Полярная звезда

Глава 1

Прежде мирный дол здесь был,

Где никто, никто не жил;

Люди на войну ушли,

Звездам вверив волю пашен,

Чтоб в ночи, с лазурных башен,

Тайну трав те стерегли.

Где, лениво скрыт в тюльпаны,

Днем спал солнца луч багряный.

Видит каждый путник ныне:

Нет покоя в той пустыне.

Все - в движенья, все - дрожит,

Кроме воздуха, что спит

Над магической пустыней.

Здесь ветра нет; но в дрожи лес,

Волна волне бежит в разрез,

Как в море у седых Гебрид.

А! ветра нет, но вдаль бежит

Туч грозовых строй в тверди странной,

С утра до ночи, - непрестанно,

Над сонмом фиалок, что стремят

В высь лики, словно женский взгляд,

И лилий, что дрожат, сплетясь

У плит могил в живую вязь,

Дрожат, - и с куп их, что слеза,

По каплям, вниз течет роса;

Дрожат; - что слезы, вниз, меж тем,

Спадают капли крупных гемм.

Э. Алан По. “Valley of Unrest”, Пер. Брюсова

В такие ночи, когда дыхание осыпается на снег острыми хрупкими иголочками кошмарного сна, я смотрю вверх, на Полярную Звезду.

Белый, похожий на горящий магний медленно опускающейся осветительной ракеты, огромный огненный шар Полярной Звезды висит почти прямо надо мной, недвижимо.

Холод давно выморозил всю влагу в воздухе и сияние звёзд больше не заслоняют тяжёлые как свинцовые плиты, несомые с океана напоенные морской водой облака. Обычно они шли так низко, что казалось - ещё чуть-чуть и они заденут своим мокрым брюхом антенны и опрокинут их, несмотря на туго натянутые леера растяжек.

Теперь, звёздам стало труднее скрываться от внимательного взгляда. Я наблюдал за перемещением их сил по небу. Отмечая малейшее изменение расстановки. И теперь, мне кажется, я узнал их главную тайну.

Звёзды по-прежнему живы. По крайней мере, часть из них. Ведь они по-прежнему движутся.

Рассвет не наступит больше никогда - но Арктур, по которому я теперь определяю наступление новых суток, в отсутствие Солнца, красноглазый Арктур чьё багровое, кровоточащее из-за остающихся в воздухе тончайшей железной пыли и частиц дыма, око вызывает у меня и спешащей укрыться от него Кассиопеи труднобъяснимую тревогу, синий Денеб, Семь Сестер и бегущий за ними Жёлтый Альдебаран…Все они, по-прежнему, продолжали свой извечный танец.

Даже когда высотные бури гнали надо мной пепельные облака, звёзды в разрывах туч менялись.

Я продолжаю смотреть.

Вообще, это запрещено.

Столб бело-синего света, рождаемый электрической дугой меж двух, быстро сгорающих угольных стержней, направляется в небо, на здания, как дуновение ветра ударяет с летящий снег, на частично занесенные снегом бетонные плиты летного поля, на провисшую сетку ограждения, на вздыбивший, сломавшийся, серый как покрытое сгоревшим графитом защитное кварцевое стекло лёд и тяжёлые, медленные как нефть черные волны океана за ним. Брошенный вверх огромным, почти в человеческий рост, зеркалом, расположенным на дне раскалённого до тысячи градусов горящими угольными стерженями стального цилиндра, он следует за моим желанием.

Этот свет настолько силен, что способен выжечь глаза, даже если пройдёт через обращающий белое в чёрное инфракрасный фильтр. У нас нет таких фильтров здесь нет, они нам не нужны. Мы здесь не собираемся отражать ночные атаки несущихся на летное поле, скрытых в клубах взметенного беспрестанным вращением гусениц перешедших через Пролив по льду советских танков. Но мне все равно о них рассказал Баллард, когда я сидел внутри этой промерзшей, взгроможденной на лафет малокалиберной зенитной пушки, черной бочки и почти полчаса пытался, почти на ощупь, ввинтить графитовые стержни в гнезда. Он постоянно напоминал мне об осторожности. О необходимости следить за сгорающими стержнями через окошко из чёрного стекла…Господи, как же он был многословен и надоедлив!

Но причина его настойчивости мне стала понятна только, когда замененный стартер и перемотанные нами катушки индуктивности, смогли, после трёх попыток, наконец, зажечь свет между двумя заточенными графитовыми стержнями…

Свет ударил меня в лоб как ударяет неосторожного рабочего вылетевшая из огня печи на цепях, раскаленная до белого сияния заготовка. Он зашиб меня насмерть и всё тут. Как это передать словами?

Десять лет я работаю на Правительство США. Когда я рассказываю что-то, что вспоминаю о времени, когда вокруг все иногда становилось белым, воздух был прозрачен и видно было далеко, до самого горизонта - а не только до кончиков пальцев, то Баллард мне не верит. Он говорит, что все остальные мои выдумки ещё туда-сюда, даже в яркое, светлое как лампочка небо можно , но, что летать в этом холоде, могут не только похожие на клочья занавесочного тюля снег и мертвые облака - это уже ни в какие ворота…

Чем они питались, а, Дон? Всё же замерзло. Что можно найти под снегом и льдом? Да и они должны были замёрзнуть. Говоришь, ты им хлеб кидал? Ладно. А как они могли летать? Взмахивая своими широкими как тенты кожистыми тряпками на передних лапках? Ну это совсем глупо. Плавали? Они у тебя ещё и плавали? Хороший же у тебя был дом- на берегу океана. Нет, ну ты же сам говорил, что это было совсем рядом с тем местом, где ты жил… А где вода- то в которой плавать можно? Океан. И только. Кричали они ещё, улетая юг, да? А улетели от обиды. Потому что весь твой хлеб, видимо, прибоем уносило…

Баллард смеётся и роняет фонарь которым светил в снег. Я ругаюсь на него. Не из-за того, что работать с прожектором невозможно пока он ползает, шаря своими лапищами в снегу, а я должен, всё это время стоять в неудобной позе, у зеркала, словно натянутая на вилку макаронина…

На самом деле, я злюсь потому что и сам не помню как назывались эти загадочные летающие рыбы и что они ели. Это было очень давно и я сам на помню правильных ответов на его вопросы. И вообще, не хочу вспоминать их. Но было очень светло и хорошо от этого света… Свет я помню хорошо, несмотря на то, что уже десять лет работаю на Правительство США здесь, на Эйлесон-Филд…

Наверное, из-за остатков той злости на чугунную неподвижность моей памяти, я и нарушил все инструкции.

И тут же расплатился за это. Свет ударил меня и это не какое-то там выражение, а самое что ни на есть точное описание, как в полицейском протоколе. Когда кулак молодчика из Окленда разбивает вам губы или сворачивает набок нос, вы не мудрствуете, а так и говорите, что получили в рожу.

Вот и я так говорю.

Он был также ярок как самое настоящее Солнце. А может и в десять, в сто раз ярче. Я отлетел, брошенный дымящимся белым столбом вперед, как струёй реактивного двигателя. Карабин, болтавшийся за моими плечами улетел в сугроб… Я уже забываю даже как выглядело Солнце, но Баллард усадил меня прямо в снег, у вмерзших в лёд колес станка прожектора и долго, прикладывал полные горсти, прежде чем в темноте, более глубокой, чем полярная ночь, погасли фиолетовые змеи, стекающие куда-то за грань глазницы горячей болью. И он опять много говорил. Я заслужил все сказанное им, но, в числе прочего, он говорил, что с таким же успехом можно было бы взглянуть и на Солнце…

Я смог различать людей и предметы только на следующий день, но меня оставили при прожекторах. Мне досталось все положенное за мой проступок взыскание, но я всё-таки упросил полковника Брэддока сделать это.

Наверное, только по причине нехватки личного состава он пошел на это.

Мои глаза, с тех пор, уже привыкли. Ко многому. К холодной темноте, в которой лишь изредка пролетают сверкнувшие в свете луча прожектора хлопья снега. К столпу белого, становящемуся по мере выгорания электродов, синим и даже фиолетовым света.

После долгих часов дежурства на поле, края глазных яблок начинают лишь слегка слезиться и болеть.

Но я продолжаю. Продолжаю вращать штурвал на длинной штанге - близко подойти нельзя из-за раскалённых дуг, - и вот, постоянный и неизменный свет восьмидесятидюймового родиевого зеркала системы “Сперри”, полтора миллиона свечей, как божье копьё ударяет….

Теперь мне не страшно. Теперь я могу поднять голову и смотреть вверх не ощущая страха, страха сжимающего, утягивающего сердце с его привычного места куда-то в глубокий, холодный и темный колодец как внезапно возникшие в вашей теплой и живой груди пальцы огромной руки мертвеца- длинной, холодной, покрытой ледяной могильной землёй и с отросшими обломанными по краям желтыми ногтями, ещё больше ранящим вашу кровоточащую плоть.

Жуткий, призрачный свет белого огненного шара, клубящийся словно некий странный газ наталкивается на световое копье аэродромного прожектора лучшей в мире системы “Сперри”, видного нашим бомбардировщикам даже с восьмидесяти миль - и откатывается, как волны океана, наткнувшиеся на твердый острый бетонный мол.

Она мигает и пульсирует, будто её живая плоть из раскалённого ионизированного газа по-настоящему обожглась о раскаленный белый луч. Когда свет прожектора ярок, я совсем её не боюсь и демоны Полярной и её звездоглазые псы, лающие в пустоте, кажутся мне далекими, забавными и смешными детскими сказками. Будто бы открываются и затворяются вертикальные шторки на далёком, не таком мощном как в меня прожекторе, установленном на идущем вдоль края Диска корабле, что способен плыть и во льдах, посылая нам, какое-то непонятное послание и я, как прожекторист, должен на него ответить…

Нет, нет, это уж слишком! Я зачерпываю горсть снега и, ещё раз, умываюсь им. Ледяные острия охлаждают разгоряченный лоб и щекочут задубелую кожу, теряются в бороде…

Огненную корону невероятно горячих, светящихся газов пытаются сдуть в пространство и остудить саму звезду до температуры Вриль, космического льда, дующие с океана и заснеженных пиков переменчивые метели. Но их попытки тщетны. Несмотря ни на что сердцевина продолжает пылать даже ярче короны, ослепительная как белое пламя вольтовой дуги. Напор ледяного ветра заставляет лишь ненадолго отступить поток горячего, светящегося газа, создавая лишь переливы, переходы, невероятные сочетания невероятных форм и света звездных газов, постепенно остывающих, по мере отдаления от огненного сердца звезды — и холодной, безжизненной ночи невероятных пространств.

Наверное, это буйство материи и неземного цвета можно передать только нежной акварелью, с её плавными скольжениями и изменениями... Но вода тут же замерзает на лютом, делающим самое толстое железо звонким как край бокала, холоде. И ставшая камнем влага из-за которой волосы кисточки превратились бы в негнущийся, хрустящий от малейшего усилия, кусочек темного стекла уже не может оживить краситель. Да и есть ли во мраке цвета? Похожая на потрескавшуюся - красную, зелёную или черную - высохшую почву краска здесь одного и того же цвета ночи. Да и отпустить прожектор нельзя.

А рисовать по памяти, в тепле, я бы не смог. Для этого просто необходимо касаться здешней ночи, касаться здешних низких, огромных и ярких звезд — как касается их стоящий рядом со мной зенитный прожектор, испускающий вверх, в ночь, под строгим углом в сорок пять градусов, столп ослепительно белого света.

Прожектор надо включать, провода, почти такие же толстые как моя рука, идущие к нему от генератора в кузове грузовика на спущенных шинах, надо проверять...

Наверное, звёзд просто не существует. Они — просто куски застывшего на морозе света. Как исходящий изо рта пар осаждается на скованную холодом черную сталь изморосью. Когда-то очень давно сноп обжигающего света, которым я всегда освещаю всё сущее, не существующее вне снопа прожекторного света, сначала погас в клубящихся туманах низких морозных облаков, а потом, когда налетевший с ледяного поля, от берега ветер разорвал это тяжёлое, душное покрывало под которым мучается сонная, на могущая проснуться от смертного сна планета, в этой полынье стал виден хоть кусочек настоящего, глубокого космоса. И в этот момент он вспыхнул на молчавшем нескончаемые эоны льде.

Ледяной пояс и законы его движения были открыты ещё Клавдием Птолемеем, не только собравшим и приведшим в порядок разрозненные зерна звёздной мудрости жрецов Месопотамии и Черной Кем, но и сам, долгие годы наблюдавший его вращение над Диском и прочими мирами, пытаясь поверить своим глазам.

О нем упоминают в своих трудах Автолик из Питаны и навеки уснувший в каменной постели армянских гор, далеко от родного дома, всё ещё сожалея о потерянных свитках и крепко прижимая незаконченный том, верный своему ученому долгу аль-Балабакки из солнечного Гелиополя. А могущий, как говорили люди, найти любой корень из сколь угодно великого числа, при помощи палочки и пары камешков ад-Дин Туси, споря со знаменитой “Альмагестой” Птолемея и пытаясь решить задачу о механике вращения небесных сфер без уравновешивающей их сферы льда. Измучив все имеющиеся в башне Радекан квадранты и звенящие армиллярные сферы, он так и не преуспел в этом, даже в объяснении движения Луны безо льда, но зато решил свою знаменитую задачу о сферах половинного диаметра.

Я чувствую необъяснимое родство с этим древним лагидом - ибо он, подобно мне, слышал звон неизбежно сжимающегося льда. Льда, в котором гаснут звезды. Но ледяная броня в те древние времена была тоньше и прорех в ней было больше и он слышал голоса настоящих, - настоящих, а не, моих, фальшивых! - звёзд. Смог бы ли я, стоя на на ночной площади Александрии услышать их тоже - или всё же проклят единственной, Полярной?

Ныне же ледяной панцирь, в который не мог поверить тот мудрый араб из жаркой страны, простирается от орбиты Марса - и, возможно, достает до самых звезд, останавливая неостановимое движение гигантских планет и остужая даже огонь далёких солнц. И что уж там говорить о старой бензиновой лампе Коулмана, всегда верно отогревавшей мои иззябшие после дежурств на взлетном поле ладони. Ей, тоже однажды, суждено навсегда погаснуть - когдау нас закончится керосин или до неё доберется наползающий с океана лед. Огромное белое чудовище распласталась на каменистом берегу, вывалило свое брюхо в ледяную воду, на острую гальку, и на скалы, совсем не боясь пропороть живот. Лежит и надувается солёной океанской водой. И чем больше оно выпьет - тем больше оно становится. Слава богу, пьет оно медленно - но его самые длинные пальцы, несмотря на то, что их мы, раз за разом, обрубаем, уже почти достают до ограждения…

Поверхность ледяной сферы, неизбежно и упорно сжимающейся вокруг солнца, уже давно успела посереть и стать из-за метеорной пыли шершавой, как мозоль на ладонях рабочего. А ведь когда-то зеркально-гладкой, как вода забытого всеми осеннего озера в потаённых глубинах древнего леса - не тревожимая ни ветром, ни случайно упавшим листом, ни грубой человеческой рукой. Именно такой она и была вначале, когда пар, раскаленный безнадежным и яростным восстанием Первого Огня, вновь застывал на космическом морозе, вечным космическим льдом.

Но он вновь вспыхнул, ярче пламени сварочной горелки, когда луч прожектора попал точно в фокус этого ледяного зеркала.

Хотя, возможно, это был всего лишь её малый осколок, что летел истаять и тем самым чуть пригасить пламя нашего и так слабеющего светила - но даже он был достаточно холоден, чтобы успевший ослабнуть за долгие мили пути свет замёрз… Так и появилась ещё одна фальшивая звезда. Настоящих, если они не замёрзли, мне никогда не увидеть.

Если они такие же чудовища - я и не желал бы этого. Очень даже хорошо, что ледяная броня укрыла нас от их опасных взоров навеки.

Но что если Птолемей считал не только страшные звёзды?

А может, он просто сошел с ума, в первый же раз, как Полярная коснулась его?

Или просто был божественно храбр, как Эней или Ахиллес?

Мне это неведомо. Нынче все звёзды фальшивые.

В самом деле, даже месяц гаснет, как только от него отворачивается, повинуясь хорошо смазанной литолом механике, похожий на каплю живой ртути на стальной тарелке, пылающее белым светом восьмидесятидюймовое зеркало.

И только Полярная продолжает полыхать своим ледяным пламенем.

И звезды пляшут округ неё, повинуясь, её воле, будто марионетки.

Не могу перестать думать об этом.

Не могу оторвать от неё глаз.

Неслышно, заглушаемые воем ветров, шипят, сгорая угольные стержни.

Ей надо всего лишь приковать мой взгляд ещё хотя бы на пол-часа и тогда…

Тогда, когда сопротивление между электродами станет слишком велико и раскалённая плазма погаснет… Наступит тьма. в которой будет сиять, высоко-высоко над горизонтом, Полярная. Наполненные её призрачным белым светом, окружающие далекое светило туманности, будут ласково касаться моих щек. Я буду стоять с открытым ртом, как у эпилептика в припадке, а она будет ласкать меня, снимая слезы с моих дрожащих век, потоками светящегося прозрачным светом живого газа…

Десять, сотни тысяч лет. Все исчезнет. Будто нет…

Нет!

Лёд ударяет о мои колени и боль в суставах, словно, пробуждает меня от какого-то сна.Словно бы в ответ на мой дикий крик Полярная немного съеживается, а где-то раздаётся звук. Не то эхо ответило, не то кто-то пробежал.

Стоя на коленя, я тру закрытые веки и мотаю головой, чтобы избавиться от остатков наваждения.

На сразу я решаюсь их открыть вновь. И ещё пару минут я тяжело дышу, выгоняя залитый в лёгкие свинец.

Но надо встать. Обязательно. Надо осветить и убедиться, что всё в порядке с Громовым Куполом. Что не нужно лезть скидывать снег с округлой его крыши. Что ни одна из секций гофрированной металлической крыши не провалилась.

Громовой Купол — это такое сооружение. Такое огромное, что туда можно загнать сверхтяжёлый бомбардировщик целиком и исправить всё что нужно в тепле. И пусть воют голосами жалующихся гиен океанские ветра,которым не дали догрызть стальные кости каркаса и дорвать, при заходе на посадку, вкусные гидравлические мышцы. Обычно, приходится либо ставить над нужной частью эдакий кожух и гнать туда тёплый воздух. А простоявшие долго на несущих похожий на толченое стекло снег бореальных ветрах, замороженные моторы приходится потом долго отогревать теплым паром - иначе там отказывается зажигаться бензин.

Здешние ветра — да, это не шутка. Они сначала сдирают кожу, а потом - начинают снимать обмороженных незащищённых по глупости щек обожженное холодом красное мясо. Слой за слоем, как остро отточеный столярный инструмент

Но в Куполе о них можно не думать. Прогревать его долго - но и тепло держит он хорошо. Не говоря уже о кранах, способных поднять тяжёлую стальную звезду мотора "Уосп-Мэджор". Таких — по шесть на каждой машине, каждый — как котёл паровоза и также силён. Даже ещё сильнее. Такой можно поставить на локомотив - и тот протащит, ни разу не запыхавшись товарный состав даже будь он длиной в четверть мили. Все эти нагруженные до предела выносливости осей вагоны, от океана до океана, через самые крутые подъемы и спуски. Без кранов было бы никак не сладить со всем этим железом.

Я вращаю металлическое колесо и опускаю отражатель. Луч света бежит вдоль Полосы. Когда-то она всегда была чистой из-за того, что потоки воздуха от винтов часто садящихся самолётов сдували весь снег. Но её уже давно успело замести. Чистить? Когда-то мы старались поддерживать её в надлежащем состоянии… Но ветер не унимается, а топливо давно не привозили.

Я переступаю, заставляя начинающую замерзать кровь в ногах двигаться и вдруг, совершенно неожиданно для себя, подскальзываюсь. В попытках удержать равновесие, я хватаюсь за хорошо смазанное металлическое колесо, управляющее движением светового пятна. Оно проворачивается под моим весом. Луч теперь скользит по черному бархату пепельных облаков, выхватывая из непроницаемого мрака единичные снежные заряды. Но я снова заставляю его покориться и оно бежит по темным окнам блоков общежитий, где не горит ни единого огонька. Теперь аллеи, где никак не заменят лопнувшие от холода лампочки. И в самом конце — далёкое, из серого угрюмого бетона — административное здание. «Куропаточий холл» как его здесь зовут, жестоко подшучивая... Нет, не над обильными охотничьими трофеями. Куропаток у нас тут никогда не били. Запрещено да и как-то не принято. Скорее, этот удар нацелен в мягкое возрастное брюшко старших офицеров, многих из которых перевели сюда дожидаться отставки и долгожданной пенсии.

Впрочем, чучело куропатки, сидящей на яйцах в гнезде, за наполовину расколотым стеклом витрины там, в самом деле, есть. Но клянусь — несчастную птицу никто не стрелял! Хотя оружия тут хватит на две войны. Просто водитель джипа, возвращавшегося из Форт-Уэнрайт, куда-то спешил и решил дать газу. Птица, устроившаяся прямо на обочине, испугалась и сама вспорхнула с ещё тёплых яиц прямо под колёса. Затормозить, ясное дело, водитель не успел.

До сих пор не понимаю почему так произошло. Мимо этого гнезда много раз ездили ревущие, с грохочущим щебнем в кузове, грузовики. И другие автомобили тоже. Много раз я видел, как они гуляли по самому краю Полосы. Даже под рокотом всех десяти моторов взлетающих машин крыла дальней авиаразведки. Хотя, те птицы, скорее всего, уже просто давно оглохли...

Но всё равно, поведение выскочившей на дорогу куропатки было непонятным.

«Счастливый охотник» привёз свою «добычу» вместе с тем самым гнездом, которое он устроил меж одеял и ящиков с яичным порошком и кофе, которые ему напихали, пользуясь попуткой. Яйца, конечно, спасти и отогреть было нельзя. А из куропатки сделали чучело. И посадили на фарфоровые яйца.

Что, конечно, говорит об известном чувстве юмора тогдашнего свеженазначенного командира Эйлесон-филд, полковника Фрэнсиса У. Брэддока. Это же была его идея, посадить чучело куропатки — насиживать яйца в вестибюле известного «Куропаточьего холла».

Так оно и осталось здесь единственным — ведь птиц, как я и сказал, здесь, обычно, не бьют. Даже считалось хорошим предзнаменованием, если весной у них вывелось многочисленное и крикливое потомство.

Этих птиц всегда было тут много. Они ходили так нагло, будто имеют право на чин не меньше майора. Клянчили остатки от обеда в столовой. От их пуха, носимого ветром, зудели ладони и лицо. Но перекопать, почистить и засыпать по новой стометровую гравийную подушку за краем последней из уложенных на мерзлый грунт пятидесятисантиметровых бетонных плит — нельзя.

Во-первых, куропатки только снова всё раскопают и переворотят своими сильными ногами, натаскав мха, своего пуха и покрыв всё белыми отметинами своего помёта.

А ещё там — птенцы. А они у нас — хорошая примета! Если они есть и их много, то в этом году война отменяется. В этом году, точно, приказа на взлет не будет. Поэтому полковник Брэддок никогда не давал нам побеспокоить бульдозерами сидящих на яйцах самок… Но это было так давно и неужели эти глупости имеют какое-то значение!? Впрочем, Взлетная Полоса уже тоже, наверно, не имеет значения.

Да. Все звёзды — давно замерзли. Если вообще кого-нибудь были, чем-то большим, чем простыми кусками льда. Снежинками.

Они есть театральные блёстки, наклеенные на черный, невидимый бархат, скрывающий за собой сатанинские пустоты космоса, наполненного мраком, морозом и пеплом, откуда дуют вечные ветра. Осколки битого бутылочного стекла, слабо поблескивающие под лучом ручного фонаря во мраке бездны забытого и давно пересохшего колодца.

Но Полярная…

Этот низко висящий над горизонтом хищный шар, иногда, по своим, непонятным тем, кто родился и кто упал на этот остывший камень причинам, он становится таким же огромным как давно исчезнувшее Солнце. По тем же самым причинам, она может стать похожа на пламя слабой свечи в темной и нетопленой комнате, которую вот-вот задует дуновение ветра из открытого окна, комнаты из которой только что вынесли покойника..

Но это только кажется она все равно горит, горит своим пламенем — даже когда пламя моего прожектора уходит. Иногда, язычки её пламени вспыхивают с силой керосиновой лампы, вытягиваются, будто щупальце глубоководного моллюска, и пытаются дотянуться до меня язычками белого пламени — и тогда я вно разворачиваю прожектор в её сторону. Горячий свет миллионов свечей ударяет в ответ и оно съеживается, возвращается на место. И тогда я слышу чей-то легкий, сожалеющий, и, одновременно, тяжёлый, как расплавленный металл, вздох.

Можно сказать, что это почти что сумасшествие. Возможно , я уже становлюсь излишне эксцентричен, а моя нервная система, давно изношена долгой и тяжёлой службой на Правительство. Чтож, возможно, в этом есть доля правды.

Но только доля, а не вся правда целиком. И все же это входит в мои обязанности — следить за Полярной Звездой. Я — её страж. И это не романтическая выдумка заскучавшего на посту часового, а сугубо техническая необходимость.

В ночи, когда она сияет особенно ярко и её белый, магниевый свет не заслоняют тяжёлые, низкие облака, которые неспособен пробить даже тяжёлый луч аэродромного прожектора, когда звездный свет чист и не разбавлен в непостижимом калейдоскопе из сотен ослепительных цветов высотного сияния — радиосигнал особенно чист и ионосфера не даёт помех.

А я — не кто-нибудь, а ещё и оператор первого класса здешней высокочастотной станции - одной из сотен в сети передатчиков, разбросанных по всему полуострову!

Может, я уже сам не смог бы перевязать заново такую схему — современные блоки усиления и дешифровки слишком большие и сложные. Но, по крайней мере, я помню о значении Полярной Звезды. Да и вышедший из строя блок пока ещё могу заменить — целиком.

Когда-нибудь, с помощью своих волшебных штырьков, я отыщу вышедшую из строя деталь, одну из сотен, по непомерно высокому сопротивлению. А то может и на глаз, по темным разводам. И буду достаточно аккуратен, чтобы... Если у меня будет время — уже с десяток подпаленных блоков валяются в пыли, за креслом оператора, под горами бланков принятых радиограмм.

Наверное, я, всё-таки плохой оператор первого класса. Но, по крайней мере, не забыл о значении Полярной Звезды.

И нет знания важнее на свете.

Я должен быть уверен, что магнитосфера спокойна и не будет ошибки. Сигнал Стратегического Командования будет принят вовремя и расшифрован верно. И по велению беззвучного, далёкого как холодное небо, голоса всё ещё находящиеся у нас машины уйдут, уйдут в черное небо, рокоча винтами, похожие на взлетающие ракеты из-за освещающих ночь десятиметровых факелов белого реактивного пламени, вырывающихся из сопел на подвесах.

Только поэтому я продолжаю смотреть вверх, несмотря на то, что кожа заледенела, а шерсть на капюшоне моей парки покрылась липким мокрым снегом, который бросают мне в лицо ветра, воюющие между скал, где кипят и бурлят воды незамерзающей и злой реки Баноф.

У пика Нотон они теряют свою стремительность и ядовитую злость, разливаясь по спокойной и широкий равнине. Я хожу туда. Это почти в миле от взлетной полосы, но я часто хожу туда. Не только потому что это входит в мои обязанности как патрульного. Это тяжело — почти милю в тяжёлой парке до реки теплых пуховых штанах, а потом - долгий путь вдоль берега и обратно. Да с винтовкой, тяжёлой будто её делали из чистого свинца, да ещё и с фонарем, чья квадратная батарея(не дай-бог уронить такую на ногу) быстро садится от холода ( оставшийся заряд можно угадать по быстро желтеющему свету). Глубокий снег — коварнее любого болота.Он отнимает силы, хватает за ноги. Он будто бы бесформенное, бесконечное чудовище и каждая снежинка, упавшая с неба в долину Баноф прибавляет ему сил.

Но если заживо гниющие воды болота рождали бы во мне только отвращение, то ко снегу, даже зная, что он хочет меня убить — я не могу испытывать ненависти. Он чист, неосквернен и прекрасен. К тому же, мы, в каком-то смысле, союзники. Но каждый раз когда я выхожу, покидаю надёжный бетон, спускаюсь с асфальта около Двадцать Шестой мили — я слышу его колыбельную. Он говорит мне поддаться усталости. Бросить, совершенно не нужную — ведь инуты так далеко! — винтовку, что так тяжела для мои болящих плеч. Погасить фонарь как гасят ночник перед сном — и прилечь. Ветер наметёт надо мной холм. Будет тепло и свиста метелей я не услышу...

"Спи, патрульный",- поет он мне,- "Спи же. Спи. Спи до утренней зари. Семь и двадцать тысяч лет — будто ночь одна пройдёт..."

И Полярная звезда, вновь ставшая шаром ужасного ледяного огня, давит мне на плечи огненной тяжестью - будто толстая броневая плита, раскалённая бушующим где-то за ней ужасным пороховым пожаром.

Я спотыкаюсь под внезапно навалившихся на меня планетарным грузом.

Ни за что нельзя упасть. Раскалённый звездным, жаром, мой лоб по которому, несмотря адский холод стекает капля пота. Ни за что, нельзя останавливаться - ведь у меня тогда на хватит сил сделать ещё один. И тогда - что? Упасть. Заснуть…

Звёзд по небу оборот, смерть галактик, птиц полет….

Возможно, это не снег, а она, она поет мне.

Я ворочаюсь будто червь или зажатый под каменным гнётом скал альпинист - но у меня получается достать до ремня о сорвать с плеча винтовку. Я нажимаю на спусковой крючок и отдача бьёт мне в ладонь. Ещё раз. Ещё! Ещё! Пули разлетаются в свинцовые брызги о пышущую жаром поверхность огромного белого шара в опасной близости от моего лица.

Ещё!

Раскаленный механизм оружия покорен мне и покорно щелкает, как часы, доставляя патроны в нужное место.

Ещё!

Магазин пустеет, а раскаленный до белизны шар, занимающий теперь все небо, становится все больше и больше с каждой попавшей в него пулей.

У меня нет выбора.

Я покорно подставляю плечи и на них снова давит нездешним жаром.

Ещё шаг, ещё. Я выдыхаю горячечный, болезненный жар и Полярная звезда, которую я как Атлант несу на своих плечах, с каждым шагом становится увеличивает свой и без того немалый вес, наказывая меня за бунт.

Я лишь могу идти.

Это третий или пятый раз, когда я пытался застрелить Полярную, уходя подальше от Двадцать Шестой Мили. План был идеальным. Никто не услышит выстрелов. Никто не спросит меня за расстрелянные в патруле патроны (Патрульному полагается стрелять во все, что он видит), никто не заметил бы пропажи одной из звёзд(Звезды - дело радистов, таких как я. Ну и ещё штурманов и бомбардир-навигаторов. Остальные не обращают на них внимания). Но раз за разом пули не пробивали её толстую шкуру сработанную черт знает из какого материала.

Раз за разом, я был наказан Полярной.

Всё, что я могу - это лишь идти.

Вперёд, шаг за шагом

Нет, я не могу просто сдаться. Нам много раз говорили, как желанен и как опасен сон на полярном морозе, легко и спокойно, даже по воле самого спящего, желающего только обрести еще пару мгновений иллюзорного тепла и отдыха ото всех забот и тяжести усталого тела, переходящий грань между остывшей под облаками радиоактивного пепла планетой и пустотой выдолбленной во льде могилы.

Даже здесь, во тьме, с опустевшим наполовину магазином винтовки, у меня осталось одно, тайное оружие против Полярной! Я боюсь засыпать. Всегда боялся. Даже в часы, отведённые для сна, лёжа на своей койке на втором этаже лишенной всякой индивидуальности наспех возведенного здания казармы, я боюсь смежить веки и таращусь, глядя в грязно-белый, покрытый темными пятнами, потолок.

Как бы ни было мучительным мое вечное бодрствование, мне кажется, что стоит мне закрыть веки - и нарушиться какое-то хрупкое равновесие между мной и окружающим миром. Что- необратимо изменится.

Именно в такие часы у меня и родилась, как мне тогда казалось, замечательная идея.

Я взял пару сотен стальных штырей со склада, заточил и согнул их верхние концы, чтобы получилось как бы подобие петель — в которое можно было бы продеть леер. Тогда даже во мраке этой ночи, который никак не желает рассеиваться, я смог бы ходить в патруль, дальше чем сейчас. Возможно, до самого пика Нотон, который я видел только на картах. Сотни штырей, вбитых в лед на расстоянии пятьдесят шагов, вполне хватило бы, чтобы дойти до гор от Двадцать Шестой Мили.

Так, я бы обнаружил любые следы их разведчиков намного раньше.

Полковник Брэддок одобрил это решение — но сказал, что раз уж я это придумал, то и делать буду все сам. В свободное от остальных обязанностей время. Но я не испугался.Охапками, по десятку за раз, я, без чьей-либо помощи, перетаскал их все к дороге. И, всё-таки, сделал свою веревочную тропу — добравшись уже до самого берега реки.

В следующий раз, я собирался проложить её до самого пика, а там и, — кто знает! — может быть, свернул бы на юго-восток и дошёл бы по извилистому руслу до кромки ледового океанического поля. Но когда я отправился в патруль в следующий раз, прочная веревка исчезла. Только крепко привязанные обрывки болтались в стальных петлях. Не дьявольский ветер, заставляющий реку Баноф кипеть в узком ущелье и не тяжёлый серый лёд, намерзающий на всем, от проводов до крыш, оборвали её. Веревка была обрезана. Срез был гладким и аккуратным. Ни одна из каболок не растрепалась, сколько бы я не рассматривал эти жалкие останки леера в желтеющем свете фонаря, не щадя умирающую от мороза батарею. Сделать такой срез можно только бритвенно-острым лезвием из синей холодной стали инутов.

Это, конечно же, были разведчики. Они пришли на снегоступах или лыжах -и потому я не увидел следов...

Это было неизбежно. Разве я не видел их следы и раньше? Разве я не знал, что они доходят не только до берега реки, но и осмеливаются перешагнуть через Двадцать Шестую Милю, подойдя совсем близко к Взлетной Полосе?

— Я позволил вам испортить целую бухту хорошей веревки. Это не имеет значения, но...

Всё в офисе полковника Брэддока, располагавшегося на третьем этаже административного здания, было мне так знакомо будто не было никакого командующего и его подчинённого, вызванного для получения очередного разноса. А только стареющий директор колледжа — и непутёвый ученик, бедовая башка, вечная головная боль родителей и этого начавшего седеть полноватого мужчины.

— Надеюсь, это безобидное приключение пойдет вам на пользу, Уотерби.

В темноте, которую развеивал и превращал в неверные тени только узкий конус густого как ещё теплое молоко белого света от настольной лампы. Как и молоко, белый луч, исходил паром. На самом деле, это конечно была просто пыль. Потревоженная моими случайными движениями она, лежавшая здесь везде, залетела в световой конус и стала видимой. Но если не думать об этом, то над черным кожухом, нагретым скрытой внутри мощной лампой накаливания, вполне можно греть озябшие пальцы — как над кружкой кипятка. Так я и поступил, сдёрнув перчатки.

Полковник покосился на меня, но ничего не сказав, продолжил:

— Вы славный солдат и отличный служака, Дональд. Но то количество лишних мыслей и фантазий, что появляется в вашей голове,стоит вашим любопытным, шаловливым пальчикам схватить любой попавшийся вам на глаза предмет — клянусь Богом, когда-нибудь, оно вас погубит.

Мне всегда нравился наш полковник. Славный старик.

-... а мне не хотелось бы терять вас.

Он поднялся — в отражённом свете лампы блистал тщательно выбритый ... Мне не хотелось бы сказать «череп». Округлая массивная голова полковника монолитна, будто выточена из пожелтевшей от времени слоновой кости. Он, по-отечески, положил мне руку на плечо. Я даже вздрогнул, почуяв её тяжесть даже сквозь толстую зелень пуховой военной куртки. Брэддок уловил моё отчуждение. В самом деле, сейчас он перешёл некую грань, которой никогда не переходил.

— Особенно сейчас.

Он сел обратно и принялся шарить в левом верхнем ящике стола. Он бы отвел от меня взгляд, но сейчас ему надо было стать невероятно серьезным и официальным — командиром вспомогательной авиабазы Эйлесон.

Наконец, он нашёл, что искал. Наощупь. Я прямо кожей почувствовал его облегчение, когда он, наконец, сладил с этим паршивым замочком, достал трубку и принялся чистить перочинным ножом основательно обгоревшую чашечку.

— У нас тут не Вест-Пойнт, Уотерби, — миролюбиво проговорил он, полностью погрузившись в это медитативное занятие,- Система проверена и надёжна. Наши отношения с этими варварами — давно устоялись.

Закончив, он,поискал табак в ящичке и набил трубку. Минуту или две, он пытался её разжечь. Но сырой табак никак не хотел поддаваться бензиновому огниву.

—Дьявол! Никакого вкуса, одна трава! — выругался он,— А другой — когда-то ещё будет... — продолжал ворчать Брэддок, однако сделал ещё одну затяжку. Видимо, нагретая вишня придавала всё же некий вкус вдыхаемому дыму, — Не Вест-Пойнт. Не манёвры. Не надо изображать Клаузевица. Не надо строить непобедимую линию Зигфрида. Не надо ничего выдумывать. Всё просто. Вы ходите в патруль. Ваш маршрут —две мили вдоль русла Баноф и обратно. Если вы замечаете в снегу у реки следы инутских разведчиков — сразу возвращаетесь. Если видите инута, даже его тень — то вспомните, пожалуйста, что у вас зачем-то есть винтовка. На весь магазин, не раздумывая — и тоже возвращайтесь. Бегом. При приближении к воротам — размахивайте руками, кричите. Потому что тут уже, возможно, тоже кого-то подстрелили. Могут и вас зацепить — случайно. Когда вы вернётесь — мы подтащим пулемёты к Двадцать Шестой миле и напомним этим желтокожим дьяволам, что аэродром Эйлесон — до сих пор всё ещё собственность ВВС и Стратегического Командования...

Я всё это знал.

И о разведчиках инутов. И о здешних правилах стрельбы в патруле. И о том, что варвары осмелели.

Но всё же только сейчас понял — почему полковник Брэддок запретил мне кому-нибудь помогать в моём бесполезном предприятии. Как же я был глуп...

Но никакого сожаления я, по этому поводу, не чувствовал. Потому что именно из-за этой треклятой верёвки — я пришел сюда.

Всё здесь такое знакомое. Обо всём здесь приятно вспоминать.

О полковнике, чьё лицо слегка освещалось трубкой и светом лампы

О этих фотографиях,которые видел, может, сотню раз.

Вот эти аэрофотоснимки советских военно-морских баз, к которым полетят наши самолёты - Владивосток, Находка... А вот затерянный во льдах, похожий на коробку из-под печенья, одномоторный самолёт с прямыми крыльями. У него подломана опора лыжи и единственный винт закопался в снег, чудом не погнувшись. Вокруг валяются бочки с топливом. Господи, и кому тогда пришла в голову идея делать негатив, когда непонятно было — удастся ли вообще вернуться...

Я, кажется, знаю - кому.

А вот карта Америки. Я её знаю почти наизусть. Наверное, я мог бы дойти от Лос-Анджелеса до Нью-Йорка — с закрытыми глазами. Окрестности базы — с пунктирными отметками о передвижении берега реки всё ближе и ближе к дороге. Красная стрелочка, направление на основной аэродром, Лэдд-филд — строго двадцать пять миль на запад по шоссе. Только у нас полоса достаточно длинна и широка,чтобы принимать стратегические десятимоторные. Но большинство машин садилось именно в Лэдд. Потому и основные запасы продовольствия и топлива тоже размещаются там. Приходится, иногда, гонять грузовики...

Здесь уютно. Тепло. И стёкла все целые...

Хорошо, что нашёлся повод придти сюда.

А вот и фотография самого Брэддока. Чёрно-белая,как и всё здесь, в окружающем полумраке, за пределами света, проливаемого лампой. На ней он молодой. Худой, черноволосый. Смеющийся во весь рот. В синей(На фото - чёрной. Но я знаю, что она была синей) форме истребителя. С лейтенантским значками. Только что полученными— иначе бы зачем было ему тогда идти фотографироваться? Гвоздик давно выпал и потерялся и нижняя реечка рамки отошла, повисла, а стекло, наискось, от правого нижнего угла, пересекает огромная трещина. Есть ещё несколько, мелких, похожих на листья пальмы или хвойную лапу сосны, но большая диагональная трещина — это основная неприятность...

Меня обдало облако вкусно пахнущего теплого дыма:

— Надеюсь, вы согласны со мной, Дональд?

Я согласен. Но всё-таки, это моя идея. Я так долго её вынашивал, что не могу просто отказаться. Мне очень хотелось дойти к пику Нотон,который я видел только на фотографиях у полковника, сделанных ещё до того как пришли инуты, до того, как Солнце закрыли несущие холод и снег пепельные облака. Самому коснутся мокрых шершавых камней расщелины, по которой пробираются вражеские разведчики и увидеть как бурлят ядовитые, яростные незамерзающие воды...

— Разве нам не стоит направить патрули и к Кадифанок?

Брэддок поморщился.

Снег, океанские ветры, вода и теллурические силы, сотрясавшие эти места даже после появления здесь людей, обточили древнюю, огромную гору, сложенную целиком из осадочных пород и докембрийских гнейсов, будто руки неведомого, но терпеливого мастера. И она приняла тот вид, который имеет сейчас — плоская, зеркально гладкая, усыпанная хрустящими ракушками вершина. Засыпанные гравием и осколками сланцев русла горных рек и обрушившиеся в ущелья склоны. Исполин стал карликом.

Правда, случилось это, ещё до того, как сюда пришли инуты. До того, как пришло Стратегическое Авиационное. До того,как пришли мамонты.

При закладке новой полосы учитывали эту невысокую вершину, высотой чуть менее трёхсот футов. Кадифанок, вместе с похожими на пожелтевшие обломки старых костей останцами из юрского кремния, хоть как-то прикрывала полосу со стороны берега, успокаивая ярость на удивление постоянных здесь океанских ветров. Это более чем компенсировало создаваемые ей некоторые, пусть и весьма незначительные, неудобства при взлете и посадке.

Конечно, скорее всего, перевалы сейчас заметены снегом. Но инуты могли рискнуть. Я знал, как их воины, закованные в панцири из толстых,похожих на старинные монеты, чешуй, умели рисковать. И,может быть, полковник согласится проделать тропу из таких же вешек до плоской вершины, чтобы...

— Нет, — твёрдо сказал он, покачав головой — Не нужно.

Инуты боялись рёва Больших Моторов.

Божий Голос синхронно вращающихся шестиметровых винтов обращал в бегство самых храбрых варварских воинов, заставляя их бросать своё оружие. И именно со стороны Кадифанок появлялись, раз за разом, заслоняющие небеса стреловидные крылья размером с Уолл-стрит.

Кадифанок — священная гора. Её туманы дозволено разгонять только тяжёлым ударам огромных лопастей, несущихся по кругу так быстро, что они почти что догоняют свой голодный, бесконечный, будто доносящийся из глотки вставшего над горами волка-великана, вой ...

Инуты даже не подумают осквернить её.

Им даже не придет в голову мысль придти с этой стороны.

Северо-запад — эта сторона света не для людей.

Лишь для серебряных богов, что умеют танцевать на ветрах и облаках.

Полковник Брэддок, как всегда, прав. А затея с вешками, изначально, была глупой.

— Но почему же тогда они идут сюда!?

Это ведь тоже, выходит, священная земля богов.

Я опять забыл добавить «сэр», но полковник мне снова ничего не сказал.

— Им нужно наше топливо, — вздохнул мой командир, глядя в темноту. Прожектор я давно уже погасил и на Луну нечего было надеяться. Лишь слабые очертания горных пиков виднелись за чернильными завихрениями снежных вихрей. Двойное стекло окна вздрогнуло под напором голодных духов Севера, разочарованно провывших и улетевших злобствовать куда-то в сторону города Кенай, — Сильнее прежнего. Их гонит холод. Солнце давно уже видно из-за пепельных облаков. Ледники наступают с Северного Океана. А Стратегическое Авиационное когда-то заключило с инутами договор. По нему, в обмен на мир с ВВС, им достанется всё, что будет на аэродромах — включая оставшееся в подземных цистернах топливо. Варвары не могут больше терпеть снег и ветер. Оно им нужно, нужно сейчас, чтобы, наконец, согреться в этой холоде ночи, Дональд. Чтобы их глаза не ослепли без света. Возможно, они даже думают, что наших запасов им хватит до возвращения Солнца. Но у них нет никаких прав на бензин, -отрезал он, - До тех пор,пока мы не ушли. А Большие Моторы ещё здесь!

— Сэр...Но это глупо... сэр, — снова решился я прервать молчание и подобнее устроиться в пуховой потели своей куртки,- Им столько достанется...

— Может быть, — спокойно промолвил Брэддок, всё также глядя мимо меня в обсидиановое зеркало окна, -Может быть. Только, Уотерби, в этой сделке есть смысл. Нам так было спокойнее. Ведь ушли бы мы отсюда только в случае... Вы сами понимаете — в каком. Лучше всех нас понимаете. Недаром же сидите, денно и нощно, прижав к вискам наушники в ожидании одного-единственного сигнала.

— Он может никогда не поступить, — сейчас говорить «сэр» было не обязательно.

— Он поступит, — полковник оторвался от черного зеркала окна,выколотил пепел из давно погасшей трубки и посмотрел на меня, — Он поступит, Дон. Будьте уверены.

Полковник грустно улыбнулся -в этот момент, он, в самом деле походил не то на священника в строгом пасторском сюртуке — вместо кремового кителя, не то на моего несуществующего деда.

— Разве вы не этого хотите, Уотерби? — сказал он, — Вы же хотите улететь -и вы, однажды, улетите. Я знаю как вы ненавидите это место. Я вам это обещал — и ведь на «двухсот двадцатом» как раз нет радиста...

«Двухсот двадцатый» — это стоящая в Громовом Куполе машина на носу, под разбитым остеклением кабины которой чернеют нарисованные по трафарету цифры её номера, 62-220. У неё сильно повреждена обшивка и идёт под замену большая часть оборудования. Но основная морока — это погоревшая проводка. Проводов там внутри помещаются многие мили. А места, как оказалось, внутри этого гигантского механизма, человеку отведено не так-то много.

-Я не об этом! — встрепенулся я. Мне удалось не только почти что улечься,как в кровати — это-то сидя на откровенно неудобном стуле, — да ещё и почти что задремать, в жарких объятиях своей парки. И это-то прямо перед начальствующим взором, — Сэр!

Брэддок внимательно посмотрел на меня.

— Если один из наших самолётов... Вернётся! Именно сюда! Сэр!

Он вздохнул и начал сгребать в кучку пепел, выколоченный прямо на толстое стекло,прижимавшее, покрывавшие поверхность стола какие-то пожелтевшие бумаги. Трубка неловко скользила по гладкой поверхности и оставляла в покрывавшие мутное стекло пыли полосы и было видно какие-то исписанные аккуратным почерком старые листы.

— В Эйлесон ... На Эйлесон-филд не возвращаются. Это не то место, Дон, — от его голоса хотелось проглотить пулю, как горькое лекарство, — Отсюда только улетают.

Оставив всё, он смахнул просто широким движением ладони -и тут же хотел брезгливо вытереть её о выглаженные форменные брюки. Но вовремя остановился и начал отряхиваясь налипшую пыль и грязь другой рукой.

— То, что будет здесь в тот, последний день — уже никому никогда не пригодится. Когда десятимоторные нанесут первый удар, то те машины, что не будут растерзаны МиГами, как несчастный «двухсот двадцатый», найдут последний приют на наших и английских авиабазах. В Индии, Турции и Японии. Это совершенно секретная информация, кстати, — без тени улыбки произнёс он, — Не проболтайтесь, случайно, какому-нибудь коммунистическому агенту, лейтенант.

Мне было совершенно не смешно. Я бы, может быть, по льду Берингова Пролива побежал — чтобы проболтаться кому-нибудь. Но Пролив не замерзает... И за ним точно так же холодно,как и здесь.

Но я всё-таки улыбнулся его шутке.

Брэддок положил отяжелевшую голову на сплетенные ладони и посмотрел. Сначала на остановившиеся давным давно стрелки часом за мутным, давно не мытым стеклом. Потом на меня.

— Летите, Дон, — он взмахнул ладонью, -Летите. Через четверть часа — ваша смена на станции...

Сегодня в сети не было достаточной мощности — полковник экономил топливо для генераторов.

Вытаскивать огромный блок без помощи даже самых маломощных двигателей — та ещё задача. Даже избитые кнутами надсмотрщиков египетские рабы— строители пирамид, перемещавшие на волокушах многотонные монолиты жёлтого песчаника, не поменялись бы с нами.

— Вперёд!

Железный лязг цепи заставляет вздрагивать гофрированные листы крыши

Крюк сдвигается вперед на немного, буквально на сотую долю дюйма. Это незаметно на глаз, но нам хочется верить,что он всё таки сдвинулся.

Набитый, вязкой, пахнущей горячей нефтью, похожей на раздумавшее застывать жёлтое стекло массой, подшипник движется почти беззвучно — только иногда раздаётся стук, когда мы останавливаемся и вся масса мотора ударяет по рельсу.

Снять острый кок винта, разомкнуть крепления пустотелых дюралюминиевых лопастей, которые настолько легки, что их удержат на весу два человека — с этим было проще всего.

Чуть больше возни вызвала вся эта топливная оснастка, побитые металлические трубки и обгорелые провода, которые всё ещё удерживали его на месте, будто опустевшие сосуды - больную, пробитую пулей, печень.

Алюминиевые листы были разорваны снарядом над двигателем как упаковочная бумага. Но хуже всего, что русская болванка прошла гондолу двигателя у стратегического разведчика навылет. Подачу топлива смогли остановить, и даже пожар удалось прекратить. Правда, винт всю обратную дорогу болтался как тряпьё на заборе, вращаемый набегающим потоком в обратную сторону, утягивая вниз и без того раненую машину.

Никто не знает — почему МиГ оставил в покое и дал, в конце концов, уйти номеру 62-220. Но своё дело он сделал. Например, этот мотор точно попал под списание. Горячий как уголь из адской печи и такой же чёрный снаряд, ударил в блок, похожий на осиное гнездо из-за огромного количества цилиндров, украшавших его словно гирлянда -ёлку и, как и гирлянда, спускавшихся от вала винта по правильной архимедовой спирали.

Удар, который почувствовали и экипаж, и разведчики в далёкой гермокабине, разбил лучшую детройтскую сталь как стекло.

— Раз! Навалллии.... Стоп!

Из двенадцати цилиндров откололось трое. Огромная чёрная, трещина пересекала литье блока. Из неё, будто гнильё, вытекало не то отработанное машинное масло, которое не могло загореться и в огне пожара, не то,в самом деле, гной, полный мёртвых тканей больного тела страдающей машины. Такое было бы бесполезно пытаться варить, даже с заводским оборудованием. А резерв двигателей у нас есть. Поэтому, можно не церемонится со всеми этими нежностями. Цепь заводят прямо меж показавшихся из металлического раструба цилиндров, поверх ломающихся труб топливных насосов.

— ДАВАЙ!

Последний рывок -и мотор, отсоединенный от фундамента и более не связанный даже трением с телом бомбардировщика, повис на цепях, потянув нас всех вверх, несмотря на всю силу с которой мы притягивали его к полу.

В гондоле осталась только чёрная, как дыра больного зуба, пустота.

Радостный хохот сотряс жестяные небеса Громового Купола.

Я, Робертс, Ваунфри, Рамирес — десяток испачканных в масле и тавоте мужчин, валяли дурака, изображая итальянских марионеток. Уравновешиваемые двухтонной мёртвой железякой, которая вполне могла бы упасть нам на головы, мы веселились.

Теперь мне кажется это странным, когда я записываю это в журнал радиостанции. Но, клянусь святым Дунстаном, мне и всем остальным тогда было очень весело!

— Чего ты ждёшь, Дон? Просто отдай ему уже всё своё жалованье!

Когда в компании больше двух человек -всегда найдется такой советчик. Сейчас им был Макферсон. Наш голливудский красавчик. Блестящие как шлифованный оникс волосы -зачёсаны направо. Расчёска- аккуратными легкими движениями уложил непослушный волос и убрал её на положенное место в правом кармане.

Нетерпеливый, не умеющий рассчитывать, он проигрался до самого донышка уже на втором круге. Играл не сдерживая своей импульсивной и бесшабашной натуры. Не затем, чтобы выиграть, а просто повеселиться.

Теперь, он сидел с нами совсем не ожидая, что ему дадут шанс отыграться. Просто глядел как играют другие. Как и все, он устал. Казармы были далеко, за холодом и темнотой — а в Громовом Куполе тепло.

В долг у нас не играют — не принято. Но и на мороз не гонят.

Даже отхлебнуть согревающего найдётся.

Я играл, может, только самую чуточку лучше него. Но я не такой торопыга, я осторожен — и желал выигрывать.

Поэтому, чтобы там не говорил Макферсон, мне, раз за разом, удавалось возвращать проигранное из кармана Клеллана. Этот немолодой, наверное, немногим моложе самого полковника Брэддока, сержант первого класса из наземной службы, был у нас самым опасным игроком

— Отвечаю, — сказал я и добавил в разделявший нас холмик, горсть бутылочных крышек, заменявших нам игральные фишки.

— Четыре короля возьмут всё золото... Фулл-хаус, Уотерби! — рассмеялся он, — К несчастью для тебя, я не блефовал и ещё не впал в маразм.

Он уже протянул руки, чтобы сгрести все крышечки:

— Опыт не пропьёшь!

— Не спешите, сэр, — кончик моей губы чуть дёрнулся вверх, — Королей, — четыре туза легли веером,- Всегда покупают эти чёртовы маленькие монетки...

— Засранец! -рассмеялся он, — Научил же я тебя, на свою голову.

Гарнизонный магазин, конечно, был уже давно закрыт.

Но деньги есть деньги. Цена у них есть везде и в любое время суток.

За виски и тушёнкой послали Макферсона. Хоть он и ворчал, влезая в тёплую обувь, но понимал, что это было было справедливо.

Ждать было скучно. Я искал развлечения в уже знакомых вещах.

Мой взгляд скользнул по подвешенному, приподнятому на тросах, будто распятому на пыточном станке «двухсот двадцатому».

Разговоров о нём лишний раз мы избегали. Эта машина умерла страшной смертью. МиГи долго терзали его. Они клевали его серебряное тело, каждый раз вырывая своими страшными плоскими двойными пастями целые куски металла и проводов.

Я до сих пор не понимаю. Электричества же не было. Не было внутренних сил прижимающих тугоплавкие тормозные диски к стачивающему их бешеным вращением металлу огромных колёс. Черные сдвоенные галактики, в половину человеческого роста, скользили по обледеневшему бетону без малейших помех, закручивая в своем бешеном вращении тысячи снежных звёзд.

Огромные винты, бессильные против инерции тонн мертвого металла, бесполезно болтались как тряпки, вращаемые набегающим потоком, а не силой высосавших баки до дна двигателей.

Стотонный «летучий голландец», не выходя на связь, рухнул на широкие бетонные плиты Эйлесон-филд, где не горели аэродромные огни. И ни одна фара под крылом не освещала его падение во мрак.

Ни один прожектор не горел, освещая полосу. Ни одно окошко не светилось жёлтым светом, ожидая его возвращения....

Как и сегодня.

Он должен был упасть в океан, на ледовое поле, собиравшееся у берега в огромные торосы, разорвать свой огромный корпус о рифы у Кадифанок. Выкатиться. Даже не за нашлёпку из морозостойкого асфальта — за утрамбованный гравий. Порвать сеть ограждения. Подпрыгнуть. Завязнуть передней стойкой в мёрзлой, чуть прикрытой снегом земле. Разломиться на три части и вспыхнуть, сгорая как бумажный голубь, до тла. Хотя, топлива в нём уже не было...

Разве что, Полоса была изначально рассчитана на то, чтобы обнять и утешить потерявшееся, слепое и обезумевшее чудище.

Он вообще не должен был прилетать сюда — полковник Брэддок был прав, это не то место.

Но второй пилот пытался управлять умирающей гидравликой, стараясь подняться ещё выше и уйти в серые влажные туманы, когда чёрная сталь чиркнула, разбивая белый пластик, а кровь с мозгом брызнули на приборную панель. И он тогда почему-то думал о хорошем, спокойном утре, что было у него, сегодня, в Эйлесон-филд ...

Видимо, я сказал это вслух. Дьявол!

— Второй пилот и радист были же живы? Радист, конечно, умер, стоило его только вынести... Погоди, да ведь ты ж его и втаскивал!

— Нет, второго пилота МиГи тоже убили... — Эти чёртовы губы и язык шевелятся будто сами по себе. А надо бы и меня иногда спрашивать! Как-никак, моё это тело.

— Да откуда бы тебе знать, Уотерби? — Робертс нехило так завелся, — Ты, что, был там? Как пришелец на летающей тарелочке пролетал ? Бип-боп-бом?

—Конечно,—не задумываясь ответил я,— Я же и есть пришелец.

— Где же тогда твой межзвёздный корабль, Дон? — поддержал кто-то моё дурачество, рассчитывая на бесплатное шоу и желая разрядить создавшуюся напряженную атмосферу, — Закопал в лишайниках, неподалёку?

— А у меня не было никакого корабля! — я хлопнул в ладоши и искры вдохновения, треща, посыпались с моих пальцев, —Он мне не нужен! Я ведь был семечком. Я был маленьким семечком тамошнего растения, летевшим через космос миллионы лет. Я спал в холоде кометного льда. Когда меня захватила сила притяжения Земли, водяные токи в моих замороженных тканях снова оживили клеточный осмос. Синее пламя, плазма раскалённых газов, растопило корку космического льда... Когда снаряды русской пушки в брызги разнесли хрустальный шар остекления, они убили командира самолёта на месте. И МиГ оставил его, увидев черную дыру там, где раньше конус света от фар его машины отражался от сотен стекол сверкающего как бриллиант геодезического пузыря кабины управления — хрупкой сферической оранжереи, поддерживавшей внутри нужную температуру и защищавшей от метелей нежные человеческие пальцы... Десятимоторный продолжал лететь, — потому что ещё работали оставшиеся двигатели...

— Семечко упало в ещё теплый,только что умерший мозг, в теплую кашу с осколками стекла и пластика, — я придумывал всё это прямо на ходу, — Упало и проросло. Нити белых корней, росли сквозь мертвые нервы и извилины, заменяя их, заставляя двигаться и жить убитое МиГом тело.

Перед моими глазами, когда я всё это произносил, был лишь бескрайний, лишённый звёзд мрак.

В нём не было ничего, кроме пылающего шара. Шар был живым, состоящего из белого, нездешнего расплава. Кипящие океаны раздались, как бы раздвинутые некоей могучей рукой — и в меня бросило таким количеством жидкого огня, что им можно было бы превратить Каспий в пар за мгновение ока.

Меня догоняло обжигающее дыхание из чистого пламени. Но я сумел убежать достаточно далеко, чтобы белые,как раскалённая сталь, извергнутые из ядра звезды газы успели остыть.

Этим шаром была моя мать, звезда-каннибал, известная здесь как Polaris, Ursae Minoris — пылающая Полярная. Нечаянно родившая меня, в протуберанцах дьявольского белого радиоактивного пламени, она хотела тут же разорвать меня когтями приливных сил и поглотить бесполезно потраченную материю.

Она всё ещё ищет меня в небесах.

Я должен был бы пустить здесь корни... Собрать все мертвое мясо. Призвать её криком живой, мучимой мной плоти на огненный пир — и тут же бежать от неё в холодную ночь. Так, хоть и всего на миллион лет, но я бы спасся от её вечного голода… Или просто упасть в лёд и заснуть, ожидая когда он растает. Однажды, так бы и произошло. Я бы цвёл - маленький розовый цветочек на огромном мясистом стебле, который не возьмёт даже топор - и рядом венчики щупалец, самые мелкие из которых ловили привлеченных сладким запахом неосторожных, уродливых, летающих ящериц, чей клюв раздаётся в четыре стороны, а сильные и мускулистые, из внешнего кольца - отбивались бы от любящих плескаться в жаркой, хлюпающей приречной грязи длинношеих чудовищ…

Я бы прекрасно прожил отведенные мне тысячи лет.

Наверное.

Если бы шепот ещё теплой памяти покойника не научил меня ходить, давать зажигание на моторы, следить за давлением… И вообще, быть человеком.

Вопреки ожиданию, шутка никого не рассмешила. С какого-то момента, она перестала казаться смешной даже мне.

— Тебе говорили о том, что неплохо бы вовремя закрывать рот, а, Дон? — произнёс Рамирес, — Полезно для здоровья зубов. Бережёт их даже лучше, чем зубной порошок.

Мои кулаки сжались — к хорошей драке я готов всегда. Но сейчас он прав. Меня занесло. Причём очень сильно. Я же сам, вместе с аэродромной командой, помогал таскать промокшие мешки из чёрной ткани.

— Простите, -говорю, — Простите.

Глупо. Нет ничего глупее повторения одного и того же слова. Но я не могу придумать ничего лучше.

— Простите...

— Ничего, — Клеллан положил мне руку на плечо, совсем так же как и Брэддок недавно. Но сейчас это было правильно, — Ты просто всё-таки думай,что говоришь. Хоть иногда. Да и как бы он сел — если бы убили всех?

Ему не стоило задавать последний вопрос, ограничившись нравоучениями.

Фантазии, картины из воспоминаний, что были реальнее руки Клеллана на плече, затопили мой мозг и обыденный рассудок лейтенанта Уотерби исчез, как хлипкая каменная насыпь под натиском весенней воды.

Я, конечно, знал, что могу запустить двигатели, убедится в давлении масла и даже медленно прогнать машину по бетону и это всё, но...

...Но оставшиеся мне пять ревущих моторов, пять огромных вихрей рвали свинцовые облака в клочья. Грохочущие как табун из сотен бешеных кобылиц, несущихся к Луне по стальной крыше небес, лопасти продолжали наматывать на себя, моток за мотком, невесомую пряжу конденсата, вытягивая её из серой, нечесанной шерсти липших к крыльями и корпусу мокрых серых облаков.

Преодолевая нараставший с каждым оборотом вес этих нитей и намерзавшего белого инея - они, гонимые дальше, в планетарную ночь, несущимся вслед им диким рёвом детройтских зверей, упорно вращались, отказываясь останавливаться. Отказываясь принять то, что однажды всё закончится, сил не будет и останется только падать в темноту, не в силах пошевелить даже пальцем - у них, как и у гнавших их зверей, что отлиты в Детройте из лучшей стали, нет понятия смерти и эта погоня будет вечной.

Они продолжали лететь, свивая, спутывая облачный пар в спирали и невероятные узлы.

Иногда, их сил хватало, чтобы поднять серебряный десятимоторный разведчик над, может быть, навсегда укутавшим планету одеялом из холодного, тяжёлого как почерневшее серебро, водяного пара - и потом он вновь падал в состоявшую из мокрого пепла и ливней бездну, утаскивая меня на самое дно ночи как свинцовый, повешенный на шею альбатрос.

Электричества на борту не было.

Пожар в гондоле, пробоины в корпусе и многочисленные замыкания оставили только несколько рабочих тросов и ничтожные атмосферы в гидросистеме. И нечего было думать о том,чтобы согреться, сидя на открытом всем ветрам балконе — на высоте сорок тысяч футов. Когда мне становилось слишком холодно в разбитой кабине, я бросал штурвал и полз, полз по инженерному туннелю, останавливаясь и, время от времени, дыша на пальцы. Я сворачивался в клубок, как жирная гусеница майского жука и закрывал глаза - там где стенки туннеля за моей спиной согревали горячие как проснувшиеся вулканы моторы.

Грозы били по металлу, сбивая прозрачные куски мокрого льда с крыльев. Со вздрагивавшего от ударов молний замороженного до звона фюзеляжа внутри которого гуляли вихри. Они приносили крупные частицы серого пепла и шевелили осколки разбитых ламп, заставляя стекло тихо звенеть..

Клёпаная обшивка толстого крыла грохотала от разбивавших лбы о покатую кромку налетающих ветров.

Серые облачные горы, которые мы таранили с разгона, сыпались на крыло страшными обвалами. Скалываемый, бело-синими электрическими вспышками, лёд продолжал упорно ползти по металлу -к воздухозаборнику ... Стоило ему заморозить воздух внутри - и двигатель бы вспыхнул как погребальный костёр.

Но я спокойно спал в этом адском грохоте, а винты всё вращались и вращались, наматывая на валы тонкую пряжу миль обратного пути к Эйлесон-филд.

Пустое, вымороженное до пустоты металлическое тело, неслось сквозь пространство - и жизнь в нём теплилась только у двигателей.

Винты вращались.

Огромные. Их валами вполне могли бы служить гравитационные колодцы каких-нибудь небольших звезд, навроде здешнего солнца, а их законцовки, невидимые из-за скорости и липких от влаги и клочьев изрубленных облаков, неслись по извечному кругу быстрее планет по небесной сфере.

Винты вращались.

Они вращались бы, даже если бы земной диск раскололся бы от атомных взрывов - просто потому что нет силы, способной их остановить. Чёрные сабли продолжали бы рубить бы эфир и серебряная стрела неслась и нёслась бы, бросаемая ими в беззвёздный мрак...

И даже там они бы - продолжали вращаться, - вечно...

Я спал спокойно - потому что знал это.

Навстречу, мне спавшему теплой утробе инженерного туннеля, мне, иногда занимавшему своё место за штурвалом в разрушенной кабине - неслись пылающие белым огнём облачные горы, неслось темное, безмолвное зеркало океана.

В мёрзлом теле машины что-то ещё отзывалось на мои усилия, гигантские рули пытались сдвинутся против ураганного ветра - несмотря на то, что они свободно висели на подшипниках, я отдавал все силы, толкая их как камень в гору. И, обессиленный, повисал, на вновь почуявшем свободу штурвале. Но, раз за разом я отвоевывал у пепельной бури те доли градуса...

И винты вращались.

И я как-то держал курс.

Чтобы избавится от терзающего холода, я снизился - и даже слишком! — когда достиг океана. Заранее выпущенные шасси чуть не окунулись в чёрную ледяную воду — но в разрыв в облачном покрывале глянула луна, огромная и яркая как прожектор, и я увидел блики на мёртвой, спокойной воде. Испугавшись,я слишком сильно задрал нос, но успел увидеть, прежде чем всё погрузилось в непроглядный мрак, круглое окошко высотомера - стрелки стояли около десяти тысяч футов.

Этого было достаточно.

Мне не нужно было больше держать высоту и я, вручную, отключил насосы у двух крайних моторов - так мне точно хватит топлива. Не видя карт и почти не видя океана под собой и зная, что даже одна звезда, - если мне повезёт её увидеть,- поможет мне найти дорогу, я всё равно боялся подняться в астрокупол бомбардировщика и посмотреть в небо, боясь увидеть в нём свою мать-людоедку.

Полковник Брэддок был прав. У меня слишком сильные фантазии — неуместные на военной службе.

— На самом деле, я — Иисус, — сказав это шутовским голосом , широким жестом, я достал из карманов две припасённые, лично для себя на чёрный день банки,-Святой Николай, принесший всем нам вкусные подарки — пока этот чёртов Макферсон, заплутавший где-то в трёх поворотах, не уморил нас всех голодом...

Не раздалось даже натужного смеха

— Грешник ты, Уотерби, — покачал головой Клеллан, но всё же потянулся к ним консервным ключом, — Великий грешник...

Что бы доказать нереальность своих фантазий и терзавших меня сейчас ощущений — будто бы когда-то мои щёки и впрямь сжимали поролоновые подушечки высотного гермошлема, а в грудь упиралась стойка штурвала, — прямо на морозе, я скинул капюшон парки, шапку и начал ощупывать серединный шов черепа. И тот мне показался чересчур мягким. Будто, в самом деле, вместо кости, там нечто мягкое, растительное — как корешки у травы.

Чрезмерно сильное воображение.

Мне надо бы держать его в узде.

Холод жёг мне лицо как поднесённый близко огонь, а ледяная сечка сыпала как дробь, царапая кожу до крови, попадая в глаза и путаясь в волосах.

Нет, я — это я.

Дональд Уотерби, лейтенант ВВС, радиооператор первого класса. Я вовсе не чужой меж этих стен из поросшего северным мхом искусственного камня.

А мягкие, неокостеневшие ткани между костяными сводами — это нормально. Они у иногда остаются, такие провалы. Если кости плохо срастаются у младенца или плод получал мало кальция в утробе. Да. Я что-то такое читал в медицинском справочнике.

Моя матушка пила мало молока, когда носила меня. Вот и все. И никаких загадок.

Если они тут вообще были.

Я больше не пытался проложить дорогу к пику Нотон, чтобы не терзать боле свой больной, разгорячённый мозг.

Но я всё ещё хожу к берегу реки — даже если не назначен в патруль. Даже просто в свободное время. Поверьте, это стоит того.

На мраморном основании долины Саркиа, бывшим когда-то дном архейского моря, но с тех пор укрытого более скучными и прозаическими породами, вроде кремния и вулканических гнейсов, спешащая вдоль Взлётной Полосы к океану хрустальная Баноф проточила себе ложе, отдыхая и теряя изначально присущие ей ярость и скорость. Невольно, хочется её сравнить с буйной кровью северных народов, что спускались с диких гор или приходили с холодных островов, завоёвывая мечом спокойные и мягкие равнины. А их потомков, что совсем не подходили на своих суровых предков, гнул налогами и гнал с земли новый завоеватель.

Воды реки, на равнине больше не кипят как горячий ключ и не могут сопротивляться холоду. Река похожа на раскатанное до самого горизонта полотно. И снег, укрывший лёд - самая лучшая перина...

Мои глаза болят и веки тяжелеют и хочется спать при одном воспоминании о холодной перине, которой застелено русло реки Баноф. Но моя смена ещё не кончилась, я могу пропустить сигнал, если засну. Поэтому лучше будет, если я продолжу писать. Полковник Брэддок не возражает, если я так использую журнал несения дежурств. Он говорит, что это увеличивает бдительность.

Поэтому я очиню мой огрызок мягкого карандаша и продолжу рассказывать о долине реки Баноф — пока треск разрядов в угольных наушниках не убаюкал меня.

Я хожу к реке.

Можно подумать, что в бесконечном мраке под быстро несущимися в вышине облаками, поток промерз до дна. Я тоже так полагал — пока не пробил лёд. Выдернул один из бесполезных, но остро заточенных штырей, уцелевших от моей незадавшейся верёвочной дороги и всё также торчавших воткнутыми в снег — и бил. Поближе к берегу, где он, по всем расчётам, должен быть тоньше.

Наверное, на второй сотне ударов, когда я почти утратил надежду,у меня всё получилось. Штырь, с силой направленный в основательно обколотую воронку, вдруг провалился в пустоту. Булькнувшую как котелок с супом- в который уронили ложку, -пустоту. Я посветил туда фонарем.

Разбуженная внезапным светом жизнь, одетая в такую же чешуйчатую броню как у инутов, — только серебряную, а не из тусклой бронзы, — сверкнула и ушла, скрывшись в ледяном мраке.

Я не удержался, снял перчатку и опустил руку в быстротечную, но что-то быстро говорившую мне черноту.

Святый Боже!

Всё то время, пока я шёл, прижимая к груди засунутую за пазуху заледеневшую перчатку, и пока жидкий огонь медицинского спирта разогревал бесчувственную, почти умершую, ладонь, в моей голове билась одна и та же мысль.

«И ведь она там живёт!».

Я долго не писал в журнале.

Часов пятьдесят прошло с последней записи, с последнего моего дежурства на станции.

Произошло то, что давно должно было произойти.

Во время одного из моих выходов в патруль, я увидел следы. Много глубоких следов от тяжёлых остроносых сапог из упругой китовой кожи к которой приклепаны чеканные металлические пластины - такой не вдруг пробьешь даже револьверной пулей.

Сорвав с плеча винтовку, я вглядывался в клубившиеся снежные вихри поземки. В каждой тени мне мерещились желтокожие воины в высоких остроконечных шлемах, медленно идущие на меня, выставив широкие лезвия своих копий из-за щитов, похожих на озера из жидкого золота....

Женщины инутов, не чуя холода, в своих платьях похожие на вихрь из тысяч снежинок, танцевали. А может, и не было на них никаких платьев. Они плясали обнаженные, взметая синими босыми стопами снежные вихри, зачерпывая не таявший на серой коже ладоней снег и швыряя его полными горстями в наши позиции. Они и должны были замёрзнуть. Отдать свою кровь холоду и чему-то ещё.

Звуки их тихих песен доносились даже до Двадцать Шестой Мили.

И я боялся признаться даже самому себе, что уже не раз слышал, много раз слышал эти тяжёлые, как холодное чугунное литье над остывшей жизнью в могилах, песни без слов!

Я уткнулся лбом в пулемет, на в силах заставить себя ни взглянуть на женщин, ни поднять голову вверх.

Но это ничего не меняло. Вы когда-нибудь видели картинки, которыми издатели заботливо снабжают дешевые приключенческие романы или иллюстрации к рассказам в журналах, что вечно остаются без обложки, если действие происходит в пустыне? Они всегда выполняются одним и тем же цветом. Черным. И всегда одним и тем же способом. Несколько жирных пересекающихся дуг или даже одна, идущая из края в край. Это дюны. Маленькая фигурка, одетая в просторные одежды, теряющаяся на фоне песков - скорее символ, чем точное изображение. И над всем этим висит источающий жар, занимающий всё оставшееся пространство жёлтого листа из плохой бумаги шар невыносимо огромного для разума солнца.

Такой была тогда и Полярная. Она занимала все небо. Я чуть было не написал, по привычке “в тот день”, но какие дни, если солнца давно нет?

Огромный, пожравший все созвездия, шар призрачного огня висел над долиной Баноф и песнь инутских жён, казалось, только усиливала притяжение между ним и Диском. Его при притяжение утягивало в бездонное чёрное небо бесчисленные тысяч тонн снега - и бросало его, заледеневшего на космическом холоде до прочности стали, на наши головы. Целый океан огня, будто бы пришедший из моих дурных видений и ставший реальным, пылал над нашими головами, а тьма не становилась прозрачнее и даже наоборот…

И только аэродромные прожектора, что извергали в ночь потоки обжигающего белого пламени, исходившего колдовским белым дымом, заставляли отступить и мрак, и инутов, и смотревшую им вслед, с пика Нотон, звезду.

Макферсон, Красавчик Макферсон, мой второй номер, что-то прокричал, указывая пальцем вниз, к реке. Он всегда был храбрее меня- пусть ему и вечно не везло в карты. Он не боялся поднимать голову вверх. И я изо всех сил надавил на рычаг. Если до того, как зарычал пулемет, я доверял смотреть и целиться за себя Макферсону, оставляя в своем подчинении лишь рукояти пулемета и рычаг стрельбы, то теперь я легко открыл крепко зажмуренные веки. Было совсем не страшно.

То ли “Браунинг” заглушал пение танцовщиц, то ли первые же пули в очереди оказались столь меткими, что срезали кого-то из них и за две тысячи футов и остальные разбежались … Неважно. Я больше не слышал их опасных, погружающих меня в дрему песен о бессмысленности времени и жизни, а потому смог поднять голову. “Браунинг” и я гнали, гнали их всё дальше по реке, короткими ударами очередей, похожими на грохот пишущей машинки под пальцами опытной машинистки, оставлял на девственно-чистом как свежий лист бумаги снегу скорчившиеся трупы, в прорезь целика с моей позиции очень даже походившие на чернильно-черные запятые.

Пятидесятый калибр бил, сотрясая темные небеса и фальшивые звёзды осыпались с небес от звука выстрелов, одна за одной, мягкими снежинками, жёсткой ледяной сечкой, бившей в задубевшие на холоде лица тех, кто стоял у Двадцать Шестой с каждым порывом ветра становившегося всё злей и злей от упорства людского оружия.

Даже Полярная отшатнулась, подалась назад, вернувшись к своим обычным размерам.

Тяжким паром дышал разогретый пулемёт, испаряя наметаемый ветром снег.

Даже ветер не мог поднять весь тяжёлый, превращённый в воду и туман теплом пороха и горячей стали снег — тот снова намерзал, превращаясь в мелкую наледь на моей куртке и закрывавшем рот и нос шарфе.

Сейчас я старался дышать пореже - ведь свинцовый пар был, в самом деле, ядовит.

Любой из белых людей сильнее худощавого инута. Но в рукопашной те неуязвимы из-за своих гибких панцирей. И в руках всего одна винтовка...

Дерево приклада заледенело и теперь прочнее любой стали. Оно легко разбивает бородатые лица в кровь, вминает остроконечные шлемы из золотой бронзы или раскалывает в куски застывшие в красной меди гримасы беловолосых демонов или морды призванных кузнецом зверей. Таких зверей видят только те, кого мучают, жгут и едят изнутри духи болезней. Только их сны и годятся для боевых масок... Хрупких от мороза, неспособных испугать пулю или остановить удар.

Но что с того толку, когда с десяток желтокожих лезут со всех сторон? Копьё с гипнотизирующей, притягивающей взгляд, красной кисточкой у наконечника, рванулось вперед, целя в лицо... Удар схваченной за ствол винтовки, со звоном отбил его, не дал повернуть. Широкое, способное разрезать кость, лезвие из синей стали соскользнуло по стволу, и, оцарапав воронёный, звонкий от холода металл, и ушло в небо.

И в ту же секунду, что-то крича на своем трещащем, гортанном наречии, скользя по осыпающимся камням насыпи, на тебя уже бросается инут с округлым лицом и жиденькими усами. Он бежит слегка пригнувшись, приподняв руки — не то защищаясь от ветра, не то желая обнять тебя, как забытый и обрадовавшийся встрече родственник.

В свете прожекторов, синей искрой блеснул кинжал — и впился тебе в бок. Мерзлые, кривые пальцы инута моментально согрелись в струе горячей темной крови, брызнувшей на широкое как ладонь лезвие — будто из-под лопаты, нашедшей водяную жилу...

Нет, не будет со мной такого! Не дам!

Макферсон, сидевший на патроном ящике рядом со мной, что-то прокричал, указывая вдаль.

Женщины инутов вновь запели.

Болящий, намозоленный большой палец вдавил рычаг и мощный «Браунинг» вновь оглушительно зарычал, разрывая тени и снежные вихри, очищая дорогу свету прожекторов...

Мертвый снег, которому ненадолго была дана жизнь болотного тумана клубился, принимая странные, похожие на людей, фигуры.

Страх болот, туман с болот и болотный ветер, несущий заразу — все они выжигаются огнём!

Грохоча, как обвал в горах, «Браунинг», плевался жёлтым пламенем, посылая трассирующие фосфорные пули в тени — и те плясали, застывая на одной ноге, выставляя оружие или щит вперед. Они сражались со мной! Пытались отбить пулемётную очередь! Пули звенели, пробивая толстые, узорчатые кромки щитов. Я ломал "Браунингом" лезвия украшенных конским волосом и золотой бахромой копий... Тени исчезали -стоило лишь поднести огонь!

Цак!

Я выпустил всю ленту по указаниям Макферсона и её край, с металлическим звуком, ударил о приёмник.

Тот заметил это и молча пододвинул мне, ногой, металлический короб с жёлтыми, заметными даже в ночи, буквами. «500 выстрелов». Если инутам и этого не хватит...

Тогда я не знаю - что делать.

Рукоять заряжания была какая-то короткая — такую не зажать в кулак, даже пальцем не подцепить. На мгновение, меня это смутило и даже почти привело в отчаянье. Но лишь коснувшись кончиками пальцев, одной из крупных как бутылка «колы», не успевших остыть гильз, я вдруг все вспомнил и даже успел рассмеялся из-за своей глупой забывчивости. Зажав в в кулаке, я вставил её горлышко, точно подошедшее к этой металлической шайбе, и дёрнул назад, загоняя патрон из новой ленты...

Всё закончилось.

Также быстро как и началось.

Прожектора освещали снежные холмы Саркиа, от потрескавшегося асфальта Двадцать Шестой Мили — и до самого пика. На удивление мощные штуки. Мне так нравится вся здешняя техника...

До самой расщелины у пика Нотон не было видно ни одной тени.

Всё закончилось.

У пулемёта, исходившего водяным паром растопленного снега, было жарко и мне хотелось только одного — спать. Спать, положив голову на теплый квадратный корпус

Ветра больше не пугал грохот выстрелов и ко мне вновь начали прилетать снежинки. Они падали на «Браунинг», тут же превращаясь в капли дождя или исчезали в тёмных отверстиях стального кожуха. Их не пугала смерть. Всё,чего они хотели -это спеть песню. А во всей долине -только я и пулемёт могли их слушать.

Спеть — и забрать хоть частичку тепла взамен

Спи, патрульный.

Спи же, спи.

От заката до зари.

Сотни, мириады лет...

Все пройдут — как будто нет

Все уйдут...

Ну и пусть забирают. Тепла у нас много...

Прожектора ведь будут гореть ещё часов восемь -на всякий случай. Как будто ночник..

— Уотерби! Уотерби! — голос Макферсона, сперва надоедливый и зудящий, а потом приятный, становился всё более встревоженным. Наконец, он просто поднял за плечи мою безвольную, замерзающую тушу с крышки короба и просто встряхнул, как собака — крысу, — Проснись, чёрт тебя побери! Хочешь ледышкой стать!?

Меня выбросило из дрёмы так резко, что я испытал нечто похожее на болезнь резкого подъёма с глубины. Только что кровь носом не пошла. Некоторое время, я смотрел на него, глупыми, пустыми глазами, ничего не понимая,что со мной происходит.

— Пойди, прогуляйся, — сказал мне этот призрак, — Проветрись.

— А... да, — только и смог ответить я.

Я только хотел сделать шаг по направлению к Баноф, по маршруту своей обычной прогулки,как Красавчик Макферсон схватил меня за плечо. Я обернулся и удивлённо посмотрел на него. А он стоял, протягивая мне мою же винтовку — конечно же, брошенную и забытую.

— Мало ли что…

Этого варвара убили.

Не я. Не сейчас. Спускающийся до колен панцирь из бронзовых чешуй был множество раз пробит винтовочными пулями — а из неё я сейчас не стрелял. И он лежал здесь очень давно. Мороз высушил, выморозил его, превратив его лицо в нечто похожее на подгнивший фрукт — коричневая кожа,растянутая отпавшей челюстью с мелкими мышиными зубам, чёрные провалы на месте не видящих, но всё ещё глядящих в ночь глаз.

Чёрные пальцы без первых фаланг, всё ещё тянулись ... Нет, не к переломанному копью. Раскрошенный от мороза, окованный желтым металлом рог какого-то крупного зверя. Он тянулся к нему, чтобы протрубить в последний раз в жизни. Не то позвать родичей и унести его тело от позора, не то предупредить об опасности. А, может, он не желал отступить перед пулеметами, хотел встать и напомнить трусам об их долге -но древко подломилось? А пробитые пулями ноги уже не держали тело...

Раз рог и копьё здесь — то, наверняка, и его щит тут же. Просто из-за веса ушёл в снег куда глубже. Врядли этот желтокожий бросил его — раз лежит лицом к Двадцать Шестой.

Странно, что я ни разу не наткнулся на него во время патруля. Хотя, может и натыкался -просто принимал за камень его заледеневшее мясо, не догадавшись посветить фонарём и взглянуть под ноги.

Я редко видел инутов вблизи.

Живых - так и вовсе никогда.

Ведь мы с Макферсоном всегда занимались пулемётом...

При воспоминании об уснувшем под снежную песню инутских жриц «Браунинге», я вспомнил, что должен сейчас помогать тащить всё обратно, на склад.

— Ты быстро.

Макферсон сидел на зелёном ящике и что-то насвистывал.

Я пожал плечами.

— Сначала- дело, болтовня- потом. Да, Уотерби? — он повернулся ко мне, возившемуся с треногой, — Ты всегда такой правильный...

Пулемёт положено переносить двоим.

Но мне совсем не тяжело. Поэтому Красавчик идёт рядом, отпуская свои шуточки и глядя как я спокойно удерживаю почти стофунтовую железяку за ствол одной рукой.

Иногда, я даже ему отвечаю и смеюсь. В конце концов, нам ещё туда несколько раз возвращаться — за треногой, за ящиками, за коробами, что мы успели достать и даже открыть. Я позволяю Макферсону нести всякую чушь. Просто, чтобы ему не было скучно. В конце концов, он не виноват, что его запихнули туда,где толку от него -чуть.

Главное, чтобы ему не захотелось помочь.

На половине очередной шутки, Макферсон неожиданно замолкает. Я, мысленно, вздыхаю и готовлюсь к очередному вопросу.

— Дон... — сипит он своим простуженным голосом.

— Что? — нетерпеливо ворчу я. Мне хочется побыстрее покончить с этим разговором. Виноватый во всём Макферсон мне не нравится, совсем.

— Может, мне стоит... — он мнётся. А ведь стеснительность для него нехарактерна, — Хотя бы вернутся? Присмотреть за всем? Вдруг...

— На кой чёрт желтокожим железяки? Иди...

Он расцветает.

— Ну да, ты прав, наверное. Ну так вот, о чём это я? Ах, да ...

Я не позволяю Макферсону таскать тяжести. Тонкокостный, бледный — кажется, его будто ветром шатает. Ветер, вообще, не любит Макферсона -и посильнее остальных. Мерзнет он очень сильно. А когда вот так, рядом, идём — даже следов его не остаётся на непотревоженном покрове. Возможно, просто моментально налетает и всё заметает пороша...

Чтобы там не пел снег, никто не уходит.

Ни Клеллан, ни Рамирес, ни полковник Брэддок...

Во всяком случае, Макферсона, этого худого болезненного птенца, я в вечно дующие чёрные ветра и тяжёлый снег уж точно не отпущу.

Ветер сыплет снег за воротник и поет

Как монет потёртых звон,

Просто сменишь сон на сон…

Однажды закончатся керосин и газойль - даже подземные цистерны Взлётного Поля, могущие сойти за пещеры, собственно, и устроенные на месте древних скальных пещер в которых плескалась не то лава, не то вода подземных океанов, увлеченная вглубь тектоническими движениями плит, отнюдь не бездонны, хоть нам так иногда кажется.

Возможно, что даже намного раньше, чем эти случится, до нас дойдет лед. Возможно, у нас не останется патронов и нам ничего не останется как сойтись с инутами в безнадежной штыковой - и один белокожий благородный великан не сможет остановить кинувшиеся на него десятки желтокожих варваров с мышиными лицами…

Или что намного вероятнее всего, Полярная, уже приблизившася так, что я чую её дыхание спиной, даже сквозь толстую парку- там, где меня не защищает металл пулемета…

Возможно, летящий снег прав. Как там пели женщины варваров, пока их песни не заглушил мой пятидесятый калибр? Это легко, очень легко менять сны.

Возможно, стоит мне закрыть глаза и я проснусь уже на одной из планет Ригеля. Мне совершенно не нужно идти в патруль или тащить на себе тяжёлую бухту кабелей для прожектора через весь заснеженный аэродром. Наоборот, целые дни я буду возлежать и пить синее, как тамошнее солнце вино, которое мне будут подносить рабы и мирно беседовать с насекомоподобными философами. А потом - кто знает!- может, я буду герцогом или королем. Это тоже возможно. Одежды из багряного самнитского шелка столь же реальны как и куртка цвета хаки - стоит лишь заснуть на десять тысяч лет, если верить снегу.

Но тяжелее венца из плотного как ртуть красного золота и на мою голову на мою голову будет давить тоска по оставленному позади и ложное веселье толп шутов не сравнится с карточной игрой под крыльями “двухсот двадцатого”. По взмаху моей руки их прогонят всех

И с тех пор, тишину пустых мраморных залов, без моего монаршего зова, будет нарушать только багровый как рубиновые ашеры Арктур, приходящий перед самым рассветом. И лишь редко -редко, в ночи когда воздух особенно чист и звезды мерцают безупречно, будет приходить другая, сильнее, красноглазого бродяги, больше и старше. Её свет будет проникать меж витых капителей колонн. Звезда будет с насмешкой оглядывать и этого мужа и его безвредный для врагов города забытый меч, который тот уже не в силах поднять, доживающий свои годы прислоненным к прозрачному как лунный свет ониксовому трону, на котором его повелитель, тоже состарившийся до времени под её лучами, восседает одиночестве.

И всегда, всегда будет светящая во всех мирах с одинаковой силой Полярная звезда, которой от меня уже не нужно ничего.

Ничего.

Ничего…

Потому что когда-то, десять, двадцать тысяч лет назад я ей отдал всё. И всех.

И, если понадобится, отдам ей этот многоколонный прекрасный город тоже.

Почему снег хочет от меня того же, чего и Полярная? Я не могу уловить связи между ними и расстрелянными мной варварками. И не уверен в том, что безопасно рассуждать на такие темы, пытаясь понять то, что лежит за гранью наших слабых разумов.

Но всё же, назло им…

Нет, никогда.

Нет, ни за что.

Я не усну.

Я не усну….

Не усну…