929–1937 годах, почти десять лет спустя после Мексиканской революции. Южная тихоокеанская транспортная компания – американская железнодорожная компания. Южная ветка ее железнодорожной сети простиралась вдоль побережья Калифорнийского залива по территории Мексики.

Лос-анджелесская тетрадь

Первая часть, под заголовком The Santa Ana, впервые была опубликована в 1967 году в журналеThe Saturday Evening Post.

…в романе Натанаэла Уэста «День саранчи»…– роман американского писателя Натанаэла Уэста 1939 года, действие которого происходит в Голливуде. Роман был замечен аудиторией и критиками и стал частью американского литературного канона лишь в 1950-х годах. В романе повествуется о молодом художнике из Йельской школы изящных искусств по имени Тод Хакетт, нанятом одной из голливудских студий в качестве сценографа. В процессе работы на студии он замышляет написать картину под названием «Сожжение Лос-Анджелеса» и изобразить город, погруженный в огненный хаос. Герой обнаруживает прослойку калифорнийского общества, которая «приехала в Калифорнию, чтобы умереть». В этих людях сошлись гнев и отчаяние американцев, которые выживали изо всех сил и усердно работали на будущее, но слишком поздно осознали, что американская мечта гораздо более неуловима, чем им казалось прежде. Критикуя голливудскую машину развлечений, менталитет «массы» и нарратив «американской мечты», Уэст изображает Америку, больную тщеславием и несущую в своем сердце червоточину перверсии.

…«Секс в большом офисе»…–англ. Sex and the Office, книга американской писательницы и феминистки Хелен Гёрли Браун (род. 1922), вышедшая в 1965 году. В том же году Браун возглавила редакцию журналаCosmopolitan; на посту главного редактора она провела 32 года, выступая за сексуальную свободу и независимость женщин. Sex and the Office – продолжение нашумевшей книги Браун Sex and the Single Girl (1962) – представляет собой своего рода руководство по выживанию в мужской офисной среде и содержит советы, как вести себя с начальником, если тот распускает руки, а также истории из личного опыта. Вопреки провокационному названию, книгу едва ли можно назвать порнографической, даже по меркам 1960-х годов.

…имела в виду «Человека в сером фланелевом костюме»…– роман-бестселлер Слоуна Уилсона 1955 года об американском поиске цели и смысла жизни в мире, где правит бизнес и корпоративная идеология. Главные герои – молодая пара среднего класса, которая ищет удовлетворения в своей нестабильной и материально-приземленной жизни, в процессе обучаясь искусству брать на себя ответственность за собственную жизнь. Смысловым центром романа становится критический анализ идеала американской мечты, пик популярности которого в США пришелся на сытые послевоенные 1950-е. Деловой костюм – символ этой эстетики, культуры и Америки 1950-х вообще. Серый фланелевый деловой костюм олицетворял успех среднего класса. Мужчина в таком костюме воплощал идеал и образ

Закладка:

Еще один такой – Хефнер…– Хью Хефнер (1926–2017) – американский издатель, основатель и шеф-редактор журналаPlayboy.

Таперы всегда играют «Лунную реку» и «Горную зелень», «Есть маленький отель»…– «Лунная река» –англ. Moon River, песня, написанная Генри Манчини на слова Джонни Мерсера. Впервые была исполнена Одри Хэпбёрн в фильме «Завтрак у Тиффани» (1961). С тех пор разные исполнители записали сотни версий этой песни.

«Горная зелень» –англ. Mountain Greenery, популярная песня, написанная Ричардом Роджерсом на слова Лоренца Харта для ревю The Garrick Gaieties (1926). Музыка и тексты для версии 1930 года были написаны в том числе Марком Блицштейном, Верноном Дьюком, Айрой Гершвином и Джонни Мерсером.

«Есть маленький отель» –англ. There’s a Small Hotel, песня 1936 года Ричарда Роджерса на слова Лоренца Харта. Первоначально была написана для мюзикла Билли Роуза «Джамбо» (1935), но не вошла в него; фигурирует в мюзикле «На твоих пальцах» (1936) в исполнении Рэя Болджера и Дорис Карсон, в фильме «Слова и музыка» (1948) в исполнении Бетти Гарретт и в киноверсии «Приятеля Джоуи» (1957) в исполнении Фрэнка Синатры.

…сыграть «Любимицу Сигма Хи»…–англ. The Sweetheart of Sigma Chi, песня, написанная в 1911 году членами братства Сигма Хи Байроном Стоуксом и Дадли Вернором. Приобрела популярность сначала в среде студенческих объединений, а затем и среди более широкой аудитории (в 1933 году на экраны вышел одноименный фильм). В 1946 году песню исполнил Дин Мартин.

Со всем этим покончено

Эссе впервые опубликовано в 1967 году в журналеThe Saturday Evening Postпод заголовком Farewell to the Enchanted City.

Со всем этим покончено–англ. Goodbye to All That, отсылка к одноименной книге Роберта Грейвза – автобиографии, впервые опубликованной в 1929 году, когда автору было 34 года. После того как Грейвз был ранен в окопах Первой мировой войны, большие надежды, которые, казалось, давало ему образование, женитьба, творчество и окружение в целом, не оправдались, что и вдохновило Грейвза на написание мемуаров о разочаровании в широком смысле слова, о том, что наступает постепенно, но тем не менее обрушивается всегда внезапно. За это же специфическое разочарование Грейвза и его соратников по перу того периода стали называть «потерянным поколением». Роберт Грейвз, безусловно, не первый человек, который ощутил предательство Вселенной, и не первый, кто превратил утрату в литературу, однако идея о том, что лучший способ справиться с разочарованием в чем-то – это оставить его позади, – нашла отклик у последующих поколений, в том числе и у Джоан Дидион.

…И туда и обратно дойдешь при свече– английская народная детская песенка How Many Miles to Babylon? Пер. О. Седаковой.

«Но где та школьница, которой раньше я была»– строка из популярной англоязычной версии французской песни Le Chevalier de Paris, написанной Филиппом-Жераром на слова Анжель Ванье, которую в разное время исполняли такие певцы и певицы, как Эдит Пиаф, Фрэнк Синатра, Марлен Дитрих, Арета Франклин, Боб Дилан и др. Автор английской версии – Джонни Мерсер. Помимо упоминания яблок, английский текст имеет мало общего с французским оригиналом. Песня написана от лица всех стареющих парижских кокеток и фланеров, на склоне лет размышляющих о прожитой жизни.

«Просто сходи к Хэтти Карнеги»– Хэтти Карнеги (1886–1956) – урожденная Генриетта Каненгайзер – австро-венгро-американская предпринимательница в сфере высокой моды, единолично главенствовавшая в американской фэшн-индустрии на протяжении трех десятков лет, которые она провела на американском континенте (1920–1950-е). Деятельность Карнеги варьировалась от разработки униформы для женского армейского корпуса в период Второй мировой войны до уникальных творений для таких клиенток, как герцогиня Виндзорская и Джоан Кроуфорд. Карнеги импортировала модели из Парижа (таких модных домов, как Vionnet, Lanvin, Chanel, Dior, Molyneux и Schiaparelli), создавала собственные нестандартные модели и коллекции прет-а-порте, а также продавала готовую одежду других дизайнеров в своих магазинах. Даже женщины, которые не могли позволить себе покупать оригиналы Карнеги, чувствовали влияние ее стиля во множестве копий ее работ для массового рынка. Многие дизайнеры, работавшие на Карнеги, позднее сами стали известными кутюрье и арбитрами стиля. Норман Норелл, Клэр Маккарделл, Джеймс Галанос, Трэвис Бентон и другие начали свою карьеру под руководством Карнеги, чья карьера началась во времена, когда американская мода практически полностью опиралась на высокие французские образцы и не обладала собственным отчетливым голосом. Когда в условиях Второй мировой войны французская мода стала недоступна, Карнеги стала производить высококачественную одежду из американских тканей, привлекая местных дизайнеров. «Модель Карнеги» стала квинтэссенцией американского стиля, его стремления к сдержанности, простоте и утонченности.

Или Тину Онассис Блэндфорд…– Афина Мария «Тина» Онассис Ниархос, урожденная Ливанос (1929–1974) – греческая светская львица английского происхождения, наследница состояния судоходного магната Ставроса Ливаноса.

…завсегдатая круга Саутгемптон – «Эль-Марокко»…– «Эль-Марокко» –англ. El Morocco, легендарный ночной клуб на 54-й улице Манхэттена и точка притяжения богатых и знаменитых нью-йоркцев с конца 1930-х до конца 1950-х годов. Хотя клуб просуществовал вплоть до конца 1990-х, пик его популярности пришелся именно на период после отмены Сухого закона и до начала 1960-х. Легко узнаваемый дизайн обивки его диванов – бело-синие полосы «под зебру» – регулярно попадал в светские хроники, не в последнюю очередь благодаря работе собственного фотографа при клубе Джерома Зербе. По зебровым полоскам на спинках сидений было легко догадаться, где сделаны фотографии знаменитостей. По некоторым сведениям, документальная фотография Зербе, ежедневно фиксирующая наслаждающихся жизнью посетителей «Эль-Марокко», стала важнейшим вкладом в формирование культуры селебрити в США.

…отправлялся в магазин игрушек «ФАО Шварц»…–англ. FAO Schwarz, старейшая сеть фирменных магазинов игрушек в США. С 1931 по 2015 год флагманский магазин в Нью-Йорке располагался на Пятой авеню.

…или примерял ботиночки в «Бест»…–англ. Best & Co., магазин детской обуви на Пятой авеню.

…стоял в ожидании под Билтморскими часами…– Отель «Билтмор» (1913–1981) – один из трех роскошных отелей, построенных в рамках программы застройки вокруг Центрального вокзала Нью-Йорка. Двадцатишестиэтажное здание H-образной формы было оформлено в неоклассическом стиле. Одной из самых известных особенностей отеля были бронзовые часы, расположенные в вестибюле, которые служили популярным местом встречи. Дж. Д. Сэлинджер встречался здесь с Уильямом Шоном, редактором «Нью-Йоркера». Герой романа Сэлинджера «Над пропастью во ржи» Холден Колфилд под часами вестибюля «Билтмора» ожидал свидания. «Билтмор» – это место, где Френсис Скотт и Зельда Фицджеральд провели медовый месяц, а Генри Форд пытался добиться мира перед Первой мировой войной. В рассказе Ф.С. Фицджеральда «Первое мая» (1920) «Билтмор» связан с роскошью и стилем жизни эпохи джаза.

…танцевал под Лестера Ланина…– Лестер Ланин (1907–2004) – руководитель американского джазового и поп-музыкального оркестра. Он был известен длинными, плавно выстроенными попурри, выдержанными в постоянном ритме и темпе, которые были разработаны специально для непрерывного танца. В 1930-х Ланин был главной звездой американской танцевальной музыки. Он играл

Закладка:

…в волшебном роскошном Шанду не живут.– Шанду – летняя резиденция монгольского хана Хубилая (1215–1294). Также – метафора богатства или идиллического места, основанная на описании Шанду в поэме Сэмюэла Тейлора Кольриджа «Кубла-хан, или Видение во сне» (1797).

…Нью-Йорк был не эфемерным Эшторилом…– Эшторил – португальский город, центр люксового туризма, известен своими роскошными отелями, пляжами и казино.

…продавались в «Хаммахер Шлеммере»…–англ. Hammacher Schlemmer, крупная американская сеть магазинов типа «всё для дома».

…разоблачительные статьи о «Корпорации убийц»…–англ. Murder, Inc., организованная преступная группировка, действовавшая с 1929 по 1941 год в США и специализировавшаяся на заказных убийствах, в том числе от лица Национального преступного синдиката.

…Долгое время в Нью-Йорке я пользовалась духами «Флёр де рокай», потом – «Лер дю там»…– Речь идет двух культовых ароматах: Fleurs de Rocaille парижского парфюмерного дома Caron, выпущенном в 1934 году, и L’air du Temps Нины Риччи, выпущенном в 1948 году.

…видите ли, в цветок уже тогда прокрался червь…–англ. the canker, you see, was already in the rose, скрытая ссылка на первые строки 95-го сонета Шекспира, которые в переводе С.Я. Маршака звучат следующим образом: «Ты делаешь прелестным и порок, / Пятнающий твой нежный юный цвет. / Он, словно червь, прокравшийся в цветок». В оригинале фрагмент звучит так: «How sweet and lovely dost thou make the shame / Which, like a canker in the fragrant rose, / Doth spot the beauty of thy budding name!»

…голосовали за демократов реформистского крыла… – англ. Reform Democrats, члены Демократической партии США, которые выступали против политических машин и машинной политики Демократической партии. Демократы-реформисты обычно ассоциировались с прогрессистским движением и, как правило, находились на левом фланге Демократической партии. Среди известных демократов-реформистов были Майкл Дукакис, губернатор штата Массачусетс в 1975–1979 и 1983–1991 годах, и нью-йоркские демократы Джон Ши и Арнольд Фейн. После 1970-х годов термин практически вышел из употребления.

…покупают что-то в «Гристедс»…–англ. Gristedes, одна из старейших нью-йоркских сетей продовольственных магазинов, ориентированная на обеспеченных покупателей.

…к горлу у меня подкатывала вебленовская тошнота.– Торстейн Бунде Веблен (1857–1929) – американский социолог, экономист и социальный критик. Ввел понятия «праздного класса» и «демонстративного потребления». К праздному классу, по Веблену, принадлежат собственники средств производства, которые не участвуют в полезном труде, в создании материальных ценностей, а получают продукцию общественного производства благодаря «факту собственности». Демонстративное потребление – это потребление роскоши и удовольствий для доказательства обладания богатством и утверждения собственного превосходства над теми, кто богатством не обладает.

Сегодня мне было не зайти в «Шраффтс», назавтра – в магазин «Бонвит Теллер».– «Шраффтс» –англ. Schrafft’s, сеть популярных ресторанов домашней кухни, имевших репутацию «женских» заведений. В 1960-х годах в Нью-Йорке работало 50 ресторанов сети, но все они закрылись к 1984 году. В фильме «Завтрак у Тиффани» (1961) героиня Одри Хэпбёрн Холли Голайтли завтракает у витрины легендарного ювелирного магазина кофе и булочкой именно из «Шраффтс».

«Бонвит Теллер» –англ. Bonwit Teller, роскошный универмаг женской одежды на углу Пятой авеню и 38-й улицы.

Список использованной литературы

Большая российская энциклопедия: [в 35 т. ] / гл. ред. Ю. С. Осипов. М.: Большая российская энциклопедия, 2004–2017.

Оксфордская иллюстрированная энциклопедия. В 9 т. Всемирная история с древнейших времен и до 1800 года. Т. 3. Под ред. Г. Джадж. М.: Инфра-м, 1999.

Пави, Патрис. Словарь театра. М.: Прогресс, 1991. С. 359–361.

Крылова, Н.Е. Уголовное право зарубежных стран (Особенная часть) / Под общ. ред. Н.Е. Крыловой. М.: Статут, 2019.

Согрин, В.В.Новый курс Ф. Д. Рузвельта: единство слова и дела // Общественные науки и современность, № 3,1991. С. 82.

Alexander, Geoff.America Goes Hawaiian: The Influence of Pacific Island Culture on the Mainland. Jefferson: McFarland, 2018.

Bergon, Frank.The Toughest Kid We Knew: The Old New West: A Personal History. Reno: University of Nevada Press, 2020.

Boyer, Paul S., and Donald E. Pitzer. America’s Communal Utopias. Chapel Hill: The University of North Carolina Press, 2006.

Callahan, Mat. The Explosion of Deferred Dreams: Musical Renaissance and Social Revolution in San Francisco, 1965–1975. Oakland: PM Press, 2017.

Cartier-Bresson, Henri.“This is Castro’s Cuba Seen Face to Face,” Life Magazine 54, no. 2 (March 15, 1963). P. 30.

Dedek, Peter B. Hip to the Trip: A Cultural History of Route 66. Albuquerque: University of New Mexico Press, 2007.

Finger, Anke K., and Danielle Follett, eds.The Aesthetics of the Total Artwork: On Borders and Fragments. Rethinking Theory. Baltimore: The Johns Hopkins University Press, 2011.

Finson, Jon W.The Voices That Are Gone: Themes in Nineteenth-Century American Popular Song. New York: Oxford University Press, 1994.

Francis, Richard. Transcendental Utopias: Individual and Community at Brook Farm, Fruitlands, and Walden. Itaca: Cornell University Press, 2007.

Friedman, Avi, and David Krawitz. Peeking Through the Keyhole: The Evolution of North American Homes. Montreal: McGill-Queen’s University Press, 2002.

Frost, Jennifer.“Hollywood Gossip as Public Sphere: Hedda Hopper, Reader-Respondents, and the Red Scare, 1947–1965”. Cinema Journal 50 no. 2 (Winter 2011). Рр. 84–103.

Herzberg, David.Happy Pills in America: From Miltown to Prozac. Baltimore: The Johns Hopkins University Press, 2009.

Imhoof, David, and Margaret Eleanor Menninger, eds.The Total Work of Art: Foundations, Articulations, Inspirations. New York: Berghahn Books, 2016.

Kauffman, Jonathan.Hippie Food: How Back-to-the-Landers, Longhairs, and Revolutionaries Changed the Way We Eat. New York: William Morrow, 2019.

Keefe, Patrick Radden.Empire of Pain: The Secret History of the Sackler Dynasty. New York: Doubleday, 2021.

Kirsten, Sven A.The Book of Tiki: The Cult of Polynesian Pop in Fifties America. Köln, New York: Taschen, 2000.

Kirsten, Sven A.Tiki Modern: And the Wild World of Witco. Hong Kong, Köln, Paris: Taschen, 2007.

Kirsten, Sven A.Tiki Pop: America Imagines Its Own Polynesian Paradise. Köln: Taschen, 2019.

Mandatory Premarital Testing for Human Immunodeficiency Virus: The Illinois Experience, JAMA, 1990.

Murphy, Bernice M.The Suburban Gothic in American Popular Culture. Basingstoke, New York: Palgrave Macmillan, 2009.

Myerson, Joel, ed.The Brook Farm Book: A Collection of First-Hand Accounts of the Community. New York: Garland, 1987.

Nelson, George, and Henry Wright. Tomorrow’s House: A Complete Guide for the Home-Builder. New York: Simon & Schuster, 1945.

Neumann, Caryn E. YMCA // glbtq: An Encyclopedia of Gay, Lesbian, Bisexual, Transgender, and Queer Culture. URL: http://www.glbtqarchive.com/ssh/ymca_S.pdf.

Oved, Yaacov.Two Hundred Years of American Communes. New Brunswick: Transaction Publishers, 2007.

Stevens, Jay. Storming Heaven: LSD and the American Dream. New York: Perennial Library, 1988.

Sutton, Robert P.Communal Utopias and the