Коллектив авторов

Полный курс уголовного права. Том I. Преступление и наказание

Глава I

Закладка:

История России… есть череда преступлений и наказаний.

Русская история до Петра Великого – одна панихида, а после Петра – одно уголовное дело.

Предисловие

Начнем с эпиграфов. Они не случайны. При всей чрезмерной экспрессивности и очевидной метафоричности заключенных в них мыслей именно они в концентрированном виде выражают суть тех явлений, о которых идет речь в предлагаемом курсе, и очерчивают тот круг проблем, который является предметом нашего рассмотрения. В самом деле, почему бы не задаться вопросом о том,чтоесть для России преступление и наказание? И, пытаясь ответить на него, не вспомнить при этом и знаменитые слова Н. М. Карамзина: «Разбуди меня ночью и спроси, что делается на Руси? И я отвечу: воруют!» И то, что именно российскому гению пришла в голову мысль назвать одно из своих ключевых произведений «Преступление и наказание». И, наконец, то, что именно в русском фольклоре родилась и до сих пор бытует пословица «от сумы и от тюрьмы не зарекайся».

Если теперь попытаться охватить мысленным взором историю государства Российского от Ивана Грозного до Владимира Путина, то под определенным углом зрения она действительно может предстать как сплошная череда прегрешений, проступков, преступлений и мер воздаяния за них. Самым же острым (хотя и далеко не всегда эффективным) орудием в руках правителей России была и есть именно уголовная репрессия. Между тем бесстрастная статистика свидетельствует об устойчивости тенденций к дальнейшему росту преступности в современной России. Неблагоприятная динамика преступности, ряд других негативных явлений в различных сферах жизни нашего общества не дают повода для слишком оптимистических прогнозов и на обозримое будущее. В этих условиях взоры многих людей обращаются к представителям науки уголовного права и криминологии. Именно от них прежде всего ждут ответа на «проклятые» вопросы: где коренятся причины преступности, чем вызван ее рост, как (с помощью чего) остановить этот бурный процесс и повернуть его вспять? К сожалению, приходится признать, что поставленные вопросы относятся к категории не только «проклятых», но и «вечных». Ответ на них представляет сложнейшую проблему. Тем не менее и она отчасти затронута в настоящей работе.

Однако главным предметом предлагаемого курса является, конечно же, не столько исследование генезиса преступления (это задача науки криминологии), сколько изучение исконно уголовно-правового материала: понятия и категорий преступления, целей и видов наказания, конкретных составов преступлений, иных институтов и норм уголовного права.

Как и любое творческое исследование, предлагаемый курс базируется на неких принципах, преследует определенные цели и отвечает известным требованиям. Назовем их.

Во-первых, курс ориентирован прежде всего и главным образом на тех читателей, которые избрали для себя юриспруденцию в качестве профессионального вида деятельности (будь то студенты, аспиранты, преподаватели или практические работники правоохранительных органов).

Во-вторых, курс написан преимущественно в жанре монографическом. Это означает, что его авторы широко использовали мнения других ученых, анализировали различные точки зрения, акцентировали внимание на дискуссионных проблемах уголовного права, показывали пути и способы их возможного решения.

В-третьих, объем работы для такого жанра (а курс состоит из пяти томов) не совсем типичен. Во всяком случае аналогов в постсоветской России у него немного. Ориентация на издание столь объемного курса вполне объяснима, поскольку излишняя лапидарность, коей грешат практически все изданные в последние годы учебники по уголовному праву России, не позволяла глубоко и всесторонне раскрыть многие темы этой научной дисциплины. И хотя информационный голод упомянутые учебники и комментарии, безусловно, утолили, сейчас настало время для издания гораздо более обстоятельных трудов.

В-четвертых, курс отличается нетрадиционным подходом к выбору тем, ставших предметом исследования. Наряду с ортодоксальной тематикой (уголовный закон, понятие преступления и состава преступления, уголовная ответственность, соучастие, стадии и т. д.), в него включены в качестве самостоятельных глав или параграфов и такие, например, темы, как «Уголовное право и преступность», «Уголовное право и уголовно-правовая политика», «История российского уголовного законодательства XX – начала XXI в.», «Герменевтика и уголовное право», «Этнокультура уголовного права», «Юридическое лицо как субъект уголовной ответственности», «Международное уголовное право». Сделано это для того, чтобы не только расширить читательский кругозор, но и показать те многочисленные нити, которые связывают уголовное право с другими научными дисциплинами, «вплести» в ткань российской уголовно-правовой материи новые институты, обогатить наше отечественное право достижениями мировой уголовно-политической мысли.

В-пятых, специфика предлагаемого курса заключается еще и в том, что его авторами являются ведущие специалисты в области уголовного права из более чем 20 научных и учебных заведений, разбросанных по всей России: от Санкт-Петербурга до Владивостока и от Архангельска до Саратова. В подавляющем большинстве это доктора юридических наук, профессора, имеющие в качестве научных пристрастий как раз те направления теории уголовного права, которые и были ими в настоящем курсе описаны. Данное обстоятельство, как нам кажется, обеспечивает достаточно высокий научный уровень издания.

И, наконец, в-шестых, сверхзадача курса заключалась в том, чтобы попытаться восстановить распавшуюся было связь времен. То есть исследовать институты и нормы российского уголовного права с точки зрения и прошлого (в разумных пределах, разумеется), и настоящего (главным образом), и будущего (лишь отчасти). Отсюда и нередкие исторические реминисценции в дореволюционное прошлое российского уголовного права, и прогнозы его развития в ближайшей и отдаленной перспективе, и рекомендации современному отечественному законодателю по совершенствованию действующего уголовного закона. Главной же задачей мы считали для себя глубокое и всестороннее раскрытие всего того нового, что привнесла в современное уголовное право России недавно начатая, но еще не завершенная реформа уголовного законодательства. Именно решению этой задачи были подчинены выбор методики и средств написания курса, разработка его структуры.

Структурно курс состоит из пяти томов. В первом из них рассматриваются все темы, так или иначе тяготеющие к преступлению (или предшествующие ему) и наказанию (или сопутствующие ему). Этот том для краткости так и назван – «Преступление и наказание». И хотя мы отдаем себе отчет в том, что упомянутым термином не охватывается в полном объеме изложенный в I томе материал, мы не забываем при этом, что всякая терминология несовершенна и условна (ибо, как известно, «мысль изреченная есть ложь»), а потому оставляем название I тома в приведенной выше редакции. Последующие тома курса посвящены анализу главным образом норм Особенной части уголовного права: II том – «Преступления против личности»; III том – «Преступления в сфере экономики»; IV том – «Преступления против общественной безопасности и общественного порядка. Преступления против государственной власти»; V том – «Преступления против военной службы. Преступления против мира и безопасности человечества. Международное уголовное право».

Таков был план задуманного курса. Насколько удачным оказалось его воплощение, судить уже не его авторам, а читателю.

Введение в уголовное право: понятие, предмет, метод, система, задачи, функции, наука уголовного права

§ 1. Понятие уголовного права, его предмет и система

Этимология эпитета «уголовное» в сочетании с термином «право» до конца еще не изучена. Однако бесспорным остается тот факт, что употребление этого слова в нынешнем его смысле восходит к тем временам, когда за совершение того или иного проступка человек на Руси в буквальном смысле «расплачивался головой», «отвечал головой», т. е. жизнью. По В. Далю, «уголовь» и «уголовье» есть то, за что виноватый подлежал смертной казни или тяжкой каре.

Примечательно и то, что термином со столь специфическим смыслом обозначена соответствующая отрасль права только в России. В других странах мира данная отрасль именуется либо как «криминальное» право с упором на идею преступления, выступающего основным предметом этой отрасли (Англия, США, Германия), либо как «наказательное» право с переносом акцента уже на наказание, кару (Франция, Болгария, Польша, Чехия, Словакия).

Закладка:

Учитывая изложенное, следует, видимо, прийти к выводу, что термин «уголовное право» больше тяготеет к наказанию, чем к преступлению. И в этом смысле «уголовное право» есть, по сути, синоним права «наказательного». В далекой исторической ретроспективе (когда еще не было права, но уже существовал обычай кровной мести и принцип талиона) за посягательства на жизнь, здоровье, собственность виновные на Руси подвергались главным образом смертной казни, в том числе и в форме «усекновения» головы. В дальнейшем, с появлением права, эпитет «уголовное» стал ассоциироваться именно с той его отраслью, которая карала за наиболее тяжкие посягательства на наиболее ценные общественные отношения. Словом, российское уголовное право (с учетом этимологии этого термина) можно было бы определить как такую отрасль права, которая наказывает (карает) за совершение преступления. Впрочем, по мнению И. Э. Звечаровского, словосочетание «уголовное право» в современном русском языке исключает подобную двойственность, объединяя в себе идеи и преступления, и наказания[1].

В настоящее время рассматриваемый термин обычно употребляется в двух значениях: уголовное право как отрасль и уголовное право как наука[2]. В первом значении уголовное право представляет собой самостоятельную отрасль российского права. Как и любая другая отрасль, оно состоит из правовых норм (правил поведения, уголовно-правовых запретов). Эти нормы складываются в определенную систему, характеризующуюся единством и взаимосвязью ее составных частей и имеющую определенную внутреннюю структуру.

Качественное своеобразие каждой отрасли права определяется специфическим предметом правового регулирования. Специфика уголовного права заключается в том, чтопредметомего регулирования выступают общественные отношения, возникающие в результате совершения общественно опасных деяний. Круг же этих отношений, образующих предмет уголовно-правового регулирования, очерчивается путем определения в законе того, какие общественно опасные деяния признаются преступлениями, а также установлением наказаний за их совершение. Основным социальным назначением уголовного права является охрана указанных общественных отношений от преступных посягательств и тем самым правовое обеспечение борьбы с преступностью.

Таким образом,уголовное право, будучи отраслью российского права, есть система норм, установленных высшим законодательным органом государства и определяющих принципы и основания уголовной ответственности, преступность и наказуемость общественно опасных деяний, общие начала и правила назначения наказания, порядок и виды освобождения от уголовной ответственности и (или) от наказания, а также основания и пределы применения мер уголовно-правового характера, не являющихся наказанием. Уголовное право есть такая система норм, которая регулирует отношения, возникающие в результате совершения общественно опасных деяний, в целях охраны личности, общества и государства от преступлений.

Как видно из приведенного определения,предметуголовного права достаточно широк. Им являются: а) установление принципов и оснований уголовной ответственности; б) определение круга деяний, признаваемых преступлениями; в) установление характера их наказуемости; г) определение общих начал и правил назначения наказания; д) установление порядка и видов освобождения от уголовной ответственности и (или) от наказания; е) установление оснований и пределов применения мер уголовно-правового характера, не являющихся наказанием.

В современной и дореволюционной литературе предметом уголовного права в обобщенном виде признаются преступление и наказание как юридические институты[3]. Центральным звеном предмета уголовного права (а точнее, предмета уголовно-правового регулирования) является обнаружение общественных отношений, подлежащих уголовно-правовой охране, определение круга уголовно-правовых запретов, адресованных лицам, посягающим на охраняемые уголовным правом общественные отношения, и установление в этих запретах определенного характера наказуемости. Поскольку отнесение тех или иных деяний к разряду преступлений (криминализация), а также придание им определенной наказуемости (пенализация) – задача скорее уголовно-политическая, чем уголовно-правовая, постольку подробнее эти вопросы будут рассмотрены в главе III настоящего тома.

Системауголовного права включает в себя две части:ОбщуюиОсобенную.

Общую частьсоставляют нормы[4], определяющие задачи, принципы и основные институты российского уголовного права. В них раскрываются понятия уголовного закона, преступления и наказания, вины, соучастия, амнистии, помилования, судимости и т. д., очерчиваются границы действия уголовного закона во времени, пространстве и по кругу лиц, фиксируются основания, условия и пределы уголовной ответственности.

Кроме того, Общая часть содержит нормы, устанавливающие цели и виды наказаний, определяющие общие начала и правила их назначения, а также условия и порядок освобождения от уголовной ответственности и (или) от наказания. В ней же регламентируются основания и особый порядок применения к некоторым категориям лиц мер уголовно-правового характера, не являющихся наказанием.

Ядро системы Общей части российского уголовного права образуют такие типовые внеструктурные (в формальном выражении) институты нормативных предписаний, как институт преступления и институт наказания (первый уровень), состоящие, в свою очередь, из родовых формализованных в Общей части УК РФ конкретных институтов: неоконченного преступления (ст. 30), соучастия в преступлении (ст. 32–36), необходимой обороны (ст. 37), крайней необходимости (ст. 39), назначения наказания (ст. 60, 72), освобождения от уголовной ответственности (ст. 75–78), судимости (ст. 86) и целого ряда других[5].

Положения Общей части уголовного права в соответствии со структурой действующего УК РФ 1996 г. сгруппированы в шести разделах и пятнадцати главах: Раздел I «Уголовный закон» включает в себя следующее: задачи и принципы Уголовного кодекса РФ (гл. 1), действие уголовного закона во времени и пространстве (гл. 2); Раздел II «Преступление» – понятие преступления и виды преступлений (гл. 3), лица, подлежащие уголовной ответственности (гл. 4), вина (гл. 5), неоконченное преступление (гл. 6), соучастие в преступлении (гл. 7), обстоятельства, исключающие преступность деяния (гл. 8); Раздел III «Наказание» – понятие и цели наказания, виды наказаний (гл. 9), назначение наказания (гл. 10); Раздел IV «Освобождение от уголовной ответственности и от наказания» – освобождение от уголовной ответственности (гл. 11), освобождение от наказания (гл. 12), амнистия, помилование, судимость (гл. 13); Раздел V «Уголовная ответственность несовершеннолетних» – особенности уголовной ответственности и наказания несовершеннолетних (гл. 14); Раздел VI «Иные меры уголовно-правового характера» – принудительные меры медицинского характера (гл. 15), конфискация имущества (гл. 151).

Особенная частьуголовного права включает в себя нормы, в которых содержится перечень и описание конкретных составов преступлений с указанием на вид и размер наказаний, предусмотренных за совершение каждого их этих преступлений.

Все преступления, описанные в нормах Особенной части, распределены в УК РФ по шести разделам, включающим в себя девятнадцать глав. Раздел VII «Преступления против личности» предусматривает: преступления против жизни и здоровья (гл. 16), преступления против свободы, чести и достоинства личности (гл. 17), преступления против половой неприкосновенности и половой свободы личности (гл. 18), преступления против конституционных прав и свобод человека и гражданина (гл. 19), преступления против семьи и несовершеннолетних (гл. 20); Раздел VIII «Преступления в сфере экономики» – преступления против собственности (гл. 21), преступления в сфере экономической деятельности (гл. 22), преступления против интересов службы в коммерческих и иных организациях (гл. 23); Раздел IX «Преступления против общественной безопасности и общественного порядка» – преступления против общественной безопасности (гл. 24), преступления против здоровья населения и общественной нравственности (гл. 25), экологические преступления (гл. 26), преступления против безопасности движения и эксплуатации транспорта (гл. 27), преступления в сфере компьютерной информации (гл. 28); Раздел X «Преступления против государственной власти» – преступления против основ конституционного строя и безопасности государства (гл. 29), преступления против государственной власти, интересов государственной службы и службы в органах местного самоуправления (гл. 30), преступления против правосудия (гл. 31), преступления против порядка управления (гл. 32); Раздел XI «Преступления против военной службы» – преступления против военной службы (гл. 33); Раздел XII «Преступления против мира и безопасности человечества» – преступления против мира и безопасности человечества (гл. 34).

Закладка:

Система Особенной части базируется на определенных принципах, прежде всего учитывая иерархию тех ценностей, которые поставлены под защиту уголовного закона в данном государстве на определенном этапе его исторического развития. В этом смысле Россия в настоящее время находится на том рубеже, когда главная отличительная черта и вместе с тем основное предназначение уголовного права состоят в том, чтобы поставить под защиту уголовного закона отношения, позволяющие перейти-таки нашей стране к полноценной рыночной экономике и перерасти в демократическое правовое государство.

Отсюда – и абсолютно новые для нас приоритеты, на которые ориентируется Уголовный кодекс РФ 1996 г. Действующий УК в иерархии охраняемых ценностей на первое место поставил не государство, а личность, обеспечив первоочередную защиту основных прав и законных интересов граждан в сочетании, разумеется, с защитой и экономики, и государственной власти, и общественной безопасности, и правопорядка. Не случайно поэтому Особенная часть открывается отныне разделом «Преступления против личности». Тем самым приоритет в охране отдан признанной во всем цивилизованном мире системе общечеловеческих ценностей.

Нормы Общей и Особенной части уголовного права неразрывно связаны между собой. Эта связь проявляется, с одной стороны, в том, что применение норм Особенной части об ответственности за конкретные преступления невозможно осуществить без учета положений Общей части о понятии преступления, вины, вменяемости, целей наказания, принципов его назначения и т. п., т. е. без знания всех тех институтов, которые содержатся в Общей части. С другой стороны, многие институты самой Общей части представляют собой в снятом виде обобщенные признаки конкретных составов преступлений. И в этом смысле конструирование норм Общей части во многом производно от особенностей содержания уголовно-правовых запретов, зафиксированных в нормах Особенной части. В результате столь тесного взаимопроникновения и переплетения норм Общей и норм Особенной части последние могут применяться на практике лишь исключительно в сочетании с первыми. Следовательно, именносистемныйподход позволяет правильно применять нормы Общей и Особенной части в правоприменительной деятельности.

§ 2. Метод уголовного права

Вопрос о методе уголовного права длительное время не привлекал к себе достаточно серьезного внимания ученых. В советский период это отчасти объяснялось «решением» всех принципиальных вопросов теорией марксизма-ленинизма, когда в любом учебнике по уголовному праву (равно как и в любом другом учебнике по любой иной учебной дисциплине) можно было прочитать, что универсальным методом познания является всеобщий метод диалектического материализма. Так или почти так утверждалось долгие годы. Например, один из первых послевоенных учебников по уголовному праву констатировал: «Советская наука уголовного права, как и вся советская наука, основана на единственно подлинном научном методе – методе материалистической диалектики»[6].

В какой-то мере это объяснялось элементарным страхом теоретиков поднимать острые вопросы, которые становились действительно острыми и в жизни, а не только на бумаге. Достаточно вспомнить поиски вредителей в теории уголовного права, прокатившиеся волной по судьбам многих людей.

Все это привело к тому парадоксальному положению, когда по весьма актуальной теме практически нет специальных монографических работ. Авторы ограничивались рассмотрением этого вопроса, как правило, в учебниках и редких курсах уголовного права. Справедливости ради следует отметить, что и в дореволюционной отечественной уголовно-правовой литературе положение было не лучше. Внимание специалистов может привлечь едва ли не единственная работа того периода на эту тему – работа проф. С. П. Мокринского[7].

Между тем вопросы методологии, метода исследования становятся весьма актуальными в переломные моменты истории, когда сама жизнь заставляет «по-новому оценивать и даже переоценивать многие традиционные методологические постулаты»[8].

Метод и методология. Понятия метода и методологии зачастую смешиваются, употребляются как синонимы. Это приводит к размыванию границ указанных понятий, затрудняет уяснение их смысла.

Метод– это способ, избранный исследователем путь познания, конкретные приемы и операции действия и воздействия. Поэтому в уголовном праве целесообразно рассматривать вопрос о методе в двух аспектах: во-первых, метод познания, метод изучения уголовно-правовой материи и, во-вторых, метод правового регулирования общественных отношений. В первом случае можно говорить о методе науки уголовного права, а во втором – о методе уголовного права как отрасли права.

Методология– понятие интегральное, объединяющее в себе ряд компонентов: мировоззрение и фундаментальные теоретические концепции, диалектические категории и законы, обще- и частнонаучные методы. Поэтому методологию нельзя сводить к одному из названных компонентов, в том числе и к методу. В противном случае за ее пределами останутся другие составные части методологии. В равной степени методологию нельзя сводить и к простой сумме различных компонентов. В целом они образуют некое новое качество, с арифметической точки зрения значительно большее, чем просто сумма качественных и количественных характеристик составляющих ее элементов.

Метод позволяет узнать одну из сторон изучаемого явления. Методология способствует познанию сущности этого явления. При этом методология – не инструмент, а «матрица, формирующая необходимый набор поискового инструмента, позволяющего отразить специфическую сущность конкретного социально-правового явления»[9].

Методология – это система координат, а метод – вектор поиска и действия. Система координат может быть построена только на основе приверженности какой-либо одной методологической линии, что не исключает стремления – по мере накопления знания – объединить различные интеллектуальные традиции и подходы. Это определяется «действительными потребностями познания»[10].

«Метод» и «методология» – понятия разные, но тесно связанные друг с другом.

Метод уголовно-правового регулирования. В последние десятилетия в общей теории права распространилось мнение, согласно которому каждой отрасли права присущ специфический метод правового регулирования приемов воздействия на общественные отношения с целью их изменения или сохранения с использованием различного юридического инструментария, предусмотренного законом.

Одновременно существует и другая точка зрения, в соответствии с которой существование отраслевых методов вряд ли возможно. Есть общеправовой метод или общеправовые методы, действующие в каждой отрасли права со своей спецификой проявления. Таким образом, «выделение специфического метода правового регулирования даже для тех основных отраслей права, где, по общему признанию, он должен быть наиболее ярко выражен, оказывается весьма проблематичным»[11].

Не вдаваясь в характер этой дискуссии, отметим лишь наиболее уязвимые ее положения. Противники выделения отраслевых методов стали требовать отыскания в каждой отрасли права такого особенного метода, который больше нигде не применялся. Но это в принципе неверный путь, ибо все в реальной жизни взаимосвязано и не может быть отделено друг от друга «китайской стеной». Так, метод санкционной защиты присущ всем без исключения отраслям права, но санкции гражданского права отличаются от санкций уголовного права, а последние, в свою очередь, отличаются от санкций трудового права. Именно санкционная защита делает норму правовой, но проявление этой защиты различно в разных отраслях права. В противном случае можно договориться до ненужности деления права на отрасли: есть одно «большое» российское право, и этого вполне достаточно.

Поскольку речь идет об уголовном праве, постольку естественным является применение карательных средств, наказания. Эта «естественность» привела к тому, что наказание долгое время считалось единственным методом уголовно-правового регулирования. М. И. Ковалев так и писал: «… единственным методом регулирования уголовно-правовых отношений являются угроза применения наказания, содержащегося в уголовно-правовых санкциях, и его применение в случае совершения уголовно наказуемого деяния»[12]. Такой подход сохранялся до середины 70-х годов прошлого века, когда стали появляться первые работы, ставящие под сомнение монополистическое положение карательного метода в уголовном праве (В. М. Галкин, Н. А. Стручков, Н. И. Загородников, А. Б. Сахаров).

Закладка:

Со временем таких фрагментарных замечаний накопилось достаточно много, но и через пятнадцать лет они оставались такими же отрывочными. «В условиях исторического поворота в сторону последовательной гуманизации общества большего внимания и дальнейшего развития требует некарательный метод уголовно-правового регулирования, реализуемый через поощрительные нормы уголовного закона»[13].

Таким образом, уповать на всесилие кары в нынешних условиях явно не приходится. Отрадно отметить, что с этим уже почти и не спорят.

Сказанное позволяет сделать вывод:принуждениеипоощрение– два основныхметода правового регулированияв сфере действия уголовного права.

Принуждениеприменяется к лицам, преступившим грань дозволенного. Оно выражается в лишении человека неких благ (от имущества до свободы и даже жизни).

Поощрениеприменяется к лицам, испытывающим раскаяние, стремящимся вернуться к честной законопослушной жизни и предпринимающим в этом направлении конкретные, одобряемые обществом шаги. Выражается оно в освобождении от обременений, налагаемых (или могущих быть наложенными) на лицо в связи с совершенным им деянием.

Без принуждения уголовное право перестает быть уголовным и не может даже называться правом при нынешнем уровне развития общественной морали и общественных отношений. Без поощрения уголовная юстиция теряет смысл, поскольку любые усилия человека загладить свою вину перед обществом не будут получать подкрепления и в конечном счете будут постепенно затухать. Наказание будет носить исключительно возмездный характер, цель исправления превратится в пустую фразу. Интегративная роль[14] уголовного права будет полностью утрачена, а общество продолжит делиться на «чистых» и «нечистых».

Конечно, два этих метода находятся в некотором противоречии друг с другом. Преступников во все времена было принято наказывать. За столетия выработался даже стереотип пунитивного (от английского punitive – карательный) правосудия, известного у нас как обвинительный уклон. Так, Дж. Мид писал: «Враждебность по отношению к нарушителю закона неизбежно предполагает установки на возмездие, подавление и исключение. Последние не обеспечивают нас никакими принципами для искоренения преступности, для возвращения нарушителя к нормальным социальным отношениям или для формулировки нарушенных прав и установления с точки зрения их позитивных социальных функций»[15].

Для согласования этих непримиримостей и необходимо использовать в уголовном праве как равноправный метод поощрения. Вопрос достижения подлинной гармонии между принуждением и поощрением в уголовном праве – вопрос будущего. Мы находимся лишь в самом начале этого пути.

В связи с этим отрадно отметить, что в документах ООН в последние годы появился термин «реституционное правосудие» (от лат. restitutio – восстановление), главная цель которого – урегулирование конфликта.

§ 3. Функции и задачи уголовного права

Функциями уголовного права являются основные направления уголовно-правового воздействия на преступность.Именно в функциях проявляется активная роль уголовного права, его социальное назначение.

Если считать доказанным, что основное социальное назначение права заключается в регулировании общественных отношений, то выражением основной социальной функции уголовного права следует признать уголовно-правовое регулирование.

В то же время в литературе принято говорить и оспециальныхфункциях уголовного права. К таковым обычно относят:

а)охранительнуюфункцию, т. е. функцию охраны общественных отношений от преступных посягательств[16];

б)регулятивнуюфункцию, т. е. функцию организации, упорядочивания, урегулирования общественных отношений, возникающих в результате совершения общественно опасных деяний;

в)восстановительнуюфункцию, т. е. функцию восстановления нарушаемых преступлениями общественных отношений[17].

Охранительная функция уголовного права проявляется в том, что оно, участвуя в регулировании общественных отношений, главным образом охраняет их от наиболее опасных посягательств. Эти нормальные, позитивные отношения непосредственно регулируются нормами других отраслей права: государственного, гражданского, трудового, семейного, таможенного, налогового, административного и т. д. В их регулировании уголовное право играет вспомогательную (охранительную) роль.

Эту роль в форме развернутой метафоры удачно раскрыл М. И. Ковалев. «Если представить себе, – писал он, – совокупность социально-политических и социально-экономических отношений, подлежащих охране, в виде огромного склада каких-то материальных ценностей, то уголовное право можно вообразить себе в виде сторожа такого склада. Этот сторож не имеет отношения к внутренней деятельности склада, к организации использования накопленных ценностей и т. д. Его задача заключается лишь в том, чтобы на них не было посягательства, чтобы они оставались в сохранности»[18].

Сказанным, однако, не исчерпываются все функции уголовного права. Иначе оно было бы лишь придатком перечисленных отраслей. Уголовное право выполняет и регулятивную функцию, ибо именно оно (и никакая другая отрасль) самым непосредственным образом регулирует отношения, возникающие между государством и гражданами в результате совершения последними общественно опасных деяний. Эти отношения и составляют содержательную сторону регулятивной функции уголовного права.

Выполняя охранительную функцию, уголовное право защищает группу позитивных общественных отношений, вытекающих из природы современного общества. Охраняя их, уголовное право обеспечивает нормальное функционирование и беспрепятственное развитие таких отношений. Другая группа отношений, являющаяся объектом осуществления регулятивной функции уголовного права, также вытекает из природы общества, хотя и носит негативный, конфликтный характер. Их регулирование уголовным правом направлено на нейтрализацию таких конфликтов, вытеснение из жизни общества, предупреждение рецидивов в будущем. Таким образом, уголовное право не только обеспечивает охрану соответствующих общественных отношений, но и выполняет «своеобразную регулятивную функцию по вытеснению из социальной практики антиобщественных отношений или препятствованию их возникновению»[19].

Между охранительной и регулятивной функциями уголовного права имеется тесная связь: регулируя группу негативных общественных отношений, уголовное право охраняет позитивные отношения. В этом находит свое проявление диалектика взаимодействия обеих функций, бла годаря которой «уголовно-правовая норма едина в функциях: охраняя, она регулирует и, регулируя, – охраняет»[20].

Что же касается восстановительной функции, то поскольку восстановление причиненного преступлением вреда осуществляется в процессе исполнения наказания (а само такое исполнение реализуется в рамках уголовно-исполнительного права), постольку и восстановительная функция должна рассматриваться как атрибут уголовно-исполнительного, а не уголовного права.

Выполняя рассмотренные выше основные функции, уголовное право оказывает воспитательное воздействие на граждан. В свою очередь осуществление указанных функций подчинено определеннымзадачамицелямуголовно-правового регулирования.

Еще не так давно перед обществом в нашей стране стояла глобальная задача полного искоренения преступности. И хотя выполнение этой задачи было обставлено целым рядом оговорок (длительный исторический период ее реализации, вспомогательный характер уголовно-правовых мер воздействия и т. д.), многие авторы серьезно полагали, что уголовное право должно быть нацелено на всемерное содействие в борьбе за сокращение, а затем и полное искоренение преступности в нашем государстве. С решением этой задачи функции уголовного права предлагалось считать исчерпанными, а само оно переставало быть необходимым.

Закладка:

Умозрительность и иллюзорность подобных взглядов в настоящее время стали более чем очевидны. Тем не менее и современное общество вынуждено формулировать как общие, так и конкретные (специфические) задачи, стоящие перед уголовным правом. Каковы же они?Общей задачейуголовно-правового регулирования в пореформенный период развития России следует, по-видимому, признать лишь всемерное замедление темпов роста преступности, стабилизацию ее уровня, удержание преступности в контролируемых государством рамках.

Что касаетсяконкретных(специфических)задач, стоящих перед уголовным правом, то они достаточно четко и последовательно изложены в ст. 2 УК РФ 1996 г. К ним относятся: охрана прав и свобод человека и гражданина, собственности, общественного порядка и общественной безопасности, окружающей среды, конституционного строя Российской Федерации от преступных посягательств, обеспечение мира и безопасности человечества, а также предупреждение преступлений.

Все упомянутые в Кодексе задачи можно объединить в три группы: а) охрана интересов личности, общества и государства; б) обеспечение безопасных условий существования всего человечества; в) предупреждение преступлений. Анализ этой классификационной структуры показывает, что, во-первых, в иерархии охраняемых современным российским уголовным правом ценностей на первое место наконец-то поставлена личность во всем многообразии ее проявлений, а уже вслед за ней говорится об охране интересов общества и государства. Во-вторых, применительно к мировому сообществу декларируется гораздо более скромная, но вместе с тем и намного более реалистичная задача не охраны, а обеспечения мира и безопасности человечества. В-третьих, впервые перед уголовным правом самим законодателем поставлена задача предупреждения преступлений.

Перечисленные задачи достигаются путем установления в уголовном законе оснований и принципов уголовной ответственности, за счет определения тех опасных для личности, общества или государства деяний, которые признаются преступлениями, а также посредством установления видов наказаний и иных мер уголовно-правового характера.

Устанавливая преступность общественно опасных деяний и определяя правовые последствия их совершения (т. е. устанавливая за них уголовную ответственность), уголовное право тем самым организует, упорядочивает общественные отношения, возникающие в результате совершения этих деяний. За счет этого создаются правовые гарантии обоснованного привлечения к уголовной ответственности виновных и недопущение привлечения к ответственности лиц, не совершивших преступлений.

Применение мер уголовной ответственности (наказаний) к лицам, совершившим преступления, в свою очередь, подчинено определенным в законецелям:

– восстановлению социальной справедливости;

– исправлению осужденного;

– предупреждению совершения новых преступлений (ч. 2 ст. 43 УК).

Достижение указанных целей является средством решения основных задач уголовного права, способом выполнения его основных функций. Но цели при этом не становятся задачами, как ошибочно полагает С. В. Максимов[21]. Все упомянутые понятия являются самостоятельными категориями и выполняют присущее лишь им предназначение в уголовном праве.

Кроме указанных основных задач и целей уголовно-правового регулирования, свои специфические задачи и цели могут иметь отдельные уголовно-правовые институты и нормы (например, институт необходимой обороны или принудительных мер медицинского характера).

Из сказанного следует, что, во-первых, задачи и цели уголовно-правового регулирования имеют иерархическую структуру, находятся на различных уровнях и в отношениях соподчинения и, во-вторых, решение задачи более низкого уровня является средством решения задачи более высокого уровня. Иными словами, цель и средство взаимосвязаны и на различных уровнях меняются местами.

С учетом рассмотренных нами функций, задач и целей современного российского уголовного права можно признать, что в процессе реформирования оно все больше превращается в явление надклассовое, в средство общесоциального регулирования, воплощающее в себе не узкоклассовые ориентиры, а общечеловеческие ценности, международно-правовые принципы, нравственно-этические категории, выработанные человеческой цивилизацией[22].

Уголовное право в системе российского права.Российское право, если рассматривать его в динамике, как систему, представляет собой единый целостный организм, составными частями которого являются соответствующие отрасли права. Все они взаимосвязаны между собой и, выполняя свои специфические задачи и функции, обеспечивают функционирование правовой системы в целом.

Особое место, которое занимает уголовное право в системе российского права, обусловлено своеобразием его предмета, метода, функций и задач. Это своеобразие проявляется, прежде всего, в том, что предметом уголовно-правового регулирования выступают крайние формы девиантного поведения, наиболее конфликтные, резко отклоняющиеся от нормы отношения, методом же урегулирования этих отношений служит главным образом принуждение, проявляющееся зачастую в крайне жестких, репрессивных формах. Специфика предмета и метода уголовно-правового регулирования определяется, как уже отмечалось, своеобразием функций и задач, стоящих перед данной отраслью права.

Все это позволяет прийти к выводу о троякой роли, которую в системе российского права играет уголовное право. Во-первых, находясь в непосредственной зависимости от ряда отраслей, уголовное право выполняет по отношению к нимподчиненную, вспомогательнуюроль. Наиболее наглядно это демонстрируется на примере государственного (конституционного) права. Именно данная отрасль права определяет основные (конституционные) права и свободы граждан, декларируя их защиту с помощью различных мер государственного принуждения. Уголовное право, подчиняясь этим указаниям, конкретизирует упомянутые декларации в определенных уголовно-правовых запретах. В ряде случаев само государственное право определяет основные условия и пределы уголовно-правового принуждения (например, в ч. 2 ст. 20 Конституции РФ содержится положение, согласно которому «смертная казнь впредь до ее отмены может устанавливаться федеральным законом в качестве исключительной меры наказания за особо тяжкие преступления против жизни»).

Во-вторых, с рядом отраслей уголовное право находится впартнерских, солидарныхотношениях. Заметнее всего такое равноправие проявляется во взаимоотношениях уголовного и административного права. Обе указанные отрасли права охраняют примерно одинаковый круг наиболее важных общественных отношений от достаточно опасных посягательств на них, решая одинаковые задачи и применяя при этом сходные (карательные) методы, отличающиеся друг от друга лишь по степени репрессивности.

Наконец, уголовное право во взаимодействии с уголовно-процессуальным и уголовно-исполнительным правом играетопределяющую, ведущуюроль. Все упомянутые отрасли права (а также тяготеющая к ним совокупность норм о профилактике преступлений, которая пока еще не выделилась в самостоятельную отрасль) составляют в своем единстве правовую основу борьбы с преступностью и в этом смысле представляют собой своеобразную подсистему, надотрасль.

Ведущая роль уголовного права в ней обусловлена тем, что именно эта отрасль определяет, формирует и закрепляет в уголовном законе круг преступного и уголовно наказуемого. Уголовно-процессуальное право представляет собой всего лишь форму существования материального (уголовного) права, являясь необходимым средством и формой развития и реализации уголовно-правовых отношений.

Уголовно-исполнительное право можно представить как своеобразное «продолжение» уголовного права на той стадии развития уголовных правоотношений, когда вслед за вынесением обвинительного приговора по конкретному уголовному делу наступает этап его реализации в рамках функционирования пенитенциарной системы.

Что касается условно именуемого нами «профилактического» («предупредительного») права, то по мере преобразования его в самостоятельную отрасль права[23] оно также должно сыграть вспомогательную, служебную роль по отношению к уголовному праву, ибо именно последнее (при всей неоспоримой важности профилактики в борьбе с преступностью) будет устанавливать границы преступного и уголовно наказуемого, а стало быть – определять в конечном итоге сферу применения предупредительных мер.

Таким образом, соотношение уголовного права с иными отраслями российского права неоднородно: оно может выражаться в форме и зависимости, и сосуществования, и взаимопроникновения. Более того, на современном этапе развития российского государства мы можем наблюдать столь тесную взаимосвязь некоторых отраслей права, регулирующих отношения в области борьбы с преступностью, что она приводит уже к появлению комплексных межотраслевых институтов. К таковым, например, можно отнести институты условно-досрочного освобождения от отбывания наказания или смертной казни, имеющие одновременно несколько граней пересечения с уголовным, уголовно-процессуальным и уголовно-исполнительным правом.

Закладка:

§ 4. Наука уголовного права

Наука уголовного права, будучи частью юридической науки, есть совокупность теоретических взглядов, идей, представлений о российском уголовном праве как отрасли права (включая весь спектр проблем, образующих предмет данной отрасли), о его исторической ретроспективе, тенденциях и перспективах развития, международном и зарубежном уголовном праве.

Нетрудно убедиться, чтопредмет наукиуголовного права значительно шире по своему объему и содержанию предмета уголовного права как отрасли. Он включает в себя как исторические изыскания, так и анализ современных тенденций в развитии уголовного законодательства и практики его применения, а также определение перспективных направлений в области борьбы с преступностью. Сюда же входят исследо вания в сфере международного уголовного права, изучение опыта и результатов уголовно-правового воздействия на преступность, накопленных в других зарубежных странах.

Таким образом, в рамках науки уголовного права исследуются история, современное состояние и будущее уголовного права России и зарубежных стран во всех ипостасях: как уголовно-правовая доктрина, как уголовное законодательство и как практика его применения.

В современных условиях, в период пореформенного развития России, повышаются роль и значение всех общественных наук, в том числе и науки уголовного права. Без ее развития и использования в практике борьбы с преступностью невозможно решить те задачи, которые поставлены перед уголовным правом. Уголовно-правовая наука есть составная часть той теоретической базы, которая является основой борьбы с крайними формами отклоняющегося поведения.

Важной задачей науки уголовного права является разработка фундаментальных теоретических проблем, принципиальных основ уголовного права, его основных категорий и понятий (уголовный закон, преступление, наказание, уголовная ответственность, вменяемость, вина и т. д.). Без этого невозможно ни совершенствование уголовного законодательства, ни правильность его применения на практике.

Одной из прикладных задач науки уголовного права является изучение уголовного законодательства и практики его применения. Научное комментирование уголовных законов помогает практическим работникам правильно понимать и применять уголовный закон, не допускать его нарушений. Тем самым наука уголовного права способствует реализации принципа законности.

На основе изучения социальной эффективности действующего законодательства и познания закономерностей общественного развития наука вырабатывает рекомендации по его совершенствованию. Необходимость совершенствования уголовного законодательства особенно актуализировалась в последние годы. Реформа уголовного законодательства основывалась на многочисленных уголовно-правовых, криминологических и социологических исследованиях.

Немаловажной является образовательная и воспитательная функция науки уголовного права. Подготовка широко образованных кадров юристов, отвечающих современным требованиям, – необходимое условие оптимизации борьбы с преступностью. Задачей ученых-юристов, а также практических работников является правовая пропаганда и правовое воспитание населения.

В число задач уголовно-правовой науки входит изучение зарубежного уголовного права в целях использования положительного опыта.

Наконец, изучение истории развития уголовного права необходимо для правильного понимания его институтов и норм.

Таковы основныезадачинауки уголовного права на современном этапе.

Методы науки уголовного права.Для того чтобы успешно решить вышеперечисленные задачи и соответствовать предъявляемым требованиям, наука уголовного права должна умело использовать соответствующий научный инструментарий, разрабатывать собственную методику изучения уголовно-правовых явлений, не пренебрегая при этом достижениями других общественных и естественных наук. Любая наука строится на основе определенных принципов. Каковы жеметодологические принципынауки уголовного права?

Во-первых, эта наука изучает преступление, наказание и другие уголовно-правовые институты как социально обусловленные явления реальной действительности. Она вскрывает социально-политическую сущность уголовно-правовых институтов и норм и их социальное назначение. Такой подход позволяет преодолеть, с одной стороны, чрезмерную догматизацию, с другой – вульгарную социологизацию в исследовании столь сложного негативного социального феномена, каким является преступность.

Во-вторых, наука уголовного права рассматривает уголовное право и его институты как явления исторически изменчивые, эволюционирующие. Содержание уголовно-правовых норм определяется характером общественно опасных деяний, совершаемых в реальной действительности, социально-политической обстановкой в стране, возможностями, которыми располагает общество в сфере борьбы с преступностью. С изменением этих обстоятельств изменяются и нормы уголовного права.

В-третьих, наука уголовного права изучает преступление, наказание и другие институты и нормы уголовного права во взаимосвязи с другими социальными явлениями, которые обусловливают их или, напротив, испытывают на себе их влияние. Само уголовное право рассматривается наукой как одно из средств борьбы с преступностью, которое функционирует в системе с другими – экономическими, социальными, организационными, правовыми и идеологическими – средствами этой борьбы.

В-четвертых, наука уголовного права призвана вскрывать закономерности в сфере уголовно-правового регулирования общественных отношений, воздействия норм уголовного права на поведение людей. За внешними явлениями она обнаруживает внутренние закономерности, необходимые и существенные.

В-пятых, наука уголовного права исходит из того, что общественная практика (социальная действительность) является критерием правильности познания. Практическая эффективность уголовно-правовых мер борьбы с преступностью и является критерием истинности теоретических взглядов, положенных в их основу. Для определения социальной эффективности норм уголовного права необходимо выявлять как положительные, так и отрицательные последствия их реализации, как ближайшие, непосредственные, так и отдаленные результаты их применения.

Исходя из этих методологических принципов, наука уголовного права разрабатывает и использует свои специфические методы исследования.

Методнаучного исследования – чрезвычайно важный инструмент познания. От правильно выбранного метода зависит достоверность полученных результатов. Недаром английский философ Фрэнсис Бэкон 400 лет тому назад удачно сравнил метод со светильником, освещающим путнику неизвестную дорогу в темноте[24].

Многие философы уделяли проблеме метода достаточно пристальное внимание, но, пожалуй, самый существенный вклад в ее исследование внес в свое время Иммануил Кант. Его «Трансцендентальное учение о методе» – второй раздел известной работы «Критика чистого разума» – до сих пор является настольной книгой всех методологов. Конечно, механическое перенесение философских категорий в право – некорректный прием, но и без философской основы рассуждать о методе в праве тем более недопустимо. Именно философия помогает выработать мировоззренческий взгляд на окружающую действительность, без которого невозможно комплексно оценить все многообразие происходящих вокруг человека процессов.

По И. Канту, метод – это способ действия[25]. Способов может быть много, поэтому Кант выделяет следующие виды методов: догматический, критический, натуралистический, научный, синтетический, скептический, экспериментальный и математический. Не все из них используются наукой уголовного права непосредственно.

С. П. Мокринский в начале прошлого века выделял три метода: догматический, политический, этический. Н. С. Таганцев приблизительно в то же время писал о догматическом и критическом методах. А. В. Наумов сегодня выделяет: догматический, социологический, сравнительно-правовой, диалектический (философский) методы, завершая это перечисление многозначительным «и др.»[26], что дает основания предполагать наличие целого ряда других методов. Ничего удивительного в этом нет, так как терминологическая многозначность и концептуальная неоднородность присущи теории как таковой.

Закладка:

Полагая в целом предложенный А. В. Наумовым набор методов приемлемым, считаем необходимым добавить еще и метод криминологический. Сложилась такая ситуация, при которой его подразумевают и им пользуются все без исключения исследователи, но никто о нем не говорит. Вряд ли такую практику «умолчания» можно признать оправданной.

В самом общем виде методы науки уголовного права могут быть подразделены наформальныеисодержательные. К первым относятся догматический, сравнительно-правовой, историко-правовой методы. Ко вторым – философский, социологический и криминологический. Деление это достаточно условное и, как и всякая классификация, носит вспомогательный характер.

Догматический(или логический, формально-логический, грамматический, синтаксический, герменевтический, собственно юридический)методпозволяет уяснить смысл правовой нормы с помощью анализа логической конструкции нормы и значения терминов, использованных законодателем. Это один из самых древних методов познания. Все остальные методы в определенном смысле производны от него. Когда-то он был самодостаточным, ибо позволял вполне адекватно ситуации досконально изучить самую норму как таковую либо совокупность норм, институтов, понятий уголовного права. Однако в связи с усложнением общественных отношений, всей структуры общества его возможности в познании уголовно-правовой материи постепенно сужались. Это привело к тому, что в отечественной литературе одно время он и вовсе не учитывался. Между тем в период бурного обновления законодательства роль этого метода возрастает как никогда. Недаром Н. С. Таганцев писал: «Появление нового полного кодекса всегда выдвигает на пер вый план работы чисто догматические»[27]. Оно и понятно: при кажущейся стабильности основных понятий уголовного права они с течением времени могут приобретать новый смысл, отличный от того, что был прежде. Принятие же нового уголовного закона всегда заставляет пересмотреть весь научно-операционный аппарат.

Сравнительно-правовой метод, как следует из самого названия, заключается в анализе норм уголовного права в сравнении с другими нормами. Как правило, все исследователи говорят о сравнении с нормами и институтами уголовного права зарубежных стран. Но это только одна сторона данного метода – компаративистский аспект. Другая обязательная составляющая анализируемого метода заключается в сравнении норм и институтов уголовного права с аналогичными институтами других отраслей российского права. Например, институт ареста известен, помимо уголовного, уголовно-процессуальному, уголовно-исполнительному, административному и другим отраслям права.

Использование рассматриваемого метода позволяет, во-первых, учитывать весь потенциал отечественного законодательства, во-вторых, учитывать и внедрять все лучшие мировые достижения уголовно-правовой мысли.

Применение этого метода позволяет не только лучше познать день сегодняшний, но и определить тенденции в развитии уголовного законодательства. Знание же тенденций имеет огромное значение для своевременного обновления законодательства, для теоретической работы «на опережение». Грамотное использование именно этого метода позволяет поддерживать уголовное законодательство на современном мировом уровне.

Историко-правовой, илиисторический, методдает возможность взглянуть на нормы и институты уголовного права через призму собственно исторического развития уголовного права и уголовно-правовой науки. К сожалению, до недавнего времени использование этого метода сводилось к критике досоциалистических правовых учений. Критика полезна только применительно к дню сегодняшнему. История же, как известно, не знает сослагательного наклонения, поэтому критиковать прошлое так же бессмысленно, как обижаться на вчерашний дождь. Не критиковать – не значит не делать выводов и не учиться на ошибках прошлого в том случае, если они были. Таким образом, этот метод имеет огромное учебно-познавательное и воспитательное значение. Умный законодатель учится на ошибках других.

История отечественной уголовно-правовой мысли весьма богата и насыщена оригинальными самобытными идеями. Это в равной степени относится как к теории, так и к практике законотворчества. Российские уголовно-правовые традиции едва ли не самые древние в Европе. Дореволюционное уголовное законодательство было исключительно скрупулезно и всесторонне проработано. Об этом свидетельствует хотя бы тот факт, что в системе уголовного законодательства дореволюционной России «насчитывалось 10 источников уголовного права»[28]. Игнорировать такой богатейший опыт недопустимо. Вот почему необходимо вернуть в научный оборот имена таких выдающихся дореволюционных ученых-мыслителей в области уголовного права, как Л. С. Белогриц-Котляревский, В. В. Есипов, А. Ф. Кистяковский, Г. Е. Колоколов, А. В. Лохвицкий, Н. А. Неклюдов, А. А. Пионтковский, П. П. Пусторослев, Н. Д. Сергеевский, В. Д. Спасович, Н. С. Таганцев, Н. П. Чубинский, И. Я. Фойницкий и др.

Немалый вклад в развитие отечественной уголовно-правовой мысли внесли и советские ученые довоенного периода. Как бы критично мы ни относились сегодня к их идеологическим взглядам и пристрастиям, разработанные ими некоторые фундаментальные институты послужили несомненным импульсом к дальнейшему совершенствованию российского уголовного права. К числу таких исследователей принадлежат: С. Я. Булатов, Г. И. Волков, М. М. Гродзинский, Н. Д. Дурманов, А. А. Жижиленко, М. М. Исаев, М. Ю. Козловский, Н. В. Крыленко, П. И. Люблинский, В. Д. Меньшагин, С. П. Мокринский, Э. Я. Немировский, А. А. Пионтковский (сын), С. В. Познышев, Н. Н. Паше-Озерский, А. Н. Трайнин, Б. С. Утевский, М. А. Чельцов-Бебутов, М. Д. Шаргородский, А. С. Шляпочников, А. Я. Эстрин и др.

Особый период в развитии науки советского уголовного права России приходится на 60–80-е годы минувшего столетия, когда в условиях «хрущевской оттепели» появилась целая плеяда талантливых ученых-криминалистов, чьи научные идеи не потеряли своего значения и по сию пору, а многие теоретические положения и рекомендации, развитые в дальнейшем их коллегами, не только нашли свое воплощение в научных публикациях, но и послужили теоретической базой для реформы уголовного законодательства России 1996 г. Среди таких ученых – Н. С. Алексеев, Г. З. Анашкин, М. М. Бабаев, Н. А. Беляев, Л. В. Багрий-Шахматов, С. С. Бородин, С. Я. Брайнин, Г. Б. Виттенберг, В. А. Владимиров, Б. С. Волков, М. А. Гельфер, П. Ф. Гришанин, П. С. Дагель, Н. И. Загородников, Б. С. Здравомыслов, А. Н. Игнатов, И. И. Карпец, В. Ф. Кириченко, М. И. Ковалев, Г. А. Кригер, В. Н. Кудрявцев, Н. Ф. Кузнецова, Б. А. Куринов, В. И. Курляндский, Н. С. Лейкина, Б. М. Леонтьев, Ю. И. Ляпунов, П. С. Матышевский, Г. М. Миньковский, Б. С. Никифоров, И. С. Ной, П. С. Ромашкин, А. Л. Ременсон, A. Б. Сахаров, Н. А. Стручков, Ю. М. Ткачевский, В. Д. Филимонов, B. М. Чхиквадзе, М. И. Якубович и др.

Философский, илидиалектический, методочень часто сводят к использованию «в уголовно-правовом исследовании основных законов и категорий диалектики»[29]. В какой-то мере это верно, ибо ни одна конкретная наука не вырабатывает своих философских определений, она использует те, что выработаны философами. Однако сводить философский метод к простому заимствованию и использованию ни в коем случае нельзя. «Философский метод, – писал известный логик П. В. Копнин, – несводим к специальным, как и наоборот, специальный метод нельзя рассматривать преломлением, формой проявления философского… Каждый из специальных методов своеобразен и не является какой-то “маленькой”, плохонькой модификацией диалектики»[30]. Сказано очень точно.

Диалектический метод – это комплексность, системность, масштабность и перспективность, действующие одномоментно в ансамбле, поэтому он в принципе несводим к чему-то одному. Как воспитание человека нельзя сводить к умению здороваться, говорить, общаться и т. д. – воспитанного человека отличает некий стиль, может быть, даже шарм, – так и диалектический метод не сводится к использованию отдельных категорий или приемов диалектики.

Закладка:

Социологический, иликонкретно-социологический, методрассматривает институты уголовного права как социальные явления. Он позволяет анализировать все многообразие связей и зависимостей между правом как социальным феноменом и обществом, изучать социальные функции права и комплексные процессы трансформации юридических норм в социально значимое поведение во всех возможных деталях. Именно на блюдение жизни во всем ее многообразии позволяет вскрыть социальную обусловленность уголовно-правовых норм, понять механизм реального действия норм права и узнать их эффективность.

Социологический метод заключается в проведении различных конкретно-социологических исследований, при осуществлении которых могут использоваться различные частные социологические приемы и методы сбора информации и ее анализа. Последние десятилетия наука накопила достаточно большой опыт проведения таких исследований. Жаль, что полученные результаты далеко не всегда используются. Как писал Н. С. Таганцев, «из жизни для жизни – вот девиз, который должен быть начертан на знамени законодателя»[31]. Использование социологического метода как нельзя лучше отражает следование этому девизу.

Криминологический метод. Он сродни социологическому, но имеет четко выраженную направленность – позволяет понять, как уголовный закон сказывается на уровне и динамике преступности: ведет к снижению, дает рост или является статистически безразличным. Кроме того, изучение с помощью этого метода санкций дает ответ на вопрос об установленном государством уровне уголовно-правовой репрессии и о соотношении этого уровня с общественными ожиданиями. При этом всегда выявляются определенные расхождения. Так, многочисленными социологическими исследованиями установлено, что население постоянно недовольно уровнем уголовного наказания «вообще» и одновременно эти же люди требуют снижения наказания тем, кого они знают (товарищи или знакомые по работе, соседи); наряду с призывами жестче наказывать преступников одновременно раздаются такие же требования об отмене смертной казни и т. д. Все это свидетельствует как о неоднородности человеческих устремлений, так и о необходимости дифференцированного подхода при определении наказания в каждом конкретном случае.

Таковы основные методы науки уголовного права. Вместе с тем следует иметь в виду, что в процессе проведения теоретических исследований наукой уголовного права широко используются положения и выводы других общественных наук, например: философии (в частности, для исследования причинной связи или свободы воли в уголовном праве); экономики (для изучения проблем борьбы с преступлениями в сфере экономики); психологии (для изучения вины как субъективной стороны преступления); психиатрии (для раскрытия понятия невменяемости) и т. д.

Глава II

Уголовное право и преступность

§ 1. Уголовное право и криминология

История преступлений почти столь же продолжительна, как и история рода человеческого на Земле. Изменялись формы преступного поведения, уголовное законодательство также не оставалось неизменным. Социальная реальность во всем своем многообразии влияет на развитие уголовного законодательства. При этом необходимо учитывать:

– фактически совершаемые деяния, реально создающие высокую общественную опасность для людей, общества, различных социальных групп и институтов; результативность применяемых уголовно-правовых мер и др.;

– общественные настроения, требования разных социальных групп населения;

– научные оценки и рекомендации;

– политические, экономические, религиозные, социально-психологические, иные идеологические установки субъектов власти, способные приводить к корректировке объективных общественных оценок деяний, видов наказаний, принципов уголовной ответственности, научных рекомендации и даже к очевидному игнорированию общественного мнения;

– материальные и духовные характеристики социальной среды, в условиях которых применяется и исполняется уголовный закон. Материальные условия жизни, например, определяют возможности реального выявления и реагирования на те или иные нарушения уголовного закона. Духовный фактор определяет отношение к нарушениям уголовного закона и к субъектам преступлений, в том числе занимающим разное положение в обществе. Многое при этом зависит от правовой культуры членов общества, позитивной социально-правовой активности граждан и других обстоятельств.

В то же время при создании и изменении уголовного законодательства учитываются закономерности его функционирования; уголовно-правовые основы и принципы, зарекомендовавшие себя на практике как необходимые и важные; определенные правила юридической техники и все то, что составляет предмет и содержание науки уголовного права.

Эффективность уголовного законодательства во многом зависит от его криминологической обусловленности: насколько точно уголовный закон отражает характеристики реально совершаемых высоко общественно опасных деяний; учитывает данные о субъектах таких деяний, сложных системных взаимосвязях деяний и деятелей, а также факт их постоянного изменения, развития, мотивацию, причины и условия совершения преступлений, изменения их характеристик.

Давно уже сказано: “Bene diagnostitur, bene curatur” («Хорошо лечится то, что хорошо диагностируется»).

Криминология –общетеоретическая наука о преступности. В цикле наук так называемого криминологического цикла (уголовное право, уголовный процесс, уголовно-исполнительное право, оперативно-розыскное право, криминалистика и др.) она занимает то же место, что и теория государства и права применительно ко всем юридическим наукам.

Не имея четкого представления о реальных характеристиках преступлений и преступности, нельзя обеспечивать принятие адекватных и эффективных законов о борьбе с ними, разрабатывать результативные методы раскрытия преступлений, ресоциализации преступников.

Криминология изучает закономерности не только отдельных преступлений, индивидуального преступного поведения, но и преступности как массового явления. Отвечая на вопрос о причине совершения отдельного преступления конкретным человеком, она анализировала и другие вопросы: почему для решения своих проблем многие лица избирают преступный путь; что делать в целях недопущения этого; как преступность и преступники реагируют на изменения социальной ситуации, а также принимаемые в отношении них меры?

Длительное время практика борьбы с преступностью фактически основывалась на понимании преступления как проявления свободной воли преступника, которую называли «злой волей», и ограничивалась только применением установленных законом наказаний к виновным в совершении конкретных преступлений. Речь идет о так называемойклассической школе права.Как отмечал в XIX в. профессор С. В. Познышев, «сторонники классического направления полагают, что наука уголовного права должна изучать преступление и наказание только как юридические явления, должна быть строго юридической наукой»[32].

В конце XVIII в. стали отчетливо различаться два направления классической школы: «метафизическое» и «утилитарное». Вместе с тем существовали и «смешанные» теории.

Наиболее яркими представителями «метафизического» направления были авторы кантианской и гегельянской школ. «Чистые» метафизики и метафизики историко-философского плана стремились, как писал С. В. Познышев, построить систему вечного естественного уголовного права, опираясь на идею абсолютной справедливости. Однако существовала третья разновидность данного направления, которая впоследствии привела к позитивизму, суть которого сводилась к тому, чтобы от попыток найти «естественное уголовное право» перейти к разработке положительного уголовного законодательства. Наиболее видные русские юристы-криминалисты в XIX–XX вв. были приверженцами классического позитивистского направления или социологического направления в праве[33].

Криминологическая обусловленность уголовного закона – это одно из проявлений его социальной обусловленности в широком смысле слова.

Существует точка зрения, что криминология производна от уголовного права и может рассматриваться как социология уголовного права. Однако такая позиция представляется необоснованной.

История криминологии как самостоятельной науки начинается в XIX в., в эпоху бурного развития наук об обществе, человеке, когда все большую популярность приобретало диалектико-материалистическое учение, в том числе о всеобщей взаимосвязи и взаимозависимости всех явлений и процессов. Бурное развитие наук привело к расширению при менения естественнонаучных методов. Они стали проникать и в общественные науки.

Закладка:

Становление криминологии определили следующие четыре вида исследований: 1) антропологические; 2) статистические; 3) социально-экономические, социологические и др., в процессе которых анализировались многообразные факторы преступности и механизм их влияния; 4) социально-правовые.

Основоположникомантропологических исследованийбыл френолог Галль. Он разделил людей, совершающих преступления, на три категории и положил начало биологической классификации преступников[34]. Затем идею наличия врожденного преступника ярко обосновал итальянский профессор судебной медицины, бывший тюремным врачом Цезарь (или Чезаре) Ломброзо. «Преступниками рождаются», – настаивал Ломброзо в первых своих работах. Позднее он признавал, что прирожденный преступник – только один из типов, наряду с ним существуют другие, которые становятся преступниками под влиянием условий развития и жизни. В конце XIX – начале XX в. состоялся ряд международных конгрессов по уголовной антропологии, на которых многие участники критиковали теорию Ломброзо. Сам Ломброзо вел дискуссии, расширяя рамки исследования преступников и причин совершения преступлений. В его поздних работах значительное внимание уделялось различным факторам внешней среды, влиявшим на преступность, причем со временем он все большее значение стал придавать социальным факторам, хотя и не отказывался от своего учения о прирожденном преступнике[35].

Взгляды Ломброзо развивали его ученики, известные итальянские ученые Рафаэль Гарофало и Энрико Ферри, но они гораздо большее внимание уделяли социальным факторам преступности. По мнению Ферри, специфической чертой антропологической школы было то, что она отличала преступников от нормальных людей по их органическим и психическим чертам (par des anormalites organiques et psychiques), наследственным и приобретенным, считая преступников особой разновидностью человеческого рода (une classe speciale, une variete de l’espece humaine)[36].

Соответственно наказание рассматривалось в качестве защиты общества от этой «разновидности человеческого рода» – преступников.

Сторонники данного направления имелись во Франции, а также в других странах. В России антропологическому направлению были близки работы П. Н. Тарновской, Д. А. Чижа, в известной мере – Д. Дриля, Минцлова и ряда других авторов[37].

Статистические исследования данных о преступленияхразвивали А. Хвостов в России, А. Герри во Франции, Э. Дюкпетьо в Бельгии и другие авторы. Наиболее ярко их значение для изучения закономерностей преступности продемонстрировал бельгийский математик и статистик А. Кетле. В 1836 г. вышло в свет сочинение А. Кетле «Человек и развитие его способностей, или Опыт общественной физики», в котором автор писал: «Во всем, что касается преступлений, числа повторяются с таким постоянством, что этого нельзя не заметить…»[38]

Позднее, во-первых, был совершен переход от изучения преступления или преступлений к преступности как массовому социальному явлению, обладающему статистическими закономерностями; во-вторых, показана взаимосвязь изменений статистических данных о преступности и изменений состояния общества.

При осуществлениисоциально-экономических, социологических исследованиймногие авторы показывали статистическую связь преступности с разными социальными факторами (Ферри, Гарофало, Марро, позднее – Ашшафенбург и др.). Особое место в ряду ранних исследований преступности с широких социологических позиций занимает изучение Ф. Энгельсом положения рабочего класса в Англии и соответственно преступности в рабочей среде и обществе в целом. В 1844–1845 гг. молодой Фридрих Энгельс написал книгу «Положение рабочего класса в Англии» с подзаголовком: «По собственным наблюдениям и достоверным источникам». Это было практически первое глубокое исследование не только факта влияния общественных условий на преступность, но и механизма такого влияния, социальной сущности преступности. «Неуважение к социальному порядку всего резче выражается в своем крайнем проявлении – в преступлении. Если причины, приводящие к деморализации рабочего, действуют сильнее, более концентрированным образом, чем обычно, то он так же неизбежно становится преступником, как вода переходит из жидкого состояния в газообразное при 80° по Реомюру», – писал Ф. Энгельс[39].

В указанной работе Ф. Энгельса важно то, что, во-первых, обосновывались не причины вообще негативных социальных отклонений в поведении людей, а причины именно преступности; во-вторых, рассматривалась закономерность преступности в условиях безраздельного господства частного интереса, свободной конкуренции, полного игнорирования интересов и прав людей наемного труда, не обладающих частной собственностью. Отсюда следовал вывод о первоочередности таких мер в борьбе с преступностью, как изменение общественных и политических учреждений, экономического уклада общества. В таких условиях роль уголовных наказаний в предупреждении преступлений и преступности носит ограниченный характер.

Более поздние исследования подтверждали тезис о производности преступности от принципов существования «большого общества». Так, американский социолог Эдвин М. Шур в 70-х годах XX в. писал, что «американское общество пропитано… предпочтением к ценностям, в такой мере определяемым индивидуализмом, конкуренцией и жаждой прибыли, что это создает побудительные стимулы к преступлениям, причем стимулы настолько интенсивные, что это выходит далеко за пределы рационального в современном комплексном обществе, даже если оно и является в своей основе капиталистическим»[40].

Развитие социально-правовых исследований, социологии правазаставило обратить внимание на социальную основу преступлений, причины нарушения норм права, их учет при реагировании на преступления. Возникло учение об уголовной политике (Ф. Лист, М. В. Духовский, И. Я. Фойницкий, Н. С. Таганцев, М. П. Чубинский и др.).

Криминалисты стали больше интересоваться причинами преступлений и их предупреждением. Например, показательно, что профессор из Японии Кан Уэда связывает зарождение криминологических исследований в этой стране с реформой основ уголовной политики и тюремного дела[41].

Все это привело к качественно новым, криминологическим исследованиям, послужило возникновению и развитию криминологии.

Прокурор кассационного суда в Риме барон Р. Гарофало впервые назвал свою книгу «Криминология»[42]. Так криминология в XX в. окончательно определилась вне рамок уголовного права.

Важным, самостоятельным направлением уголовно-правовых исследований является социология уголовного права. Она, в частности, позволяет понять, как «работают» уголовно-правовые нормы в конкретных общественных условиях, как общие начала уголовного закона и уголовно-правовые принципы соотносятся с иными социальными и правовыми реалиями.

При анализе эффективности действия уголовно-правовой нормы выделяются: а) эффективность механизма ее действия и б) ее социальная эффективность.

Эффективность механизма действияуказывает на то, удается ли вообще применять на практике данную норму, «работает» ли она. Бывает так, что запрещаемые деяния совершаются, но диспозиция уголовно-правовой нормы неточно отражает их признаки. Тогда соответствующая уголовно-правовая норма не применяется. Или диспозиция нормы сформулирована таким образом, что содержит признаки, не поддающиеся внешнему социальному контролю, в том числе и доказыванию. Ряд статей УК РФ, судя по данным уголовной статистики, не применяется. Однако они предусматривают ответственность за особо тяжкие преступления, и необходимость сохранения данных статей диктуется интересами общей и частной превенции преступлений. Например, в начале XXI в. ни разу не применялись ст. 248 «Нарушение правил безопасности при обращении с микробиологическими либо другими биологическими агентами или токсинами», ст. 271 «Нарушение правил международных полетов», ряд статей о преступлениях против мира и безопасности человечества.

Социальная эффективностьпоказывает, достигаются ли цели, поставленные законодателем при принятии конкретной уголовно-правовой нормы и уголовного закона в целом, происходят ли фактические позитивные изменения, достигается ли реальный эффект общей и специальной превенции. Если, например, норма активно применяется, но меры уголовной ответственности и наказания таковы, что совершение предусмотренных данной нормой преступлений продолжает оставаться выгодным, то число таких деяний не снижается и следует искать иные уголовно-правовые решения.

Закладка:

Как и любая другая наука, криминология изучает закономерности. Ее специфический предмет – это закономерности преступности во всех ее проявлениях; детерминация и причинность преступности; подверженность преступности различным воздействиям.

Криминология, во-первых, рассматривает преступность как специфическое социальное явление, качественно отличное от иных негативных социальных отклонений; во-вторых, признает ее взаимосвязь с другими отрицательными явлениями (пьянством, наркоманией, проституцией, фиктивной экономикой и т. д.).

Детерминация и причинность преступности– это в целом процесс порождения преступности в обществе (социальная детерминация) и выделение в данном процессе производящих, причинных зависимостей (причинность).

При анализе закономерностей подверженности преступности различным воздействиям преследуется цель выработки наиболее эффективных мер борьбы с преступностью. Одновременно это позволяет полнее выявлять закономерности самой преступности, ее причины и условия.

«Борьба с преступностью» – сложная, многоаспектная деятельность, самостоятельная сфера социального управления, включающая:

1) общую организацию борьбы с преступностью (анализ, прогноз, программирование, правовое регулирование, кадровое обеспечение и т. д.);

2) предупреждение преступности, т. е. воздействие на процессы ее детерминации и причинности (или, как часто говорят, устранение причин и условий преступности);

3) правоохранительную деятельность: а) карающую, т. е. направленную на применение предусмотренных законом мер к лицам, совершившим преступления, б) правовосстановительную – по устранению причиненного преступлением вреда и возмещению ущерба.

Таким образом, применение уголовного закона – это только одна из составляющих сложной системы борьбы с преступностью.

Ранее в учебниках по криминологии, как правило, говорилось о «предупреждении», «контроле», «преодолении» преступности. На первых порах это было вызвано необходимостью подчеркнуть, что только криминологи разрабатывают рекомендации по предупреждению преступности. Однако они обращают внимание общества на моменты, касающиеся, например, совершенствования анализа преступности, программирования борьбы с ней, совершенствования законодательства, правоохранительной деятельности и на другие обстоятельства.

В первых учебниках по криминологии, издававшихся в 60-х годах прошлого столетия, при рассмотрении ее предмета и содержания не упоминалась личность преступника. Позднее личность преступника стали рассматривать наряду с преступностью, ее причинами, мерами предупреждения. Это было сделано с целью показать, что личность требует самостоятельного внимания криминологов. Изучение общественных отношений не может заменять изучение личности, а воздействие на преступность и ее причины – это во взаимодействии оздоровление условий жизнедеятельности человека и коррекция определенных личностных характеристик. Такой подход к определению предмета, содержания криминологии себя оправдал, послужив, например, развитию криминологических исследований личности преступника. Теперь значение таких исследований очевидно. Поэтому можно более строго подойти к определению предмета и содержания криминологии, не отрывая личность отдельно от преступности, ее причин и мер предупреждения.

Развитие криминологических исследований лиц, совершающих преступления, указывало на необходимость более тщательного учета законодателями и правоприменителями данных о характеристиках субъектов преступлений, мотивации преступных деяний. Криминологи активно настаивали на введении института так называемой ограниченной вменяемости. По данным судебно-психиатрических экспертиз, в 80-х годах XX в. примерно 40 % несовершеннолетних, обвинявшихся в убийстве, признавались вменяемыми с одновременной констатацией наличия у них ряда серьезных психических аномалий. В связи с этим вполне обоснованно в УК РФ была введена ст. 22 «Уголовная ответственность лиц с психическим расстройством, не исключающим вменяемости».

Если говорить о реальных целях борьбы с преступностью в конкретном обществе и в конкретных пространственно-временных границах, то это – снижение преступности и уменьшение ее общественной опасности, причиняемого вреда как человеку, личности, так и обществу, государству, юридическим лицам. Все это приводит к оздоровлению общества в целом, является одной из предпосылок принятия научно обоснованных решений о социальных преобразованиях.

В то же время криминолог не может и не должен игнорировать явления, которые приводят к снижению преступности, – он обязан иметь в виду не только криминогенные обстоятельства (способные порождать преступление и преступность), но и антикриминогенные (препятствующие такому порождению)[43]. Его информация об антикриминогенных процессах и явлениях поможет развитию действенных мер борьбы с преступностью, в том числе совершенствования уголовного законодательства в направлении развития не только санкций, но и поощрительных норм.

В реальной жизни трудно провести четкую границу между преступностью и иными негативными социальными отклонениями – любое их изолированное рассмотрение будет относительным, искусственным. И здесь возникает вопрос: в какой мере закономерности иных негативных социальных отклонений должны изучаться криминологией? Такая постановка вопроса возможна в условиях, когда действующий закон четко определяет границы преступного. И, казалось бы, закон должен задавать границы криминологического изучения. Однако не надо забывать, что социальные условия и формы поведения людей меняются, а вместе с ними изменяются и представления о преступном и непреступном.

Криминологи вносят свою лепту в вопрос о криминализации определенных деяний (признание их преступными по закону) и декриминализации (исключение соответствующих деяний из числа преступных по закону). Изучая лиц, совершающих преступления, криминологи наблюдают изменение форм их общественно опасного поведения в изменяющихся условиях и то, что с изменением этих форм поведение не только не теряет крайнюю степень общественной опасности, но даже становится порой еще более опасным, а уголовный закон остается прежним.

Подход, согласно которому криминологическое исследование должно быть ограничено только кругом деяний, предусмотренных уже действующим уголовным законом, можно назвать формально-юридическим. Он связан с признанием монополии на изменение уголовного закона только специалистов по уголовному праву. Между тем они не располагают достаточными данными об изменении форм общественно опасного поведения в изменяющихся условиях. Борьба с преступностью в таких случаях ориентирована лишь на те формы преступного поведения, которые уже отражены в действующем уголовном законе. Например, именно криминологи в XX – начале XXI в. поставили вопрос о криминализации фактов создания, руководства крупными преступными формированиями, а также участия в них, торговли людьми, обраще ния людей в рабство и использования их в качестве рабов и ряда других высоко общественно опасных деяний, не совершавшихся ранее.

Практически криминолог всегда оказывается в положении критика, указывающего обществу на его социальные язвы и просчеты в социальном управлении, ибо преступность порождают не достижения человечества и не положительные моменты. Но без его рекомендаций нельзя устранить то отрицательное, что стоит за преступностью и нередко просматривается именно при взгляде на общество «через преступность».

Учет криминологических рекомендаций – важный шаг на пути научно обоснованного, прогрессивного преобразования общественных отношений без крови и катаклизмов.

Изложенное важно иметь в виду, поскольку в СССР был период более чем тридцатилетнего запрета на криминологические исследования. Он длился с начала 30-х годов прошлого столетия, когда произошла реорганизация Государственного института по изучению преступности и преступника, а в ЦСУ был ликвидирован отдел моральной статистики, до 1963 г. – времени создания Всесоюзного института по изучению причин и разработке мер предупреждения преступности[44]. В этот период проводились отдельные научные разработки проблем преступности, но осуществлялись они в рамках уголовного права, криминалистики и других дисциплин. Практически речь шла о борьбе с отдельными преступлениями, а не о преступности как сложном, системном социальном явлении.

Закладка:

Содержание криминологии как науки– это исследование и оценка преступности, ее изменений, региональных и социально-групповых различий; исследование и оценка процессов детерминации и причинности соответствующей преступности, ее изменений и различий; разработка рекомендаций по борьбе с преступностью, а также методологии и методики криминологических исследований.

По сравнению с определением предмета криминологии здесь новым является, во-первых, указание на исследование и оценку преступности, процессов ее детерминации и причинности; во-вторых, разработка рекомендаций по борьбе с преступностью, методологии и методике криминологических исследований. В результате этого криминологи получают принципиально новую информацию об изменениях и характе ристиках преступности, процессах ее детерминации и причинности, эффективности борьбы с ней[45].

Методология и методика любой науки имеют важное значение, ибо они всегда «привязываются» к предмету исследования и определяют надежность, достоверность его результатов. Не случайно немецкий ученый Ганс Йоахим Шнайдер свою книгу «Криминология» начинает с положения о том, что «криминология – это самостоятельная междисциплинарная наука со своей историей, характеризующаяся оригинальными методами исследования и своеобразными институтами и организациями, имеющимися во всех странах мира»[46]. Указание на методы крайне важно. Их своеобразие также определяет необходимость выделения специалистов, владеющих этими методами, а также организацию специальных исследовательских учреждений.

§ 2. Криминологическое учение о преступлении, преступности и их уголовно-правовое значение

Преступление можно рассматривать и с позиции криминологии, и с позиции уголовного права. Эти два аспекта анализа имеют не только теоретическое, но и практическое значение.

Закон требует исследования преступления в единстве его уголовно-правовой и криминологической характеристик. В соответствии с ч. 3 ст. 60 УК РФ «при назначении наказания учитываются характер и степень общественной опасности преступления и личность виновного, в том числе обстоятельства, смягчающие и отягчающие наказание». Статья 73 УПК РФ гласит, что при «производстве по уголовному делу подлежат доказыванию в том числе: мотивы преступления; обстоятельства, характеризующие личность обвиняемого; обстоятельства, способствовавшие совершению преступления».

При уголовно-правовом подходевнимание сосредоточивается на юридическом анализе состава преступления в единстве четырех его элементов: объекта, объективной стороны, субъекта и субъективной стороны. Преступление анализируется как относительно изолированный акт виновного нарушения человеком уголовного запрета. Уголовно-право вой анализ преступления позволяет выявлять систему признаков, необходимых и достаточных для признания того, что лицо совершило деяние, предусмотренное (запрещенное) конкретной нормой уголовного закона, и подлежит уголовной ответственности в соответствии с ней.

При криминологическом анализепреступление рассматривается, во-первых, в контексте взаимодействия внешней для человека среды и характеристик самого человека; во-вторых, не как одномоментный акт, а как определенный процесс, развертывающийся в пространстве и времени (см. схему 1)[47].

Схема 1. Механизм преступного поведения

Мотивациявключает в себя процесс возникновения, формирования мотива преступного поведения и его цели.Мотив поведения– это внутреннее побуждение к действию, желание, определяемое потребностями, интересами, чувствами, возникшими и обострившимися под влиянием внешней среды и конкретной ситуации. Вслед за мотивом формируетсяцелькак предвидимый и желаемый результат определенного деяния. На первом этапе «работают» истинные побудительные мотивы. На четвертом, как правило, их замещают «защитные».

При принятии решенияо совершении преступления происходит прогнозирование возможных последствий реализации возникшего желания, планирование поведения с учетом реальной обстановки, собственных возможностей и других обстоятельств, а также выбор средств.

При этом учитывается баланс потерь и приобретений при разоблачении и привлечении к уголовной ответственности. Если, например, речь идет о хищении крупной суммы денег, а возможное наказание – это штраф в гораздо меньшем размере, то ясно, что такое преступление становится выгодным. Вообще же осмысление факта противоречия принимаемого решения закону, а тем более уголовному, – это уже «последняя линия защиты», переступив через которую человек вступает в сферу действия уголовного закона.

Если человек не отказывается от решения нарушить уголовно-правовой запрет, он избирает те средства достижения цели, которые кажутся ему в соответствующей обстановке наиболее подходящими, учитывая при этом и свои собственные возможности, и возможности соучастников, если таковые имеются. Так, не обладающий большой физической силой субъект или инвалид с травмированной ногой не станет совершать разбойное нападение, при котором необходимо подавить сопротивление жертвы и быстро скрыться с места преступления. Следовательно, здесь играют роль и физические возможности личности. Также имеют значение профессиональные навыки: не станет совершать кражу из сейфа тот, кто не умеет его вскрывать.

Вслед за принятием решения наступаетстадия его исполнения– собственно совершение преступления. Фактическая реализация решения может отличаться от запланированной, например при изменении внешней ситуации. Так, при активном сопротивлении потерпевшего грабеж может перерасти в разбой или, наоборот, последует отказ от доведения преступного намерения до конца.

И состояние человека, и состояние внешней среды на разных стадиях преступного поведения не остаются неизменными.

Правильная оценка преступного деяния предполагает выяснение того, как фактически выглядел процесс порождения и развития преступного поведения на каждом из выделенных первых трех этапов. В частности, под влиянием чего преимущественно сформировались мотивация и решение: устойчивых характеристик личности либо сложной, необычной ситуации.

Важно выяснять, почему принято решение об избрании именно преступного варианта поведения. Ведь сами по себе мотив и цель могут не носить антиобщественного характера, а преступным поведение способны делать избираемые средства достижения цели. Так, некоторые насильственные действия совершаются ради того, чтобы пресечь истязания, оскорбления. В таких случаях особенно важно анализировать поведение того, кто считает себя жертвой преступления, давать его поведению уголовно-правовую оценку.

Всегда важно выяснять характер взаимоотношений преступника и потерпевшего, причем не ограничиваясь только ситуацией совершения преступления. Нередки случаи, когда между ними существовал затяжной конфликт. Поведение жертвы преступления весьма значимо, и не случайно с 70-х годов XX в. большое внимание уделяется проблеме виктимологии – учению о жертве преступления[48].

Криминологические исследования показывают, что нередко жертвами преступлений являются лица, имеющие аналогичные с преступником характеристики (тоже ранее судимые или алкоголики и т. п.). И тогда проблема виктимности практически может быть рассмотрена в плоскости конфликтов внутри криминальной или деморализованной среды[49]. Но есть и другие жертвы: они характеризуются положительно, однако не готовы к встрече с преступниками, проявляют определенную беспечность (оставляют им на хранение вещи, соглашаются пойти к ним в гости и т. п.). Все эти вопросы требуют всестороннего изучения.

Подлежит установлению и то, почему решение о совершении преступления было реализовано в соответствующей форме. При этом отказ от доведения преступления до конца не всегда можно оценивать однозначно – как результат раскаяния преступника. Этот отказ может быть вызван и не зависящими от преступника обстоятельствами (скажем, внезапным появлением работников милиции).

На этапе посткриминального поведенияпреступник анализирует происшедшее, у него формируются «защитные» мотивы преступления, он скрывает следы преступления, распоряжается приобретенным преступным путем имуществом, принимает меры к легализации (отмыванию) такого имущества, а также к тому, чтобы избежать уголовной ответственности и наказания (угрозы, устранение свидетелей, подкуп сотрудников правоохранительных или контролирующих органов и т. п.).

Закладка:

Нередко на допросах обвиняемые выдвигают «защитные» мотивы, которые могут существенно отличаться от побудительных, характерных для первого этапа механизма преступного поведения.

Границы криминологического анализа преступления, как правило, шире, чем границы уголовно-правового исследования.

Во-первых, стадии мотивации и принятия решения могут включать такие поступки, которые уголовным законом не расцениваются как приготовление к совершению преступления, но они криминологически значимы – могут свидетельствовать о поисках криминального решения проблемы. Так, лицо, ориентированное на совершение крупного хищения, заранее подыскивает себе подходящий объект, последовательно устраивается на работу в разные организации, изучает всю систему охраны и контроля. И только через какое-то время начинает на одном из объектов создавать дополнительные условия для облегчения хищения.

Во-вторых, при криминологическом исследовании изучается посткриминальное поведение, имеющее отношение к реализации преступного решения. Анализируются социальные последствия деяния как для самого виновного, так и для среды. Кроме того, учитываются и такие моменты, как укрепление антиобщественной ориентации, приобретение криминальных навыков, нарушение нормального функционирования какой-то организации, создание условий для продолжения преступной деятельности.

Определенную специфику имеют так называемые «организованные» преступления[50].

Организованное преступление представляет собой запланированное, «устроенное», заранее продуманное преступление. В дореволюционном российском законодательстве криминологически вполне обоснованно разграничивались предумышленные преступления, совершенные с заранее обдуманным намерением, и умышленные, совершенные в результате внезапного побуждения. В соответствии с Уложением о наказаниях уголовных и исправительных (1845 г.) прямой умысел подразделялся на умысел с заранее обдуманным намерением и умысел внезапный, когда «деяние учинено хотя и с намерением, но по внезапному побуждению, без предумышления» (ст. 4). Заранее обдуманный умысел, по Уложению, должен был наказываться строже.

Существует определенная логика развития организованных преступлений. В ее основе лежат изменения мотивации, логика криминального и посткриминального поведения. Так, с одной стороны, совершение крупного хищения сопровождается проблемами реализации похищенного и необходимостью находить его сбытчиков и приобретателей; с другой стороны, установление каналов сбыта создает соблазн совершения новых хищений и постановку цели получения постоянного источника преступного дохода. Последнее служит мотивом совершения новых хищений, за которые предусмотрены самые суровые меры наказания. В таких условиях расхитители уже не останавливаются перед применением подкупа или насилия в отношении свидетелей хищения или сотрудников контролирующих и правоохранительных органов, иногда – журналистов, а также иных лиц. Так организованное преступление перерастает в «организованную преступную деятельность».

В криминологии выделяется организованная преступная деятельность как система взаимосвязанных организованных преступных деяний какого-либо субъекта (одного человека или группы лиц). Она практически не находит адекватного отражения в действующем уголовном законе. Отдельные преступления в преступной деятельности – это ее составные органические части, каждая из которых теряет смысл и не приводит к желаемому результату вне связи с другими.

Логика развития организованной преступной деятельности приводит к тому, что субъектом преступления становится не одно лицо, а, по криминологической терминологии, «коллективный субъект», например группа лиц, действующих по единому плану, слаженно и организованно. В таком случае усилия разных ее членов взаимно дополняют друг друга. Масштабная коллективная преступная деятельность лежит в основе создания и функционирования крупных преступных формирований (банд, преступных сообществ, организаций, незаконных вооруженных формирований и т. д.).

Изучение преступлений в массе обнаруживает немало их новых свойств. Отмечаются определенные строгие отношения между разными преступлениями, видами преступности. Например, при снижении числа выявляемых и регистрируемых фактов причинения легкого вреда здоровью, истязаний, побоев, преступлений, связанных с ношением оружия, увеличивается число тяжких преступлений против жизни и здоровья.

За множеством преступлений просматриваются и устойчивость преступного поведения (рецидив), и организованность (групповое совершение преступлений), и общественная опасность уже массы преступлений, выражающаяся в том числе определенным соотношением преступлений разной тяжести.

Существенны следующие криминологические выводы.

Во-первых, преступность проявляется не только в виде фактов преступных деяний. В настоящее время статистический учет преступности осуществляется не только по фактам преступлений, но и по лицам, по числу разных организованных преступных формирований, числу жертв, материальному ущербу. Лиц, например, важно принимать во внимание[51], поскольку нельзя разрывать деяния и деятелей – субъектов деяний. Организованные преступные формирования – это организованные группы, банды, незаконные вооруженные формирования и др. О преступности также судят по ряду факторов, которые порой называются «социальными последствиями преступности».

Во-вторых, речь идет не просто о множестве преступлений, не связанных друг с другом, а о сложной системе, в которой имеют значения и характеристики связей. Криминологические исследования указывают на то, что между различными преступными актами существуют многообразные взаимосвязи. Они бывают очевидны уже при анализе преступной деятельности, которая рассматривалась ранее.

Криминологические исследования фиксируют закономерные взаимосвязи разных элементов преступности, подтверждают ее способность «приспосабливаться» к изменениям среды и даже «приспосабливать» среду для своего выживания и развития. В новых условиях видоизменяются формы ее проявления, наблюдается и обратное влияние преступности на общество.

При анализе преступности всегда учитываются изменения уголовного, уголовно-процессуального и иного законодательства.

В частности, при наступлении преступности на здоровую часть общества под влиянием «лоббирования» криминального интереса и распространения криминальной психологии происходит криминологически не обусловленное изменение уголовно-правовых оценок тех или иных деяний, системы санкций и т. д.

Вместе с тем новеллы уголовного закона могут отражать и реальное неблагоприятное изменение криминальной ситуации. Например, возникновение в обществе таких крайне общественно опасных форм поведения, которые не наблюдались ранее. Так, до начала 90-х годов в УК РСФСР не было статей о терроризме, захвате заложников, похищении человека, торговле несовершеннолетними и ряда других.

§ 3. Изменения преступности в России и уголовное законодательство

Если судить по статистическим данным, то рубеж XX–XXI вв. и начало XXI в. можно было бы оценить как период некоторой стабилизации преступности после ее резкого подъема в первой половине 90-х годов и сложной, неоднозначной динамики количественных и качественных характеристик в 1996–1999 гг. (см. табл. 1).

Таблица 1.Основные показатели преступности в России в 1991–2004 гг.[52](по данным статистики)

Однако, во-первых, ежегодное устанавливавшееся число потерпевших от преступлений, в том числе погибших, в 1999–2004 гг. было выше, чем в 1997–1998 гг. (см. табл. 1);

во-вторых, не удалось преодолеть тот резкий разрыв в числе зарегистрированных преступлений, общем количестве выявленных преступников и числе осужденных, который образовался в первый период реформ 90-х годов: ситуация 2003–2004 гг. в этом отношении оказалась практически аналогичной обстановке десятилетней давности;

в-третьих, положение еще больше усугубляется тем, что на фоне роста числа зарегистрированных преступлений в 2003–2004 гг. зафиксировано уменьшение как числа всех выявленных преступников, так и числа осужденных[53];

Закладка:

в-четвертых, после введения в действие нового Уголовно-процессуального кодекса РФ снижение числа осужденных происходило последовательно как в 2002, так и в 2003 г. Иными словами, все меньшее число лиц несло наказание за преступления по приговору суда.

Наглядно соотношение динамики чисел зарегистрированных преступлений и выявленных лиц, их совершивших, а также числа лиц, осужденных за преступления, просматривается на рисунке 1.

Рис 1. Динамика числа зарегистрированных преступлений, выявленных лиц, их совершивших, и осужденных в России в 1981–2004 гг.

Начало XXI в. ознаменовалось не только коренным изменением порядка уголовного судопроизводства с принятием нового УПК РФ, но и внесением большого числа кардинальных изменений в УК РФ. Если в 1998–1999 гг. было принято девять Федеральных законов, вносивших изменения и дополнения в УК РФ, то в 2001–2003 гг. их оказалось 23. В этих условиях некорректно просчитывать темп прироста числа зарегистрированных преступлений и других показателей к определенному базовому году – пришлось бы сравнивать несопоставимое.

Суть изменений Уголовного кодекса РФ заключалась как в криминализации, так и в декриминализации деяний, ином изложении диспозиций ряда норм, а также в трансформации санкций и даже их системы. На этом фоне криминологам трудно было использовать такой прием, как выделение массива сопоставимых и распространенных преступлений – изменялся подход даже к нормам с традиционно консервативными формулировками. В частности, только в 2002–2003 гг. дважды менялась ст. 158 УК РФ о краже.

В УПК РФ появилась глава 52 «Особенности производства по уголовным делам в отношении отдельных категорий лиц», предусматривающая уголовно-процессуальные иммунитеты, в результате которых конституционная компетенция судебной власти практически не распространяется на широкий круг лиц, занимающих высокие государственные должности, если на это не дают согласие органы законодательной власти, коллегии, состоящие из трех судей Верховного Суда Российской Федерации, – по представлению Президента Российской Федерации и т. д. В результате впервые стало регистрироваться превышение числа выявленных взяткодателей над взяткополучателями.

В 2003–2004 гг. было опрошено более 1000 экспертов в 8 субъектах Федерации (табл. 2). Задавался вопрос: «За последние три года (2001–2003) состояние преступности в регионе улучшилось или ухудшилось?»

За исключением Чеченской Республики, наименьшим было количество тех экспертов, которые полагали, что в регионе положение дел с преступностью улучшилось. Отмечались утверждения, что в совершение преступлений втягиваются новые группы населения и при этом число одних преступлений снижается, других – растет, меняются их характеристики.

Если в динамике общественной опасности преступности конца 90-х годов прошлого столетия отчетливо прослеживались отрицательные изменения[54], то, по статистическим данным, в 2000–2004 гг., данная динамика характеризовалась противоречивыми тенденциями.

Анализ показал, что на рост числа и удельного веса преступлений небольшой тяжести повлияла либерализация уголовного законодательства. Пороги максимальных сроков лишения свободы за многие преступления были снижены, и такие преступления перешли не толь ко в категорию преступлений небольшой тяжести, но также в разряд преступлений, по которым может производиться дознание[55].

Таблица 2.Динамика зарегистрированных преступлений разной степени тяжести в России в 2000–2004 гг.

Таким образом, статистическая картина резкого снижения в 2003 г. числа зарегистрированных тяжких преступлений и значительного роста количества преступлений средней тяжести в основном складывалась за счет перераспределения законодателем преступных деяний по категориям (см. рис. 2).

Рис. 2. Динамика числа преступлений разной степени тяжести в 2000–2003 гг. в России

В то же время отмечался высокий прирост числа зарегистрированных организованных преступлений, для которых характерен заранее обдуманный умысел. Все чаще фиксировалась сложная системная структура организованной преступной деятельности.

Статистические данные по расследованным преступлениям показывают, что наиболее распространенной остается корыстная мотивация. Она стабильно усматривалась почти в половине всех расследованных преступлений (2000 г. – 48,6 %, 2003 г. – 45,6 %), хотя прослеживалась определенная тенденция к снижению ее доли.

Второе место по распространенности, судя по данным статистики, приходится на такие мотивы, как ревность, неприязненные личные отношения и др., характерные для преступлений, совершаемых на бытовой почве. Анализ материалов уголовных дел показывает, что во многих случаях формулировка «неприязненные личные отношения» становится практически стандартным объяснением целого ряда совершенных преступлений из-за неумения или нежелания следствия выявлять истинные мотивы. За такой формулировкой нередко скрываются и отношения между членами различных организованных преступных формирований, групп (межгрупповые конфликты) и даже отношения между вымогателями (рэкетирами) и жертвами их преступных посягательств.

Таким образом, часть преступлений, за которыми стоит организованная преступность, статистикой может быть отнесена в разряд бытовых. Это частично касается и так называемых хулиганских мотивов, которые нередко могут являться своеобразным способом самоутверждения, решения возникающих конфликтов.

Сексуальные мотивы встречались редко. Вместе с тем продолжали фиксироваться такие мотивы, как ненависть, вражда, месть на религиозной, а также национальной и расовой почве.

Последовательно увеличивалось число корыстных преступлений, совершенных с применением насилия, предполагающих специфический криминальный профессионализм.

Отмечалось существенное снижение числа зарегистрированных преступлений, совершенных в сфере экономической деятельности, как в целом, так и по отдельным видам преступлений. В 2004 г., по сравнению с 2000 г., снижение составило более 65 % (см. табл. 3). В значительной мере оно явилось следствием либерализации уголовной ответственности за указанные преступления.

Таблица 3.Динамика числа отдельных преступлений в сфере экономической деятельности в 2000–2004 гг.

Обман потребителя был декриминализирован в декабре 2003 г. Правоохранительные органы учитывают такие изменения закона заранее, уже на стадии прохождения законопроекта, имея в виду перспективу рассмотрения судами уголовных дел. Не случайно в 2002–2003 гг. отмечено резкое снижение числа зарегистрированных фактов обмана потребителя, хотя в 2000–2001 гг. оно заметно возросло. По опросам граждан, они чаще всего ощущали себя потерпевшими именно от обмана в качестве потребителей.

Сотрудники правоохранительных органов все чаще выявляли факты заведомо ложной рекламы: абсолютное число таких зарегистрированных фактов в 2001–2003 гг. возросло в два раза. Однако затем произошла декриминализация данного деяния – ст. 182 УК утратила силу в соответствии с Федеральным законом от 8 декабря 2003 г.

В то же время в Уголовный кодекс Российской Федерации были введены дополнительные статьи, применение которых способно повысить эффективность борьбы с терроризмом и его финансированием: ст. 2051 УК «Вовлечение в совершение преступлений террористического характера или иное содействие их совершению», ст. 2821 УК «Организация экстремистского сообщества», ст. 2822 УК «Организация деятельности экстремистской организации», ст. 2851 УК «Нецелевое расходование бюджетных средств» и ст. 2852 УК «Нецелевое расходование средств государственных внебюджетных фондов».

В соответствии с Федеральными законами «О противодействии экстремистской деятельности» и «О борьбе с терроризмом» в 2003 г. Верховным Судом РФ запрещена деятельность на территории Российской Федерации более 10 организаций, которые Верховный Суд РФ признал террористическими[56].

Были криминализированы также: нарушение порядка финансирования избирательной кампании кандидата, избирательного объединения, избирательного блока, деятельности инициативной группы по проведению референдума, иной группы участников референдума (ст. 1411), фальсификация избирательных документов (ст. 1421). По указанным статьям в 2002–2004 гг. зарегистрированы лишь единичные факты, а выявленных лиц, их совершивших, оказалось еще меньше (см. табл. 4). Впрочем, такая ситуация характерна для начальных периодов правоприменительной практики.

Закладка:

Таблица 4.Зарегистрированные преступления и выявленные лица в 2002–2004 гг. в разрезе статей Особенной части УК РФ

Все отчетливее проявлялись тенденции эскалации организованной преступности, расширения ее деятельности в политической сфере жизни общества, более частого совершения преступлений против конституционных прав и свобод человека и гражданина.

Все преступления весьма условно (с определенными допусками, обусловленными формулировками действующего УК РФ) были сгруппированы на основании такого критерия, как укрупненный объект преступных посягательств. В результате выделены шесть групп преступных деяний:

1) человек и его неимущественные интересы (преступления против жизни, здоровья, свободы, прав, свобод, чести, достоинства, половой неприкосновенности, семьи и несовершеннолетних);

2) собственность (преступления против собственности);

3) правопорядок в экономической деятельности (преступления в сфере экономической деятельности, против интересов службы в коммерческих и иных организациях);

4) общественная безопасность (преступления против общественной безопасности и нравственности, здоровья населения, экологические преступления, преступления против безопасности на транспорте);

5) государственная безопасность (преступления против основ конституционного строя и безопасности государства, против государственной власти, интересов государственной службы и службы в органах местного самоуправления, против правосудия и порядка управления);

6) демократические основы жизнедеятельности человека, формирования и деятельности государственных и иных институтов (преступления против конституционных прав и свобод человека и гражданина).

Оказалось, что в начале XXI в.:

– динамику общего числа зарегистрированных преступлений определяла в основном динамика числа зарегистрированных преступлений против собственности;

– после 2001 г. нарастало число зарегистрированных преступлений против: а) демократических основ жизнедеятельности человека, формирования и деятельности государственных и иных институтов; б) государственной безопасности;

– в 2000–2001 гг. возросло, а в 2002 г. резко снизилось и продолжало снижаться число зарегистрированных преступлений против человека и его неимущественных интересов, правопорядка в экономической деятельности; общественной безопасности;

– в 2000–2004 гг. объектом преступных посягательств в несколько раз чаще оказывалась защищаемая законом информация, а также порядок оперирования с ней;

– в 2000–2004 гг. после некоторого снижения возросло число зарегистрированных фактов участия в бандах, незаконных вооруженных формированиях, преступных организациях (преступных сообществах) (см. табл. 5).

Фиксировались системные связи коррупционных преступлений, преступлений террористического характера и деятельности организованных преступных формирований.

Терроризм, за исключением отдельных эксцессов, служит элементом сложной системной преступной деятельности. Он используется субъектами внешней агрессии, вооруженного мятежа, в процессе криминальной деятельности банд и в иных случаях. Поэтому важно выяснять, в рамках какой криминальной системной деятельности он используется в качестве метода или одного из методов.

Терроризм, за исключением отдельных случаев, совершается на организованной основе коллективными субъектами – разного рода организованными преступными формированиями.

Как правило, такими субъектами организованной преступной деятельности используются в сочетании и терроризм, и экономические преступления, и коррупционные, и разного рода общеуголовные деяния. Зоны активной организованной террористической деятельности на Северном Кавказе характеризуются многообразными экономическими преступлениями, активным функционированием криминального рынка (наркотиков, оружия, людей и т. п.), распространенностью контрабанды, фальшивомонетничества.

Законодательство о борьбе с преступностью в России с криминологической точки зрения изменялось довольно бессистемно и противоречиво.

Прагматический подход (реагирование на изменение криминальных реалий, на перегруженность правоохранительной системы) сочетался с концептуально-либеральной позицией, а также следованием активно лоббируемым интересам[57].

Действующий закон практически не ориентирует сотрудников правоохранительных органов и судей на полное исследование причин преступлений, т. е. обстоятельств, генетически связанных с преступным поведением, преступностью. Последнее требует выявления во взаимодействии характеристик лиц, совершающих преступления, и окружающей их внешней среды, включая особенности механизма такого взаимодействия, причем в динамике, а не только в момент совершения преступления.

С учетом изложенного необходимо обратить внимание на совершенствование борьбы с преступностью в единстве всех ее структурных элементов: а) общей организации борьбы, в том числе информационно-аналитической деятельности, определения стратегии борьбы, ее целевого программирования с должным ресурсным и правовым обеспечением и т. д.); б) предупредительной деятельности; в) правоохранительной деятельности в ее карающем и правовосстановительном аспектах.

Для повышения эффективности борьбы с преступностью необходимо внести серьезные коррективы в те реформаторские меры, которые оказались причинно связанными с качественно новыми негативными криминальной и криминогенной ситуациями в России. К таким негативным мерам относятся:

– развитие свободной конкуренции в российской экономике без одновременного введения тех ограничений и сдерживающих механизмов, которые нарабатывались в странах рыночной экономики десятилетиями, особенно после Второй мировой войны;

– расчет на самодостаточность рынка как регулятора общественных отношений, допуск обнищания большей части населения, установление явно заниженных размеров оплаты труда;

– тотальное введение рыночных механизмов практически во всех сферах жизнедеятельности без необходимых сдержек, использования эффективных компенсационных механизмов;

– несистемное преобразование общественных отношений: влияние экономики на другие сферы жизни трактовалось односторонне и механистически; отношение идеологов реформ к населению как к пассивному объекту, а не активному субъекту, способному внести существенные коррективы в их планы и своеобразно отреагировать на изменения привычного образа жизни и отношений;

– игнорирование исторических традиций народов России, их ценностно-нормативных ориентаций, нравственных и иных установок; отсечение подрастающего поколения от лучших достижений западной, восточной и других культур;

– активное внедрение в молодежную среду образцов поведения, которые бы пресекали духовную связь поколений и тем самым препятствовали влиянию духовного потенциала нации и человечества;

– игнорирование в процессе социальных преобразований особенностей преступности как относительно самостоятельного и специфического социального явления, способного поражать различные общественные отношения, активно наступать на ту часть общества, которая основана на праве и ориентирована на право, закон;

– фактическая неприкосновенность сколоченных криминальных состояний и непринятие эффективных правовых мер к возвращению преступно захваченного законным владельцам, особенно в условиях, когда организованные преступники, опираясь на криминальные капиталы, выходят на политическую и международную арену.

Одним из важнейших достижений цивилизации является использование в качестве рычага управления права, закона и признание в качестве высокой ценности режима законности. Это предполагает создание надежной и эффективной правовой базы борьбы с преступностью.

Для оптимальной организации такой борьбы необходима ратификация важных международно-правовых документов о борьбе с преступностью. Важно привести федеральные законы и иные нормативные правовые акты в соответствие с уже ратифицированными международно-правовыми документами, а также постоянно совершенствовать правовую базу борьбы с преступностью с учетом эффективности действующих нормативных правовых актов, их соответствия изменяющимся криминальным реалиям и широкой социальной ситуации, а также необходимости восприятия лучшего отечественного и зарубежного опыта.

Актуальны устранение противоречий в действующем законодательстве о борьбе с преступностью, обеспечение его криминологической обусловленности, соответствия апробированным временем уголовно-правовым принципам, высоким юридико-техническим стандартам[58].

Закладка:

Глава III

Уголовное право и уголовно-правовая политика

§ 1. Понятие уголовно-правовой политики

Усиление политических аспектов в изучении проблем искоренения наиболее опасных форм отклоняющегося поведения требует, прежде всего, уточнения понятийного аппарата, рассмотрения общих, концептуальных вопросов. К таковым, безусловно, следует отнести вопрос о понятии уголовно-правовой политики и ее соотношении с уголовным правом.

Российскаяуголовная политика,являясь частью социальной политики и представляя собой политику государства в области борьбы с преступностью, с точки зрения ее структуры не есть нечто внутренне недифференцируемое. И внутри нее можно выделить несколько составных частей (элементов), а также различные направления, соответствующие структуре преступности: борьба с рецидивной преступностью, с преступлениями против личности, собственности, с преступлениями несовершеннолетних и т. д. Представляется, что дальнейшее исследование уголовно-политических проблем борьбы с отклоняющимся поведением, внедрение результатов исследования в практику этой борьбы немыслимы без системно-структурного анализа различных элементов уголовной политики. Только такой анализ позволит охватить и глубоко раскрыть все основные направления и стороны воздействия на преступность, которые в совокупности образуют довольно сложную систему тесно связанных между собой структурных подразделений. Между тем в литературе не только по поводу этих элементов, но и по вопросу о понятии уголовной политики, ее содержании не выработано еще единого мнения.

Можно указать на две крайние позиции по данному вопросу. Так, А. А. Герцензон, широко трактуя понятие уголовной политики, включал в ее сферу не только специальные меры (криминалистические, уголовно-правовые, уголовно-процессуальные, исправительно-трудовые, криминологические), но и меры чисто социального характера (экономические, идеологические, медицинские и т. д.)[59]. Того же взгляда придерживаются М. И. Ковалев и Ю. А. Воронин, полагающие, что содержание уголовной политики составляет «направление государственной деятельности по осуществлению социально-политических, экономических мероприятий и выработке оптимальных уголовно-правовых средств в целях ликвидации преступности в нашей стране»[60].

Столь широкую трактовку содержания уголовной политики нельзя признать правильной, поскольку она ведет к «размыванию», диффузии ее предмета, делает его чрезмерно громоздким и аморфным, уводит в сферы, в которых хотя и оказывается определенное предупредительное воздействие на преступность, но происходит это опосредованно, на иных (общесоциальных) уровнях. При таком подходе вся социальная политика автоматически превращается в политику уголовную.

Несомненно, проведение мероприятий общесоциального характера в конечном счете отражается и на состоянии преступности. Но дает ли это основание включать общие мероприятия экономического характера в содержание уголовной политики? Очевидно, нет.

Несмотря на исключительную важность проблемы борьбы с преступностью ее нельзя гипертрофировать и превращать «в некую сверхзадачу, которой подчиняется вся деятельность государства». Следует поэтому вывести меры общесоциального характера за рамки уголовной политики, оставив ей только то, что непосредственно направлено на борьбу с преступностью. В противном случае истинные цели и задачи, стоящие перед социальной политикой и ее составной частью – уголовной, будут искажены.

Другие авторы (С. В. Бородин, И. М. Гальперин, В. И. Курляндский, А. С. Сенцов, Н. А. Стручков) относят к содержанию уголовной политики только те специальные меры борьбы с преступностью, которые регламентированы нормами уголовного, уголовно-процессуального и уголовно-исполнительного права. Сходное определение уголовной политики предлагает Н. А. Беляев: «Уголовная политика имеет отношение не ко всем направлениям борьбы с преступностью. При помощи нее государство направляет деятельность только органов, ведущих борьбу с преступностью с помощью наказания». В последних своих работах он уже включает в сферу уголовной политики применение заменяющих наказание мер административного или общественного воздействия, а также предупреждение преступлений при помощи угрозы применения наказания[61]. Однако за ее рамками по-прежнему остается профилактика. В целом указанная позиция отличается как раз тем, что из предмета уголовной политики «изгоняются» специально-криминологические меры борьбы с преступностью. «При таком подходе, – справедливо отмечал П. С. Дагель, – вне сферы уголовной политики остается главное направление борьбы с преступностью – предупреждение, профилактика»[62]. Возникает вопрос, насколько такая позиция обоснованна? Известно, что уголовная политика реализуется в деятельности правоохранительных органов на основе норм ряда отраслей права. Каждая из них, обладая своей спецификой, накладывает определенный отпечаток на формы и методы реализации. В теоретическом плане это дает основание для выделения в рамках единой уголовной политики как целостной социально-регулятивной системы отдельных ее подсистем – уголовно-правовой, уголовно-процессуальной и уголовно-исполнительной политики. Нетрудно убедиться, что в основу приведенной классификации положена та или иная отрасль права, регламентирующая практику борьбы с преступностью. Такой взгляд на структуру уголовной политики получил широкое признание в литературе.

Политике в области профилактики преступлений «не повезло», и она в указанную систему не вписалась. Возможно, произошло это потому, что профилактика преступлений до сих пор не оформилась в особую комплексную отрасль права, а профилактическая (лучше сказать, криминологическая) политика не имеет единой законодательной основы. Парадокс, однако, состоит в том, что профилактика является и всеми признается главным направлением борьбы с преступностью.

Разрешить отмеченное противоречие попытался М. М. Бабаев, предложив ввести в научный оборот понятие «криминологическая политика». По мнению автора, данная разновидность «социальной политики ликвидации преступности» существует самостоятельно, наряду с уголовной политикой, не поглощаясь последней и даже с ней не пересекаясь. Анализ содержательной стороны криминологической политики, предпринятый М. М. Бабаевым, представляется нам плодотворным и заслуживающим самого серьезного внимания. И, напротив, крайне спорно выглядит мысль автора о том, что методы и средства уголовной и криминологической политики находятся в определенной конфронтации, что «первая борется со злом, наказывая зло, а вторая – насаждая добро и обучая добру»[63].

Думается, что бороться со злом, лишь наказывая его, а не предупреждая, есть труд, настолько же бессмысленный, насколько и бесполезный. «Еще история, – писал К. Маркс, – и такая наука, как статистика, с исчерпывающей очевидностью доказывают, что со времени Каина мир никогда не удавалось ни исправить, ни устрашить наказанием. Как раз наоборот!»[64] Может ли российская уголовная политика для достижения своих целей избирать заведомо неэффективные средства? Вправе ли она ограничивать свой предмет лишь карательными элементами? Допустимо ли сводить ее только к репрессии? На все поставленные вопросы ответ может быть только отрицательным.

Отрыв криминологической политики от уголовной выглядит искусственным. Они не могут рассматриваться как однопорядковые категории хотя бы потому, что уголовная политика определяет все основные направления, цели и средства борьбы с преступностью, в том числе меры ее предупреждения. «Разлучить» уголовную и криминологическую политику, в принципе, конечно, возможно. Но нельзя не видеть того, к чему это может привести: утрате уголовной политикой своего главного, стратегического направления и одновременно важнейшего средства достижения стоящих перед ней целей, преувеличению роли принуждения в борьбе с преступностью, усилению карательных притязаний на практике.

Вместе с тем едва ли продуктивным можно признать прямо противоположное предложение С. Ф. Милюкова рассматривать уголовную политику в рамках предмета криминологии[65].

В связи с изложенным конструктивной представляется мысль В. Н. Кудрявцева о том, что политика в сфере борьбы с преступностью включает не только уголовно-правовую, но и судебную политику, политику в сфере социальной профилактики правонарушений, уголовно-исполнительную политику[66]. Необходимо лишь уточнить, что к политике в области профилактики правонарушений как части уголовной политики относятся только меры специально-криминологического и индивидуального предупреждения. Профилактические мероприятия общесоциального характера, могущие в конечном счете влиять и на преступность, лежат, как мы уже показали выше, за рамками уголовной политики.

Закладка:

Включение в структуру последней в качестве одного из элементов политики в области профилактики преступлений создает логически завершенную конструкцию и позволяет правильно сориентировать ее в общей системе социальной политики. В самом деле, если исходить из того, что в целом единая политика государства включает в себя различные направления, в том числе и социальную политику, а она содержит в качестве элемента юридическую (правовую) политику, в которой, в свою очередь, можно выделить политику в области борьбы с преступностью, то уголовная политика, в нашем понимании, и должна сводиться к этой последней. Характерно, что в теории уголовного права зарубежных стран к предмету уголовной политики относят и профилактику. Исходным пунктом здесь служит представление, что главное в борьбе с преступностью – ее предупреждение. Такой подход к определению границ уголовной политики кажется нам наиболее перспективным, ибо борьбе с преступностью придается комплексный характер, а сама политика приобретает необходимую глубину и объемность.

В связи с этим не совсем удачным представляется предложение А. И. Зубкова именовать рассматриваемое направление борьбы с преступностью «карательной политикой». При таком подходе чрезмерный акцент делается на репрессивных, карательных элементах уголовной политики. Между тем очевидно, что ее сущность отнюдь не сводится исключительно к каре, возмездию, наказания. Кстати, и сам автор признает, что предложенный им термин в литературе (особенно научного характера) не употребляется, а имеет определенное хождение в публицистике и обиходе[67].

Таким образом,уголовная политика есть выработанная государством генеральная линия, определяющая основные направления, цели и средства воздействия на преступность путем формирования уголовного, уголовно-процессуального, уголовно-исполнительного законодательства, регулирования практики его применения, а также путем выработки и реализации мер, направленных на предупреждение преступлений. Иными словами, уголовная политика определяет стратегию и тактику борьбы с преступностью, имея в качестве конечной цели максимальное сокращение преступности на основе устранения причин и условий, ее порождающих, и используя в качестве средств уголовное, уголовно-процессуальное, уголовно-исполнительное право и меры профилактики. Дальнейшая детализация и конкретизация понятия единой уголовной политики происходят на уровне отдельных ее элементов: уголовно-правовой, уголовно-процессуальной, уголовно-исполнительной, криминологической политики. В последнее время такую трактовку понятия уголовной политики с некоторыми оговорками разделяют многие исследователи[68].

Все составные части российской уголовной политики находятся между собой в функциональной зависимости и взаимодействии. Механизм этого взаимодействия таков, что изменения в одном элементе с необходимостью влекут соответствующие изменения и в других элементах уголовной политики. Большая часть таких изменений носит локальный характер. Например, дополнение в 1996 г. системы уголовных наказаний новым видом – пожизненным лишением свободы – потребовало внесения определенных корректив в осуществление уголовно-исполнительной политики. Функциональные сдвиги могут приобретать и глобальный характер. Так, постепенное свертывание уголовной репрессии в виде лишения свободы как стратегическая установка уже сейчас требует расширения и усиления комплекса мер воздействия, не связанных с лишением свободы, и предупредительных мер, с тем чтобы в борьбе с негативным социальным явлением не создавался вакуум. Какое же место в структуре российской уголовной политики занимаетуголовно-правовая политика?

Уголовно-правовая политика представляет собой ту часть уголовной политики, которая вырабатывает основные задачи, принципы, направления и цели уголовно-правового воздействия на преступность, а также средства их достижения, и выражается в директивных документах, нормах уголовного права, актах толкования норм и практике их применения.

Российская уголовно-правовая политика, поскольку она теснейшим образом связана с уголовным правом, которое играет определяющую роль в комплексе отраслей, институтов и норм, составляющих правовую основу борьбы с преступностью, занимает доминирующее положение в структуре уголовной политики. Остальные ее части в известной мере производны от уголовно-правовой политики. Важно только иметь в виду, что не политика в своем развитии идет за правом, приспосабливается к его логике и системе, а, наоборот, право эволюционирует в направлении все более полного охвата политических установок, в реализации которых оно призвано участвовать.

Российская уголовно-правовая политика формирует законодательную базу управления борьбой с преступностью, отграничивая преступное от непреступного, уголовно наказуемое от морально порицаемого или влекущего применение других мер воздействия. От того, какой круг деяний будет объявлен преступным, какой характер наказуемости им придан, при каких условиях и на каких основаниях уголовная ответственность будет исключаться или заменяться другими мерами воздействия, зависит в конечном счете развитие уголовно-процессуальной, уголовно-исполнительной, криминологической политики. Вот почему перенос акцента на те или иные стороны борьбы с преступностью в процессе развития самой уголовно-правовой политики с неизбежностью требует внесения соответствующих корректив в осуществление других видов уголовной политики.

§ 2. Содержание уголовно-правовой политики

Содержаниеуголовно-правовой политики определяется теми задачами, которые стоят перед данным направлением политики в области борьбы с преступностью. Политика (от греческого слова politike – искусство управления государством) есть в конечном итоге участие в делах государства, определение форм, задач, содержания деятельности государства. В указанном смысле уголовно-правовая политика представляет собой ориентацию деятельности государства на борьбу с преступностью специфическими уголовно-правовыми средствами.Содержательнуюсторону уголовно-правовой политики образуют следующие элементы.

Во-первых, определение основных принципов уголовно-правового воздействия на преступность. Данные принципы, являясь отражением общих руководящих начал уголовной политики в сфере уголовного права, имеют и свои особенности.

Во-вторых, установление круга общественно опасных деяний, признаваемых преступными (криминализация), и исключение тех или иных деяний из числа преступлений (декриминализация).

В-третьих, установление характера наказуемости общественно опасных деяний (пенализация) и условий освобождения от уголовной ответственности или от наказания (депенализация).

В-четвертых, определение альтернативных наказанию мер уголовного характера (заменяющих мер), а также мер, применяемых наряду с наказанием (подкрепляющих мер). К первым из них относятся, например, принудительные меры медицинского характера, применяемые к лицам, совершившим деяние в состоянии невменяемости; ко вторым – принудительные меры медицинского характера, применяемые к лицам, осужденным за преступления, совершенные в состоянии вменяемости, но нуждающимся в лечении психических расстройств, не исключающих вменяемость.

В-пятых, толкование действующего законодательства в области борьбы с преступностью с целью выяснения и разъяснения его точного смысла.

В-шестых, направление деятельности правоохранительных органов по применению на практике институтов и норм уголовного права, выяснение их эффективности.

Некоторые криминалисты к предмету уголовно-правовой политики относят также определение путей повышения эффективности воздействия уголовно-правовых мер на правосознание населения (проблема правового воспитания). Указанная проблема, вне всякого сомнения, входит в ее предмет. С одной стороны, запрещаемое деяние должно быть не только опасным, вредоносным в реальной действительности, но и отражаться в качестве такового в общественном сознании населения. С другой стороны, сам уголовно-правовой запрет призван оказывать соответствующее воздействие на правосознание граждан. В конечном счете уголовное право тогда выполняет свои политические задачи, когда, объявляя то или иное общественно опасное деяние преступлением, воспитывает граждан в духе точного соблюдения законов и тем самым предупреждает возможность правонарушений в будущем. В обоих случаях роль правосознания в решении уголовно-политических задач очевидна. Мы не выделяем проблему правосознания и правовоспитания в самостоятельный элемент содержания уголовно-правовой политики лишь потому, что рассматриваем ее частично, в рамках второго и шестого элементов, т. е. в процессе выявления оснований уголовно-правового запрета и в ходе реализации его на практике.

Закладка:

Но как бы там ни было, бесспорно одно – содержание уголовно-правовой политики не сводится только к правотворчеству, в него входит и правоприменительная деятельность. Однако главными, основными в ее содержании являются: обнаружение тех негативных явлений, с которыми необходимо бороться уголовно-правовыми средствами, осознание потребности общества в уголовно-правовом регулировании, установление уголовной наказуемости общественно опасных деяний, ограничение круга преступного, определение характера наказуемости, мер уголовной ответственности и условий освобождения от нее. В теории центральным направлением разработки и осуществления уголовно-правовой политики справедливо считается процесс выявления и обоснования социальной обусловленности проектируемых и действующих уголовно-правовых норм, установление в системе законодательства таких статей, которые в современных условиях фактически утратили свое предназначение, практически не применяются и в силу этого не могут выполнять поставленной перед законом задачи. Речь, следовательно, идет о путях формирования системы уголовно-правовых норм, ее оптимизации, т. е. о приведении данной системы в максимальное соответствие с реальными потребностями общества в уголовно-правовом регулировании.

Однако было бы неверно полагать, что к уголовно-правовой политике следует отнести не конкретное решение вопроса об определении круга уголовно наказуемых деяний, а только тенденцию, связанную с расширением этого круга, его стабилизацией или последующим сокращением[69]. Выработать такую тенденцию невозможно без уголовно-политического подхода к определению в первую очередь круга уголовно-правовых запретов, нанесению контура, абриса, границ применения уголовной репрессии, что, кстати, является исходным моментом в формировании самой этой тенденции. Объем и содержание криминализации общественно опасных деяний определяют в конечном счете и ха рактер стратегий, которые были бы наиболее эффективными с учетом существующей в стране преступности[70].

Уголовный закон социально обусловлен. Данный вывод базируется на известном положении о том, что «общество основывается не на законе… Наоборот, закон должен основываться на обществе, он должен быть выражением его общих, вытекающих из данного материального способа производства интересов и потребностей, в противоположность произволу отдельного индивидуума»[71]. Закон создается не «на всякий случай», не «про запас», он продуцируется реальными потребностями общества в уголовном запрете и более или менее адекватно отражает их в уголовно-правовой норме. Можно все же предположить, что в силу сложности законотворческой деятельности среди принимаемых норм некоторые нормы недостаточно полно отражают нужды общества в уголовно-правовом регулировании. Дефекты норм могут заключаться и в отсутствии необходимой четкости, устойчивости и определенности правовых предписаний. Отсюда – их низкая эффективность даже в условиях безукоризненной работы правоприменительных органов. То, что это действительно так, косвенно подтверждается определенной нестабильностью современного уголовного законодательства.

Можно представить себе и обратную ситуацию, когда причины слабой «живучести» норм кроются не столько в издержках самих норм, сколько в недостатках практики их применения. В результате взаимодействия обоих факторов имеют место либо низкая применяемость отдельных норм, либо ошибки в квалификации. Сошлемся хотя бы на практику применения ст. 213 УК РФ. По делам о хулиганстве ошибки в квалификации фиксируются иногда в 46,8 % случаев. Социологические исследования показывают, что среди всех причин и условий совершения правоприменительными органами ошибок четвертое место по степени субъективной значимости занимает такой фактор, как неясность и противоречивость законодательства. По данным А. Д. Назарова, неправильное применение уголовного закона в структуре следственных ошибок составляет 15,6 %[72].

В целом, к недостаткам, снижающим эффективность правовых норм, можно отнести: несоответствие норм права объективным закономерностям жизни общества; неправильное определение целей правово го регулирования; неверный выбор правовых средств достижения целей; недостаточный учет условий действия нормы; нарушение взаимосвязи между элементами системы правового регулирования (в том числе между нормами разных отраслей законодательства); внутреннюю противоречивость нормы, чрезмерную сложность, непонятность нормы для исполнителей; неосуществимость санкции нормы и др.

Из изложенного становится ясно, что законотворческие процессы не могут быть правильно поняты и раскрыты без анализа правоприменительной практики. В последнее время в связи с необходимостью дальнейшего совершенствования действующего уголовного законодательства, его развития и обновления внимание специалистов сосредоточилось на выяснении вопросов, касающихся обусловленности уголовно-правового запрета некими причинами, побуждающими законодателя устанавливать (или отменять) уголовную наказуемость тех или иных общественно опасных деяний. В самом деле, почему из огромного множества поведенческих актов человека законодатель относит к числу преступных лишь определенные их виды? Сам законодатель ответа на вопрос не дает. Бессмысленно его искать и в действующей системе права, ибо он находится не внутри, а вне ее. Традиционный юридико-догматический анализ уголовного права как «вещи в себе» не способен, естественно, приблизить к пониманию данного вопроса. Он может быть раскрыт лишь в процессе изучения генетической природы уголовно-правовых явлений.

Не вызывает сомнения тот, ставший уже бесспорным, факт, что признание деяния преступным и уголовно наказуемым не есть произвольный акт законодателя, результат его прихоти или «игры ума». Нормотворчество в сфере уголовного законодательства не может, образно говоря, носить характер действия, «свободного в своей причине». Законодатель не устанавливает уголовную ответственность за явления, возможность возникновения которых в реальной действительности носит лишь характер потенции, и не делает этого как раз потому, что точно отразить в уголовном законе свойства таких явлений было бы невозможно.

Ограниченность законодательного усмотрения объясняется существованием причинно-следственной зависимости между некоторыми отрицательными явлениями экономического, социального, социально-психологического, криминологического характера и порождаемой ими потребностью в установлении уголовно-правового запрета. Указанная причинная зависимость является важнейшей детерминантой, обусловливающей возможность, допустимость и целесообразность принятия нового уголовного закона. Законодатель может дать правильную уголовно-правовую оценку негативным явлениям социальной действительности, только познав всю сложность взаимосвязи и взаимодействия различных звеньев в цепи анализируемых явлений. Уголовный закон лишь тогда будет эффективен, когда уголовно-правовая оценка адекватно отразит реальности социальной действительности. А это значит, что весь процесс законотворчества в сфере уголовного права должен рассматриваться как постижение объективной необходимости в установлении уголовно-правового запрета и лишь затем – как закрепление его в законе. Такой подход, разумеется, отнюдь не означает, что законодателю отводится всего лишь пассивная роль, «функция механизма, бесстрастно регистрирующего социальные импульсы и лишенного какой бы то ни было свободы действия и свободы выбора оптимального решения»[73]. Для законодателя важно не просто уловить пульс общественной жизни, но и правильно диагностировать возникшую ситуацию, с тем чтобы помочь отмиранию отживших общественных отношений и стимулировать в нужном направлении развитие новых.

При опосредованном характере законотворчества, его известной самостоятельности и неизбежной неполноте субъективного отражения объективной действительности не исключена опасность волюнтаристского подхода к процессу принятия уголовно-правовых норм. На эту опасность обращал внимание еще К. Маркс, когда писал, что «само по себе право не только может наказывать за преступления, но и выдумывать их»[74]. Современное уголовное законодательство многих стран (и Россия здесь не исключение) дает немало примеров такого рода субъективизма в праве. Даже в относительно новом УК РФ 1996 г. можно встретить отдельные законодательные пассажи, которые иначе как «псевдопреступлениями» назвать нельзя: например, незаконное использование товарного знака (ст. 180 УК), незаконное распространение порнографических материалов или предметов (ст. 242 УК). В уголовных кодексах других государств нередко встречаются такие эрзац-преступления, как: покушение на самоубийство (ст. 327 УК Нигерии; ст. 57 УК Ганы; ст. 306 УК Индии); неосторожная дипломатическая измена земле (п. 2 ст. 267 УК Швейцарии); неосторожное истязание животных (п. 2 ст. 264 УК Швейцарии); неосторожное ложное показание (ст. 3 гл. 15 УК Швеции); неосторожное укрывательство имущества (§ 303 УК Дании) и т. д.

Закладка:

К подобной умозрительности в правотворчестве приводит забвение известного положения о том, что «законодательная власть не создает закона, она лишь открывает и формулирует его», что «законодатель… должен смотреть на себя как на естествоиспытателя»[75]. Инструментом такой «естествоиспытательской» работы служит уголовно-правовая политика. Именно она лежит в основе формирования уголовно-правовых норм.

Российская уголовно-правовая политика на основе глубокого изучения объективной действительности, правильного отражения ее в директивных установках, всестороннего учета экономических, социальных, социально-психологических и криминологических требований обоснованности уголовно-правового запрета дает законодателю необходимый ориентир в его правотворческой деятельности. Законотворчество тем самым включается в сферу действия уголовно-правовой политики, а его результаты являются одной из форм объективизации ее содержания вовне. Таким образом, законодательная деятельность служит важнейшим связующим звеном между уголовной политикой и уголовным правом, а само законодательство есть квинтэссенция политики в области борьбы с преступностью.

С учетом сложного характера уголовно-политических требований к процессу законотворчества трансформация тех или иных форм социальной действительности в уголовно-правовые запреты возможна лишь на строго теоретической основе. Любая политика базируется на определенной теории. Научной основой уголовно-правовой политики в сфере законотворчества выступает теориякриминализации и пенализации.

Исследование вопросов, связанных с преступлением и наказанием, а точнее, с установлением круга преступного и определением характера наказуемости, до недавнего времени шло в основном параллельными путями, практически почти не пересекаясь. На нынешнем этапе развития политики в области борьбы с преступностью назрела настоятельная необходимость в объединении этих исследовательских «потоков», поиске точек соприкосновения между ними, создании единой теоретической концепции криминализации и пенализации деяний как составной части уголовно-правовой политики. Исходным моментом здесь должна быть мысль о том, что связь между преступлением и наказанием диалектична. Как невозможно себе представить существование понятия преступле ния, лишенного признака наказуемости, так и наказание немыслимо без преступления, ибо производно от него. Игнорирование взаимообусловленности преступления и наказания приводит либо к признанию примата наказания над преступлением, абсолютизации наказания, либо к гипертрофии преступления с отведением наказанию третьестепенной вспомогательной роли в системе мер борьбы с ним. Обе тенденции искажают истинное соотношение рассматриваемых категорий и должны быть преодолены в ходе создания теоретических основ криминализации и пенализации.

Установление уголовной наказуемости общественно опасных деяний (криминализация) и определение характера наказуемости (пенализация) связаны между собой как две стороны одного и того же процесса. Объем, характер, способы и критерии криминализации влияют на пенализационные процессы в такой же мере, в какой особенности пенализации оказывают обратное воздействие на процесс установления уголовно-правового запрета. Запрет и санкция должны быть не только сбалансированы между собой, но и согласованы с принципами уголовно-правовой политики, со всей системой действующего права.

Вновь проектируемое и уже действующее уголовное законодательство можно признать научно обоснованным, если оно, во-первых, полностью (беспробельно) охватывает круг деяний, уголовно-правовая борьба с которыми допустима, возможна и целесообразна; во-вторых, своевременно исключает уголовную наказуемость тех деяний, основания для криминализации которых уже отпали; в-третьих, адекватно отражает в характере применяемых уголовно-правовых мер характер и степень общественной опасности деяний, с которыми призвано бороться.

Дальнейший анализ уголовно-правового запрета в частности и уголовно-правовой политики в целом приводит к выводу о необходимости учета и исследования целого ряда стадий, которые проходит уголовно-правовая норма в процессе своего рождения и жизнедеятельности. Все разнообразие указанных стадий укладывается в следующую схему: а) сбор информации о наличии в реальной действительности негативных явлений, требующих уголовно-правовой борьбы с ними; б) анализ их экономической, социальной, социально-психологической и криминологической обусловленности; в) прогнозирование последствий криминализации и пенализации; г) принятие решения о целесообразности признания деяния преступным и уголовно наказуемым; д) формулирование уголовно-правовой нормы; е) издание нормы; ж) применение нормы на практике; з) анализ эффективности правоприменительной деятельности. Некоторые теоретики сводят все названные стадии, укрупняя их, к трем этапам: обусловливание, формулирование, реализация уголовно-правовых норм[76].

Не только количество, но и качество уголовно-правовых предписаний зависит от того, насколько последовательно в процессе правотворчества пройдены законодателем все упомянутые стадии, в какой мере им учтены те требования, которые предъявляются к законотворчеству на каждой из них, начиная с этапа установления оснований уголовно-правового запрета, продолжая этапом законодательной архитектоники и завершая стадией выяснения эффективности действия принятой нормы.

Анализ практики, следовательно, начинает и венчает весь процесс законотворчества. Отсюда становится понятной та роль, которую играет изучение реальных изменений социальной действительности, закономерностей и тенденций в правоприменительной деятельности для дальнейшего развития российской уголовно-правовой политики.

§ 3. Принципы уголовно-правовой политики и уголовного права

Политика, для того чтобы оправдать свое предназначение, должна быть принципиальной, иметь систему руководящих идей, начал – систему определенных принципов. Только принципиальная политика есть вместе с тем и практичная политика.

Принципиальность российской уголовно-правовой политики – это такое ее качество, благодаря которому она приобретает стабильность, устойчивость, стройность, в полном объеме раскрывает свое содержание. Понять уголовно-правовую политику без знания формирующих ее принципов невозможно: принципы в концентрированном виде выражают саму политику. В равной степени нереальна и реализация уголовно-правовой политики вне и помимо системы ее принципов: во многом она претворяется в жизнь именно через принципы, закрепленные в праве.

Далее значение принципов уголовно-правовой политики состоит в том, что сам процесс законотворческой деятельности должен преломиться сквозь призму руководящих идей уголовно-правовой политики. Прежде чем объективироваться вовне в форме закона, соответствующие подходы к совершенствованию метода уголовно-правового регулирования должны оформиться как политические установки и требования.

Эффективность уголовно-правовой нормы во многом определяется степенью учета в процессе законотворчества принципов уголовно-правовой политики. Рассматриваемые принципы не только указывают путь формирования уголовного законодательства, но и удерживают его в определенных рамках, обеспечивая необходимую стабильность и единство.

Закладка:

Значение принципов заключается и в том, что они выступают регулятором правоприменительной деятельности. Практика, ориентируясь на них, осуществляет правоприменительную деятельность не только в строгом соответствии с буквой закона, но и в согласии с духом уголовно-политических требований. Руководящие начала здесь служат в известном смысле гарантом правильности, безошибочности применения правовых предписаний. Замечено также, что эффективность реализации уголовно-правовой политики в целом и уголовного законодательства в частности в немалой степени зависит от правильного понимания гражданами основных принципов. Результаты многочисленных исследований показывают, что в сфере массового правосознания при соблюдении правовых предписаний гораздо большее значение имеет усвоение уголовно-правовых принципов, чем знание конкретных норм.

Принципиальность российской уголовно-правовой политики не вызывает сомнения. Сложность, однако, состоит в том, что она является лишь составной частью политики уголовной. Разработка же проблемы принципов в юридической литературе велась в основном применительно к этой последней. Между тем очевидно, что принципы уголовно-правовой политики не могут быть полностью сведены к принципам уголовной политики, тем более – к принципам уголовного права. Задача, следовательно, состоит в размежевании указанных групп принципов, поиске критериев отбора, формулировании руководящих начал уголовно-правовой политики, раскрытии их сущности и содержания.

В теории подпринципами уголовной политикипонимаются основные положения, руководящие идеи, лежащие в основе борьбы с преступностью. Считалось, что они вырабатываются на основе научного познания закономерностей в сфере этой борьбы и выражаются в директивных документах и законодательных актах государства, представляя собой определенные требования, которым должны соответствовать все меры борьбы с преступностью, нормы соответствующих отраслей права и практика их применения, вся деятельность по борьбе с преступностью (П. С. Дагель, Н. А. Беляев, Н. И. Загородников). С небольшими модификациями подобные формулировки встречаются и в работах других ученых. Однако суть не в формулировках, а в тех положениях, которые различные криминалисты относят к категории принципов уголовной политики. Как «не повезло» в свое время принципам уголовного права, так не все благополучно сейчас и с определением принципов уголовной политики. Трудно найти двух авторов, которые сошлись бы во мнении относительно числа этих принципов, не говоря уже об их содержании. Как точно заметил М. И. Ковалев, «стадию, на которой находится работа, можно охарактеризовать как “стадию одиночных и неорганизованных поисков”, когда каждый исследователь блуждает в хаотическом нагромождении материала, “выуживает” отдельные правовые понятия, определения, специфические черты и на свой страх и риск “награждает” их титулами принципов уголовного права»[77]. То же самое, но с еще большим основанием он мог бы сказать сегодня о положении дел в исследовании принципов уголовной политики.

Категория «принцип» означает основное исходное положение какой-либо теории, учения, науки, мировоззрения, политической организации и т. д. Принципы в праве отражают воплощенные в нем юридические идеи, которые являются отправными в законодательстве и правоприменении. Принципы уголовной политики имеют ту отличительную от принципов права особенность, что они не всегда оформлены в виде правовых норм; нередко они закрепляются в директивных документах. Принципы уголовно-правовой политики, отражая в общих чертах принципы уголовной политики, представляют собой конкретизацию последних применительно к данному ее направлению. Отсюда становится ясно, что принципы уголовно-правовой политики необходимо отличать как от принципов уголовной политики, так и от принципов уголовного права.

Под принципами уголовно-правовой политики мы понимаем закрепленные в директивных установках и нормах уголовного права основополагающие, руководящие идеи и начала в области борьбы с преступностью, направляющие процесс формирования уголовно-правовых средств ведения этой борьбы и практику их применения.Рассматриваемые принципы входят в качестве подструктуры в систему руководящих начал уголовной политики. В иерархии этих начал они занимают особое место. Во-первых, указанные группы принципов соотносятся как общее и особенное (отдельное). Так, уголовно-политический принцип гуманизма в уголов но-правовой политике проявляется отчасти в виде принципа справедливости. Во-вторых, принципы уголовно-правовой политики с учетом ведущего места, которое она занимает в структуре уголовной политики, играют определяющую роль в формировании многих принципов других направлений политики в области борьбы с преступностью. Например, принцип дифференциации ответственности в уголовно-исполнительной политике получает дальнейшее развитие в виде принципа дифференциации отбывания наказания. Таким образом, прослеживается определенная взаимообусловленность указанных принципов как по вертикали, так и по горизонтали.

Соотношение принципов уголовно-правовой политики и уголовного права выражается в том, что первые из них: а) закрепляются, как уже отмечалось, не только в нормах права, но и в директивных документах; б) определяют как характер уголовного законодательства, так и практику его применения; в) входят в число «образующих» («составляющих») принципов уголовного права. По способу выражения, характеру и содержанию принципы уголовно-правовой политики качественно отличаются от принципов уголовного права, и в этом смысле именно они лежат в основе формирования последних, а не наоборот.

Принципы уголовного права берут свое начало в принципах уголовно-правовой политики, конкретизируя и детализируя их, насыщая правовым материалом. Но поскольку в гносеологическом плане теорией вначале была разработана система принципов уголовного права и лишь затем – уголовно-правовой политики, последние чисто терминологически нередко обозначаются понятиями, которые в правосознании юриста уже неразрывно связаны с представлением о принципах именно уголовного права. Этот терминологический дуализм не должен вводить в заблуждение. Не все принципы уголовного права «приобрели» статус уголовно-политических, но все руководящие идеи уголовно-правовой политики имеют принципиальное значение для данной отрасли права. Если рассматривать право как атрибут политики (а так оно и есть на самом деле), то с необходимостью следует, что основополагающие принципы политики одновременно суть и фундаментальные принципы права.

Принципы российского уголовного права впервые получили свое законодательное закрепление в УК РФ 1996 г. К таковым законодатель отнес принципы: законности (ст. 3 УК), равенства граждан перед законом (ст. 4 УК), вины (ст. 5 УК), справедливости (ст. 6 УК) и гуманизма (ст. 7 УК)[78]. Следует заметить, что ни в одном УК стран Западной Европы нет подобного перечисления принципов. Указанное обстоятельство, а также ряд дефектов в законодательном описании конкретного содержания каждого принципа дали повод ряду авторов усомниться в обоснованности включения принципов уголовного права в УК РФ. По их мнению, этот шаг законодателя есть явный пережиток прежнего советского УК[79]. Поэтому целесообразнее было бы рассматривать упомянутые принципы в рамках доктрины уголовного права или уголовно-правовой политики.

Принципы уголовно-правовой политики должны отражать не только общие политические установки, идеи, основные начала в сфере борьбы с преступностью уголовно-правовыми средствами, но и включать в себя то особенное, что характерно именно для уголовного права как отрасли права. К системе принципов уголовно-правовой политики важно отнести только те положения, в которых раскрывается главное, основное, существенное в ее содержании. Таким наиболее существенным моментом в содержании уголовно-правовой политики является, с нашей точки зрения, комплекс вопросов, связанный с криминализацией (декриминализацией), пенализацией (депенализацией) общественно опасных деяний, т. е. с определением магистральных направлений, перспектив развития уголовного законодательства, оснований, характера, объемов и пределов применения мер уголовно-правового воздействия.

С учетом изложенного к принципам уголовно-правовой политики можно, на наш взгляд, отнести принципы экономии репрессии, целесообразности, неотвратимости ответственности, дифференциации и индивидуализации ответственности и наказания, справедливости.

Принцип экономии репрессии(ограничение ее «минимальнейшим минимумом») имеет основополагающее значение для уголовно-правовой политики. Свое выражение он находит на всех стадиях ее реализации. На стадии законотворчества его осуществление означает отнесение к числу преступных и уголовно наказуемых только тех деяний, с которыми действительно необходимо бороться уголовно-правовыми средствами. Степень общественной опасности этих деяний должна быть столь высокой, что применение иных мер правового воздействия оказывается малоэффективным и в конечном итоге – безрезультатным. В тех случаях и ситуациях, когда положительный социальный эффект борьбы с такого рода деяниями достижим применением менее жестких мер, использование уголовной репрессии становится расточительным.

Закладка:

Принцип экономии репрессии означает, что даже при наличии всех оснований для криминализации, при обоснованной целесообразности установления уголовно-правового запрета последний должен содержать в качестве наказания такую его меру, которая ограничена минимальнейшим числом карательных элементов, необходимых и достаточных для достижения поставленных перед уголовным законом целей. Создание в процессе установления уголовно-правового запрета «запаса прочности» в виде чрезмерно суровых санкций, не соответствующих характеру и степени общественной опасности деяния, также ведет к излишней расточительности уголовной репрессии и является грубым нарушением принципа ее экономии. Уголовно-правовые нормы, принятые с нарушением принципа экономии репрессии, будут либо социально неоправданны, либо несовершенны.

На стадии применения норм принцип экономии репрессии реализуется в выборе правоприменителем таких уголовно-правовых средств воздействия на преступника и в таком объеме, которые с наименьшими затратами могут привести к наибольшему эффекту. Эффектом в данном случае будет служить достижение целей, стоящих перед уголовным наказанием. Эффект этот может быть достижим и без реального применения наказания. Если при прочих равных условиях имеются основания для освобождения лица от уголовной ответственности и (или) от наказания, приоритет должен отдаваться освобождению, а не привлечению к ответственности и наказанию, что прямо вытекает из требования принципа экономии уголовной репрессии. Иными словами, при всем разнообразии имеющихся у правоприменителя средств воздействия на нарушителя уголовно-правового запрета он должен выбрать из них наименее репрессивное для достижения в данном конкретном случае положительного результата. Принцип экономии уголовной репрессии, следовательно, имеет еще и то значение, что правильное понимание его практическими работниками позволило бы преодолеть еще встречающиеся на практике случаи квалификации «с запросом», назначения неоправданно суровых наказаний, а также помогло бы выработать у правоприменителей психологическую установку на сдерживание карательных притязаний.

Принцип экономии уголовной репрессии последовательно реализуется в процессе осуществления уголовно-правовой политики. Это выражается в декриминализации отдельных преступлений, усилении депенализационных процессов, ориентации на более широкое применение на практике видов наказаний, альтернативных лишению свободы. Следует только иметь в виду, что на нынешнем этапе развития уголовно-правовой политики экономия репрессии может и должна осуществляться лишь в тех пределах, которые не колеблют ее целей.

Рассматриваемый принцип тесно переплетается с другим –принципом целесообразности. Он, в частности, как раз и означает, что применение мер уголовно-правового воздействия должно сообразовываться с целями, стоящими перед уголовной репрессией. При осуществлении уголовно-правовой политики важно не только не впасть в ригоризм, но и избежать другой крайности – чрезмерной либерализации репрессии. Одинаково неверным было бы как придание мерам уголовно-правового воздействия характера возмездия или воздаяния, так и не знающая пределов и границ их гуманизация. Рамки уголовной репрессии, виды и характер мер воздействия, а также их выбор и применение на практике определяются с помощью принципа целесообразности. Конечной целью разработки и применения данных мер являются, как известно, сдерживание преступности, удержание ее в контролируемых государством рамках; промежуточными целями служат восстановление социальной справедливости, исправление преступников, общая и частная превенция.

Учет указанных целей, реализация принципа целесообразности осуществляются как в правотворческой, так и в правоприменительной деятельности. Криминализация деяний будет оправданной лишь тогда, когда законодатель придет к обоснованному выводу о целесообразности установления уголовно-правового запрета. В идеале все, что законно, должно быть и целесообразно. Именно законность должна нести в себе высшую целесообразность. Но в реальной действительности в силу ряда причин (несоответствие запрета изменившемуся характеру потребностей общества в уголовно-правовом регулировании, издержки нормотворчества и т. д.) это соотношение иногда нарушается. В результате все еще продолжающее оставаться законным уже перестает быть целесообразным. Однако нарушение закона не может быть оправдано ссылками на его нецелесообразность. Отмеченное диалектическое противоречие в соответствии с принципом целесообразности устраняется самим законодателем либо путем декриминализации отдельных деяний, либо в процессе совершенствования уголовно-правовых норм.

В сфере правоприменения рассматриваемый принцип обычно сводится к учету целей наказания. Столь узкая трактовка неприемлема даже с позиций оценки его как принципа уголовного права. В еще большей степени подобная интерпретация обедняет содержание данного принципа, если рассматривать его в контексте уголовно-правовой политики. Следует поэтому поддержать тех авторов, по мнению которых реализация принципа целесообразности уголовной ответственности предполагает: а) освобождение от уголовной ответственности, если ее цели достигнуты досрочно; б) замену уголовной ответственности принудительными мерами воспитательного характера, когда цели уголовной ответственности могут быть достигнуты таким путем; в) смягчение уголовной ответственности, если это сообразуется с ее целями; г) усиление уголовной ответственности, если это отвечает задачам и целям борьбы с преступностью. К сказанному можно, пожалуй, добавить необходимость учета в процессе реализации принципа целесообразности еще и мер «подкрепляющих» в тех случаях, когда это диктуется конкретными задачами уголовно-правовой политики в сфере борьбы с антиобщественным поведением лиц определенных категорий.

Итак, в соответствии с принципом целесообразности все меры уголовно-правового воздействия должны быть установлены в законе, применены и исполнены таким образом, чтобы в максимальной степени обеспечить достижение тех целей, которые перед ними ставятся.

Идея неотвратимости ответственности, так же как и экономии репрессии, ее целесообразности, относится к числу принципиальных положений в области теории уголовно-правовой политики. Говоря о «неотвратимости ответственности», следует придавать данному понятию широкий смысл. Анализ действующего уголовного законодательства приводит к мысли, что указанный принцип включает в себя необходимость: выявления всех без исключения преступлений, совершаемых в реальной действительности; привлечения к уголовной ответственности всех лиц, виновных в совершении преступлений; применения к каждому из них мер уголовного наказания, либо мер, его заменяющих, либо, наконец, освобождения от уголовной ответственности и (или) от наказания в случаях и на основаниях, предусмотренных уголовным законом; возмещения причиненного преступлением вреда там, разумеется, где это возможно. В конечном счете принцип неотвратимости призван продемонстрировать социально неустойчивым элементам «невыгодность» нарушения уголовного закона.

Поскольку раскрытие преступлений, а также привлечение к уголовной ответственности всех лиц, виновных в их совершении, возмещение вреда являются в большей мере задачей уголовно-процессуальной политики, остановимся лишь на тех аспектах этой проблемы, которые непосредственно касаются интересующей нас темы. Возможности уголовной юстиции в борьбе с преступным поведением не безграничны. Механизм уголовной юстиции может работать в оптимальном режиме лишь при определенном уровне и состоянии преступности в стране. Отнесением тех или иных деяний к кругу преступного и уголовно наказуемого законодатель косвенно влияет на колебания уровня преступности. Необоснованная криминализация того или иного деяния (скажем, чрезмерно распространенного) может привести к ситуации, когда правоохранительные органы при всей добросовестности не смогут выявить и раскрыть все эти деяния, признанные уже преступлениями, привлечь к уголовной ответственности всех виновных в их совершении лиц и тем самым не реализуют в полном объеме принцип неотвратимости ответственности. Следует также иметь в виду, что отвлечение людских и материальных ресурсов на борьбу с такого рода псевдопреступлениями почти неизбежно ведет к распылению сил и средств, к снижению эффективности борьбы с другими видами антиобщественного поведения, что, в свою очередь, чревато подрывом принципа неотвратимости ответственности уже по данным категориям преступлений.

Закладка:

Все указанные моменты свидетельствуют о том, что уже на уровне нормотворчества рассматриваемый принцип имеет чрезвычайно важное значение для уголовно-правовой политики. Именно она должна ориентировать законодателя на принятие лишь таких уголовно-правовых запретов, нарушение которых поддается, помимо прочего, учету, выявлению, раскрытию, изобличению всех виновных имеющимися в данный момент в государстве силами и средствами. В противном случае другие направления уголовной политики могут быть поставлены перед непреодолимыми трудностями.

С наибольшей наглядностью принцип неотвратимости ответственности реализуется в процессе применения к виновным мер уголовно-правового воздействия – уголовного наказания (а также подкрепляющих его мер) или альтернативных ему мер (заменяющие меры, виды освобождения от уголовной ответственности или от наказания).

Применением к преступнику санкции уголовно-правовой нормы решается классический вариант проблемы «преступление и наказание». Наказание в этом случае выступает неизбежным следствием совершенного преступления, оно призвано разрушить реально имеющуюся или потенциально возможную убежденность преступника или других лиц в безнаказанности антиобщественного поведения. Чем неотвратимее наказание будет следовать за каждым фактом совершенного преступления, тем иллюзорнее будет становиться такого рода убежденность. Как заметил по этому поводу Ч. Беккариа, «уверенность в неизбежности хотя бы и умеренного наказания произведет всегда большее впечатление, чем страх перед другим, более жестким, но сопровождаемым надеждой на безнаказанность»[80].

Однако свести принцип неотвратимости ответственности к одному только реальному применению наказания за совершенное преступление – значило бы существенно его обеднить. Принцип неотвратимости ни в коей мере не пострадает, а в некоторых случаях даже выиграет, если следствием совершения отдельных преступлений будет применение к преступнику не реального наказания, а иных мер уголовно-правового воздействия. Главное, чтобы без реакции государства не остался ни один случай совершенного преступления, чтобы обязательно наступили юридические последствия его совершения. Выбор же конкретной меры такого воздействия – вопрос не столь принципиальный. Если подходить к нему с точки зрения моральной оценки наказания, то неприменение именно уголовного наказания, а применение мер, его заменяющих, вовсе не означает безнаказанности. Важно к тому же учитывать тесную взаимосвязь принципов уголовно-правовой политики: они не могут противоречить друг другу. Если принцип экономии уголовной репрессии диктует необходимость ограничивать наказание «минимальнейшим минимумом», то выражением принципа неотвратимости ответственности должно стать применение только той ее разновидности и в таких пределах, которые не противоречат принципу экономии. В крайних вариантах это может означать переход от реального применения наказания к освобождению от него или даже от уголовной ответственности в целом.

Тот факт, что в уголовном законе содержатся, а на практике широко применяются различные виды освобождения не только от наказания, но и от уголовной ответственности, заставляет по-новому подойти к оценке принципа неотвратимости ответственности. Вопрос здесь заключается в следующем: можно ли, строго говоря, считать принцип неотвратимости ответственности реализованным в тех случаях, когда лицо освобождает ся от уголовной ответственности, например в связи с деятельным раскаянием или примирением с потерпевшим?

В теории мы не находим однозначного ответа на поставленный вопрос. Вряд ли удачной можно признать попытку некоторых ученых под принципом неотвратимости уголовной ответственности понимать не то, что каждое преступление механически должно влечь за собой уголовное наказание, а то, что за каждое преступление предусмотренавозможностьприменения уголовного наказания. Здесь не учитывается, что фактически в рассматриваемых случаях уголовная ответственность не наступает, принцип же сформулирован как неотвратимость именно уголовной ответственности.

Более перспективным выглядят предложения тех криминалистов, которые в дальнейшем с учетом сложившихся реальностей рекомендуют именовать этот принцип принципом «неотвратимости мер борьбы с преступностью». Мы разделяем эту точку зрения, считая, что внесением некоторых корректив в название принципа мы не колеблем его сути, а лишь устраняем очевидное, бросающееся в глаза противоречие между формой и содержанием. Думается все же, что для целей российской уголовно-правовой политики больше подходит термин «неотвратимость мер уголовно-правового воздействия», поскольку он ближе к уголовно-правовой материи и в то же время охватывает все виды освобождения от уголовной ответственности и наказания[81].

Сутьпринципа дифференциации и индивидуализации ответственности и наказания[82] заключается в том, что уголовная репрессия не должна носить уравнительный характер. Как нет двух абсолютно идентичных преступлений, а также совершенно тождественных их исполнителей, так и не должно быть одномасштабного, усредненного подхода к различным категориям преступлений и преступников. Это достигается благодаря осуществлению принципа дифференциации. Он означает на законодательном и правоприменительном уровнях необходимость разработки и применения соответственно строгих мер уголовно-правового воздействия к лицам, совершающим особо тяжкие и тяжкие преступления, опасным и злостным преступникам и сравнительно мягких мер – к лицам, совершающим преступления небольшой и средней тяжести, ситуативным и случайным преступникам[83].

При этом уже на стадии законотворчества крайне важно иметь такую классификацию преступлений, которая давала бы практике четкие ориентиры в применении различных мер уголовно-правового воздействия к различным категориям преступников в зависимости от характера совершенного деяния. Той же цели должна служить выработка законодателем дозированных (опять-таки в зависимости от особенностей деяния и деятеля) видов и размеров наказаний, видов освобождения от него, разного рода заменяющих и подкрепляющих мер. В ходе реализации принципа дифференциации характер первоочередной задачи приобретает в настоящее время проблема сбалансирования криминализационных и пенализационных процессов с процессами правотворческой деятельности и между собой, оптимального соотношения общих и специальных уголовно-правовых норм, поиска зависимостей и корреляций между свойствами преступления и мерами наказания за него, правильного отражения в законе объективно существующей связи между этими правовыми явлениями, соподчинения различных видов наказаний в Общей части уголовного законодательства, преодоления противоречий и разнобоя в оценке наказанием степени тяжести отдельных преступлений – в Особенной части.

На стадии применения норм уголовного права на первый план выступает требование индивидуализации ответственности и наказания, что предполагает тщательный учет и оценку правоприменителем характера и степени тяжести совершенного преступления, особенностей личности преступника, ситуации, причин и условий, приведших к совершению преступления, смягчающих и отягчающих обстоятельств – словом, всего того, что в соответствии с действующим уголовным законодательством подлежит выяснению для принятия обоснованного решения о выборе той или иной меры уголовно-правового воздействия. В указанных формах и происходит индивидуализация уголовной ответственности и наказания, завершая собой реализацию рассматриваемого принципа.

Принцип справедливостилишь в последнее время стал называться в числе принципов уголовного права. Представляется, что с большим основанием его следует отнести к принципам уголовно-правовой политики.

Идея справедливости, будучи морально-этической категорией, гносеологически вначале была воспринята политическими учениями и затем уже перешла в правовые теории. По Сократу и Платону, – а они были одними из первых интерпретаторов данной категории, – справедливость есть воздаяние каждому по заслугам и вместе с тем умерение силы мудростью. Неразрывна связь понятия справедливости с правом, правопорядком, юридической ответственностью.

Безусловно, и уголовное право в современном обществе как неотъемлемая часть правопорядка несет на себе печать справедливости. В соответствии с идеей справедливости устанавливаются в законе уголовно-правовые запреты, которые в негативной форме определяют обязательные для всех правила поведения и допустимые его границы. Отсюда, например, синонимом слова «справедливый» является «правый», а понятию «справедливость» эквивалентен термин «правосудие». Справедливость, следовательно, служит тем звеном, которое соединяет право с моралью.

Закладка:

Однако отнесение справедливости к принципам уголовно-правовой политики позволяет вывести ее за узкие правовые рамки, наполнить эту категорию политико-правовым содержанием, подчеркнуть то важное политическое значение, которое придается идее справедливости в борьбе с преступностью на современном этапе развития общества.

Справедливость как принцип уголовно-правовой политики имеет многогранное проявление. В. Н. Кудрявцев и С. Г. Келина считают, что существуют по крайней мере три уровня такого проявления: справедливость назначения наказания, справедливость определения санкции, справедливость формирования круга преступных деяний[84]. На наш взгляд, точнее было бы говорить о двух сферах проявления принципа справедливости – правотворческой и правоприменительной деятельности. В этом случае становится очевидным, что в сфере деятельности по применению норм права реализуется не только принцип справедливости назначения наказания, но и некоторые другие его разновидности.

Уже при определении круга преступного, т. е. в процессе криминализации, законодатель должен учесть, помимо прочих моментов, исторически сложившиеся представления о добре и зле, справедливости и несправедливости, иные ценностно-ориентационные моральные и этические категории. Невиновное причинение вреда не подверглось криминализации не потому, что принцип виновной ответственности выведен экспериментально (принцип эффективности), а потому, что идея объективного вменения, наказания без вины глубоко чужда современным этическим, идеологическим, моральным ценностям (принцип справедливости)[85].

В процессе криминализации тех или иных деяний законодатель вынужден учитывать, насколько справедливым будет выглядеть уголовно-правовой запрет в глазах общественного мнения, будет ли он воспринят в качестве такового обыденным правосознанием. Например, при всем резко отрицательном отношении в обществе к суициду установление уголовной ответственности за самоубийство для лиц, чья попытка к нему оказалась неудачной, было бы явным нарушением принципа справедливости.

Из истории отечественной уголовно-правовой политики известно, что в уголовном законодательстве существовали отдельные нормы (например, ст. 1406 УК РСФСР 1926 г., предусматривавшая ответственность за самоаборт), которые еще при их «жизни» субъективно воспринимались населением как несправедливые. «Критерий справедливости, – подчеркивал В. Н. Кудрявцев, – представляет собой достаточно точный и, можно сказать, чуткий эталон для оценки степени соответствия той или иной социальной нормы общественным интересам»[86]. Уголовно-правовая норма, не отвечающая по каким-то причинам принципу справедливости, – в результате ли дефектов криминализации или вследствие изменившейся обстановки, подлежит безусловной отмене. Это тем более важно отметить, поскольку, как показывают проведенные исследования, самым действенным мотивом среди всех, удерживающих людей от совершения преступления, является их согласие с законами, а наименее действенным – боязнь подвергнуться наказанию. Следовательно, приходят к обоснованному выводу многие криминалисты, стимулятором правомерного поведения по общему правилу выступает внутренняя убежденность в справедливость и целесообразность уголовно-правового запрета. Исследования других авторов также показывают, что от 80 до 95 % опрошенных ими граждан убеждены в том, что законы соблюдаются, прежде всего, потому, что они справедливы.

Учет принципа справедливости столь же необходим и в процессе пенализации общественно опасных деяний (причем не только в законе, но и на практике), ибо наказания за преступления должны адекватно отражать нравственные воззрения народа на преступления, лиц, их совершающих, на меры борьбы с ними. Вся система уголовных наказаний, их виды, основания и порядок применения покоятся на принципе справедливости. «Возложение ответственности за нарушение правовой нормы, – пишет Н. С. Малеин, – как масштаба нравственного справедливого поведения справедливо, поскольку само правонарушение есть несправедливость, ее отрицание правонарушением». И далее автор продолжает: «Ответственность, справедливое наказание (в меру содеянного) являются реакцией общества, государства на нарушение справедливости и направлены на защиту справедливости»[87]. В приведенном высказывании точно отражена диалектическая связь между правонарушением, ответственностью за него и наказанием как средством восстановления нарушенного принципа справедливости. Уголовная репрессия служит в данном случае гарантом соблюдения принципа социальной справедливости, ибо она призвана применяться всякий раз, как только обнаруживается посягательство на его незыблемость, на неприкосновенность охраняемых государством общественных отношений. Но и сама репрессия при этом должна быть воплощением справедливости.

Отсюда особые требования должны предъявляться к конструированию санкций уголовно-правовых норм: именно в них в концентрированном виде заключена идея справедливости наказания как средства восстановления нарушенного принципа справедливости[88]. В действовавшем в недавнем прошлом уголовном законодательстве санкции не всех норм отвечали данным требованиям. Наиболее очевиден был изъян в ситуациях, когда в одном и том же преступлении усматривалась вина двух субъектов, относящихся к разным категориям. Так, в практике Трибунала Тихоокеанского флота зафиксирован случай, когда виновниками кораблекрушения (причем в одинаковой степени) были признаны судоводители двух столкнувшихся судов. Оба были приговорены к максимальным срокам наказания, предусмотренным санкциями соответствующих норм, при этом старший помощник капитана гражданского судна Н. осужден по ч. 1 ст. 85 УК РСФСР к 15 годам, а командир под водной лодки Л. по ст. 254 УК РСФСР – к 10 годам лишения свободы. «Нравственная сила закона в подобных случаях подвергается явно ненужному испытанию, – писал И. И. Карпец, – ибо при таком наказании нарушается принцип справедливости»[89].

Исходя из принципиального положения ст. 6 УК РФ, в которой сказано, что наказание, применяемое к лицу, совершившему преступление, должно быть справедливым, осуществляется реализация уголовно-правовой политики в процессе практической пенализации, т. е. в ходе применения наказания в судебной практике. Именно здесь чаще всего оперируют термином «справедливость» (справедливый приговор, справедливое наказание, справедливое возмездие и т. д.). Именно в этой сфере принцип справедливости проявляет себя с наибольшей наглядностью и убедительностью, что, очевидно, дало основание А. М. Яковлеву заключить: «Без принуждения уголовное правосудие было бы бессильным, без воспитания – бесчеловечным. Однако без справедливости правосудие вообще перестало бы существовать»[90].

Выражением принципа справедливости в вышеуказанном смысле является и широкое применение на практике различных видов освобождения от уголовной ответственности и наказания. Депенализацию нельзя рассматривать как изъятие из принципа справедливости, она не колеблет, не ущемляет его. Напротив, воплощением справедливости будет как раз неприменение наказания там, где в этом не испытывается никакой потребности. В подобных ситуациях происходит взаимная трансформация принципов справедливости, дифференциации и индивидуализации ответственности и наказания. Первый из них реализуется через второй, а тот, в свою очередь, служит показателем первого. Так происходит взаимообогащение принципов уголовно-правовой политики. Значение принципа справедливости особенно возрастает в связи с усилением внимания к выяснению роли «человеческого фактора» во всех сферах жизни общества, в том числе и к таким своеобразным разновидностям этого «фактора», как правонарушитель и потерпевший.

Закладка:

§ 4. Криминализация и декриминализация

Понятие криминализации и декриминализации.Исследование вопросов криминализации и декриминализации следует начать с выяснения их юридической природы, определения самих понятий.

Криминализация есть процесс выявления общественно опасных форм индивидуального поведения, признания допустимости, возможности и целесообразности уголовно-правовой борьбы с ними и фиксации их в законе в качестве преступных и уголовно наказуемых.[91]

Соответственнодекриминализацию можно определить как процесс установления оснований отпадения общественной опасности деяний, признания нецелесообразности уголовно-правовой борьбы с ними и отмены их уголовной наказуемости.

Таким образом, криминализацию и декриминализацию можно рассматривать и в динамике (как процесс), и в статике (как результат этого процесса). Такой подход позволяет лучше уяснить социальную значимость рассматриваемых категорий. Социальная функция процесса криминализации выражается в том, что уголовный закон, объявляя то или иное деяние преступным, очерчивает круг социальных ценностей, охраняемых государством. Одновременно закон формулирует и антиценности, т. е. определяет те виды поведения, которые этим ценностям противостоят. В этом и заключены позитивный и негативный аспекты криминализации. Актом декриминализации законодатель снимает «табу» с тех или иных форм поведения, признавая их не представляющими большой опасности для общества, а следовательно, и непреступными.

Криминализация, если ее рассматривать в динамике, как процесс, включает в себя ряд стадий, в целом соответствующих тем, которые проходит норма в процессе законотворчества. Последняя стадия процесса криминализации одновременно является и его результатом. Результат выражается в создании системы уголовно-правовых норм, фиксирующих круг преступного и уголовно наказуемого.

Декриминализациятакже представляет собой процесс, однако он прямо противоположен предыдущему. Последовательно проходя те же стадии, декриминализация завершается иным результатом – исключением деяния из круга преступного и отменой его уголовной наказуемости. В теории декриминализацию нередко именуют криминализацией «со знаком минус»: деяния декриминализируются тогда, когда отпадают основания для их криминализации. При этом декриминализация может осуществляться в двух формах: исключение уголовной наказуемости деяния сопровождается либо признанием такого поведения правомерным, непорицаемым, либо переводом его в разряд административного, дисциплинарного или гражданско-правового деликта.

Криминализацию и декриминализацию условно можно представить как дорогу с двусторонним движением. На одних этапах развития уголовно-правовой политики усиливается движение в направлении расширения круга преступного, на других – возрастает интенсивность встречного потока.

Уголовно-правовой запрет порождается объективными потребностями общества в уголовно-правовой охране общественных отношений. Форма его выражения в законе должна соответствовать содержанию запрещаемого деяния. Опасность несоответствия подстерегает на любой стадии процесса криминализации либо как следствие недостаточно полного учета тех или иных факторов или ошибочного прогноза, либо как результат несовершенства законодательной техники. Недостатки уголовно-правового законотворчества, издержки криминализации могут привести к двум противоположным, но одинаково нежелательным последствиям: пробельности в уголовной наказуемости или, наоборот, к ее чрезмерности, избыточности.

В первом случае незащищенность определенных общественных отношений уголовно-правовыми средствами на фоне реально причиняемого им вреда нередко толкает к поиску не предусмотренных законом альтернатив. Все они умещаются в интервале от просто самосуда до «натяжек» в квалификации и плохо скрытой аналогии. Так, до принятия в 1981 г. ст. 1562 УК, установившей ответственность за получение незаконного вознаграждения от граждан за выполнение работ, связанных с обслуживанием населения, многие рядовые работники сферы торговли и обслуживания, не будучи должностными лицами, привлекались тем не менее к ответственности за поборы с граждан по статьям о должностных преступлениях. Сошлемся в качестве примера и на практику квалификации как хулиганских действий или умышленного уничтожения личного имущества граждан случаев жестокого обращения с животными (живодерства), которая имела место до принятия УК РФ 1996 г. По ст. 206 УК РСФСР нередко квалифицировались и действия подростков, угонявших колхозных или совхозных лошадей, хотя и было очевидно, что далеко не все эти действия совершались по хулиганским мотивам. Следует заметить, что состав хулиганства уже давно играет роль «запасного выхода», к которому практика прибегает всякий раз, как только обнаруживается пробел в законе. Фактически это приводит к возрождению в завуалированной форме аналогии, принципиально чуждой российскому уголовному праву. Ясно, что от подобных паллиативов практика борьбы с преступностью должна быть очищена.

Не меньший вред таит в себе и так называемая криминализационная избыточность – перенасыщенность законодательства уголовно-правовыми запретами, необходимость в которых уже отпала или даже не существовала вовсе. Криминализация с «запросом» подрывает сразу два принципа уголовно-правовой политики: принцип экономии уголовной репрессии, поскольку к ответственности привлекается неоправданно большое число граждан, и принцип неотвратимости ответственности, поскольку еще чаще такой закон на практике применяться перестает.

Социологическими исследованиями установлено, что ст. 200 УК РФ 1996 г. применялась не более чем в 12–15 % случаев от общего числа выявленных обманов потребителей. С учетом высокой латентности этой категории преступлений последовательная реализация уголовно-правового запрета привела бы к необходимости ежедневно возбуждать множество уголовных дел по ст. 200 УК (вероятно, именно в силу указанного обстоятельства данное деяние в 2003 г. было декриминализировано). Примерно ту же картину можно было бы наблюдать, пойди сейчас практика на бескомпромиссное применение норм, предусматривающих уголовную ответственность за отказ в предоставлении гражданину информации (ст. 140 УК), уклонение гражданина от уплаты налога путем непредставления декларации о доходах (ч. 1 ст. 198 УК). Криминализационной избыточностью страдают и некоторые другие нормы действующего уголовного законодательства. Неудивительно, что такие нормы либо не применяются, либо служат препятствием, которое общество различными путями обходит.

Нельзя, однако, не учитывать, что неприменяемость отдельных уголовно-правовых норм на фоне широкой распространенности запрещаемых ими деяний может подорвать престиж и авторитет уголовного закона как такового, ибо в общественном сознании может укрепиться уверенность в бессилии и недейственности уголовного права вообще.

Отмеченные теневые стороны процесса криминализации могут и должны быть устранены на основе глубокого и всестороннего изучения социальной действительности и адекватного отражения ее в уголовных законах. Юридическая регламентация человеческого поведения в сфере криминализации должна иметь разумные пределы, а система социального контроля должна воспринимать результаты этой регламентации и чутко реагировать на них, изменяя методы и пределы воздействия на общественные отношения в зависимости от изменения задач социального контроля в процессе развития общества[92]. Причем соответствующие коррективы могут быть внесены только законодателем, ибо лишь ему принадлежит исключительное право нормотворчества. Поскольку криминализация есть исключительная прерогатива законодателя, устранение выявленных несоответствий должно осуществляться не «корректированием» правовых предписаний их исполнителями, а путем внесения в законодательство изменений соответствующими органами государства. Практика же как более гибкий инструмент уголовно-правовой политики должна диагностировать всякого рода аномалии в системе действующего уголовного законодательства и своевременно информировать о них правотворческие органы.

В недавнем прошлом (до принятия УК РФ 1996 г.) низкая эффективность отдельных уголовно-правовых норм вызывалась не столько пробельностью законов и даже не столько их техническим несовершенством, сколько чрезмерно широкой криминализацией, что с неизбежностью вело к недостаточной результативности уже действовавших норм.

Уровень уголовно-правового регулирования подвержен определенным колебаниям не только в результате взаимодействия криминализационных и декриминализационных процессов, но и вследствие изменений интенсивности криминализации. Такого рода изменения, не затрагивая объема криминализации, отражают меняющуюся законодательную оценку характера и степени общественной опасности деяния. Изменение интенсивности криминализации осуществляется путем выделения квалифицированных или привилегированных составов, введения в диспозицию норм некоторых дополнительных признаков, характеризующих те или иные элементы состава преступления. Изменения, колеблющие уровень криминализации, не являются однозначными: они могут усиливать интенсивность криминализации (когда в норму вводятся новые квалифицирующие признаки), а могут ее ослаблять (когда в норму вводятся привилегированные составы или исключаются квалифицированные). Внесением подобных законодательных корректив сфера уголовно-правовой репрессии не сужается и не расширяется, проис ходит лишь перенос акцента на усиление либо смягчение борьбы с отдельными видами и проявлениями ранее криминализированного антиобщественного поведения.

Закладка:

Отсюда, например, включение в диспозицию ч. 2 ст. 105 УК такого квалифицирующего признака, как убийство «по мотивам расовой, национальной, религиозной ненависти или вражды», следует расценивать не как криминализацию данной разновидности убийств (они и раньше были уголовно наказуемы), а как усиление ее интенсивности. В равной мере и невключение в ч. 2 ст. 291 УК упоминания о даче взятки «лицом, ранее судимым за взяточничество», следует признать не декриминализацией, а ослаблением интенсивности криминализации.

Установление уголовной наказуемости общественно опасных деяний осуществляется различными способами. Теоретически мыслимы по крайней мере два способа криминализации.

Во-первых, за счет определения общих оснований и условий уголовной ответственности. От соответствующей законодательной регламентации таких важнейших уголовно-правовых институтов, как возраст, вменяемость, вина, соучастие, приготовление, покушение и т. д., в конечном счете зависит и объем криминализации. Наиболее наглядно этот способ криминализации виден на примере установления возраста уголовной ответственности: чем он ниже, тем большее число граждан, при прочих равных условиях, вовлекается в орбиту уголовно-правовых отношений.

Другим способом криминализации является отнесение определенных общественно опасных деяний к числу преступных путем закрепления признаков составов соответствующих преступлений в нормах Особенной части уголовного законодательства. Именно по такому пути идет процесс криминализации в последнее время.

Некоторые ученые выделяют еще один способ криминализации: установление в нормах Общей и Особенной части оснований и условий, при наличии которых уголовная ответственность исключается (добровольный отказ, некоторые случаи деятельного раскаяния). Думается все же, что институты добровольного отказа и деятельного раскаяния не имеют самостоятельного значения как способы криминализации, ибо непосредственного воздействия на этот процесс не оказывают. Добровольный отказ можно рассматривать как частный случай ограничения объема криминализации, поскольку при добровольном отказе от доведения преступления до конца возможность привлечения к уголовной ответственности за приготовление к преступлению (а при определенных обстоятельствах – и за покушение) исключается. Что касается института деятельного раскаяния, то по своей правовой природе он является разновидностью депенализации.

Криминализация, каким бы способом она ни осуществлялась, требует учета некоей суммы объективных и субъективных факторов, которые в совокупности образуют основания уголовно-правового запрета.

Основания уголовно-правового запрета.Краеугольным камнем всей теории криминализации является проблема оснований уголовно-правового запрета, т. е. тех правообразующих факторов, которые обусловливают допустимость, возможность и целесообразность признания общественно опасного деяния преступным и уголовно наказуемым. Указанные факторы образуют в своей совокупности социологический субстрат уголовно-правовой нормы, подтверждая тем самым генетическую природу уголовного права. Социологический анализ этого явления привел Л. И. Спиридонова к верному, хотя и кажущемуся парадоксальным, выводу о том, что «преступление (и преступность) существуют объективно – до, вне и независимо от какой бы то ни было оценки законодателя»[93]. Так происходит потому, что еще до запрещения общественно опасного поведения законом оно уже сложилось в качестве такового в ходе естественно-исторического развития. Уголовно-правовой запрет, отражая объективные нужды общества в борьбе с данными негативными явлениями, играет роль социального заказа. Он может быть успешно реализован только при том непременном условии, если существующие объективно потребности общества в уголовно-правовом регулировании, пройдя через волю законодателя, адекватно отразятся в оценке тех или иных деяний в качестве преступных и уголовно наказуемых. Но «характер связи уголовно-правовой оценки с объективными свойствами общественно опасного деяния, – справедливо отмечал Ю. А. Демидов, – всегда оставляет возможность относительно свободной формы выражения этой оценки в законе»[94].

Объективная потребность в уголовно-правовом запрете не может «перелиться» в уголовно-правовую норму непосредственно, минуя волю законодателя. Правообразующие факторы отражаются в правосознании законодателя и, лишь преломившись в последнем, воплощаются в уголовно-правовые нормы. Указанные факторы, следовательно, прежде чем преобразоваться в норму права, должны пройти через интеллекту ально-волевой фильтр законодательной оценки. Субъективизм же законодательной оценки порождает не только известную свободу в определении круга преступлений, но и возможность неадекватного выражения в законе характера и степени общественной опасности криминализируемых деяний. Чтобы не допустить рассогласованности между содержанием, объемом общественных отношений, нуждающихся в уголовно-правовом регулировании, и формой их отражения в законе, т. е. исключить ошибки в правотворческой деятельности, законодателю необходимо учесть целый ряд факторов, детерминирующих процесс установления уголовно-правового запрета. Проблема оснований (факторов) криминализации представляет известную трудность не только для практики, но и для теории.

О сложности ее говорит уже тот факт, что до сих пор нет единства мнений относительно терминологического обозначения самих этих факторов. Одни авторы именуют их основаниями, другие – принципами, третьи – условиями, четвертые – задачами, пятые – критериями[95]. Такая полифония в терминологии не оправданна, ибо ведет к бесконечным спорам в теории и ничего не дает законодателю.

Не вызывает сомнения, что лишь учет всех факторов, влияющих на криминализацию, в их совокупности и взаимосвязи, а также соблюдение иных условий криминализации позволят принять уголовно-правовую норму, целесообразность издания которой будет обоснованной, а эффективность действия – достаточно высокой.

Все факторы, служащие основаниями установления уголовно-правового запрета, можно свести в три относительно самостоятельные группы: юридико-криминологические, социально-экономические и социально-психологические. Классификационным критерием здесь выступают содержание факторов, их внутренняя природа, соотнесение их с различными сферами жизни общества.

В юридико-криминологическую группу входят следующие основания: 1) степень общественной опасности деяний; 2) относительная распространенность деяний и их типичность; 3) динамика деяний с учетом причин и условий, их порождающих; 4) возможность воздействия на эти деяния уголовно-правовыми средствами при отсутствии возможности успешной борьбы менее репрессивными средствами; 5) возможности системы уголовной юстиции.

К социально-экономическим основаниям относятся: 1) причиняемый деяниями материальный и моральный ущерб; 2) отсутствие возможных побочных последствий уголовно-правового запрета; 3) наличие материальных ресурсов для реализации уголовно-правового запрета.

Закладка:

Социально-психологическими основаниями являются: 1) определенный уровень общественного правосознания и психологии; 2) исторические традиции[96].

Вся система факторов находится в сложной иерархической зависимости, некоторые из них оказывают противоречивое воздействие на процесс законотворчества. Лишь суммарная оценка всех оснований криминализации в их взаимосвязи, взаимодействии и взаимопроникновении дает возможность в конечном счете принять правильное решение об установлении уголовно-правового запрета.

Анализом и оценкой оснований криминализации завершаются те стадии процесса криминализации, на которых решается главный, центральный вопрос – о допустимости, возможности и целесообразности установления уголовно-правового запрета. На следующем этапе – стадии формулирования уголовно-правовой нормы – возникает необходимость учета еще целого ряда факторов. Их мы именуем критериями криминализации.

Критерии криминализации – это обстоятельства, характеризующие объективные и субъективные свойства криминализируемых деяний и подлежащие учету в процессе законотворческой деятельности с целью создания оптимальных моделей уголовно-правовых норм.

Критерии криминализации могут относиться к деянию, последствиям, ситуации, субъекту преступления, субъективной стороне, потерпевшему.

Даже беглый взгляд на действующее уголовное законодательство не оставляет сомнений в том, что среди критериев криминализации доминируют такие обстоятельства, как тяжесть последствий, вероятность их наступления, характер нарушения соответствующих правил и т. д. Упомянутые критерии, безусловно, должны учитываться в процессе криминализации. Но не меньшее значение для правильного установления уголовно-правового запрета имеет, по нашему мнению, учет в качестве критериев социально-психологических признаков. К такого рода при знакам следует отнести данные о личности преступника, мотивах и целях преступления, субъективной стороне и т. п.

Уголовно-правовое прогнозирование.Принятию законодателем решения об установлении уголовно-правового запрета должен предшествовать этап прогнозирования последствий криминализации и пенализации. Прогнозирование в правотворческой сфере представляет собой часть юридического прогнозирования. Прогностика как одна из функций юридической науки (наряду с описательной, или диагностической, и объяснительной, или этиологической) стала интенсивно разрабатываться лишь сравнительно недавно.

Недостаточная разработанность в литературе проблем уголовно-правового прогнозирования не есть результат принципиальной невозможности осуществления такого рода прогнозов. Прогнозирование в сфере уголовного нормотворчества не только возможно, но и целесообразно. Без научного предвидения невозможно научное управление, в том числе и научное управление борьбой с преступностью. Уголовно-правовое прогнозирование, следовательно, служит основой для развития уголовно-правовой политики и одновременно является неотъемлемым элементом такой ее части, как законодательная политика.

Уголовно-правовое прогнозирование имеет несколько смысловых оттенков. В широком смысле оно означает процесс получения прогностической информации об основных тенденциях, направлениях и перспективах развития действующего уголовного законодательства, выработки прогностической модели будущей его системы и ее составных частей. В узком смысле оно сводится к процессу создания прогностических моделей отдельных уголовно-правовых норм, оценке ожидаемых от их применения результатов, предвидению ближайших и отдаленных последствий криминализации и пенализации при различных их вариантах и комбинациях.

К объектам уголовно-правового прогнозирования можно отнести: а) тенденции развития уголовного права как отрасли; б) тенденции развития уголовно-правовых институтов; в) тенденции и перспективы развития отдельных уголовно-правовых норм.

В ходе отраслевого прогнозирования тенденций развития уголовного права особое значение в настоящее время приобретает исследование глобальных вопросов, связанных с: осмыслением основных направлений его эволюции; учетом новых, прогрессивных идей в области уголовной политики и уголовного права; выработкой общей концепции уголовного права; определением принципиальных возможностей для дифференциации уголовной репрессии; предвидением иных качественных сдвигов и изменений в уголовном законодательстве, в системе мер уголовно-правового воздействия.

Не менее актуальной является и проблема прогнозирования тенденций развития отдельных уголовно-правовых институтов. Так, в связи с разработкой и принятием нового УК РФ возникла необходимость с принципиально новых позиций подойти к оценке некоторых традиционных институтов уголовного права (добровольный отказ, соучастие в преступлении, прикосновенность к преступлению, действие уголовного закона во времени и пространстве и т. д.), провести прогностическое исследование ряда других институтов, не характерных для действовавшей системы уголовного законодательства, но представляющих для нее значительный интерес (экстрадиция, случай, сложная вина, множественность преступлений, правомерный профессиональный риск и т. д).

Наконец, объектом уголовно-правового прогнозирования является уголовно-правовая норма, ее эффективность. Прогнозирование эффективности действия уголовно-правовой нормы включает в себя следующие элементы: прогнозирование степени достижения данной нормой ее целей, включая цели основные и неосновные; прогнозирование эффективности юридических и социальных механизмов действия нормы; прогнозирование эффективности действия санкций и иных правовых средств, обеспечивающих в своей совокупности реализацию всех требований планируемой нормы; прогнозирование социальных результатов принятия новой нормы, побочных последствий ее действия, оценки их влияния на ее эффективность.

Уголовно-правовое прогнозирование как одно из направлений прогностики в области борьбы с преступностью не следует смешивать с криминологическим прогнозированием. Они относятся к самостоятельным, хотя и тесно связанным друг с другом, видам прогнозов.

Криминологическое прогнозирование, являясь научным предсказанием изменений тенденций и закономерностей преступности в будущем, дает законодателю информацию, учет которой позволяет своевременно вносить соответствующие коррективы в уголовное законодательство. Криминологические прогнозы состояния, структуры, динамики преступности служат исходным импульсом к изучению всех остальных предпосылок возможной декриминализации отдельных преступлений или, напротив, предполагаемого усиления интенсивности их пенализации. В этих случаях криминологическое прогнозирование выступает начальным звеном, предтечей уголовно-правового прогнозирования: перспективы развития уголовного законодательства могут быть правильно определены только с учетом информации, полученной как результат криминологического прогноза. Социологические исследования, кстати, показывают, что уголовное законодательство изменяется главным образом в зависимости от того, как развивается преступность.

Не меньшее значение для уголовной политики имеет оценка и обратной связи. В процессе криминологического прогнозирования необходимо учитывать «поправочные коэффициенты» в виде планируемых законодателем акций по криминализации или декриминализации определенных видов общественно опасных деяний. Игнорирование «возмущающей» роли законодателя, его «вклада» в создание круга преступного и уголовно наказуемого может существенно снизить ценность и информативность криминологического прогнозирования. В данном случае рассматриваемые виды прогнозирования меняются местами, и уже уголовно-правовое прогнозирование (и планирование) служит исходной базой для осуществления научно обоснованного криминологического прогноза. Исследования показывают, что изменения в законодательстве в связи с принятием УК РФ 1996 г. существенно повлияли не только на качественные характеристики преступности, но и на ее динамику. И хотя такого рода изменения действительно трудно предвидеть заранее, это еще не дает оснований, как полагает Ю. В. Солопанов, «не учитывать их при прогнозировании вовсе»[97].

Уголовно-правовое прогнозирование есть, прежде всего, предвидение развития уголовно-правовых явлений. Как и любое предвидение, оно имеет две стороны: предсказательную (дескриптивную, описательную) и предуказательную (проскриптивную, предписательную). Предсказание выполняет функцию получения, описания и оценки прогностической информации о тенденциях и перспективах развития уголовно-правовых явлений. Предуказание предполагает выработку директивных установок на реализацию полученной информации в нормотворческой деятельности.

Закладка:

Предуказание, следовательно, переходит в целеполагание и, как результат, преобразуется в планирование правотворческой деятельности. Принятием решения о целесообразности установления уголовно-правового запрета завершается этап оценки прогноза последствий криминализации и начинается стадия планирования непосредственного про цесса законотворчества. Уголовно-правовое прогнозирование должно всегда предшествовать принятию законодательного решения о планировании правотворческой деятельности и проектировании уголовно-правовых норм.

Предсказательная и предуказательная стороны уголовно-правового прогноза в идеале должны взаимодействовать между собой столь интенсивно, чтобы это принесло эффект самоосуществления прогноза. В сфере уголовного законотворчества это означает разработку и принятие такой уголовно-правовой нормы, которая оказалась бы не только социально оправданной и социально обусловленной, но и оптимальной и эффективной в правоприменительной деятельности. Проектируемая норма должна содействовать вытеснению из жизни негативного социального явления, с которым призвана бороться, т. е. самоосуществлять прогноз.

Особые трудности возникают при уголовно-правовом прогнозировании криминализационных процессов, когда необходимо принять решение о целесообразности установления уголовно-правового запрета сравнительно (или абсолютно) новых форм антиобщественного поведения. Сложность такого рода прогнозирования заключается в необходимости учета множества комбинаций и различных вариантов исследуемого процесса, раскрытия положительных и отрицательных его сторон. Криминологический прогноз в этом случае ощутимой, реальной помощи законодателю оказать не может, ибо оперирует в основном данными уголовной статистики. Здесь же приходится анализировать различные формы отклоняющегося поведения, не получившие еще статус преступления и, стало быть, не учитываемые уголовной статистикой. Указанные формы девиантного поведения могли бы стать предметом моральной статистики, если бы таковая существовала в законченном виде. Но поскольку моральная статистика у нас ведется в ограниченных пределах, осуществление данной разновидности уголовно-правового прогнозирования становится делом весьма проблематичным, причем именно в силу крайней затрудненности в получении исходной информации. Тем не менее другого пути для получения научно обоснованного уголовно-правового прогноза в этой области нет. Реальную помощь в получении такой информации могла бы оказать хорошо поставленная служба моральной статистики, необходимость организации которой, на наш взгляд, уже давно назрела. Без учета широкой информации обо всех формах, разновидностях и проявлениях отклоняющегося поведения даже не приходится говорить о возможности создания теоретически безупречных моделей уголовно-правовых норм, ибо научная обоснованность уголовного закона находится в прямой зависимости от уровня информационного обеспечения правотворческой деятельности.

Поскольку проектируемая уголовно-правовая норма рассчитана на длительную перспективу, на неоднократное ее применение, уже один этот факт свидетельствует о том, что законодательный акт должен быть воплощением прогноза[98]. Прогнозируемый уголовно-правовой запрет должен: а) отражать уже существующие тенденции и закономерности развития общественных отношений, подлежащих уголовно-правовой охране; б) предвосхищать их возможные изменения; в) учитывать побочные последствия, могущие наступить в результате его установления.

Уголовно-правовая норма, отражающая потребности в регулировании определенных общественных отношений настоящего периода, всегда обращена в будущее. Поэтому она должна обладать такой степенью эластичности, чтобы иметь некоторую способность к саморегуляции, оставаясь вместе с тем стабильной и неизменной в постоянно меняющейся реальной действительности. Уголовно-правовую норму, принятую как результат обоснованного прогноза, правильно учитывающего поставленные перед ней цели и средства их достижения, следует признать оптимальной. Эффективной же она станет в том случае, если заложенные в ней потенциальные возможности будут полностью реализованы в правоприменительной деятельности. Проблема прогнозирования изменения характера действия норм в результате социальных мероприятий приобретает особо важное значение, так как цена последствий от внедрения эффективной либо имеющей значительные негативные последствия нормы велика. Прогнозирование эффективного действия нормы позволяет в определенной степени избежать этого.

Формулирование уголовно-правовой нормыявляется одной из завершающих стадий процесса криминализации. Этап формулирования нормы логически вытекает из этапа ее обусловливания, где выявляется потребность в уголовно-правовом запрете и, с учетом задач и целей уголовно-правовой политики, определяется его содержательная сторона. Было бы, впрочем, заблуждением полагать, что стадия конструирования уголовно-правовой нормы уже лишена политических аспектов и сводится к чисто технической процедуре. Уголовно-правовая политика определяет не только содержание уголовного запрета, но и его форму, в том числе выбор приемов, способов, средств, с помощью которых осуществляется «материализация» запрета. Содержание и форма уголовного закона не могут быть индифферентны друг к другу, ибо полнота учета объективной потребности общества в уголовно-правовом запрете обеспечивается за счет адекватности отражения его содержательной стороны в признаках нормы. Эффективность нормы не в последнюю очередь зависит от четкости и емкости ее языкового выражения. Недостатки формы закона могут превратить его в фикцию[99]. Отсюда следуют по меньшей мере два вывода.

Во-первых, именно уголовно-правовая политика призвана обеспечивать единство и преемственность требований к процессу криминализации на различных его этапах. Причем правилом здесь должен стать следующий постулат: нельзя отделять вопрос о том, что выражает закон, от вопроса о том, как он это выражает. Во-вторых, на стадии формулирования уголовно-правовой нормы исключительно важное значение приобретает проблема законодательной техники, юридического инструментария. Дело в том, что оптимальность моделируемой уголовно-правовой нормы, содержащей, в свою очередь, модель запрещаемого поведения, в конечном счете зависит от совершенства законодательной конструкции этой нормы. Разумеется, неоптимальность уголовно-правовой нормы может быть результатом и других причин, в том числе несоответствия нормы объективным закономерностям, порождающим необходимость ее принятия (имеется в виду социально не обусловленная норма). Но в данном случае мы исходим из презумпции соблюдения законодателем всех требований, предъявляемых к процессу криминализации. При таком условии степень полноты отражения в законе всех существенных признаков выявленной формы общественно опасного поведения почти всецело зависит от уровня развития законодательной техники, от того, насколько законодателю с помощью данной техники удастся добиться логической последовательности, четкости, ясности и выдержанности своей точки зрения.

Технику уголовного законотворчества, являющуюся разновидностью законодательной техники, можно определить каксовокупность правил, приемов, способов и средств фиксации в законодательном акте такой внешней формы уголовно-правовых норм, которая с максимальной полнотой отражает их внутреннее содержание.

Техника уголовного законотворчества складывается в настоящее время изтрехгрупп правил (приемов): а) правил построения законов в целом (правил построения уголовного законодательства); б) правил построения статей уголовных законов (правил изложения диспозиций и санкций); в) правил языка, стиля и терминологии[100].

Если теперь проследить, как упомянутые общетеоретические положения были учтены российским законодателем в процессе осуществления реформы уголовного законодательства, то можно будет обнаружить следующее. На момент принятия УК РФ 1996 г. в его Особенной части появились 63 новых, по сравнению с УК РСФСР 1960 г., состава преступления и в то же время в УК РФ не были включены 78 составов преступлений, входивших в УК РСФСР. Из последнего в период до принятия нового УК РФ законодательно были исключены 26 составов преступлений.

Таким образом, впервые в истории России за столетие, в течение которого было принято шесть уголовных кодексов, при принятии нового Уголовного кодекса число криминализированных деяний оказалось меньше числа декриминализированных[101].

Закладка:

Однако достигнутый результат продержался недолго. Менее чем за 10 лет существования УК РФ 1996 г. в него вносились изменения 40 федеральными законами. При этом изменения были внесены в 45 статей Общей части УК (43 % всех норм) и в 236 статей Особенной части (85 %). Исключены (утратили силу) из Кодекса 7 статей, включены (введены) в Кодекс 23 статьи. В отдельные статьи Особенной части УК изменения вносились неоднократно. Например, в ст. 205 (террористический акт) – пять раз.

Анализ перечисленных изменений позволяет установить следующую закономерность: отчетливо выраженное превалирование числа криминализированных деяний над декриминализированными. Так, за период действия УК РФ 1996 г. была установлена или расширена уголовная наказуемость таких деяний, как: торговля людьми (ст. 1271 УК), использование рабского труда (ст. 1272 УК), нарушение порядка финансирования избирательной кампании кандидата, избирательного объединения, избирательного блока, деятельности инициативной группы по проведению референдума, иной группы участников референдума (ст. 1411 УК), фальсификация итогов голосования (ст. 1421 УК), невыплата заработной платы, пенсий, стипендий, пособий и иных выплат (ст. 1451 УК), производство, приобретение, хранение, перевозка или сбыт немаркированных товаров и продукции (ст. 1711 УК), легализация (отмывание) денежных средств или иного имущества, приобретенных лицом в результате совершения им преступления (ст. 1741 УК), злостное уклонение от предоставления инвестору или контролирующему органу информации, определенной законодательством Российской Федерации о ценных бумагах (ст. 1851 УК), неисполнение обязанностей налогового агента (ст. 1991 УК), сокрытие денежных средств либо имущества организации или индивидуального предпринимателя, за счет которых должно производиться взыскание налогов и (или) сборов (ст. 1992 УК), содействие террористической деятельности (ст. 2051 УК), прекращение или ограничение подачи электрической энергии либо отключение от других источников жизнеобеспечения (ст. 2151 УК), приведение в негодность объектов жизнеобеспечения (ст. 2152 УК), приведение в негодность нефтепродуктов, нефтепродуктопроводов и газопроводов (ст. 2153 УК), незаконные производство, сбыт или пересылка наркотических средств, психотропных веществ или их аналогов (ст. 2281 УК), изготовление и оборот материалов или предметов с порнографическими изображениями несовершеннолетних (ст. 2421 УК), организация экстремистского сообщества (ст. 2821 УК), организация деятельности экстремистской организации (ст. 2822 УК), нецелевое расходование бюджетных средств (ст. 2851 УК), нецелевое расходование средств государственных внебюджетных фондов (ст. 2852 УК), организация незаконной миграции (ст. 3221 УК), изготовление, сбыт поддельных марок акцизного сбора, специальных марок или знаков соответствия либо их использование (ст. 3271 УК).

В то же время декриминализации (полностью или частично) подверглись: заведомо ложная реклама (ст. 182 УК), обман потребителей (ст. 200 УК), некоторые разновидности хулиганства (ст. 213 УК), некоторые виды преступлений, предметом которых являются наркотические средства, психотропные вещества или их аналоги (ст. 228, 2281 УК), оставление места дорожно-транспортного правонарушения (ст. 265 УК), причинение по неосторожности вреда здоровью средней тяжести (во всех статьях УК, кроме ст. 124).

Обращает на себя внимание тот факт, что декриминализация (весьма скромная по числу отмененных норм) коснулась в основном тех деяний, которые достаточно часто встречаются в реальной жизни. А потому объем фактически применяемой репрессии в этой части несколько сузился. В то же время нельзя не учитывать, что отмеченная тенденция наталкивается на целый ряд объективных препятствий в виде определенного состояния, структуры, динамики преступности, других негативных социальных явлений, поэтому уголовное право в данном направлении эволюционирует не так быстро, как того бы хотелось. Если же оценивать ситуацию в целом, то необходимо признать, что уголовная репрессия в том виде, в каком она выражена в нормах Особенной части УК, за последние 10 лет непрерывно расширялась.

В заключение следует отметить, что процесс законотворчества в сфере уголовного права в период проведения реформ в России сопровождался целым рядом просчетов и недостатков, на которые неоднократно указывали ученые: отсутствие единой концепции разработки уголовного законодательства и реформирования правоохранительных органов; отказ от возможности предварительного принятия основ уголовного законодательства; искажение приоритета реформ, их однобокость, гипертрофия идеи гуманизации и отрицание общепревентивного значения уголовного закона; отсутствие криминологической обусловленности некоторых уголовно-правовых запретов, их привязки к новым криминальным и социальным реалиям; издержки техники законотворчества[102]. Все это как раз и не позволяет считать принятый в 1996 г. УК РФ «верхом законодательного совершенства». Вместе с тем при всей бесспорной актуальности этого нормативного акта и небесспорности ряда его положений он представляет собой, безусловно, серьезное достижение отечественной уголовно-правовой и уголовно-политической мысли. Действующий УК РФ в целом все-таки отвечает духу сегодняшнего времени, достаточно полно и почти адекватно отражает потребности практики в урегулировании с помощью уголовного права наиболее важных и ценных общественных отношений, в установлении запрета относительно (или абсолютно) новых форм девиантного поведения. Словом, нынешний Уголовный кодекс России – не кодекс Наполеона: он не переживет века. Но УК РФ 1996 г. и не рассчитан на это. Его предназначение – в другом. Он призван сыграть роль законодательной основы для борьбы с традиционными и новыми видами преступлений в пореформенный период развития российского государства. И с этой ролью он, скорее всего, справится.

§ 5. Пенализация и депенализация

Понятие пенализации и депенализации.В отличие от криминализации, являющейся исключительной прерогативой законодателя, область применения понятия пенализации несколько шире.Пенализация – это процесс определения характера наказуемости деяний, а также их фактическая наказуемость, т. е. процесс назначения уголовного наказания в судебной практике.Пенализация есть количественная сторона криминализации, ее показатель, мерило. «Санкция, – писал Ю. А. Демидов, – сводит общественную опасность преступления к одному показателю – к степени общественной опасности, а меру ее оценки – к мере наказания».

Поскольку наказание является признаком, имманентно присущим преступлению, отнесение общественно опасного деяния к числу преступных означает вместе с тем и придание ему уголовной наказуемости. Вопрос, однако, заключается в том, какой характер наказуемости придается преступлению. Вполне очевидно, что наказуемость криминализируемого деяния может носить инвариантный характер. С указанных позиций пенализация не есть лишь составная часть криминализации и не поглощается полностью последней, ибо и при объявлении определенного общественно опасного деяния преступлением возможна его различная наказуемость. Важно, тем не менее, подчеркнуть не относительную независимость этих категорий, а неразрывную связь криминализационных и пенализационных процессов. На существование такой связи указывают результаты ряда исследований социально-психологических механизмов действия уголовного наказания. Ими, в частности, установлено, что успех превентивной мотивации наказания: а) находится в обратной зависимости от степени распространенности и устойчивости запретных форм поведения; б) зависит от соразмерности карательной санкции и запретного поведения; в) зависит от того, насколько приемлемым, желаемым и должным субъект считает для себя запрещенное действие.

Пенализация обладает и самостоятельной сферой. Имеются в виду те достаточно распространенные случаи, когда наказание за уже криминализированное деяние подвергается законодателем изменению (ужесточению или смягчению). Правильнее только именовать этот процесс изменением интенсивности пенализации. Причем способы его могут быть различными: от изменения санкций статей Особенной части до внесения корректив в отдельные положения норм Общей части уголовного законодательства. Так, Федеральным законом от 8 декабря 2003 г. максимальный размер санкции ст. 357 УК был повышен до возможности применения пожизненного лишения свободы при сохранении в неизменном виде диспозиции данной статьи.

Закладка:

Пенализация путем изменения норм Общей части УК РФ 1996 г. (на момент его принятия) выразилась, в частности, в виде установления более высоких низшего и высшего пределов наказания в виде лишения свободы на определенный срок: от шести месяцев до двадцати лет (ч. 2 ст. 56 УК); определения более строгих правил частичного или полного сложения сроков лишения свободы при назначении наказания по совокупности преступлений (максимальный срок лишения свободы – до двадцати пяти лет) и по совокупности приговоров (максимальный срок – до тридцати лет); введения новых видов наказания: обязательные работы, ограничение свободы, арест (ст. 44 УК).

Изменение норм действующего уголовного законодательства иногда осуществляется в такой форме, что одновременно приводит к ослаблению в одной части и к усилению в другой интенсивности пенализации. УК РФ 1996 г. исключил из санкции ч. 1 ст. 121 УК (заражение венерической болезнью) наказание в виде лишения свободы, но зато ввел новый вид наказания – арест – и увеличил максимальный размер штрафа.

Наиболее широкой сферой применения понятия пенализации является область судебной практики. Здесь обращает на себя внимание то, что фактическая наказуемость (или пенализация на практике) нередко расходится с законодательной. Попытка объяснения феномена рассогласованности уголовного закона и практики его применения приводит к обнаружению троякого значения практической пенализации.

Во-первых, практическая пенализация является наиболее гибким инструментом уголовной политики, позволяющим осуществлять и корректировать карательную практику по определенным категориям преступлений в зависимости от изменений социальной действительности, динамики преступности, оперативной обстановки и других причин. Так, Пленум Верховного Суда РФ в постановлении от 11 июля 1999 г. «О практике назначения судами уголовного наказании» указал: «С учетом характера и степени общественной опасности преступления и данных о личности суду надлежит обсуждать вопрос о назначении предусмотренного законом более строгого наказания лицу, признанному виновным в совершении преступления группой лиц, группой лиц по предварительному сговору, организованной группой, преступным сообществом (преступной организацией), тяжких и особо тяжких преступлений… Вместе с тем с учетом конкретных обстоятельств по делу, данных о личности следует обсуждать вопрос о назначении менее строгого наказания лицу, впервые совершившему преступление небольшой или средней тяжести и не нуждающемуся в изоляции от общества».

Во-вторых, фактическая наказуемость – это индикатор обоснованности и целесообразности придания преступлению определенного вида и размера наказания. Если усилению наказания в законе соответствует снижение наказания на практике, значит, это уже можно рассматривать как сигнал законодателю об «излишествах» пенализации.

В-третьих, практическая пенализация – один из самых мощных рычагов воздействия на общественное правосознание, поскольку реально население ощущает пенализацию по тем конкретным приговорам, которые выносятся судами по конкретным уголовным делам. Об интенсивности пенализации судят, как правило, не по санкциям статей уголовного закона, а по тем реальным срокам наказания, которые «получают» конкретные преступники за совершенные ими преступления.

Нетрудно убедиться, что во всех случаях практическая пенализация играет чрезвычайно важную роль в реализации целей и задач российской уголовно-правовой политики.

Депенализация есть неприменение наказания за совершение уже криминализованных деяний, а также установление в законе и применение на практике различных видов освобождения от уголовной ответственности или наказания. Тем самым депенализация существенно отличается от декриминализации. Иного мнения придерживались Г. А. Злобин, С. Г. Келина и А. М. Яковлев, полагавшие, что декриминализация может носить как императивный (абсолютный), так и «факультативный характер, когда право окончательного решения вопроса о том, влечет ли данное действие уголовную или иную (административную, общественную) ответственность, закон предоставляет органам правосудия»[103].

«Судебно-следственная» декриминализация в настоящее время столь же нереальна, как и признание определенного деяния преступлением в результате законотворчества следователя или судьи. По тем же соображениям нельзя расценивать как «частную декриминализацию» существование в законе определенного числа деликтов, преследуемых в порядке частного обвинения. Речь в подобных случаях может идти только о депенализации, т. е. неприменении уголовной ответственности и наказания за совершенное преступление.

Депенализация, если прибегнуть к традиционной терминологии, есть не что иное, как освобождение от уголовной ответственности и (или) от наказания. Видами депенализации являются различные формы: а) освобождения от уголовной ответственности; б) освобождения от наказания; в) освобождения от отбывания наказания.

В правоприменительной практике перечисленные виды депенализации занимают все более заметное место, решают важные уголовно-политические задачи, демонстрируя гуманизм российского государства в конструировании системы мер исправления преступников без изоляции их от общества.

Анализ закономерностей в сфере наказуемости деяний позволяет обнаружить, казалось бы, ту же тенденцию, что и при исследовании криминализационных процессов: примат пенализации над депенализацией. Всего, по нашим подсчетам, за период действия УК РФ 1996 г. (по состоянию на 1 января 2006 г.) деяния пенализировались 347 раз (в сторону усиления – 244, смягчения – 103), актов же депенализации насчитывается 7. Из приведенных данных видно, что количество актов усиления пенализации почти в 2,5 раза превышает число актов ее ослабления, а все вместе они значительно преобладают над актами депенализации. Означает ли изложенное, что происходит явное ужесточение уголовной репрессии? Если ориентироваться только на характер санкций, в том числе и измененных, то ответ будет безусловно утвердительным. Об этом, в частности, свидетельствует тот факт, что 83,3 % санкций, содержащихся к сегодняшнему моменту в нормах Особенной части УК, предусматривают в качестве вида наказания лишение свободы.

О том же говорит и факт существенного увеличения пределов срочного лишения свободы, сохранения смертной казни, включения в УК в качестве наказания пожизненного лишения свободы. По Уголовному кодексу 1960 г. самый большой срок срочного лишения свободы составлял пятнадцать лет, безотносительно к тому, назначалось ли наказание за единичное преступление, по совокупности ли преступлений, или по совокупности приговоров. В ряде правовых ситуаций предельный срок срочного лишения свободы был еще существенно ниже. По УК РФ 1996 г. лишение свободы за отдельные преступления установлено на срок от двух месяцев до двадцати лет. В случае частичного или полного сложения сроков лишения свободы при назначении наказания по совокупности преступлений максимальный срок лишения свободы установлен в двадцать пять лет, а при совокупности приговоров – в тридцать лет (ст. 56). Следовательно, если даже не принимать во внимание того, что в санкциях статей появилось еще и пожизненное заключение, можно констатировать ужесточение российского уголовного законодательства, как правильно считает Д. А. Шестаков, по крайней мере в два раза, что означает существенное отступление по сравнению с более гуманным (в части лишения свободы) последним советским законодательством[104].

Вместе с тем необходимо учитывать, что акты депенализации, хотя и меньшие по количеству, затрагивают тем не менее обширную сферу уголовно-правовых отношений, а потому объем уголовной репрессии в результате введения в закон и широкого применения на практике таких институтов, как условное осуждение, условно-досрочное освобождение, отсрочка исполнения приговора, иные виды освобождения от уголовной ответственности и (или) от наказания, заметно сокращается.

С особой наглядностью сказанное можно проиллюстрировать на примере Федерального закона от 8 декабря 2003 г., существенно расширившего сферу действия институтов и норм, направленных на дифференциацию уголовной ответственности, наказания и освобождения от них.

Упомянутым законом, в частности, дифференцировано (с учетом целого ряда квалифицирующих признаков) наказание за преступления, предусмотренные ст. 146, 158, 183, 189, 194, 199, 205 и др. УК; ужесточены санкции за преступления, предусмотренные ст. 160, ч. 2 ст. 161, ч. 2 ст. 162, ч. 3 ст. 163 и др. УК; предусмотрена возможность условного осуждения в случае назначения наказания в виде лишения свободы на срок до восьми лет за преступления любой категории; существенно либерализированы основания и порядок применения института условно-досрочного освобождения от отбывания наказания.

Закладка:

Уголовно-политическая оценка перечисленных нововведений не может быть однозначной. Вполне похвальное стремление отечественного законодателя смягчить (с учетом общемировой тенденции к гуманизации уголовной юстиции) острие уголовной репрессии не должно доводить его до абсурда, элементы которого усматриваются в ситуации, когда вооруженный групповой разбой путем смягчения санкции в ч. 2 ст. 162 УК переводится из категории особо тяжких преступлений в разряд тяжких. Анализ уголовной статистики не дает оснований полагать, что, во-первых, число вооруженных разбойных нападений пошло на убыль, а, во-вторых, сам по себе этот вид преступной деятельности стал вдруг настолько менее общественно опасным.

Столь же алогичным выглядит решение законодателя сделать применение условно-досрочного освобождения от наказания взрослых преступников обязанностью суда, а такого же освобождения в отношении несовершеннолетних – только правом суда.

Наконец, определенные сомнения вызывает обоснованность снятия законодателем практически всех ограничений для применения условного осуждения. Практика использования данного института не только выявила его уязвимые места, но и привела некоторых ученых к выводу о небезупречности самого решения оперировать им в качестве доминирующего и едва ли не универсального средства в системе мер борьбы с преступностью. Применение указанного института получило столь масштабное распространение, что из исключения, каким условное осуждение должно быть по своей юридической природе, оно превратилось практически в правило. В итоге традиционная связь между преступлением и наказанием начинает постепенно утрачиваться, а вместо типичных уголовно-правовых мер воздействия во все больших масштабах применяются их суррогаты.

Своеобразная особенность нынешнего этапа развития российской уголовно-правовой политики состоит именно в том, что смягчение уголовной репрессии, ограничение уголовно-правового воздействия происходят в большей степени за счет установления в законе и широкого применения на практике различных оснований освобождения от уголовной ответственности и наказания и в меньшей степени за счет декриминализации общественно опасных деяний. Объясняется это тем, что объем реально применяемой уголовной репрессии может быть сокращен и без резкой ломки сложившейся системы Особенной части действующего законодательства. Результат в этом случае достигается путем расширения законодателем возможностей для отказа от применения мер уголовно-правового характера или даже от привлечения к уголовной ответственности за фактически совершенные лицами (при определенных обстоятельствах) преступления. Изучение изменений действующего законодательства приводит к выводу, что депенализация выбрана главным направлением развития уголовно-правовой политики.

Построение санкций уголовно-правовых норм.Установление круга уголовно наказуемых деяний есть важная, но отнюдь не единственная задача законодателя. Не меньшее значение приобретает проблема придания криминализированным деяниям определенногохарактеранаказуемости. Решить поставленную задачу можно лишь на основе разработки и использования теории построения санкций уголовно-правовых норм. Важно также иметь в виду, что и сам процесс создания логически стройной системы криминализируемых деяний предполагает в конечном счете выдержанность санкций, их научную обоснованность, соответствие существу запрещаемых деяний, а также взаимную согласованность между собой. «Свобода существует, – писал Ш.-Л. Монтескье, – когда уголовные законы налагают кары в соответствии со специфической природой преступлений». И далее продолжал: «Здесь нет места произволу: наказание зависит уже не от каприза законодателя, но от существа дела и оно перестает быть насилием человека над человеком»[105].

Приходится констатировать, что в настоящее время теоретические основы конструирования санкций уголовно-правовых норм еще в достаточной мере не разработаны, практика же законотворчества, лишенная научно обоснованных рекомендаций, вынуждена зачастую прибегать в этой сфере к методу «проб и ошибок», устанавливая санкции не путем научного постижения существа уголовно-правовых запретов, а, так сказать, «прикидывая» на рулетке, исходя из уже существующих санкций по другим составам и из субъективных мнений участников выработки предложений. Поэтому вызывает серьезные сомнения обоснованность утверждения, что «установление вида санкции в каждой статье уголовного закона всегда тщательно продумано и подчинено цели обес печить наилучшее выполнение задач по борьбе с преступлениями». Правилом скорее является прямо противоположный результат: неадекватное отражение санкцией уголовного закона характера и степени общественной опасности запрещаемого деяния.

В юридической литературе неоднократно обращалось внимание на серьезные расхождения в оценке санкциями статей УК РФ однородных преступлений; на неоправданно резкие различия в санкциях статей, предусматривающих смежные составы преступлений; на наличие завышенных или, напротив, заниженных санкций, не соответствующих истинному характеру и степени общественной опасности запрещаемых деяний; на взаимную рассогласованность санкций между собой[106].

Так, в ходе проведенного нами исследования группы транспортных преступлений удалось установить, что санкции в ст. 263, 264, 266, 267, 269 УК не соответствуют в полном объеме ни характеру и степени общественной опасности этих преступлений, ни особенностям личности преступников, их совершивших. Анализ действующего уголовного законодательства и практики его применения позволяют прийти к выводу, что санкции многих статей о транспортных преступлениях чрезмерно завышены (ч. 3 ст. 263, ч. 3 ст. 264, ч. 3 ст. 269 УК) или, напротив, занижены (ст. 271 УК), имеют неоправданно большие интервалы между верхними и нижними пределами (ст. 166, 211 УК), не всегда согласованы между собой.

Показателен в этом отношении подход законодателя к оценке степени общественной опасности различных преступлений (в том числе и транспортных), причиняющих по неосторожности смерть потерпевшему. Так, санкция ч. 1 ст. 109 УК (причинение смерти по неосторожности) содержит наказание в виде трех лет лишения свободы. Если даже исходить из того, что максимальное наказание за неосторожное преступление не должно превышать пяти лет лишения свободы, то и в таком случае решение законодателя, воплощенное в ст. 109 УК, следует признать недостаточно последовательным. Неосторожное причинение смерти, бесспорно, является одним из самых опасных видов неосторожных преступлений, а потому санкция в ст. 109 УК должна содержать максимальное для данной разновидности преступлений наказание. Однако она не только не содержит гипотетически считающийся оптимальным размер наказания до пяти лет лишения свободы, но существенно отличается от санкций, предусматривающих наказание за другие виды неосторожного посягательства на жизнь человека.

За причинение смерти по неосторожности одному потерпевшему в результате: нарушения правил безопасности движения и эксплуатации железнодорожного, воздушного или водного транспорта (ч. 2 ст. 263 УК), нарушения правил дорожного движения и эксплуатации транспортных средств (ч. 2 ст. 264 УК), недоброкачественного ремонта транспортных средств и выпуска их в эксплуатацию с техническими неисправностями (ч. 2 ст. 266 УК), нарушения правил, обеспечивающих безопасную работу транспорта (ч. 2 ст. 268 УК), нарушения правил безопасности при строительстве, эксплуатации или ремонте магистральных трубопроводов (ч. 2 ст. 269 УК), наказание установлено в виде лишения свободы на срок до пяти лет, а в результате приведения в негодность транспортных средств или путей сообщения (ч. 2 ст. 267 УК) – до восьми лет; угона судна воздушного или водного транспорта либо железнодорожного подвижного состава (ч. 3 ст. 211 УК), а также пиратства (ст. 227 УК) – до пятнадцати лет. Ясно, что неосторожное причинение смерти, совершенное при обычных обстоятельствах (даже с учетом того, что в этом случае нарушаются только общественные отношения, связанные с охраной жизни человека), не должно все же наказываться столь явно мягче неосторожного лишения жизни, допущенного в результате нарушения специальных правил, действующих на транспорте. Попутно отметим ничем не оправданный разброс (от 5 до 15 лет) в оценке санкцией максимальных пределов наказания за перечисленные выше однородные транспортные преступления, что свидетельствует уже о несогласованности санкций между собой[107].

Закладка:

Изложенное позволяет прийти к выводу, что не только «ветхозаветное», но даже и новейшее уголовное законодательство не может служить эталоном в законотворческой деятельности по дальнейшему совершенствованию уголовно-правовых норм. Вопреки широко распространенному мнению, что санкции уголовного закона являются наиболее достоверным и едва ли не единственным мерилом сравнительной тяжести отдельных преступлений, на самом деле они таковыми не являются или, по крайней мере, не могут выполнять данную роль в действующей системе уголовного законодательства.

Подход, согласно которому оценка общественной опасности криминализируемого деяния определяется исключительно сквозь призму содержащегося в санкции наказания, страдает, на наш взгляд, и существенным методологическим изъяном. Суть его в том, что проблема определения истинной степени общественной опасности запрещаемых деяний ставится с ног на голову, и ранжирование преступлений по степени тяжести производится не путем объективного измерения количества и качества заключенной в них вредоносности, а благодаря лишь ориентации на санкцию, конструируемую законодателем зачастую весьма произвольно. Поэтому не санкция (и тем более не средний размер назначаемого судом наказания) должны определять примерную тяжесть криминализируемых деяний; в самом деянии необходимо искать мерило, критерий его общественной опасности. Как наказание производно от преступления, так и санкция, содержащая наказание, должна служить всего лишь вспомогательным средством отражения характера и степени общественной опасности данного преступления. Но и при условии, что санкции отводится роль показателя сравнительной тяжести преступлений, острота проблемы правильного ее построения отнюдь не снижается.

Главная трудность здесь состоит, несомненно, в необходимости адекватно отразить санкцией выявленную количественными методами общественную опасность запрещаемого деяния. Не меньшее значение имеет и осуществление согласованного, системно-структурного подхода к конструированию диспозиций и санкций конкретных уголовно-правовых норм.

Решение проблем построения санкций уголовно-правовых норм предполагает рассмотрение целого ряда вопросов общего характера. К их числу следует отнести вопросы классификации преступлений, системы уголовных наказаний, дальнейшей дифференциации ответственности различных категорий преступников, более полного учета смягчающих и отягчающих ответственность обстоятельств, уточнения системы Особенной части уголовного законодательства, совершенствования конструкций составов преступлений и т. п.

Принципиальное значение имеет вопрос о пределах законодательного и судебного подхода к выбору видов и размера наказания за конкретное преступление. Законодатель устанавливает пределы наказуемости, ограничивая судейское усмотрение определенными рамками. Суд, определяя меру наказания за содеянное, может действовать лишь в указанных рамках. Чем у́же будут эти рамки, тем меньше окажется возможностей у суда для принятия произвольных решений, и наоборот. В первом случае само уголовное законодательство будет более или менее жестко предопределять выбор мер уголовно-правового воздействия, во втором – процесс правильного применения уголовно-правовых санкций будет во многом зависеть от совершенства судебной деятельности. Какой из двух возможных путей избрать в качестве оптимального в ходе совершенствования действующего уголовного законодательства?

П. П. Осипов предлагал пойти по пути повышения эффективности судебной деятельности на основе шкалирования законодательных санкций, разработки соответствующего набора целесообразных, рациональных или гуманных наказаний применительно к различным категориям преступников[108]. Прямо противоположного мнения придерживается С. И. Дементьев, полагающий, что помочь суду в выборе наиболее целесообразной меры наказания может только законодатель, причем до определенных пределов, с тем чтобы всегда имелась возможность для индивидуализации ответственности и наказания[109]. С. И. Дементьев, бесспорно, прав, ибо чрезмерно широкие законодательные пределы наказуемости даже при достаточно высоком уровне правосознания судей оставляют неоправданно большие возможности для судейского усмотрения, таящего в себе опасность произвола, или, во всяком случае, разброса мнений, неодинаковости решений по однородным делам и т. п. Анализ тенденций российской уголовно-правовой политики также приводит к выводу, что ее развитие идет по пути последовательного ограничения пределов судейского усмотрения: отказ от использования в качестве единственного руководящего начала в определении характера наказуемости деяний «революционного правосознания», отказ от абсолютно неопределенных санкций и аналогии, переход ко все более детальной регламентации порядка назначения наказаний и выбора мер уголовно-правового воздействия. На нынешнем этапе развития уголовно-правовой политики реализация принципа справедливости требует дальнейшего законодательного сужения пределов судейского усмотрения, ограничения его таким минимумом, который был бы необходим и достаточен для индивидуализации наказания. С учетом отмеченных тенденций должны конструироваться и санкции уголовно-правовых норм.

Приемы и способы сужения пределов судейского усмотрения в процессе построения санкций могут быть различными. Рассмотрим наиболее типичные из них.

Утверждение, что наказание за менее тяжкое преступление всегда должно быть меньшим, чем наказание за более тяжкое преступление, можно без колебаний отнести к разряду трюизмов. Действующее уголовное законодательство, как ни странно, пытается опровергнуть эту общеизвестную истину. Если квалифицированный вид разбоя (ч. 2 ст. 162 УК) наказывается лишением свободы на срок от семи до двенадцати лет, то особо квалифицированный (ч. 3 ст. 162 УК) – от восьми до пятнадцати лет. Санкция ч. 1 ст. 131 УК предусматривает в качестве наказания лишение свободы на срок от трех до шести лет, квалифицированные виды изнасилования наказываются сроком от четырех до десяти (ч. 2 ст. 131 УК), особо квалифицированные – от восьми до пятнадцати (ч. 3 ст. 131 УК). Тот же разнобой можно усмотреть и в санкциях других норм действующего УК. Такой подход законодателя к построению санкций не исключает ситуации, когда совершение менее тяжкого вида преступления будет наказано более строго, чем совершение его квалифицированного вида. Найти рациональное обоснование подобной ситуации не представляется возможным. Думается, что конструкция санкций была бы более оправданна, если бы высший предел за менее опасное преступление одновременно являлся низшим пределом санкции за его квалифицированный вид. Ту же мысль можно сформулировать и в виде следующего правила: минимальный предел санкции части статьи, усиливающей наказание, не должен заходить за максимальную границу статьи, устанавливающей наказание за менее опасное деяние. Законодатель уже идет по этому пути, используя данный принцип конструирования санкций в ст. 117, ч. 1 и 2 ст. 166, ч. 1 и 2 ст. 228 УК.

Другим приемом построения санкций является обоснование точных пределов их верхних и нижних границ. В настоящее время как минимальные, так и максимальные пределы санкций многих статей УК плохо согласуются друг с другом. Несбалансированность минимальных значений общественной опасности преступлений и минимумов санкций обнаруживается во многих статьях УК. Нельзя обойти молчанием и тот факт, что верхние и нижние пределы наказаний за целый ряд преступлений в судебной практике почти не встречаются. Это обстоятельство свидетельствует, с одной стороны, об известной умозрительности законодателя в установлении таких пределов, с другой – о стремлении судебной практики руководствоваться житейским правилом «золотой середины». В любом случае установление чрезмерно широкой амплитуды наказаний оказывается неоправданным.

Заслуживает внимания предложение ряда авторов установить границы санкций в пределах трех лет. Как общий принцип построения санкций уголовно-правовых норм данное предложение может быть учтено законодателем, но нельзя не принимать во внимание и то, что интервал в три года между верхними и нижними границами наказания не всегда способен обеспечить реализацию принципа индивидуализации наказания. В одних случаях, когда диспозиция нормы содержит большое число квалифицированных видов преступления, целесообразно уменьшить «шаг» санкции до одного-двух лет (кстати, трехлетний интервал в санкциях некоторых таких норм будет невозможно установить и по чисто техническим причинам). В других ситуациях, когда диспозиция нормы содержит лишь два вида преступлений и квалифицированный состав значительно превышает по степени общественной опасности простой, становится необходимым увеличить интервал между границами санкций до четырех-пяти лет.

Закладка:

Поскольку санкция должна жестко коррелировать с характером и степенью общественной опасности запрещаемого деяния, то правилом должно стать соответствующее уменьшение минимальных и максимальных пределов наказаний по мере снижения тяжести преступления. Но едва ли этот процесс должен простираться столь далеко, чтобы завершиться «открытием» нижней границы наказания. Даже в преступлениях невысокой степени общественной опасности следует сохранить определенный порог наказания, с тем чтобы ввести правоприменительную практику в известные рамки. Не всегда обоснованным представляется довольно часто используемый законодателем прием, с помощью которого конструируются санкции, содержащие в качестве нижнего предела наказание, минимальное для данного вида (например, в санкции ч. 2 ст. 213 УК говорится о лишении свободы на срок до пяти лет).

Приемы построения санкций во многом зависят от конструктивных особенностей диспозиций уголовно-правовых норм. Пределы санкции должны быть прямо пропорциональны конкретности и точности признаков состава, описанных в диспозиции. Чем определеннее и конкретнее описана объективная сторона преступления, тем уже могут быть минимальные и максимальные пределы санкции. Действительно, коль скоро в санкции должна адекватно отразиться общественная опасность запрещаемого деяния, то детальная регламентация в законе особенностей этого деяния предполагает и столь же четко ограниченные пределы его наказуемости. Если же уголовно-правовая норма сформулирована так, что имеет разные градации степени общественной опасности в силу ли употребления оценочных понятий, или большого разнообразия могущих наступить последствий, то и пределы санкции должны быть более широкими. В данном случае только сравнительно гибкая санкция, т. е. санкция с достаточно широким интервалом между верхними и нижними границами наказания, позволит отразить общественную опасность всего многообразия различных вариантов антиобщественного поведения.

Особого рассмотрения заслуживает проблема конструирования альтернативных санкций. В юридической литературе наметились два взаимоисключающих подхода к решению указанной проблемы. Одна группа авторов (М. И. Ковалев, Ю. А. Костанов) считает необходимым расширение числа альтернатив санкций, обосновывает целесообразность в каждой санкции предусматривать наказание различных видов, что обеспечит реализацию принципов неотвратимости и индивидуализации наказания. Представители другой группы (в частности, С. И. Дементьев) опасаются, как бы такой подход не привел к еще большему судейскому усмотрению, что не будет способствовать укреплению законности, авторитету правосудия и уголовного закона. Думается, что опасения эти лишены достаточных оснований, так как при правильном построении альтернативные санкции должны содержать эквивалентные виды и размеры наказаний и, следовательно, призваны не способствовать расширению судейского усмотрения, а создавать суду более широкие возможности для индивидуализации наказания.

Создание прочных правовых основ процесса назначения наказания немыслимо без серьезных исследований зависимости типа санкции от того или иного вида преступления (небольшой, средней тяжести, тяжкого и особо тяжкого), от особенностей характера посягательства, вида диспозиции, иных факторов, обусловливающих выбор определенного типа санкции. Более углубленное представление о санкциях можно, в частности, получить, установив, к какому подтипу они относятся.

В решении проблемы построения санкций наибольшую сложность представляет согласование между собой санкций статей, предусматривающих ответственность за различные виды преступлений. Анализ действующего уголовного законодательства показывает, что санкции многих уголовно-правовых норм не «стыкуются» друг с другом. Так происходит потому, что в процессе конструирования санкций законодатель использует отнюдь не универсальный механизм их образования, оперируя далеко не всегда сравнимыми показателями и одномасштабными единицами. Это, в свою очередь, объясняется тем, что не созданы пока еще «стоимостные» показатели общественной опасности самих преступлений. Круг, таким образом, замыкается. В результате заключенные в запрещаемом деянии количество и качество общественной опасности, не установленные достоверными способами, определяются в санкции произвольно. Отсюда и бросающаяся в глаза несогласованность санкций некоторых статей действующего уголовного законодательства, и неоправданные различия в законодательной регламентации объема уголовной ответственности за те или иные преступления. Так, максимальное наказание за неосторожное причинение смерти двум или более лицам бытовым способом по ч. 2 ст. 109 УК составляет пять лет лишения свободы. Причинение тех же самых последствий по неосторожности в процессе управления транспортным средством может влечь наказание по ч. 3 ст. 264 УК в виде десяти лет лишения свободы. Сравнительный анализ упомянутых санкций может привести либо к курьезному выводу, что жизнь потерпевших, которым смерть причинена на бытовой почве, «стоит» на пять лет «дешевле», чем жизнь тех несчастных граждан, которым суждено было погибнуть в автомобильной катастрофе (чего, конечно, быть не может), либо к констатации того бесспорного факта, что наказание за данные деяния в УК РФ установлено произвольно.

Решение проблемы адекватного отражения санкцией уголовно-правовой нормы количества и качества общественной опасности запрещаемого деяния следует, на наш взгляд, связывать с поисками объективных критериев вредоносности такого деяния, ее шкалированием, использованием в этих целях математических методов исследования, достижений правовой кибернетики, с одновременным совершенствованием на законодательном уровне классификации преступлений и системы уголовных наказаний, о чем подробнее речь пойдет в следующих разделах курса.

§ 6. Этнокультурные аспекты уголовно-правовой политики

В одном из предшествующих параграфов данной главы был обозначен тезис о роли правосознания в решении задач уголовной политики. Этот тезис, безусловно верный, нуждается, однако, в определенном уточнении и корректировке его содержания. Известно, что категория правосознания, будучи метаюридической по своей природе, представляет наглядный пример явления, попадающего в сферу междисциплинарных исследований, в том числе в области этнопсихологии и юридической антропологии. И если до недавнего времени в «классическом» понимании правосознание рассматривалось в качестве составной части права или производного от него неинституционального феномена, то в последнее время наблюдается стремление придать правосознанию статус первичного правообразующего фактора.

Так, в концепции Р. С. Байниязова правосознание в целом определяет право, а право во всех своих проявлениях является таковым благодаря правосознанию[110]. По мнению же болгарского ученого Н. Неновски, право представляет собой всего лишь элемент структуры правосознания. «Последнее охватывает еще различные взгляды, идеи, представления, оценки, не развившиеся в нормы»[111]. Думается, что такой подход вполне соответствует современным научным представлениям, определяющим традицию как своего рода центральную зону культуры. При этом «традиция каждой культуры имеет целостный характер и представляет собой сложную систему взаимосвязанных между собой элементов – обычаев, ценностей, норм, идеалов, убеждений, являющихся регуляторами поведения человека»[112].

Традиция, таким образом, образует совокупность типичных моделей поведения – обычаев, которые по своей сути и являются первонормами архаичного права. Любая же норма, для того чтобы стать общеобязательным правилом поведения, должна изначально занять свое место в этнической картине мира в качестве божественной заповеди, освященного веками завета предков или какого-либо события, нашедшего отражение в коллективной памяти народа как правильного, всеми признаваемого действия или, напротив, запрета. Поэтому тезис о том, что правосознание предшествует праву, является вполне обоснованным и исторически верным. Однако следует иметь в виду, что по мере развития права, его усложнения до уровня нормативной системы и особенно с появлением законодательства, разделенного на отрасли, правосознание как более древняя психическая структура, сохраняя определенную автономность, само становится частью права в широком смысле[113].

Правосознание, являясь субъективным и, как было сказано выше, неинституциональным явлением, оказывает, тем не менее, решающее влияние на функционирование всего механизма правовой системы. На пример, можно заранее со всей очевидностью предположить, чем закончится эксперимент по введению в действие на всей территории Российской Федерации передовых с точки зрения западноевропейской законодательной техники УК Франции 1992 г. или УК Испании 1995 г. Одной из главных причин неизбежного и, по счастью, гипотетического кризиса отечественной уголовной юстиции будут выступать неустранимые противоречия между возникшими по росчерку пера законодателя уголовно-правовыми запретами и теми элементами, «которые не могут быть произвольно измененными, поскольку они теснейшим образом связаны с нашей цивилизацией и нашим образом мыслей. Законодатель не может воздействовать на эти элементы точно так же, как на наш язык или нашу манеру размышлять… на них основано представление об историческом постоянстве национального права»[114]. В конечном счете, думается, правосознание равным образом можно считать психологической составляющей права и базовым явлением духовной правовой культуры, в зависимости от того, какой именно пласт правовой материи становится объектом исследования.

Закладка:

Изложенные соображения позволяют с достаточной уверенностью говорить о том, что правосознание или уголовно-правовая ментальность населения, чьи корни следует искать в особенностях культурно-исторического развития российского общества, является одной из важнейших составных частей отечественной уголовно-правовой культуры. Совершенно очевидно, что уголовное право не может существовать вне правоотношений, одобряемых и поощряемых общественным правосознанием. Без такой санкции «нечего и думать об эффективности уголовно-правовых норм, ибо им будет противодействовать либо, по крайней мере, не будет содействовать наиболее мощная сила – общественное мнение»[115]. Исследования действительно показывают: «Если содержание общественного и индивидуального правосознания совпадают с содержанием уголовного закона, поведение граждан носит устойчиво правомерный характер… Если же содержание правосознания не совпадает с содержанием уголовного закона, находится в противоречии с ним, поведение в уголовно-правовой сфере принимает массово противоправный характер»[116].

В области уголовного законотворчества это означает, что криминализации или декриминализации деяния должно предшествовать изуче ние соответствия вводимого запрета устоявшимся основам уголовно-правовой ментальности населения, ее этнокультурным традициям. К сожалению, именно этот немаловажный фактор зачастую остается за пределами внимания законодателя. Достаточно вспомнить безуспешность борьбы с самогоноварением, скармливанием хлеба скоту, народным врачеванием и иными действиями, возведенными в ранг преступлений волей законодателя. Невозможность привлечения к ответственности всех лиц, изготавливающих и хранящих крепкие спиртные напитки домашней выработки, приводила к тому, что соответствующая норма закона превратилась в орудие чистого случая, что, как отмечал Г. А. Злобин, «противоречит не только реальной эффективности нормы, но и представлениям людей о справедливости»[117].

Разумеется, государство должно защищать и свои интересы, требуя от граждан уплаты налогов и сборов, соблюдения правил безопасности и т. д., но в этом случае уголовный закон должен быть ultima ratio – последним, решающим доводом, когда исчерпаны все остальные возможности социального контроля, а наказуемость подобных деяний не должна превышать наказуемости общеуголовных преступлений, т. е. таких, которые не только в профессиональном, но и в обыденном правосознании фиксируются в качестве преступных. Думается, прав А. В. Грошев, утверждая, что «именно правосознание общества является носителем и выражением вовне (в позитивной и негативной формах) определенной общественной потребности в уголовно-правовой регламентации конфликтных (криминогенных) общественных отношений» и что «практика уголовного правотворчества наглядно подтверждает, что уголовный закон, не «впитавший» в себя положительные идеи общественного правосознания, противоречащий содержащимся в нем взглядам и представлениям, заранее обречен на неэффективность»[118].

Таким образом,информационное обеспечениепроцесса уголовного правотворчества подразумевает в первую очередь анализ «права в действии, когда оно выступает не просто в виде нормативных положений, содержащихся в традиционных источниках, но и в виде типичных форм фактического поведения людей, их ценностных ориентаций и установок»[119]. Если вспомнить, что ценностные ориентации и установки являются составными элементами этнической картины мира, определяющей и структурирующей поведение представителей данной общности, то, следовательно, законодатель, формулируя норму-запрет, должен «высекать» ее из «живого» права, существующего в широких пластах социальной действительности, а не создавать некие абстрактные модели запрещенного поведения и в то же время не запрещать через уголовный закон такие массовидные формы отклоняющегося поведения, которые коренятся в этнических традициях и стандартах жизнедеятельности людей.

Предположим, что законодатель обнаружил в массе социальных отклонений, существующих в любом обществе, некое негативное явление, обладающее значительным уровнем общественной опасности, способностью к репродуцированию и нехарактерное для сложившейся системы этнокультурных ценностей большей части населения (например, торговлю людьми или принуждение к занятию проституцией). Очевидно, что в данном случае можно говорить о наличии оснований для криминализации подобных деяний, разумеется, после констатации неэффективности иных, более мягких, мер социального контроля. Надо думать, что следующим шагом законодателя будет установление уголовно-правового запрета путем его формулирования в терминах, словах и иных единицах лингвистического материала. Другими словами, реальное поведение должно быть «аккумулировано» в тексте статьи уголовного закона таким образом, чтобы этот текст при обратном переводе на язык действий наиболее адекватным образом соответствовал данным действиям. Нет нужды говорить о том, что единственным средством трансляции уголовно-правовой нормы является язык – система знаков, служащая инструментом человеческого общения и мыслительной деятельности, способом передачи от поколения к поколению информации.

Даже из этого весьма общего определения языка можно вывести его основные функции. Во-первых, любой язык – английский, русский, китайский или суахили – связывает сознание мыслящего с мыслимым предметом, участвует в бытии обоих. «Без слова представление не могло бы становиться знаком того, что мыслится. В этой функции отделения и связывания и находится источник неограниченного влияния языка на мышление»[120]. Во-вторых, язык является не только инструментом мышления, но и феноменом культуры. «История всякого языка отражает социальную историю его народа. Корневые слова языка показывают, какие предметы были самыми важными для народа в период формирования языка. Словарный состав языка показывает, о чем думает народ, а синтаксис – как думает. Язык наиболее точно характеризует народ»[121]. Современные этнолингвистические исследования подтверждают, что языковая дифференциация была одним из главных этнообразующих факторов, а тезис о том, что «народы, принадлежащие к одной языковой семье, обычно имеют общие элементы в своей материальной и духовной культуре[122], стал «общим местом» в этнологии.

Из сказанного следует, что законодатель, конструируя правовую норму, должен использовать лингвистический материал, не только соблюдая правила «чистой» законодательной техники, но и учитывая национальные особенности языковой семантики, т. е. должен знать, «о чем и как думает народ». В противном случае закон просто не дойдет до адресата.

В этом плане вызывает возражение использование отечественным законодателем узкоспециальных иностранноязычных терминов, таких как «аффинаж» в ст. 192 УК или «Экологические преступления» в названии главы 26 УК. Дело в том, что термин «экология», введенный в научный оборот немецким естествоиспытателем Э. Геккелем, означает учение о природе. Думается, что более правильным было назвать данную главу «Преступления против окружающей природной среды». Другим примером не очень удачной новации служит использование в п. «и» ст. 63 УК слова «садизм», заимствованного из языка художественной литературы. Включенное в один ряд с такими словами, как «жестокость», «издевательство», «мучения», оно не несет никакой принципиально новой смысловой нагрузки и противоречит правилу экономии языковых средств, согласно которому «законодательная мысль должна быть выражена максимально ограниченным числом фраз и терминов».[123] Достаточно неясным и сложным для восприятия выглядит терминологический оборот, определяющий невиновное причинение вреда в ч. 2 ст. 28 УК и т. д.

Закладка:

Одной из причин недостаточной эффективности уголовно-правовой политики зачастую называютправовой нигилизм, о котором как национальной черте русского характера писали достаточно много и далеко не только юристы.

Н. В. Варламова, ссылаясь на американского историка Р. Пайпса, видит истоки российского правового нигилизма в слабости института частной собственности. «В отсутствии частной собственности не может быть и права», – пишет она. Возможно, в этом утверждении и содержится значительная доля истины, но ни Н. В. Варламова, ни Р. Пайпс не могут объяснить, почему именно в России «институт частной собственности не мог устойчиво опереться ни на обычай, ни на закон»[124]. Между тем в свое время Н. Бердяев подметил, что «русские суждения о собственности и воровстве определяются не отношением к собственности как к социальному институту, а отношением к человеку… с этим связана и русская борьба против буржуазности, русское неприятие буржуазного мира»[125].

Интересно, что в народном правосознании признание допустимости мелких хищений государственного и общественного имущества выразилось в стихийном возникновении самого псевдотермина «несун», имевшего ироничный оттенок. Понятия «хищение», «кража», «воровство» были применимы к «настоящим» преступникам, но никак не к обычным людям, обеспечивающим себе прибавку к скромной зарплате за счет своего же рабочего места. Глубина этнопсихологических корней этого явления такова, что и с исчезновением «общенародной» социалистической собственности оно не перестало существовать, модифицировавшись к современным экономическим условиям.

К числу негативных явлений российской уголовно-правовой ментальности можно отнести и отношение к взяточничеству. Разумеется, последнее явление никак нельзя считать специфически русским, но об определенных особенностях этой формы девиантного поведения говорить можно. Еще во времена Московской Руси выработалась особая процедура так называемого «кормления», когда не жалованье, а сама должность, точнее, выгоды, извлекаемые из занимаемой должности, должны были «кормить» чиновника. «Кормление» как часть государственной системы содержания чиновничества произошло от так называемой «почести» – формы добровольного подношения, выражающей уважение к тому, кто ее удостаивался.

По сути, государственная власть перекладывала таким образом обязанность содержания своих чиновников на местное население. Мало что в этом смысле изменилось и в следующем, XVIII в., когда система «кормлений» продолжила существовать де-факто. Во времена правления императора Николая I был учрежден Комитет для соображения законов о лихоимстве, который в Записке, составленной для государя, отмечал: «Россию нельзя сравнивать ни с каким иным Государством. В ней люди и иначе думают и иначе действуют. Что в другом Государстве считается преступлением, то в России бывает обычаем, духу народа принадлежащим; в России и добродетели и приверженности к отчизне, и преступления, собственно ей только свойственны, а потому и наказания не могут быть одинаковы с теми, какие узаконены в других государствах»[126].

Приведенные примеры, разумеется, не охватывают всей картины влияния характерных особенностейнациональной этнокультурной ментальностина уголовно-правовое поведение населения, они лишь иллюстрируют зависимость эффективности действия уголовного закона от состояния уголовно-правового сознания общества.

Изложенные соображения позволяют говорить о том, что на бытие права во всех его формах оказывают значительное влияние исторические традиции, с которыми генетически связан любой культурный феномен, в том числе уголовное право. При этом так удивляющее некоторых авторов различие в функционировании сходных правовых институтов на Западе и в России может быть объяснено тем, что «при полной формальной идентичности действующих правовых норм культурное значение фиксированных правом отношений, а тем самым и самих норм, может быть совершенно различным»[127]. Но тогда следует говорить не о мнимой культурно-правовой отсталости России, а о ее уникальности, позволившей традиционным архаическим элементам обычного права синтезироваться «с ценностями самого высокого порядка» (Д. С. Лихачев). Эта точка зрения постепенно находит понимание и в отечественной правовой науке. Так, по мнению В. В. Лазарева, «правовой нигилизм, который свойствен как рядовому, так и чиновному российскому люду, одновременное стремление к свободе и власти будут объясняться особенностями поляризованного русского характера, евразийским началом вселенских стремлений восточнославянских народов»[128].

Утверждать, что во всех случаях несоблюдения правовой формы российский гражданин или правоприменитель стремится поступать во имя идеи права, морально, справедливо или целесообразно, – значит нарисовать лубочную картинку российской правовой действительности. Ссылками на широту натуры и традиции винопития можно лишь отчасти объяснять, но никак не оправдывать распространенность «бытовых» преступлений, а поиск исторических корней внесудебного уголовного преследования или повальной коррумпированности совсем не означает, что этими явлениями следует гордиться.

Проблема заключается в том, что и в настоящее время государство как законодатель и общество, которому адресованы содержащиеся в законах дозволения и запреты, далеко не всегда «понимают друг друга». Многочисленные поправки и латания Уголовного кодекса, находящегося, образно говоря, еще «во младенчестве», стремление решить за счет научно не обоснованной криминализации текущие социально-экономические проблемы лишь подтверждают присущий нашей ментальности уголовно-правовой идеализм.

Повсеместное неисполнение этих же законов наглядно свидетельствует об уголовно-правовом нигилизме значительной части общества. Однако подобный нигилизм во многом объясняется тем, что правовая норма тесно связана с другими факторами социальной регуляции: моралью, идеологией, обычаями и т. д. Ее реализация без поддержки этих факторов крайне затруднена и неэффективна. Закон, если он не находит одобрения в общественном правосознании, будет нарушаться без всякого морального осуждения со стороны окружающих, так как в российском правовом сознании, практически отождествляющем право со справедливостью, отсутствие (реальное или предполагаемое) последней в законе является достаточным основанием этот закон не исполнять. Постулат римского права о необходимости соблюдения даже плохих законов, разделяемый, по крайней мере внешне, большинством западноевропейцев, совершенно неприемлем для русского человека.

Действующий Уголовный кодекс России продолжает «лататься» и «перелатываться» с частотой, вызывающей сомнения в существовании сколь-нибудь обоснованной государственной уголовно-правовой политики. В этих условиях представляется оправданным проведение реформы уголовного законодательства в целях достижения большей адекватности уголовного закона той этнокультурной среде, в которой осуществляется его реализация. В основу этой реформы должен быть положен, прежде всего, собственный исторический опыт. Зарубежный законодательный опыт может и должен использоваться ровно в той степени, в какой иностранные новации способны к ассимиляции национальной правовой культурой[129].

Глава IV

История российского уголовного законодательства XX – начала XXI в.

§ 1. Предмет, значение, периодизация истории российского уголовного законодательства

Закладка:

Глава IV

История российского уголовного законодательства XX – начала XXI в.

§ 1. Предмет, значение, периодизация истории российского уголовного законодательства

Историко-сравнительный методпознания уголовного права принадлежит к числу важнейших методологических приемов. Кто не знает прошлого страны, тот плохо ориентируется в настоящем и слеп перед будущим.

Сразу определимпредметисследования. Известно, что понятием уголовного права охватывается уголовное законодательство как таковое, уголовное законодательство и порождаемые им правоотношения, фиксируемые, в частности, в правоприменительной практике, наконец, уголовное законодательство, практика его применения и уголовно-правовая теория. Последняя имеет собственный предмет и историю, не ограничивающуюся историей уголовного законодательства. В последующих параграфах данной главы речь пойдет обистории уголовного законодательства.

Следует сразу отметить, что в последнее десятилетие история в целом, история права, в том числе уголовного, стали предметом острейших дискуссий. К сожалению, споры нередко обусловлены не объективным анализом законодательства, а идеологизированным комментированием уголовно-правовой политики, не беспристрастным исследованием законов, а суждениями о них того или иного автора. Иллюстрацией к сказанному может служить сопоставление глав по истории уголовного законодательства в учебнике уголовного права по Общей части Издательства МГУ 1993 г. (автор – проф. Н. Ф. Кузнецова) и одноименном учебнике Издательства СПАРК 1996 и 1997 гг. (автор – проф. А. В. Наумов). Они различаются не только трехкратной разницей в объеме исторических глав, но и в оценках законов. Конечно, нам известно, что закон – это политика, что уголовный закон всегда и везде охраняет господствующий режим власти, экономические, социальные отношения данного государства.

Однако историческая истина требует отказа от политизированности, субъективных пристрастий комментатора к тому или иному строю. Существуют многовековые общечеловеческие принципы законности, демократизма, гуманности, справедливости, которыми и надлежит пользоваться как критериями в правовых оценках законов. Ныне в России насчитываются десятки политических партий и еще больше различных общественных объединений. Будь ты либерал, демократ, коммунист либо приверженец иных воззрений, плюрализм которых охраняется Конституцией РФ 1993 г., нельзя вместо текста закона предлагать его комментарий. В большинстве своем уголовные законы изложены достаточно ясно и в особых комментариях не нуждаются. Нельзя, например, живописать о «красном терроре», забывая о «белом терроре» и при этом не приводить текст Декрета «Об отмене смертной казни», который был принят на II Всероссийском съезде Советов в один день с Декретом о земле 26 октября 1917 г. Необъективно повторять избитые сентенции о «кровожадности» большевиков и не приводить систему наказаний, которая уже нормативно появилась в 1918–1919 гг., а позже – в УК РСФСР 1922 г., или не говорить о том, что амнистии в начале 20-х годов следовали одна за другой чуть ли не через каждые полгода. Необъективно излагать историю уголовного права России в XX в. таким образом, что у читателя, в первую очередь у студента, создается впечатление, что кроме Уголовного уложения 1903 г. вообще ни одного прогрессивного уголовного законодательства не существовало. В авторской монографии или журнальной статье такой подход, возможно, был бы оправдан, но не в учебнике для вузов, тем более если учебник коллективный и другие авторы не согласны с позицией коллеги[130].

Помимо бескупюрного цитирования текста закона для уяснения его смысла значимы законопроектные материалы. Действенность уголовного закона характеризуют также правоприменительная практика и уголовная статистика – официальная и научно-исследовательская. Последняя показывает, насколько эффективен закон в противостоянии преступности.

Значение историко-сравнительного анализа уголовного законодательства состоит также в выявлении стабильных тенденций его эволюции. Такие тенденции позволяют относительно достоверно прогнозировать дальнейшее развитие уголовного законодательства.

Наконец, он весьма продуктивен в деле совершенствования уголовного законодательства. Известно, что процесс усовершенствования закона постоянен. Исторический опыт позволяет «не изобретать велосипед», а в полной мере использовать его достижения.

Периодизацияистории российского законодательства в XX в. неоднозначно излагается в учебниках по истории государства и права. Различия состоят не только во временных параметрах дифференциации, но и в их оценке, нагляднее всего выраженной в озаглавливании этапов. Так, в курсе лекций «История государства и права России» периодизация рубрицируется по шести этапам: I – период перехода к буржуазной монархии; II – период буржуазно-демократической республики; III – период социалистической революции и создания советского государства; IV – период перехода от капитализма к социализму; V – период государственно-партийного социализма (1930 – начало 60-х годов);

VI – период кризиса социализма[131].

Авторы учебника «История отечественного государства и права» под редакцией проф. О. И. Чистякова выделяют семь периодов развития советского государства и права: I – создание советского права (окт. 1917 г. – 1918 г.); II – право в период гражданской войны и интервенции (1918–1920 гг.); III – советское право в период нэпа (1921–1929 гг.); IV – советское право в период коренной ломки общественных отношений (1930–1941 гг.); V – советское право в период Великой Отечественной войны (1941–1945 гг.); VI – советское право в период послевоенного восстановления и развития народного хозяйства;

VII – советское право в период либерализации общественных отношений (середина 60-х годов); VIII – советское право в период замедления темпов роста общественного развития (середина 60-х годов – середина 80-х годов); IX – право в период реставрации капитализма (1991 г. – по настоящее время)[132].

В новейших учебниках уголовного права историческая периодизация не согласуется с учебниками по истории государства и права. Хотя понятно, что она должна быть если не тождественной, то, по крайней мере, близкой к тем, что приводятся в базовых учебниках. Так, екатеринбургские авторы учебника (автор главы – проф. И. Я. Козаченко) разбивают всю историю уголовного права России на три этапа. Первый этап – Древняя Русь. «Уложение того периода в своих аморфных, зача точных проявлениях было правом факта и конкретного мстителя». На втором этапе уложение представлено в неписаных (обычаи уголовного права) и писаных нормах. Третий этап, который продолжается поныне, – период исключительно писаного уголовного права.

Как видим, критерием периодизации послужило писаное или неписаное право (неписаное, как понятно, вообще к законодательству не имеет отношения). Точка зрения оригинальная, но весьма спорная.

Любопытную периодизацию предлагает проф. А. В. Наумов. История делится им на три весьма неравномерных по времени части: досоветский период, советский и постсоветский. Первый этап охватывает десять веков, второй – три четверти века, третий – семь лет. Основания рубрикации неясны.

В настоящей главе курса предлагается следующаясистематизацияистории российского уголовного законодательства XX – начала XXI в.: I – уголовное законодательство в период перехода к буржуазной монархии (1901 г. – февраль 1917 г.); II – уголовное законодательство в период буржуазно-демократической республики (февраль – октябрь 1917 г.); III – уголовное законодательство в период становления советского государства и права (октябрь 1917 г. – 1922 г.); IV – первые уголовные кодексы РСФСР 1922 и 1926 гг.; V – первое общесоюзное уголовное законодательство; VI – уголовное законодательство в период грубейших нарушений законности (1927–1941 гг.); VII – военное (1941–1945 гг.) и послевоенное (1945–1953 гг.) уголовное законодательство; VIII – уголовное законодательство периода либерализации общественных отношений (1953–1965 гг.); IX – уголовное законодательство периода замедления развития общественных отношений (1965–1985 гг.); X – уголовное законодательство перестройки (1985–1991 гг.) и новейшее законодательство (1991–2006 гг.).

§ 2. Уголовное законодательство периода перехода к буржуазной монархии и буржуазно-демократической республике

В XX век Российская империя вступила, имея Уложение о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г. в редакции 1885 г. Уложение и по форме, и по содержанию представляло собой консервативный феодально-монархический правовой акт, не полностью кодифицированный, и явно противоречило новым индустриальным, аграрным, судебным реформам 70-х годов XIX в. Надо сказать, что в российской правовой системе судебная реформа 1864 г. и последующих лет совершила настоящий прорыв в сторону цивилизованного материального и процессуального уголовного права. В ее основу лег принцип разделения властей: судебная власть отделялась от законодательной, исполнительной и административной власти, власть обвинительная – от судебной. Провозглашалось равенство всех перед законом. Отменялись для женщин телесные наказания, для мужчин – розги и шпицрутены. Вводились суд присяжных и мировые судьи. Последние могли рассматривать дела о преступлениях с максимальной санкцией до двух лет лишения свободы.

Закладка:

Уложение о наказаниях уголовных и исправительных не было полностью кодифицировано. Систематизация, юридико-технические аспекты также отставали от требований времени. Составители Уложения в основном свели воедино уголовно-правовые нормы из Свода законов за два предшествовавших столетия. Оно включало 2304 статьи, что в 4 раза превышало средний объем действовавших тогда кодексов[133]. Помимо Уложения уголовная ответственность предусматривалась в Уставе о наказаниях, налагаемых мировыми судьями (181 статья), в Воинском уставе о наказаниях (282 статьи).

Общая часть Уложения (Книга первая), как и Уложение в целом, имела весьма сложную рубрикацию: части, разделы, главы, отделения. Преступление и проступок определялись как «самое противозаконное деяние, так и неисполнение того, что под страхом наказания законом предписано». Юридическое (формальное) определение преступления, т. е. по признаку противозаконной наказуемости, однако, не исключало применения Уложения по аналогии, что специально оговаривалось. Противоречила понятию преступления как деяния наказуемость «голого умысла» (замышления преступления) и его обнаружение во времени. Так, в ст. 6 говорилось, что «при суждении о преступлениях умышленных принимается в уважение не… один лишь через чего-либо обнаруженный умысел». Признаком умысла ст. 7 признавала «изъявление на словах или письменно или иным каким-либо действием намерения учинить преступление». Смертной казнью каралось злоумышление посягательства на жизнь, здоровье, честь царя (ст. 241).

Чрезвычайно сложной и одновременно суровой была система («лестница») наказаний: 11 родов и 37 степеней видов наказания[134].

Консервативность и непригодность Уложения сознавали все. Поэтому уже в 60-х годах XIX в. при императоре Александре II начались законопроектные работы, которые должны были полностью заменить Уложение. Они затянулись на 22 года и пережили трех императоров. 22 марта 1903 г. Николай II утвердил новое Уголовное уложение: «Быть по сему».

На научной конференции, посвященной 90-летию утверждения Уложения, отмечался его высокий научный уровень, техническое совершенство[135].

Наиболее удачно сконструирована Общая часть, автором-разработчиком которой был ученый мирового масштаба проф. Н. С. Таганцев[136].

Многие положения Уголовного уложения не потеряли своей актуальности и поныне и вполне могут быть использованы при дальнейшем совершенствовании УК РФ 1996 г.

Уголовное уложение существенно отличалось от предшествующего Уложения. Прежде всего – своей краткостью: всего 687 статей, 72 из которых приходились на Общую часть. Она состояла из 8 отделений, которые регламентировали понятие преступления, категоризацию уголовных деяний, виды наказаний, действие уголовного закона в пространстве, снижение и замену наказания, обстоятельства, усиливающие и устраняющие наказуемость.

Преступление определялось как деяние, «воспрещенное во время его совершения законом под страхом наказания». Аналогия отменялась. Уголовные деяния подразделялись на три категории, исходя из формы вины и санкций: тяжкие преступления, преступления и проступки. Тяжкие преступления – исключительно умышленные, что правильнее, чем по УК РФ 1996 г., который к тяжким относит и неосторожные деяния. Преступления наказывались при наличии умышленной вины. При наличии же вины неосторожной – только в случаях, особо указанных законом. Такая норма, известная большинству уголовных кодексов мира, появилась в УК России лишь в 1996 г. Уложение впервые в российском праве сформулировало норму о возрастной невменяемости (невменимости), которая опять-таки появилась у нас лишь в УК 1996 г. Для малоимущих гуманностью отличается норма о возможности отсрочки штрафа на год. Представляет несомненный интерес установление в ч. 3 ст. 24 правила, согласно которому «денежная пеня, для коей законом не установлено особое назначение, обращается на устройство мест заключения». В современных условиях бедственного положения российских исполнительных учреждений подобная норма нам бы весьма пригодилась.

Удачнее, нежели в УК РСФСР 1960 г. и УК РФ 1996 г., формулировалось покушение на преступление и приготовление к преступлению. Покушением признавалось «приведение в исполнение преступного деяния, учинение коего желал виновный, не довершенного по обстоятельству, от воли виновного не зависящему». Такое определение исключало дискуссию о допустимости покушения с косвенным умыслом. Объективная сторона правильно связывалась с исполнением преступления. В теории уголовного права классическим считалось понимание покушения как начала исполнения состава преступления. Покушение наказывалось не по всем преступлениям и подлежало обязательному смягчению сравнительно с санкцией, предусмотренной за оконченное преступление. Лишь в УК 1996 г. предусмотрено аналогичное смягчение наказания за покушение на преступление, приложимое, правда, ко всем четырем категориям преступлений.

Вполне обоснованно обязательным условием приготовления к преступлениям еще 100 лет назад русское уголовное право признавало прерванность приготовительных действий по обстоятельствам, от воли виновного не зависящим. Лишь в 1996 г. оно было внесено в УК (хотя, справедливости ради, заметим, что предлагалось автором еще в 50-х годах.)[137].

Гуманно и эффективно в предупредительном плане Уложение сконструировало добровольный отказ соучастников. Все они (а не только пособники, как в УК 1996 г.) освобождаются от уголовной ответственности как добровольно отказавшиеся, если предприняли все зависящие от них меры для предотвращения преступлений. Обязательно смягчается наказание соучастнику в случаях, когда его содействие преступлению было несущественным.

С одной стороны, к несовершеннолетним в возрасте до 21 года смертная казнь не применялась (по УК 1996 г. – до 18 лет); с другой стороны, смертная казнь заменялась ссылкой на поселение, если осужденный достиг 70-летнего возраста.

Заметно упрощена система наказаний. Основные виды: смертная казнь, каторга, ссылка на поселение, заключение в исправительном доме, заключение в тюрьме, арест, денежная пеня (штраф). Арест восстановлен лишь в УК 1996 г., но и по сегодняшний день он не применяется из-за отсутствия исполнительных учреждений. В этом плане опыт Уголовного уложения и Уложения о наказаниях уголовных и исправительных, также знавшего арест, мог бы быть нам полезен.

Уголовному уложению не суждено было вступить в силу на всей территории Российской империи. Полностью оно действовало в Латвии, Литве, Эстонии. На остальной территории России действовали две главы Особенной части и еще несколько десятков норм. Вошли в законную силу самые реакционные главы «О бунте против верховной власти» и «О смуте». Беспрецедентная для неповоротливой законодательной власти оперативность объяснялась просто – страх перед народными революциями, первой из которых была революция 1905 г., родившая новую, альтернативную официальной власти, власть Советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов. Безоговорочно смертной казнью преследовались посягательства «вообще на неприкосновенность священной особы царствующего императора, императрицы или наследника престола» (ст. 99). Смертная казнь предусматривалась и за покушение, и за приготовление к этому преступлению. Даже оскорбление памяти усопших царственных особ наказывалось заключением в крепость (ст. 107).

Такой же классово непримиримой была позиция Уложения в главе «О смуте». Участие в скопище, собравшемся для выражения неуважения к верховной власти, порицание образа правления, сочувствие бунту или бунтовщикам карались заключением в крепость или в тюрьму. Наказывались ссылкой произнесение речи, составление, хранение, правка сочинений, возбуждающих к неповиновению власти (ст. 129, 132).

Нетрудно заметить, что столь поспешно введенные в действие главы входили в очевидное противоречие с принципом законности, закрепленным в понятии преступления как деяния и ненаказуемости убеждений, ненаказуемости самого по себе умысла или его обнаружения вовне. Возможно поэтому наиболее прогрессивная и демократичная Общая часть так и не стала действующим законом.

Отсюда ясно, что критика за «классовый подход» только советского законодательства первых УК 1922 и 1926 гг. исторически необоснованна.

Однако репрессивные уголовные законы не смогли уберечь царский режим. Монархия в России пала 27 февраля 1917 г. Тогда же в Петрограде образовался Совет рабочих и солдатских депутатов (в 1905 г. первые Советы появились в Иванове). В марте сформировалось Временное правительство. В июне 1917 г. 390 местных депутатов прислали на первый Всероссийский съезд Советов своих делегатов, которые избрали исполнительную власть – Всероссийский центральный исполнительный комитет (ВЦИК). Возникло двоевластие. 1 сентября 1917 г. Россия была провозглашена республикой.

Закладка:

После подавления июльского вооруженного восстания в Петрограде Временное правительство издает постановление, согласно которому наказанию подлежали призывы к насильственным преступлениям. Постановление «О печати» вводило ответственность за «призывы к гражданской войне», сделанные в печати. Проправительственная антисоветская направленность таких уголовных законов очевидна. Одновременно отменяется смертная казнь, которая вскоре восстанавливается для военнослужащих.

Согласно постановлению «О согласовании Свода законов с издаваемыми Временным правительством постановлениями» продолжали действовать уголовные законы царского времени – Уложение о наказаниях уголовных и исправительных, Уголовное уложение в двух главах и ряд статей Особенной части, Устав о наказаниях, налагаемых мировыми судьями, Военный устав о наказаниях. Тем самым около 300 наиболее репрессивных норм оказались действующими. Однако Временное правительство этим не довольствовалось и издавало собственные постановления, не согласующиеся с принципами законности. Например, постановление 16 июля 1917 г. «О порядке рассмотрения дел о лицах, арестованных в несудебном порядке» признавало недостаточным судебное воздействие на лиц, уже совершивших преступления. «Долг правительства, – говорилось в нем, – предотвратить возможность преступным замыслам дозревать до начала их осуществления, ибо во время войны даже краткое нарушение государственного спокойствия таит в себе великую опасность»[138]. Рьяно критикуемый применительно к советскому законодательству «классовый подход» здесь очевиден, хотя прямо революционеры, представляющие интересы беднейших слоев народа, не называются. Беспрецедентный в истории человечества факт: за семнадцать лет начала XX в. в России сменились три строя: монархия, буржуазно-демократическая республика, республика Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Уголовное законодательство каждого из них в соответствии со своим социально-политическим предназначением их охраняло.

26 октября 1917 г. (7 ноября по новому летосчислению) в России была провозглашена Советская власть.

§ 3. Становление советского уголовного законодательства

Рассматриваемый этап (1917–1922 гг.) от победы Октябрьской революции до принятия первого советского УК 1922 г. представляет исключительный интерес как период рождения первого в мировой истории социалистического уголовного права, не имевшего каких-либо аналогов в прошлом.

В период осуществления Октябрьской революции (1917–1919 гг.) источниками уголовного права служили обращения к населению правительства, постановления съезда Советов, декреты, наказы местных Советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов, инструкции Наркомюста, а также судебная практика. В первую очередь правовыми актами регламентировалась ответственность за наиболее тяжкие и распространенные преступления – спекуляцию, взяточничество, контрреволюционные преступления. В декретах о суде и революционных трибуналах также определялись наказания за целый ряд преступлений. Однако находилось место и для норм Общей части уголовного законодательства. Например, нормы о соучастии, покушении на преступления содержались в декретах 1918 г. о взяточничестве, о спекуляции, о набатном звоне.

Первый же уголовно-правовой акт, содержащийся в Декрете о земле, принятый II Всероссийским съездом Советов 26 октября 1917 г., раскрывал социально-классовое понятие преступления: «Какая бы то ни было порча конфискованного имущества, принадлежащего отныне всему народу, объявляется тяжким преступлением, караемым революционным судом». Была осуществлена и первая классификация преступлений на две категории: контрреволюционные особо тяжкие и все иные. За первую группу преступлений устанавливалась санкция не ниже соответствующего срока лишения свободы, за вторую – до определенного срока.

Учитывая бедственное социальное и экономическое положение детей и подростков в стране, наличие двухмиллионной армии беспризорных, советское уголовное право установило гуманный возраст начала уголовной ответственности – с 17 лет. Декрет СНК от 14 января 1918 г. «О комиссиях для несовершеннолетних» упразднил суды и тюрьмы для малолетних и несовершеннолетних преступников. Дела о преступлениях несовершеннолетних до 17 лет рассматривали комиссии для несовершеннолетних.

В течение нескольких месяцев после революции декретами о суде № 1 от 24 ноября 1917 г. и № 2 от 7 марта 1918 г. разрешалось применение судами дореволюционного уголовного законодательства, если оно не отменялось революцией и не противоречило революционной совести. Фактически местные народные суды дореволюционное законодательство не применяли. В исключительных случаях на него ссылались вышестоящие окружные суды, где работали профессиональные юристы. Народные суды резко отрицательно относились к чуждому им царскому законодательству и постановлениям Временного правительства. Еще до Октябрьской революции в Кронштадте, в Выборгском районе Петрограда и других местах народ бойкотировал старый суд и создавал новые революционные суды. Глава Временного правительства А. Ф. Керенский вынужден был санкционировать эти суды. Рядом с мировым судьей дела слушали два заседателя – рабочий и солдат.

Декрет о суде № 3 от 3 ноября 1918 г. уже не содержал положения об использовании законов свергнутых правительств. Советское уголовное законодательство исторически складывалось путем слома царского дореволюционного буржуазно-помещичьего законодательства и создания новой системы права[139]. Царское законодательство нельзя было использовать по юридико-техническим основаниям: оно представляло собой, как ранее отмечалось, настоящие «уголовно-правовые джунгли». Очевидно, что такого рода законодательство невозможно было просто инкорпорировать в советское уголовное законодательство. Поэтому проект Уложения о наказаниях 1918 г., составленный тогдашним наркомом и механически воспроизводивший в сокращенном виде Уложение 1903 г. (сохра нено 380 статей) с добавлением некоторых декретов советской власти, был отвергнут.

Уже 19 декабря 1917 г. инструкцией Наркомюста, обобщившего первый опыт судебной практики, судам был предложен циркуляр «О революционном трибунале, его составе, делах, подлежащих его ведению, налагаемых ими наказаниях и о порядке ведения его заседаний». В нем рекомендовалось восемь видов наказаний за тяжкие преступления, дела о которых были подсудны трибуналам: денежный штраф; лишение свободы; удаление из столицы, из отдельных местностей, из пределов Российской республики; объявление общественного порицания; объявление врагом народа; лишение всех или некоторых политических прав; секвестр или конфискация имущества; присуждение к обязательным общественным работам.

Смертная казнь в первой нормативно представленной системе наказаний советского уголовного законодательства отсутствовала, и не случайно. В числе декретов II Всероссийского съезда Советов 26 октября 1917 г. был принят Декрет «Об отмене смертной казни». Так советская власть сразу сформулировала принципиальное отношение к этой мере наказания. До февраля 1918 г. расстрелы в советском государстве по суду не производились. Смертная казнь была восстановлена в связи с чрезвычайным положением, ставившим под угрозу существование советского строя, постановлением Совнаркома от 23 февраля 1918 г. В 1920 г. смертная казнь снова отменяется и позже, опять-таки вынужденно, в крайних обстоятельствах вооруженного вторжения и свержения Советской власти, восстанавливается. Вопрос «кто – кого» стоял тогда предельно остро, под властью Советов в 1919 г. оставалась лишь небольшая часть территории России[140].

Закладка:

Следует отметить гуманизм, переходящий иногда в откровенный либерализм, уголовной политики в первые годы после революции. Так, народные суды г. Москвы за вторую половину 1918 г. приговорили к безусловному лишению свободы – 21,5 %, к штрафу – 56,9 % осужденных. За кражу каждый второй был осужден к условной мере наказания[141]. СНК Петроградской коммуны в 1918 г. объявил амнистию в честь 1 Мая, согласно которой освобождались от наказания «все лица, осужденные за политические преступления».

Все это опровергает фальсификации о варварстве русского народа, терроризме большевиков. В действительности «красный террор» был ответной мерой на «белый террор». Вот хронология террористических актов: 1 января эсеры совершили покушение на В. И. Ленина в Петрограде; 20 июня они убили Володарского; 30 августа эсерка Каплан тяжело ранила В. И. Ленина в Москве и в тот же день был убит председатель ЧК М. С. Урицкий; в июле был убит немецкий посол Мирбах; эсеры захватили часть территории Москвы, ряд зданий, в том числе телефонную станцию, арестовали Ф. Э. Дзержинского, М. Я. Лациса, председателя московского Совета П. Г. Смидовича. Как же ответил на контрреволюционный мятеж и террористические акты трибунал? Большинство мятежников было осуждено к трем годам лишения свободы. Руководителей партии левых эсеров Спиридонову и Саблина суд приговорил к общественным работам и через два дня по амнистии освободил.

Отмечая крайнюю вынужденность «красного террора», В. И. Ленин в «Письме к американским рабочим» писал, что «английские буржуа забыли свой 1649, французы свой 1793 год. Террор был справедлив и законен, когда он применялся буржуазией в ее пользу против феодалов. Террор стал чудовищен и преступен, когда его рискнули применять беднейшие рабочие и крестьяне против буржуазии!»[142].

К приведенному уместно добавить, что после принятия 5 сентября 1918 г. постановления СНК о «красном терроре» число расстрелянных (их число публиковалось в официальных изданиях) не превысило 600 человек[143].

В разгар гражданской войны собирается Чрезвычайный VI Всероссийский съезд Советов и принимает 8 ноября 1918 г. постановление «О точном соблюдении законов». В нем говорилось: «Призвать всех граждан республики, все органы и всех должностных лиц советской власти к строжайшему соблюдению законов РСФСР». Отступление от законов допускалось только при экстремальных условиях гражданской войны и борьбы с контрреволюцией.

В каждом таком случае требовалось точно устанавливать условия, которые вызывали отступление от закона, о чем должно подаваться заявление в соответствующий Совет рабочих и крестьянских депутатов. Этим же постановлением вменялось в обязанность всех должностных лиц и учреждений составлять протокол на жалобу любого гражданина о неправомерных действиях этих лиц или органов.

Копия протокола выдавалась жалующемуся гражданину, а подлинник немедленно направлялся вышестоящему учреждению. За неосновательный отказ в составлении протокола виновные привлекались к судебной ответственности.

Это краткое, состоящее из пяти статей постановление представляет большую историко-правовую ценность. Оно не только призывало к точному соблюдению законов, но и обстоятельно регламентировало механизм обеспечения его исполнения. Норма о судебной защите права граждан жаловаться на неправомерные действия должностных лиц, органов власти и управления родилась, как видно, уже в 1918 г. К сожалению, потребовались десятилетия для ее возрождения в 1989 г. в виде постановления Верховного Совета СССР «О порядке обжалования в суд неправомерных действий органов государственного управления и должностных лиц, ущемляющих права граждан»[144]. Важным событием в первое пятилетие советской власти явилось принятие в марте 1919 г. Программы РКП (б), а в декабре 1919 г. Руководящих начал по уголовному праву РСФСР. Уголовная политика в программе определялась как коренное изменение наказания: широкое применение условного осуждения, введение такой меры наказания, как общественное порицание, замена лишения свободы обязательным трудом с сохранением свободы (исправительно-трудовые работы), замена тюрем воспитательными учреждениями и введение товарищеских судов. Руководящие начала по уголовному праву РСФСР, изданные Наркомюстом, имели нормативную силу как своего рода прототип Общей части будущего УК РСФСР. Они состояли из восьми разделов и преамбулы: I раздел – об уголовном праве и его задачах; II – о правосудии; III – о преступлении и наказании; IV – о стадиях осуществления преступления; V – о соучастии; VI – о видах наказания; VII – об условном осуждении; VIII – о пространстве действия уголовного права.

Руководящие начала строились по итогам обобщения двухлетней практики нормотворчества по уголовному праву. С 25 октября 1917 г. до 1 июня 1922 г. было принято более 400 уголовно-правовых норм. Это в корне опровергает утверждение, будто в первые годы советской власти никакого права и правосудия не существовало, судьбу преступников ре шала чуть ли не толпа. Руководящие начала заложили основы принципиально новой системы уголовного права, нормы которого прежде всего в соответствии с Конституцией 1918 г. раскрывали социально-классовую сущность правовых мер борьбы с преступностью в условиях перехода от капитализма к социализму. Задачи уголовного права определялись как охрана государства рабочих, крестьян, солдат. Давалось материальное (социальное) понятие преступления, которое сочеталось с юридическим признаком. Пункт 5 гласил: «Преступление есть нарушение порядка общественных отношений, охраняемого уголовным законом»; п. 6 развивал дефиницию преступления: «преступление как действие или бездействие, опасное для данной системы общественных отношений, вызывает необходимость борьбы государства с совершившими такие действия или допустившими такое бездействие лицами (преступниками)». Как видим, уже в первом обобщении определения преступления были названы его необходимые признаки: общественная опасность (для данной системы общественных отношений), противозаконность, действие (бездействие). Преступниками назывались лишь лица, совершившие такие действия или допустившие такое бездействие. Не было и намека на какое-либо опасное состояние лица как основание его ответственности.

В Руководящих началах отсутствовала норма, прямо определявшая вину и ее формы. Произошло это потому, что при составлении Руководящих начал возобладала точка зрения, отождествлявшая принцип вины с теорией возмездия и воздаяния за вину классической школы уголовного права. Однако в п. 3 ст. 12 о смягчающих и отягчающих наказание обстоятельствах указание на неосторожную форму вины имелось. Правда, в статье о покушении наказуемость лица неверно связывалась не с опасностью содеянного, а с опасностью покушавшегося лица. Такая позиция входила в явное противоречие с понятием преступления, а также с интересной и верной нормой об индивидуализации наказания. Пункт 11 гл. III Руководящих начал предлагал суду при назначении наказания оценивать «степень и характер» (свойство) опасности для общежития как самого преступника, так и совершенного им деяния. В этих целях суд, не ограничиваясь изучением всей обстановки совершения преступления, определяет опасность преступника, поскольку таковая выявилась в совершенном им деянии и его мотивах и поскольку возможно уяснить ее на основании его образа жизни и прошлого. Столь обстоятельное определение личности преступника, к сожалению, было впоследствии законодателем утрачено.

В разделе «О соучастии» обращает на себя внимание регламентация форм соучастия: групповое совершение преступления, с одной стороны, пособничество и подстрекательство – с другой. В п. 21 сказано: «За деяния, совершенные сообща группой лиц (шайкой, бандой, толпой), наказываются как исполнители, так и подстрекатели и пособники». Эти формы группового совершения преступления из Общей части оказались в последующих УК перенесенными в Особенную часть в виде признаков составов конкретных преступлений, утратив тем самым свойства института соучастия.

Руководящие начала предлагали судам весьма развернутую форму наказаний. Не все виды таковых по существу являлись уголовными по карательному содержанию, но разнообразие, позволяющее тщательно индивидуализировать ответственность, было налицо. За преступления суды могли вынести: а) внушение, б) выражение общественного порицания, в) принуждение к действию, не представляющему физического лишения (например, пройти известный курс обучения); г) объявление под бойкотом; д) исключение из объединения на время или навсегда; е) восстановление, а при невозможности его – возмещение причиненного ущерба; ж) отрешение от должности; з) воспрещение занимать ту или иную должность или исполнять ту или иную работу; и) конфискация всего или части имущества; к) лишение политических прав; л) объявление врагом революции или народа; м) принудительные работы без помещения в места лишения свободы; н) лишение свободы на короткий срок или на неопределенный срок до наступления известного события; о) объявление вне закона; п) расстрел. Всего пятнадцать видов наказания. Конечно, пять из них не носили уголовно-правового характера (например, внушение, порицание, бойкот). Неопределенный срок лишения свободы до какого-либо события (в приговорах отдельных судов лицо лишалось свободы до победы мировой революции) также неудачен.

Закладка:

Но сама идея многообразия видов наказания правильно отражала принцип индивидуализации ответственности. Чрезмерно репрессивной такую систему наказаний считать невозможно.

§ 4. Первые уголовные кодексы РСФСР 1922 и 1926 гг. Первое общесоюзное уголовное законодательство

Принятию УК РСФСР 1922 г. предшествовала кропотливая законопроектная работа. Как отмечалось, проект Уложения о наказаниях, в котором из 376 статей 342 полностью воспроизводили Уголовное уложение 1903 г. и лишь 13 статей содержали нормы советского законодательства 1917–1918 гг., был решительно отвергнут. Уже в июне 1920 г. вопрос о разработке Уголовного кодекса выносится на рассмотрение III Всероссийского съезда деятелей юстиции. Было разработано несколько вариантов официальных проектов УК. По принципиальным вопросам, в частности об основаниях уголовной ответственности, понятии преступления, институте аналогии, в них содержались противоположные решения. Например, в проекте УК, подготовленном Общеконсультативным отделом, утверждалось: «Внешние формы осуществления деяния, степень реализации воли, формы участия в правонарушении теряют значение граней, с необходимостью определяющих тяжесть наказания и даже саму наказуемость… Оттенки умышленности и неосторожности утрачивают значение факторов, направляющих наказание по заранее определенной линии, сохраняя некоторое значение признаков, свидетельствующих о характере личности, они перевешиваются анализом свойств преступного состояния деятеля, мотивами правонарушения и особенно избранных средств»[145]. Подобной точки зрения придерживался и проект УК, составленный секцией права и криминологии Института советского права[146]. Большие дискуссии разгорелись вокруг аналогии, классификации преступлений, смертной казни, системы наказания. Проекты УК обсуждались в январе 1922 г. на IV Всероссийском съезде деятелей советской юстиции, в котором приняли участие 5500 делегатов. (Достойно сожаления, что в последующем никогда проекты кодексов не обсуждались на столь высоком профессиональном уровне.) Созданная съездом комиссия разработала новый вариант проекта УК. Рассмотрением проекта УК занималась специальная комиссия при Малом Совнаркоме в марте 1922 г., внесшая в проект УК свыше ста поправок. Проект Малого Совнаркома отказался от социального (материального) понятия преступления, заменив его формальным (юридическим): «Преступление есть деяние, воспрещенное во время его учинения уголовным законом».

Соответственно отсутствовала норма об аналогии. Минимальный возраст уголовной ответственности устанавливался в восемнадцать лет, максимальный срок лишения свободы повышен с пяти до шести лет. В результате тщательного и демократичного обсуждения проектов УК последний вариант проекта существенно отличался от первого, представленного Наркомюстом. Об обстановке работы над проектом УК можно судить по письму наркома Д. И. Курского от 23 февраля 1922 г. В. И. Ленину: «Обращаю Ваше внимание также и на ту, поистине египетскую работу, которую, как, например, в области уголовного права, самостоятельно (без прецедентов и активного участия спецов) пришлось проделать за последние 2–3 месяца, когда приходилось заваленным канцелярской работой членам комиссии работать над законодательством буквально ночами»[147].

На майской сессии ВЦИК IX созыва проект УК обсуждался на четырех пленарных заседаниях, а также на трех заседаниях комиссии, специально созданной сессией для доработки УК. Острейшие дебаты развернулись: вокруг понятия преступления – должно оно быть формальным либо материальным; об аналогии – нужна она или нет; об условном осуждении, основаниях уголовной ответственности и по многим другим вопросам[148].

На пленарном заседании ВЦИК 23 мая 1922 г. в результате постатейного обсуждения проекта было одобрено большинство замечаний к нему и внесены новые поправки, в частности увеличен срок лишения свободы до десяти лет, декриминализированы многие мелкие преступления (например, курение в неразрешенных местах, превышение скорости езды, пьянство в общественном месте).

Обращает на себя внимание необыкновенная скорость законопроектной работы, и это в чрезвычайно тяжелых условиях жизни страны в начале 20-х годов: несколько альтернативных проектов УК, сотни поправок на различных этапах его обсуждения, подлинная демократичность обсуждения, прежде всего профессиональными юристами, несколько пленарных заседаний ВЦИК по проекту УК, наконец, постатейное обсуждение УК. Опыт столь основательного процесса принятия республиканского УК, к сожалению, затем ни разу не повторился.

1 июня 1922 г. УК РСФСР вошел в силу. Это был самый краткий из всех известных мировой истории уголовного права Кодекс – всего 218 статей. Одну четверть занимали нормы Общей части. Это самый верный показатель содержательности всякого УК, его научного уровня, ибо именно в нормах Общей части выражаются принципы и общие положения ответственности за преступления. От их социально-правовой точности и полноты зависит содержательность кодекса в целом.

Общая часть УК имела следующую систему: раздел I – пределы действия Уголовного кодекса; II – общие начала применения наказания; III – определение меры наказания; IV – роды и виды наказаний и других мер социальной защиты; V – порядок отбывания наказаний.

Принципиальной особенностью первого социалистического УК явилось раскрытие материальной, т. е. социальной, сущности и назначения институтов и норм Общей части. Защита рабоче-крестьянского государства и общества от преступных посягательств четко и открыто объявлялась задачей УК (ст. 5 УК).

Преступление определялось как общественно опасное действие или бездействие, опасное не для абстрактной системы благ, а для рабоче-крестьянского правопорядка. В дефиниции преступления, можно сказать, присутствует и правовой признак – противоправность, поскольку говорится об опасности преступлений для правопорядка, т. е. порядка, охраняемого правом. Однако запрещенность преступлений уголовным законом не могла быть включена в понятие преступления из-за нормы об аналогии. Статья 10 УК устанавливала: «В случае отсутствия в Уголовном кодексе прямых указаний на отдельные виды преступлений, наказания или меры социальной защиты применяются согласно статей Уголовного кодекса, предусматривающих наиболее близкие по важности и роду преступления, с соблюдением правил Общей части сего Кодекса».

Относительно нормы об аналогии, как отмечалось, состоялись бурные дискуссии. Председатель Малого Совнаркома, например, категорически высказался против нее: аналогия – отступление от принципа законности, путь к судебному произволу, «взрыв» Особенной части УК. Победили доводы «за»: аналогия нужна, так как четыре года советской власти, особенно с учетом спешки в принятии УК, – срок слишком малый для правильного прогноза возможных форм преступлений при отсутствии исторических аналогов социалистического УК.

Толкование учеными аналогии также не было однозначным. Одни, например М. М. Исаев, считали, что аналогия носит чисто технический, а не принципиальный характер. Другие, например А. А. Пионтковский, полагали аналогию видом расширительного толкования уголовного закона. Третьи, например М. А. Чельцов-Бебутов и Н. В. Крыленко, придавали ст. 10 УК принципиальное значение в деле «революционизации права».

Изданный 8 июля 1922 г. циркуляр Наркомюста предписывал судам: «По общему правилу наказания и другие меры социальной защиты могут применяться судом лишь в отношении деяний, точно указанных в УК. Изъятие из этого правила допускается лишь в тех исключительных случаях, когда деяние подсудимого, хотя точно и не предусмотрено Уголовным кодексом, но суд признает его явно опасным с точки зрения основ нового правопорядка, установленного рабоче-крестьянской властью, но не законом свергнутого правительства».

Два года действия УК 1922 г. показали, что норма об аналогии судами применялась редко, в основном в порядке расширительного толкования норм УК и к реально опасным преступлениям. Этому способствовало и уголовно-процессуальное законодательство. Большим достижением УК 1922 г. явилась норма об умысле и неосторожности. Законодательная формулировка вины оказалась настолько удачной, что прошла испытание временем и с небольшими изменениями вошла в российское уголовное законодательство. УК занял позицию абсолютной ненаказуемости приготовлений к преступлению. В соучастии уточнено, сравнительно с Руководящими началами, что наказуемость соучастников определяется степенью участия их в преступлении. Расширена, по сравнению с Руководящими началами, система обстоятельств, исключающих уголовную ответственность: необходимая оборона дополнена крайней необходимостью.

Закладка:

Кроме наказаний, УК предусматривал меры социальной защиты. Система наказаний включала: а) изгнание из пределов РСФСР на срок или бессрочно; б) лишение свободы со строгой изоляцией или без таковой; в) принудительные работы без содержания под стражей; г) условное осуждение; д) конфискацию имущества, полную или частичную; е) штраф; ж) поражение прав; з) увольнение от должности; и) общественное порицание; к) возложение обязанности загладить вред. Смертная казнь не включалась в систему наказаний, что подчеркивало ее исключительный и временный «вплоть до отмены Всероссийским Центральным Исполнительным Комитетом» характер.

Максимальный срок лишения свободы устанавливался в десять лет, что гуманно вообще, а для государства, где еще продолжалась гражданская война, существовала экономическая разруха, преступность оставалась на высоком уровне, – особенно.

УК занял позицию принципиальной незаменимости штрафа лишением свободы. Тем самым исключалась возможность неимущим осужденным лишаться свободы только потому, что они не имели средств для оплаты штрафа, а имущим откупаться деньгами от лишения свободы. При невозможности оплатить штраф УК заменял штраф принудительными работами без содержания под стражей.

Лишение прав состояло в лишении активного и пассивного избирательного права, в праве занимать ответственные должности, быть народным заседателем, защитником на суде, попечителем и опекуном. Надо заметить, что советское уголовное законодательство в последующем отказалось от данного вида наказания, что небесспорно. Зарубежные УК, в том числе новейшие – УК Франции 1992 г. и УК Испании 1995 г., такое наказание даже в расширенном варианте знают и успешно применяют на практике.

Самое легкое наказание – общественное порицание – заключается в публичном (на собрании, сельском сходе и т. д.) объявлении вынесенного судом осуждения данному лицу с опубликованием приговора в печати за счет осужденного или без опубликования.

Меры социальной защиты характеризовались двумя видами: за деяния, не являющиеся преступлениями, и за преступления как дополнительные наказания. К первым относилось помещение в учреждение для умственно и морально дефективных и принудительное лечение, ко вторым – воспрещение занимать ту или иную должность или заниматься той или иной деятельностью, а также удаление из определенного места (высылка). Следует сразу отметить, что дополнительные по содержанию меры наказания неверно было объединять с мерами, наказаниями не являющимися и применяемыми к лицам, не совершавшим преступлений. Неясными оказались основания применения высылки до трех лет к лицу, признанному судом по своей преступной деятельности или по связи с преступной средой данной местности социально опасным. Если лицо виновно в «преступной деятельности», то за нее оно и должно нести наказание. «Связь с преступной средой» может быть соучастием либо укрывательством или недоносительством. Именно за такую уголовно-правовую связь лицо только и должно отвечать.

Статья 49 УК о высылке социально опасных лиц сослужила в последующих репрессиях крайне негативную службу. Не случайно по этой норме при обсуждении проектов УК шли горячие споры: надо ли ее оставлять в УК или передать административному законодательству; правильно ли наряду с наказанием иметь меры социальной защиты; следует ли в ст. 5 УК, помимо задачи правовой защиты государства трудящихся от преступлений, включать указание на борьбу с общественно опасными элементами. Правда, в ст. 7 говорилось, что «опасность лица обнаруживается совершением действий, вредных для общества, или деятельностью, свидетельствующей о серьезной угрозе общественному правопорядку». Однако возможность наказания по аналогии, т. е. высылка до трех лет за связь с преступной средой и прошлые судимости, могла на практике привести (и нередко приводила) к нарушениям законности.

Столь серьезные просчеты в УК, а именно двойственность оснований уголовной ответственности (и преступление, и социально опасные элементы), раздвоение последствий совершения преступлений на наказания и меры социальной защиты с неопределенной природой высылки за «связь со средой» и прошлые судимости, сыграли в последующем роковую роль. И не только в 30-х годах, но еще и до вступления УК в силу. Так, в 1921 г. Центроугрозыск объявил «неделю воров». Арестовывались все, кто когда-либо имел судимость за имущественные преступления. Лишь срочное вмешательство Наркомюста устранило результаты такой «ударной недели».

Введение в ст. 49 понятия «социально опасные элементы» как основание для их высылки находилось в кричащем противоречии с советским законодательством 1917–1922 гг., с декретами, где подобные термины не употреблялись, а говорилось исключительно о наказании и неизменно «по степени вины».

Обоснованна гипотеза, что проектанты УК смешали административную ответственность с уголовной, объединив их термином «меры социальной защиты». Действительно, Декрет ВЦИК от 10 августа 1922 г.[149] устанавливал административную высылку до трех лет за причастность к контрреволюционным преступлениям и к рецидивистам. Вопрос о такой высылке рассматривался комиссией из представителей НКВД и Наркомюста, утвержденной ВЦИК. Административная высылка в соответствии с Декретом от 16 октября 1922 г.[150] могла применяться к двум категориям лиц: к деятелям антисоветских политических партий, судимым по ст. 60–62 УК, и к дважды судимым по ст. 76, 85, 93, 140, 170, 171, 180, 182, 184, 189–191 и 220 УК. Ни к каким другим лицам административная высылка применяться не могла. Административная высылка неосновательно оказалась в Уголовном кодексе, и вместо исчерпывающего перечня лиц, к которым она применяется, были установлены расплывчатые критерии связи с преступной средой и прошлая деятельность.

В том же 1922 г. последовало изменение УК в сторону дальнейшей гуманизации наказания в отношении несовершеннолетних и женщин.

Наказание несовершеннолетним в возрасте от четырнадцати до шестнадцати лет судом смягчается наполовину, а от шестнадцати до восемнадцати – на одну треть против наивысшего, установленного соответствующими статьями УК. Смертная казнь к несовершеннолетним не применялась, равно как и к беременным женщинам.

Таким образом, основными положительными чертами первого советского Уголовного кодекса были: а) ясное раскрытие социальной природы советского уголовного законодательства, его задач, понятия преступления, обстоятельств, исключающих уголовную ответственность, целей наказания; б) реализация принципа вины восстановлением (сравнительно с Руководящими началами) норм об умысле и неосторожности; в) гуманность и справедливость системы наказания.

Отрицательными чертами являлись: а) ошибочное введение в УК понятия «социально опасный элемент» как самостоятельного, помимо преступления, основания уголовной ответственности; б) включение вместо дополнительных наказаний терминологически неясных «мер социальной защиты» за преступления; в) введение высылки по ст. 49 с неуголовно-правовыми основаниями ее применения; г) отсутствие нормы о добровольном отказе от преступления.

После принятия Основных начал уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик 1924 г. республиканские УК подлежали приведению в соответствие с ними. УК УзССР вступил в силу 1 июня 1927 г., УК АрмССР – 1 ноября 1927 г., УК АзССР – 15 января 1928 г., УК ГССР – 1 мая 1928 г., УК ТуркССР – 1 февраля 1928 г., УК БССР – 15 ноября 1928 г. Процесс принятия республиканских УК продолжался до 1940 г. Например, УК КазССР и УК КиргССР были приняты после 1936 г., когда Конституция СССР закрепила их статус как союзных республик.

Первые республиканские УК не воспроизводили механически Основные начала в своих Общих частях и ввиду суверенности, и ввиду непоследовательности Основных начал, некоторые нормы которых оказались многозначными.

Закладка:

УК РСФСР признал себя преемником первого советского УК 1922 г., поэтому назывался: Уголовный кодекс РСФСР в редакции 1926 г. Он состоял из пяти разделов: I – о задачах уголовного законодательства РСФСР; II – пределы действия Уголовного кодекса; III – общие начала уголовной политики РСФСР; IV – о мерах социальной защиты, применяемых по Уголовному кодексу в отношении лиц, совершивших преступления; V – о порядке применения мер социальной защиты судебно-исправительного характера.

Свою крайне отрицательную роль в делах «о приготовлениях к террористическим актам» эта норма сыграет в годы массовых сталинских репрессий.

К достоинствам УК РСФСР 1926 г. надо отнести появление, наконец, нормы о добровольном отказе, который признавался основанием полного освобождения от ответственности начавшего преступление лица, но добровольно его не завершившего, а также нормы о ненаказуемости лица, которое само или его деяние к моменту рассмотрения дела в суде утратили общественную опасность.

Система наказаний в этом УК в основном аналогична УК 1922 г. Из нее обоснованно исключили условное осуждение, ибо оно не является видом наказания. Напротив, неудачным было включение предостережения, которое, как и общественное порицание, не обладает карательной силой уголовного наказания. Не стало наказания в виде возложения обязанности загладить вред.

Неудачным новшеством Основных начал явилась замена термина «наказания» термином «меры социальной защиты», которые подразделялись на три вида: 1) меры судебно-исправительного характера (бывшее наказание); 2) меры медицинского характера; 3) меры медико-педагогического характера. Первые применялись за преступления, вторые – к невменяемым лицам, третьи – к несовершеннолетним в случаях замены наказания этими мерами.

Объяснение новелле, даваемое Конституционной комиссией, сводилось к необходимости якобы отмежевания от буржуазного уголовного права с его пониманием наказания как кары и возмездия. Ряд ученых объясняли тогда позицию Основных начал влиянием итальянской школы, прежде всего проекта Кодекса Ферри, сторонника социологического направления в уголовном праве. Другие проектанты, например Н. В. Крыленко, связывали такую замену наказания мерами социальной защиты с буквальной трактовкой высказывания К. Маркса о том, что «наказание есть не что иное, как средство самозащиты общества против нарушений условий его существования»[151]. Догматизм от марксизма здесь налицо. Хорошо еще, что отказ от термина «наказание» никак не сказался на других институтах и нормах Основных начал. С середины 30-х годов «наказание» было восстановлено в своем значении и терминологии. Издаваемые уголовно-правовые нормы в санкциях содержали не слова «влечет применение мер социальной защиты», а «наказывается» или «карается».

Изменения в системе наказаний сводились к следующему: условное осуждение обоснованно было выведено из числа видов наказаний, ибо таковым не является; объявление врагом трудящихся сопрягалось с изгнанием из пределов СССР; предостережение выносилось судом при оправдательном приговоре (что неудачно, ибо при оправдательном приговоре нет ни преступления, ни наказания и предостережение не должно находиться в системе наказаний).

Шагом назад следует признать конструкцию неоконченного преступления. Основные начала по неясной причине отказались от четких понятий и терминов УК 1922 г. «приготовление к преступлению» и «покушение на преступление». В ст. 11 говорилось о «начатом преступлении», причем незавершенном не по не зависящим от воли лица обстоятельствам, а «по каким-либо причинам». Такими причинами мог быть и добровольный отказ. Тогда ни приготовления, ни покушения нет. При такой формулировке объяснимо отсутствие нормы о добровольном отказе, охватываемом «начатым преступлением».

Важное добавление последовало в Основных началах в нормы о необходимой обороне и крайней необходимости. Они объявлялись правомерными не только при охране интересов своих и других лиц, но и при защите Советской власти и революционного правопорядка.

Основные начала включили развернутый перечень смягчающих и отягчающих обстоятельств при назначении наказания. Учитывая недостаточный уровень юридической подготовки и профессионализма судей, а тем более народных заседателей, потребность в таких нормах имелась.

К большому сожалению, Основные начала не только сохранили норму о ссылке и высылке лиц, не совершивших преступления, но признанных судом общественно опасными по своей прошлой деятельности и связи с преступной средой, но и усугубили ее ошибочность, распространив этот институт на оправданных лиц и увеличив срок высылки с трех до пяти лет (ст. 22). Эта норма уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик входила в явное противоречие с преамбулой Основных начал, которая основанием уголовной ответственности признавала исключительно совершение преступления[152].

§ 5. Уголовное законодательство в период грубейших нарушений законности (1927–1941 гг.)

Уголовное законодательство 30-х годов XX в. принадлежит к наиболее мрачным периодам российской истории. Именно оно как наиболее репрессивное из всех правовых средств стало использоваться в нормотворческой и правоприменительной деятельности как орудие массовых репрессий в отношении противников режима личной власти И. В. Сталина, становления и упрочения командно-административной системы государственно-партийного социализма. Уголовная политика стала базироваться на глубоко ошибочной сталинской концепции усиления классовой борьбы по мере строительства социализма.

В. И. Ленин называл тремя главными врагами советской власти взяточничество, безграмотность и комчванство. И. В. Сталин объявил тремя врагами государства верхушку буржуазной интеллигенции в промышленности, кулачество в деревне и бюрократические элементы в аппарате[153].

С конца 20-х годов начался демонтаж ленинской модели социализма и его подсистемы – уголовного права. В это же время прошла серия судебных процессов со смертными приговорами в отношении «врагов» в промышленности. В 1928 г. по так называемому «шахтинскому делу» осуждены «вредители» в каменноугольной промышленности Донецка. В приговоре говорилось: «Следствием установлено, что работа этой контрреволюционной организации, действовавшей в течение ряда лет, выразилась в злостном саботаже и скрытой дезорганизаторской деятельности, в подрыве каменноугольного хозяйства методами нерационального строительства, ненужных затрат капитала, понижения качества продукции, повышения себестоимости, а также в прямом разрушении шахт, рудных заводов и т. д.»[154].

Как нетрудно убедиться, типичная бесхозяйственность произвольно превращалась в контрреволюционные преступления. И такие «шахтинцы», по уверению главы партии и государства, «сидели» во всех отраслях промышленности.

По другому делу – «промпартии» – в 1930 г. еще одна большая группа крупных специалистов обвинялась в контрреволюционной деятельности в виде вредительского планирования народного хозяйства, связи с зарубежными организациями и подготовки к диверсионным актам. Громкий процесс состоялся в 1931 г. По нему были осуждены члены контрреволюционной организации, которые «вредительствовали» в Госплане, ВСНХ, Госбанке, Наркомате труда, Центросоюзе и т. д. и т. п. Такие процессы прокатились по всей стране со стереотипными обвинениями во «вредительстве», в создании контрреволюционных организаций, подготовке террористических актов, антисоветской агитации и пропаганде.

Кулачество, понятие которого оказалось растяжимым, нормативно не определенным и потому часто охватывающим середняцкие слои крестьянства, за исключением действительно опасных преступников, совершающих террористические акты, уничтожение колхозного имущества и другие тяжкие преступления, преследовалось по статьям о контрреволюционных и общеуголовных преступлениях. Вот как об этом писал Краткий курс истории ВКП(б): «В ответ на отказ кулачества продавать излишки хлеба по твердым ценам, партия и правительство провели ряд чрезвычайных мер против кулачества, применили 107 статью уголовного кодекса о конфискации по суду излишков хлеба у кулаков и спекулянтов, в случае их отказа продавать эти излишки государству по твердым ценам»[155].

Для борьбы с кулаками, или, как их еще именовали, «кулацко-зажиточными элементами», широко применялись статьи УК об уклонении от уплаты налогов, ростовщичестве, нарушении правил о трудовом законодательстве.

Закладка:

Для реализации политики «ликвидации кулачества как класса» широко и произвольно использовались нормы о контрреволюционных преступлениях. Например, в Докладной записке юридической части Колхозцентра РСФСР (октябрь 1929 г.) кулацкие выступления рекомендовалось относить к преступлениям, предусмотренным ст. 58–5814 УК: подрыв кооперации в виде срыва собраний, препятствия сельскохозяйственным работам, т. е. вредительство (ст. 587), разрушение или повреждение колхозного имущества взрывом или поджогом, т. е. диверсия (ст. 588), пропаганда и агитация, направленная на противодействие колхозному движению, т. е. антисоветская агитация и пропаганда (ст. 5810).

18-й Пленум Верховного Суда СССР от 2 января 1928 г. внес свою лепту в беззаконие. Он разъяснил, что под контрреволюционными действиями надо понимать действия в тех случаях, «когда совершивший их хотя и не ставил прямо контрреволюционной цели, однако сознательно допускал их наступление или должен был предвидеть общественно опасный характер последствий своих действий»[156]. Верховный Суд СССР, таким образом, не только расширил вину контрреволюционного преступления за счет косвенного умысла, но и признал возможным контрреволюционное преступление даже по неосторожности.

В результате таких «рекомендаций» высшего судебного органа страны Уголовно-кассационная коллегия Верховного Суда РСФСР вынуждена была в отчете отметить многочисленные случаи незаконного осуждения за контрреволюционные преступления не «классово враждебных элементов», а бедняков и середняков, совершивших бытовые преступления, преступления против порядка управления и хозяйственные преступления[157].

Большой репрессивностью санкций в сочетании с расплывчатостью диспозиций, граничащей с юридической безграмотностью, отличался печально известный Закон от 7 августа 1932 г. «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и о кооперации и укреплении государственной (социалистической) собственности». Так, в Законе «приравнивалась» путем законодательной аналогии колхозная собственность к государственной. Без какой-либо дифференциации преступлений на мелкие и крупные была установлена ответственность вплоть до расстрела за хищение такой собственности. Этот Закон применялся во время Отечественной войны и после нее даже за сбор колосков, оставшихся в поле после уборки хлеба (так называемые «колосковые дела»). Угроза, как сказано в Законе, «кулацко-капиталистических элементов» колхозникам с целью заставить их выйти из колхоза или с целью насиль ственного разрушения колхоза приравнивалась к контрреволюционным преступлениям с лишением свободы от 5 до 10 лет с заключением в концентрационные лагеря.

Помимо уголовного для массовых репрессий активно использовалось административное законодательство в виде высылки до 10 лет с конфискацией имущества по решению местных исполнительных органов. Так, в постановлении ЦИК и СНК СССР от 1 февраля 1930 г. «О мероприятиях по укреплению социалистического переустройства сельского хозяйства в районах сплошной коллективизации и по борьбе с кулачеством» исполкомам краевых (областных) Советов и правительствам автономных республик было дано право принимать все необходимые меры по борьбе с кулачеством вплоть до полной конфискации имущества кулаков и выселения их из пределов отдельных районов и краев (областей). При этом «кулацко-зажиточным элементам» запрещалось продавать как собственное имущество, так и продукты сельского хозяйства. При самовольной распродаже имущества «кулацких хозяйств» райсоветы имели право на «немедленную конфискацию имущества». Сами понятия «кулак», «кулацко-зажиточный элемент», «кулацкое хозяйство» нормативно не определялись и на местах трактовались весьма широко и произвольно[158]. В результате репрессивное «раскулачивание», само по себе антиконституционное, охватило, по официальной статистике, не только 4,2 % кулаков, но и 15 % иного сельскохозяйственного населения, главным образом середняков. «Антикулацкое» уголовное законодательство исходило из сопринадлежности крестьян к «кулакам» и «зажиточным» элементам, чему способствовало тогдашнее законодательство о социально опасных элементах, преступлений не совершивших, но высылке подлежащих.

В 1935 г. отменяется ст. 8 Основных начал, предоставлявшая союзным республикам право определять минимальный возраст уголовной ответственности. По Закону от 7 апреля 1935 г. «О мерах борьбы с преступностью несовершеннолетних» несовершеннолетние привлекались к ответственности за кражи, насильственные преступления и убийства, начиная с 12 лет, как было сказано в законе, «с применением всех мер уголовного наказания». Поскольку с 30-х годов уголовные законы издавались главным образом Союзом ССР, а не республиками, то оставалось неясным, отменяли ли в республиках более поздние общесоюзные законы Основные начала 1924 г., где минимальный возраст составлял 14 лет и к несовершеннолетним не применялась смертная казнь, ссылка, высылка и другие наказания.

Ужесточение уголовных репрессий осуществлялось и введением постановлением ЦИК и СНК СССР от 8 августа 1936 г. лишения свободы, тюремного заключения наряду с прежним местом отбывания в исправительно-трудовых лагерях двух режимов. Постановлением ЦИК СССР от 2 октября 1937 г. был повышен максимум лишения свободы с 10 до 25 лет. В 1939 г. было отменено условно-досрочное освобождение заключенных от дальнейшего отбытия наказания.

Единственным исключением из полностью сверхрепрессивного уголовного законодательства 30-х годов оказалась новая общесоюзная норма о погашении судимости со сниженным против республиканских норм сроком погашения. Возможно, она была вынужденной из-за огромного числа судимых граждан.

В 1936 г. принимается новая (сталинская) Конституция СССР. Законодательство об ответственности за преступления передается в исключительное ведение СССР. Суверенные союзные республики были лишены права на собственные уголовные законодательства на своей территории. В самой Конституции мы находим целый ряд прогрессивных нормативных установлений, в том числе и по уголовному законодательству. Во исполнение их в 1938 г. принимается Закон о судоустройстве. Последний отменил ст. 22 Основных начал, позволявшую ссылать и высылать лиц, не совершивших преступлений либо оправданных за них. Но Закон о судоустройстве не отменил невиновное привлечение к ответственности. Так, согласно ч. 2 ст. 1 постановления ЦИК СССР от 8 июля 1934 г. «О дополнении Положения о преступлениях государственных и особо для Союза ССР опасных преступлениях против порядка управления», статьями об измене Родине совершеннолетние члены семьи изменника Родины, совместно с ним проживающие или находящиеся на его иждивении, только на этом основании подлежали высылке в отдаленные районы Сибири на 5 лет. Абсолютно определенная санкция – 10 лет лишения свободы – была установлена за недонесение со стороны военнослужащего о готовящейся или совершенной измене. Конституция СССР и Закон о судоустройстве не помешали практике необоснованных, беззаконных репрессий. Количество осужденных с 1936 по 1937 г. за контрреволюционные преступления выросло в десять раз.

Во второй половине 30-х годов прошла серия судебных процессов над высшими руководителями партии и государства. 16 января 1935 г. Военной коллегией Верховного Суда СССР вынесен приговор по делу о так называемом «Московском центре», по которому были осуждены Г. Е. Зиновьев, Л. Б. Каменев, Г. Е. Евдокимов и др. 27 июля 1935 г. Л. Б. Каменев вторично осуждается по «кремлевскому делу». 13 марта 1938 г. по так называемому делу «антисоветского правотроцкистского блока» осуждены Н. И. Бухарин, А. П. Рыков и др. Руководителям якобы контрреволюционных групп, как правило, предъявлялись обвинения в измене Родине, террористической деятельности, шпионаже, вредительстве, диверсии, создании контрреволюционной организации. Рядовым членам группы инкриминировалась преимущественно «подготовка террористических актов», за что они приговаривались к расстрелу с исполнением приговоров в день их вынесения.

Самым распространенным было обвинение в антисоветской агитации и пропаганде, которая выражалась в «клевете на руководителей партии и государства», высказывании недовольства условиями жизни трудящихся, «восхвалении» жизни в капиталистических государствах. Антисоветской агитацией и пропагандой считалось любое выступление в защиту «врагов народа», включая высказывания простого человеческого сочувствия им. Особенно рьяно преследовалось по ст. 5810 УК «непочтительное упоминание имени Сталина»[159].

Закладка:

Из 139 членов и кандидатов в члены ЦК партии, избранных на XVII съезде партии, 70 % были арестованы и расстреляны в 1937–1938 гг. как «враги народа». Из 1966 делегатов того же съезда с решающим и совещательным голосом было осуждено за контрреволюционные выступления более половины – 1108 человек[160].

Таким образом, уголовное законодательство 30-х годов оказалось поистине кровавым, отбросившим принципы законности, гуманизма и справедливости в средневековую бездну. Во-первых, вопреки принципу демократизма и суверенности союзных республик, они были лишены права на издание собственных уголовных кодексов. Во-вторых, вопреки принципу законности, исходящему из того, что основанием уголовной ответственности может быть исключительно совершение преступления, а не опасная личность в виде «врагов народа», «кулацко-зажиточных элементов» и пр., акцент в уголовном законодательстве этого периода был сделан именно на «опасную личность», не совершившую конкретного преступления.

В-третьих, грубо нарушался принцип личной ответственности и вины, когда уголовной (не говоря уже о десятилетней административной) высылке подвергались лица, не виновные в совершении преступлений другими лицами (так называемые «ЧСИР» – члены семьи изменника Родины). В-четвертых, в противовес принципу гуманизма была установлена уголовная ответственность с 12-летнего возраста, лишение свободы повышено до 25 лет, введено тюремное заключение, отменено условно-досрочное освобождение. В-пятых, в отступление от принципа категоризации преступлений и дифференциации ответственности посягательства на государственную собственность преследовались без учета тяжести ущерба. Преступления против государственной собственности, против представителей власти карались несопоставимо строже, чем преступления против жизни и здоровья граждан. За хищение суд мог вынести расстрел, за умышленное убийство – 10 лет лишения свободы.

К сказанному можно добавить, что еще более вопиющие формы произвола и беззакония были допущены при реализации уголовной репрессии в правоприменительной сфере. Это выразилось: в активной деятельности внесудебных органов (троек, особых совещаний); в игнорировании принципа презумпции невиновности, в придании признанию обвиняемым своей вины качества «царицы доказательств»; в организации «ударных кампаний» по борьбе с определенными категориями преступлений, что вело к быстрой переполняемости мест лишения свободы, а вслед за тем – широкому распространению условного освобождения, иногда принимавшему характер «разгрузки тюрем»; в фальсификации материалов следствия и суда, применении пыток к обвиняемым (возможность применения пыток была узаконена в 1937 г., чуть позже несколько заводов страны было перепрофилировано на производство орудий пыток); в поощрении провокаций, доносительства, оговоров и самооговоров; в чудовищных злоупотреблениях по отношению к осужденным со стороны администрации мест лишения свободы.

В результате тотального террора, граничащего с геноцидом, жертвами уголовной репрессии в России в тот период времени стали миллионы людей. О масштабах репрессии некоторое представление дают статистические данные о контингенте заключенных, содержавшихся в подразделениях системы ГУЛАГа. Следует только иметь в виду, что эта статистика не включает количество лиц, приговоренных к расстрелу, отбывавших лишение свободы в тюрьмах и лагерях НКВД, отбывавших наказание в виде ссылки или высылки, и некоторые другие категории осужденных.

По состоянию на 1 марта 1940 г. ГУЛАГ состоял из 53 лагерей, 425 исправительно-трудовых колоний, 50 колоний для несовершеннолетних. Общий контингент заключенных, содержащихся только в лагерях ГУЛАГа, определялся, по данным централизованного учета, так: 1934 г. – 510 307, 1937 г. – 820 881, 1940 г. – 1 344 408 человек. Удельный вес осужденных за контрреволюционные преступления в составе лагерных заключенных ГУЛАГа составлял: в 1935 г. – 16,3, 1938 г. – 18,6, 1940 г. – 33,1 %[161].

§ 6. Военное и послевоенное уголовное законодательство (1941–1953 гг.)

Уголовное законодательство периода Великой Отечественной войны СССР с фашистской Германией характеризовалось двумя чертами. С одной стороны, это было законодательство чрезвычайного военного времени, поэтому ряд норм носил временный характер, действовал лишь на период военного времени, например об уголовной ответственности за распространение панических слухов. Вводилось военное положение, и правосудие в местах военных операций осуществляли военные трибуналы. Что касается другой группы законов с пресловутым «приравниванием» их по аналогии, идущей от Закона 7 августа 1932 г., то она отражала традиции нормотворчества сталинской модели. Так, уход с военных предприятий приравнивался к дезертирству и сурово карался – до 8 лет лишения свободы. Опоздание на любую работу влекло серьезные административные санкции.

В судебной практике военного времени чаще обычного применялась аналогия, что вряд ли можно было оправдать чрезвычайностью ситуации[162]. Например, кража имущества военнослужащих или из квартир эвакуированных либо находящихся в бомбоубежище лиц наказывалась как бандитизм, даже если кражу совершало одно лицо. В расширение практики осуждения по аналогии (с явным нарушением правил применения этой исключительной нормы) внес свою лепту и Верховный Суд СССР. В постановлении от 24 декабря 1941 г., взяв на себя по существу функцию законодателя, он рекомендовал судам продажу гражданами товаров по повышенной против государственной цене наказывать по аналогии как спекуляцию, даже когда не было установлено факта скупки товаров с целью наживы[163]. Рекомендация Верховного Суда реализоваться, естественно, не могла, ибо в условиях экономического бедствия военного времени товарообмен, как теперь говорят, «по договорным ценам», имел всеобщий характер. Кроме того, она противоречила гражданскому законодательству, нормам о купле-продаже гражданами личного имущества.

Весьма прогрессивным и своевременным был Указ Президиума Верховного Совета СССР от 2 ноября 1942 г. «Об образовании чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и причиненного ими ущерба гражданам, колхозам, общественным организациям, государственным предприятиям и учреждениям СССР». Чрезвычайная комиссия выполняла функции расследования международных преступлений немецкого фашизма, результаты которого в 1945 г. использовались на Нюрнбергском процессе.

Двенадцатилетний послевоенный период с 1945 по 1953 г. был отмечен двумя направлениями уголовно-правового нормотворчества. С одной стороны, в прежних традициях ужесточением уголовной кары пытались сбить неизбежный в послевоенной разрухе рост экономической преступности. С другой стороны, издавались прогрессивные нормы, обусловленные исторической победой СССР в Великой Отечественной войне.

К ряду первых видов послевоенного нормотворчества относится Указ Президиума Верховного Совета СССР 1947 г. «Об усилении уголовной ответственности за посягательства на государственную, общественную и личную собственность». За хищение государственного имущества устанавливалось наказание до 25 лет лишения свободы с конфискацией имущества. Такими явно бесперспективными методами командно-административная система пыталась преодолеть глубокие раны войны – беспризорность, бездомность (в войне погибла пятая часть жилого фонда страны), нищету, голод.

Среди законов, связанных с победой, безусловно, высокогуманными явились Указы «Об амнистии в связи с победой над гитлеровской Германией», «О признании утратившими силу Указов Президиума Верховного Совета СССР об объявлении в ряде местностей СССР военного положения» и, конечно, Указ Президиума Верховного Совета СССР «Об отмене смертной казни». В третий раз в истории советского государства отменялась смертная казнь. В преамбуле отмечались мотивы отмены: историческая победа советского народа и обеспечение дела мира на длительное время, пожелания профсоюзов, рабочих и служащих и других авторитетных организаций, выражающих мнение широких общественных кругов. В санкции норм УК, где предусматривалась смертная казнь, она заменялась лишением свободы до 25 лет.

С предложением об отмене смертной казни во всем мире Советский Союз обратился к представителям государств, представленных в Организации Объединенных Наций. Предложение, однако, не было принято. Стали поступать письма трудящихся о восстановлении смертной казни за наиболее тяжкие преступления. В 1950 г. смертная казнь была восстановлена. Ее применение ограничивалось изменой Родине, шпионажем и диверсией.

Закладка:

В рассматриваемый период был принят акт, положивший начало международному уголовному законодательству в СССР, – Закон о защите мира от 12 марта 1951 г. Им устанавливалась уголовная ответственность за пропаганду войны, в какой бы форме она ни велась. Следует отметить, что именно советской науке принадлежат глубокие разработки вопроса о преступлениях против мира и человечества. Еще в 30-х годах, с захватом нацистами власти в Германии, в нашей стране появляются серьезные монографические исследования об ответственности за тяжкие международные преступления, прежде всего книги профессора МГУ А. Н. Трайнина, впоследствии научного консультанта на Нюрнбергском процессе.

Теоретическая разработка проблем уголовной ответственности за международные преступления и преступления международного характера намного обогнала законодательство. Это отставание продолжалось вплоть до принятия УК РФ 1996 г., который ввел раздел «Преступления против мира и безопасности человечества».

§ 7. Уголовное законодательство периода либерализации общественных отношений (1953–1960 гг.)

Уголовное законодательство ознаменовало факт смерти И. В. Сталина в марте 1953 г. Указом Президиума Верховного Совета СССР «Об амнистии», на основании которого большое число заключенных оказалось на свободе и могло приступить к восстановлению народного хозяйства.

Переломным в истории страны и уголовного законодательства явился XX съезд КПСС, состоявшийся в 1956 г. На съезде с докладом о культе личности Сталина и его последствиях выступил Первый секретарь ЦК КПСС Н. С. Хрущев. В докладе и принятом на его основе постановлении съезда беззаконие сталинщины оценивалось как преступление против партии, государства и общества. В докладе впервые были приведены данные о размерах репрессий. По уточненным данным, установленным коллегией КГБ СССР 13 марта 1990 г., с 30-х годов XX в. по 1953 г. было осуждено за контрреволюционные преступления судебными и внесудебными органами 3,7 млн человек, из них 790 тыс. расстреляны[164]. Еще до съезда партии после смерти Сталина Верховный Суд СССР приступил к пересмотру дел об осуждении за контрреволюционные преступления, к реабилитации невинно осужденных, многих, к сожалению, посмертно. Так, с 1954 по 1956 г. Верховный Суд страны реабилитировал 7679 необоснованно осужденных граждан.

Сразу после XX съезда партии началась интенсивная работа по подготовке нового уголовного законодательства, прежде тормозившаяся. В Конституцию СССР вносятся демократические изменения, в частности восстановлено положение о компетенции союзных и республиканских органов в части уголовного законодательства. Союз ССР принимает Основы уголовного законодательства, законы о государственных и воинских преступлениях, республики издают УК.

В 1958 г. принимаются Основы уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик. Они ознаменовали собой крупный шаг по пути укрепления законности. Закрепляя и развивая лучшие традиции российского уголовного законодательства, Основы внесли в Общую часть уголовного права много принципиальных изменений в духе упрочения законности, углубления демократизма, расширения гуманизма и справедливости.

Упрочение законности выразилось, прежде всего, в четкой конструкции нормы об основаниях уголовной ответственности. Статья 3 Основ устанавливала: «Уголовной ответственности и наказанию подлежат только лица, виновные в совершении преступления, т. е. умышленно или по неосторожности совершившие предусмотренное уголовным законом общественно опасное деяние». В соответствии с данной нормой принципиальная новелла вошла в понятие преступления. Социальная характеристика преступлений как общественно опасных деяний нако нец дополнилась правовой – предусмотренностью деяний уголовным законом. Навсегда ушла в небытие норма об аналогии, противоречащая общепринятому принципу законности: «нет преступления, нет наказания без указания о том в законе».

Юридически более совершенными стали формулировки норм о соучастии, формах вины, невменяемости, необходимой обороне, крайней необходимости. Заранее не обещанные укрывательство и недонесение вынесены за рамки соучастия. Основы восстановили в полных правах термин «наказание», четко определили систему и цели наказания. Введен в Основы и подробно регламентирован важный для прав граждан институт снятия и погашения судимости.

Принцип демократизма нашел реализацию в нормах об исполнении наказаний, например исправительных работ, а также в институтах условного осуждения и условно-досрочного освобождения от дальнейшего отбытия наказания: коллективы трудящихся имели право участвовать в их применении.

Принципы гуманизма и справедливости воплотились в системе наказаний, традиционно содержащей много видов наказаний, не связанных с лишением свободы. Максимальный срок лишения свободы понижался с 25 до 10 лет. Лишь за тяжкие преступления и особо опасным рецидивистам суд мог назначать лишение свободы до 15 лет. Смертная казнь определялась как исключительная и временная (вплоть до ее отмены) мера наказания. Она могла назначаться за особо опасные государственные преступления и за умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах. Однако положение ст. 22 о том, что смертная казнь может быть предусмотрена законодательством Союза ССР в отдельных случаях и за некоторые другие особо тяжкие преступления, было явно неудачным. Оно давало легальную возможность расширения сферы применения исключительной меры наказания до обычной. И действительно, сразу же после принятия республиканских УК, с 1962 г. последовала серия уголовных законов об усилении ответственности, например за взяточничество, посягательство на жизнь работника милиции или народного дружинника, за особо крупное хищение государственного и общественного имущества, в которых предусматривалась смертная казнь.

Смертная казнь, ссылка, высылка не применялись к несовершеннолетним и беременным женщинам, совершившим преступления. Ссылка и высылка также не применялись к совершившим преступление женщинам, на иждивении которых находились дети в возрасте до восьми лет.

Из системы наказаний были исключены лишение прав в виде изгнания из пределов СССР, объявление врагом народа, поражение прав.

Основы уголовного законодательства 1958 г. значительно сократили применение такой тяжкой меры наказания, как конфискация имущества, которой в годы сталинского беззакония весьма злоупотребляли и законодатель, и суды, и местные органы власти и управления. «Конфискация имущества, – гласила ст. 30, – может быть назначена только за государственные и тяжкие корыстные преступления в случаях, указанных в законе». В духе справедливости и гуманности конструируются нормы о давности. Давностные сроки, по истечении которых совершившие преступления лица не привлекаются к ответственности, а обвинительный приговор не приводится в исполнение, значительно сокращались.

§ 8. Уголовное законодательство периода замедления развития либерализации общественных отношений (1965–1985 гг.)

После вступления Основ уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик в силу началась реформа республиканских УК 1959–1961 гг. В своих Общих частях они во многом воспроизводят Основы, однако в ряде случаев детализируют и развивают их. При этом степень конкретизации оказывалась различной. Наиболее высокой она была в УК Грузии и УК Эстонии. Сказалось влияние научных школ и правовых традиций.

УК РСФСР, как и другие республиканские УК, в развитие принципа демократизма и гуманизма предусмотрел нормы об освобождении от уголовной ответственности лиц, совершивших малозначительные преступления или преступления, не представляющие большой общественной опасности, с передачей их в товарищеские суды или на поруки в трудовые коллективы. Например, кража мешка зерна в совхозе могла влечь освобождение от уголовной ответственности с передачей дела в товарищеский суд.

Наиболее серьезными изменениями Основ в конце 60-х и начале 70-х годов явились нормы об особо опасном рецидивисте (ст. 241 Основ) и о тяжких преступлениях (ст. 71). Криминальный рецидивизм давно был реальностью, стал расти, а норма о рецидивистах в законодательстве отсутствовала.

Классификация преступлений, потребность в которой существовала давно и постоянно, началась только с введением ст. 71 «Понятие тяжкого преступления». Но институт категоризации (классификации) преступлений по характеру и степени их общественной опасности не получил тогда полного завершения. Он сформулирован только в 1996 г. Наиболее серьезные нововведения в Основы последовали в связи с обсуждением и принятием Конституции СССР 1977 г. Так, 8 февраля 1977 г. Основы уголовного законодательства пополнились новыми гуманными институтами: условным осуждением с обязательным привлечением к труду (ст. 441), отсрочкой исполнения приговора (ст. 391), условным освобождением из мест лишения свободы с обязательным привлечением к труду (ст. 441). Условное осуждение с обязательным привлечением к труду распространялось на трудоспособных лиц, которые совершили преступление впервые и за которое судом назначено наказание не более 3 лет лишения свободы (за неосторожные преступления – до 5 лет). Осужденные содержались в условиях, близких к свободным, работали в трудовых коллективах на общих основаниях, жили в общежитиях с несколько более строгим против обычных общежитий режимом.

Закладка:

Таким же не известным прежнему законодательству стал гуманный институт отсрочки исполнения приговора. Она применялась к впервые осужденным к лишению свободы на срок не более 3 лет. С учетом характера и степени общественной опасности содеянного, личности виновного, других обстоятельств дела, а также возможности исправления лица без изоляции от общества суд был вправе отсрочить исполнение приговора на срок от 1 года до 2 лет. При этом суд мог обязать осужденного к определенному поведению, рассчитанному на его привлечение к труду и учебе, устранить причиненный вред и др. Вначале этот институт применялся только к несовершеннолетним. Вскоре, показав себя на практике эффективным, он стал применяться к одной трети несовершеннолетних и давал низкий уровень рецидива. Позже законодатель распространил отсрочку исполнения приговора и на взрослых лиц, впервые осужденных к лишению свободы на срок до 3 лет.

Аналогичную гуманистическую направленность имела норма об условном освобождении из мест лишения свободы с обязательным привлечением к труду. На основании ст. 411 Основ к совершеннолетним трудоспособным лицам, отбывающим наказание в местах лишения свободы, за исключением отбывающих наказание в колониях-поселениях, если дальнейшее исправление таких лиц возможно без изоляции от общества, но в условиях осуществления над ними надзора, суд мог применить такое условное освобождение. Освобожденный поселялся в местах, определяемых органами, ведающими исполнением приговоров.

Отдавая должное несомненной прогрессивности многих гуманных уголовно-правовых институтов этого периода, следует вместе с тем отметить, что серьезно повлиять на преступность того времени они уже не могли. С конца 60-х – начала 70-х годов начали проявляться застойные явления в экономической и политической жизни страны. Преступность все более профессионализировалась.

Организованная преступность все теснее сращивалась с коррумпированными элементами, нередко самых высоких уровней партийной и государственной власти. Убедительное свидетельство тому представляли судебные процессы по «рыбному» и «торговым» делам в РСФСР, «хлопковым» делам в Узбекистане и Азербайджане.

С принятием третьей Конституции СССР 1977 г. в Основы вносятся изменения и дополнения, главным образом связанные со ст. 160 Основного Закона. Текст этой статьи вошел полностью в ч. 2 ст. 3 Основ уголовного законодательства: «Никто не может быть признан виновным в совершении преступления, а также подвергнут уголовному наказанию иначе, как по приговору суда и в соответствии с законом».

Поскольку окончательно виновность в преступлении определяет суд (органы следствия, как им и положено, делают это в предварительном порядке), в 1981 г. вносятся изменения в ст. 43 Основ «Освобождение от уголовной ответственности и наказания». Расширяется система освобождения от уголовной ответственности: 1) освобождение в результате утраты лицом или деянием общественной опасности; 2) освобождение с привлечением лица к административной ответственности; 3) освобождение с передачей дела в товарищеский суд; 4) освобождение несовершеннолетнего с передачей дела в комиссию по делам несовершеннолетних; 5) освобождение лица с передачей его на поруки трудовому коллективу. Основания освобождения: совершение преступления, не представляющего большой общественной опасности, с санкцией до одного года (при передаче в товарищеский суд, замене наказания административными санкциями, при общественном поручительстве).

Замена понятия «преступление, не представляющее большой общественной опасности» на «деяние, содержащее признаки преступления, не представляющего большой общественной опасности» в 1981 г. была явно неудачной. Создавая иллюзию приведения Основ в соответствие со ст. 160 Конституции СССР, новелла вносила неопределенность в центральный уголовно-правовой институт – понятие преступления. Сразу возник принципиальный вопрос: деяние, содержащее признаки преступления, не представляющего большой общественной опасности, – это преступление или непреступное правонарушение? В юридической литературе начались споры и дискуссии из-за неверной законодательной формулировки. Хотя и не без труда, удалось отстоять признание указанных деяний преступлениями. К счастью, на практику научная дискуссия отрицательно повлиять не успела[165].

§ 9. Уголовное законодательство периодов перестройки (1985–1990 гг.) и новейшее законодательство (1991–2006 гг.)

Начавшаяся в 1985 г. глубокая экономическая, государственная и правовая перестройка советского общества, провозглашение Конституцией России решимости создать демократическое правовое государство поставили на повестку дня вопрос о принятии новых Основ уголовного законодательства Союза ССР и республик, а также новых республиканских УК. Новое мышление с приоритетом общечеловеческих ценностей над государственно-национальными и узкоклассовыми означало для уголовного права уточнение его социального содержания, а также правильного соотношения уголовного отечественного и международного права.

По инициативе ученых уже в начале 80-х годов разрабатывается теоретическая модель Уголовного кодекса (Общая часть)[166]. Многократно обсужденная в научных и вузовских кругах и видоизмененная, она после принятия в начале 1987 г. решения о разработке проекта новых Основ стала альтернативным документом действующим Основам уголовного законодательства 1958 г. Ее влияние на официальные проекты Основ и УК весьма велико. В декабре 1988 г. официальный текст проекта Основ уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик был опубликован в «Известиях» для всенародного обсуждения. В течение двух лет с учетом поступивших замечаний и предложений проект дорабатывался в Верховном Совете СССР, его рабочих группах. Замечания на проект поступили, в частности, и от совещания заведующих кафедрами уголовного права юридических вузов страны[167]. Половина предложе ний была воспринята в дальнейшей работе над проектом Основ. Основы уголовного законодательства в 1991 г. были приняты Верховным Советом СССР в первом чтении.

С начала перестройки активизировалась работа по реабилитации необоснованно осужденных лиц в период 30–40-х и 50-х годов XX в. в связи с публикацией в условиях гласности новых документов о репрессиях. Созданная в это же время Комиссия по реабилитации необоснованно осужденных граждан собирает и публикует в «Известиях ЦК КПСС» факты и статистику нарушений законности. Верховный Суд СССР продолжает работу по пересмотру уголовных дел[168].

Направленность изменений уголовного законодательства 1986–1990 гг. определялась, прежде всего, безотлагательностью борьбы с преступностью, которая все больше ужесточалась, вооружалась, обретала националистическую окраску. Используя серьезные просчеты в кооперативной системе, активизировалась теневая экономика и организованная преступность. Каждый третий рубль функционировал в теневой экономике. II съезд народных депутатов СССР принимает постановление об усилении борьбы с преступностью, в первую очередь с ее организованными формами. В постановлении ставится задача обновления уголовно-процессуального и уголовно-исполнительного законодательства.

Крайне острая, беспрецедентная в истории советского уголовного права ситуация сложилась во взаимоотношении общесоюзного и республиканского уголовного законодательства.

Вопреки установлению ст. 74 Конституции СССР о том, что при коллизиях общесоюзного и республиканского законодательства применяется общесоюзный закон, республики в своих декларациях о независимости ввели принцип приоритетности республиканского законодательства. Общесоюзные законы на территории республик могли действовать лишь после их ратификации республиканскими парламентами. В результате ряд республик приняли уголовные законы, противоречащие общесоюзным.

Принципы законности получили реализацию в решениях I съезда народных депутатов СССР об уголовной ответственности за государственные преступления. Съезд отменил печально известную ст. 7 Закона об уголовной ответственности за государственные преступления (ст. 70 УК РСФСР), которая в годы сталинизма и в застойные 70-е служила легальной основой для преследования инакомыслия. Съезд отменил также ст. 111 того же Закона об уголовной ответственности за публичные призывы к свержению или изменению советского государственного и общественного строя. Была принята ст. 7 Закона об уголовной ответственности за государственные преступления в новой редакции: наказуем публичный призыв лишь к насильственному свержению или изменению советского государственного или общественного строя.

Закладка:

Признаны незаконными, противоречащими основным гражданским и социально-экономическим правам человека репрессии, проводившиеся в отношении крестьян в период коллективизации, а также в отношении всех других граждан по политическим, социальным, национальным, религиозным и другим мотивам в 20–50-е годы. Аналогичные постановления приняты Верховным Советом РСФСР.

Для повышения результативности уголовно-правовых средств в борьбе с организованной преступностью новые общесоюзные и республиканские законы 1987–1991 гг. признали в качестве квалифицирующего признака составов государственных преступлений, вымогательства, спекуляции «организованную группу». Тем самым законодательством конструируется новая форма соучастия. Преследование за инакомыслие в период авторитарно-бюрократической системы прошлого решительно осуждается в 1990 г. в Указе Президента СССР «О восстановлении прав всех жертв политических репрессий 20–50-х годов». Отменены незаконные акты против народов, подвергшихся переселению из родных мест; признаны незаконными решения внесудебных органов ОГПУ – НКВД – МГБ в 30–50-х годах по политическим делам. Приняты и другие акты по восстановлению в правах жертв произвола.

2 июля 1991 г. Верховный Совет СССР принял Основы уголовного законодательства Союза ССР и республик во втором чтении. В постановлении «О введении в действие Основ уголовного законодательства Союза ССР и республик» вступление в силу Основ предусматривалось с 1 июля 1992 г. Статья же о смертной казни, которая существенно сужала объем этой исключительной меры наказания, вступала в действие с момента опубликования Основ. Президенту СССР было поручено в шестимесячный срок внести в Верховный Совет СССР предложения о порядке реализации положения Основ, не предусмотренных действующим уголовным законодательством, в том числе предложения о порядке приведения мер наказания, определенных лицам, осужденным до 1 июля 1992 г., в соответствие с положениями Основ уголовного законодательства Союза ССР и республик.

Этим же постановлением предписано Генеральному прокурору СССР и Верховному Суду СССР совместно с Министерством юстиции СССР и Министерством внутренних дел СССР до 1 марта 1992 г. разработать проект Федерального Уголовного кодекса Союза ССР и внести его на рассмотрение Верховного Совета СССР. Годичный срок для вступления в силу Основ был рассчитан на то, что за это время Верховный Совет СССР сумеет принять два других взаимосвязанных с Основами уголовного законодательства акта – Основы уголовно-процессуального законодательства Союза ССР и республик и Основы уголовно-исполнительного законодательства Союза ССР и республик. Столь же пространный срок вступления в силу Основ был необходим и для разработки республиканских уголовных кодексов.

При первом чтении в апреле 1991 г. и особенно при втором чтении 1–2 июля того же года в Верховном Совете СССР наибольшие прения развернулись по нормам о необходимой обороне, смертной казни, назначении наказания по совокупности преступлений, порядке освобождения от уголовной ответственности по нереабилитирующим основаниям и о новых видах наказания, применяемых к несовершеннолетним нарушителям, – привлечении их к общественно полезным работам и ограничении свободы досуга. В результате эмоционального обмена мнениями в ст. 40 были внесены два новых преступления, за которые допускалась смертная казнь, – изнасилование несовершеннолетней при отягчающих обстоятельствах и похищение ребенка, повлекшее особо тяжкие последствия.

По ст. 44 проекта Основ дебаты касались двух вопросов: надо ли оставлять принцип поглощения наказания либо лишь сложения, а также не целесообразно ли воспринять опыт англо-американского законодательства и не ограничивать сложение наказаний вплоть до 99 или 200 лет. Дискуссия неожиданно приобрела столь острый характер, что Председатель Верховного Совета СССР вынужден был напомнить депутатам, что они уже проголосовали за принятие Основ в целом и, следовательно, за их концепцию. Выход же за пределы лишения свободы, определенный в Основах в 10 и 15 лет, носит концептуальный характер. Поэтому, если депутаты будут настаивать на предложении об изменении сроков лишения свободы, это нарушит всю систему Основ и проект надо будет возвращать подготовительной комиссии для коренной переработки. Большинством голосов ст. 44 проекта Основ была оставлена без изменений.

Принципиальный характер носило обсуждение норм о порядке освобождения от уголовной ответственности: судом или органами предварительного следствия. В представленном на второе чтение варианте проекта Основ была восстановлена гл. VIII «Особенности уголовной ответственности несовершеннолетних». Горячие споры разгорелись вокруг ст. 61 проекта Основ, которая в виде мер наказания предусматривала две новые, ранее советскому уголовному праву не известные: «привлечение к общественно полезным работам» и «ограничение свободы досуга», которые назначаются судом вместо наказания, не связанного с лишением свободы, предусмотренного законом за совершение несовершеннолетним преступления. Возражения против названных мер не лишены оснований. Данные меры наказания, по существу, без карательных признаков, и правильнее было бы относить их к принудительным мерам воспитательного характера. В результате голосования большинством голосов обе меры были в Основах сохранены.

Принятые 2 июня 1991 г. Основы уголовного законодательства Союза ССР и республик вследствие распада СССР и образования Содружества Независимых Государств (СНГ) в силу 1 июня 1992 г. не вступили. Достойно сожаления, что Верховный Совет РСФСР не поступил с ними так, как с Основами гражданского законодательства Союза ССР и республик. В июле 1992 г. было постановлено, что впредь до принятия нового Гражданского кодекса РФ названные основы применяются на территории России в части, не противоречащей Конституции и законодательным актам РФ после 12 июля 1990 г.

В независимых государствах началась работа по подготовке уголовных кодексов. Однако им не суждено было стать действующими кодексами.

С начала 90-х годов стал осуществляться переход к рыночным отношениям в экономике, к многопартийности – в политике, к мировоззренческому плюрализму – в идеологии. Преступность стала беспрецедентно насильственной, организованной, профессиональной и корыстной. В 1992 г. она перешагнула 2,5-миллионную границу зарегистрированных преступлений. По экспертным оценкам, в действительности органы внутренних дел ежегодно регистрировали 10–12 млн преступлений. С учетом же латентности преступности эта цифра должна быть по меньшей мере удвоена.

Переход к рыночным отношениям привел к небывалому росту преступности, в первую очередь экономической (70 % по удельному весу ко всей преступности). Как отмечалось на VII Съезде народных депутатов РСФСР (декабрь 1992 г.), фактически создавалась криминальная модель рынка. Съезд принял постановление «О состоянии законности, борьбы с преступностью и коррупцией». В нем признано целесообразным рассматривать обеспечение законности как приоритетную общегосударственную задачу, от решения которой зависит стабилизация социально-политической обстановки в стране и судьба экономических реформ.

В таких условиях началась работа по созданию нового уголовного законодательства России. Проект УК РФ, опубликованный 19 октября 1992 г., подвергся обсуждению в 35 Верховных, краевых и областных судах, в 7 школах МВД, 5 государственных университетах, в 7 научно-исследовательских институтах, на 3 научно-практических конференциях, отрецензирован в Гарвардской школе права (США)[169].

19 октября 1992 г. Президент РФ внес проект УК в Верховный Совет. В президентском представлении отмечались актуальность нового Кодекса, недопустимость дальнейшего бессистемного изменения и дополнения действующего УК 1960 г., принятого в иных политических и социально-экономических условиях, подчеркивалось, что проект уже оказал благотворное влияние на совершенствование УК.

Закладка:

Проект УК исходил из следующих концептуальных положений: 1) оптимального обновления УК, интенсификации уголовно-правовых мер борьбы с преступностью; 2) всеобъемлющей реализации принципов законности, справедливости, равенства (вины), гуманизма; 3) приоритетности охраны жизни и здоровья гражданина; 4) верховенства международного уголовного права над внутринациональным; 5) неуклонного следования двум генеральным направлениям уголовно-правовой политики: суровой ответственности за тяжкие преступления и криминальный рецидивизм, с одной стороны, декриминализации преступлений и либерализации наказания в отношении преступлений небольшой тяжести и случайных правонарушителей – с другой; 6) всемерного повышения профилактических возможностей уголовного закона.

Проект УК 1992 г. так и не попал в Верховный Совет. О нем знал только один комитет – Комитет по законодательству и судебно-правовой реформе под председательством Митюкова. На его заседании в ноябре в невероятной спешке, без приглашения разработчиков состоялось обсуждение проекта. «Независимые эксперты» в лице профессоров, входивших в группу разработчиков альтернативного проекта при этом Комитете и Государственно-правовом управлении (ГПУ) Администрации Президента, не допустили его в Верховный Совет. Воистину странная процедура законопроектной работы – Президент государства официально представляет в Верховный Совет проект Уголовного кодекса, а управление его Администрации блокирует этот процесс и не допускает до рассмотрения в Верховном Совете[170]. Как тут не вспомнить добрым словом профессиональную, ответственную и демократическую процедуру принятия УК РСФСР 1922 г.!

Не прошло и двух лет, как альтернативный проект УК был составлен. Причем сначала отдельно Общая часть, несколько позже – Особенная. Без публикации, келейно, в узком кругу ученых и представителей практических органов оба проекта были обсуждены. Проект Общей части подвергся самой резкой критике за «новации», носившие принципиальный характер[171]. Особенная часть проекта в основном совпала с предыдущим проектом УК (разработчиком самой сложной главы – об экономических преступлениях был один и тот же автор – проф. Б. В. Волженкин).

Жертвами идеи «устранения идеологических штампов» и «десоветизации», согласно пояснительной записке к проекту, пали, ни много ни мало, предмет уголовного законодательства, понятие преступления, определение вины и ее форм (появилась пятая форма вины), вменяемости, понятие наказания и его целей, система наказаний, ее сужение и ужесточение. Признано: а) раздвоение уголовного законодательства на кодифицированное и некодифицированное; б) отказ от общественной опасности как стержневого свойства преступления, вины, вменяемости, конкретных преступлений и индивидуализации наказания, а также освобождения от него и размежевания преступлений и правонарушений; в) снижение возраста начала уголовной ответственности; г) введение кары как цели наказания; д) отказ от общей превенции как цели наказания; з) сужение системы наказания фактически до трех основных видов – штрафа, лишения свободы и смертной казни (даже конфискацию имущества в виде варианта предлагалось исключить на радость криминальным рыночникам); е) введение уголовной ответственности юридических лиц; ж) отказ от институтов особо опасного рецидивиста и судимости.

Глубокий раскол в группе разработчиков альтернативного проекта УК привел к появлению еще одного проекта Общей части – «Уголовное уложение России. Общая часть»[172].

Принятая в декабре 1993 г. Конституция РФ оказала, как и положено, фундаментальное влияние на последующую законопроектную работу над проектами УК. Целый ряд общеправовых принципов и установлений, прежде всего в связи с правами и свободами человека и гражданина, имели самое непосредственное отношение к УК. Таковы конституционные нормы о приоритете международного права над внутригосударственным, об ограничении смертной казни только посягательствами на жизнь человека, о равенстве всех перед законом, об одинаковой охране собственности, независимо от ее форм, о запрете двойной ответственности за одно и то же правонарушение, об обратной силе закона, о недопустимости дискриминации личности по признакам пола, образования, национальности, социального положения и др.

В октябре 1994 г. в Государственную Думу вносятся два проекта УК РФ. Один – Президентом, другой – депутатами В. И. Илюхиным и В. Д. Филимоновым, который базировался на первом президентском проекте 1992 г. Парламент образует согласительную комиссию для объединения двух проектов в один. В нее вошли депутаты В. В. Похмелкин и В. Д. Филимонов, академик В. Н. Кудрявцев, профессора И. М. Гальперин, С. Г. Келина и Н. Ф. Кузнецова. После принятия парламентом согласованного проекта УК в первом чтении поступило более 2 тыс. замечаний от депутатов, которые комиссия должна была учесть и письменно аргументировать принятие замечания либо отказ в нем. 19 июня 1995 г. проект УК принимается Госдумой в третьем чтении. 24 ноября того же года Госдума в четвертый раз принимает проект, преодолев тем самым неодобрение его Комитетом по конституционному законодательству и судебной реформе Совета Федерации. Однако радость по этому поводу депутатов и разработчиков оказалась преждевременной: в декабре Президент наложил на проект вето. Основание: «существенным недостатком является предусмотренный в Федеральном законе срок – 1 марта. Если к это му сроку не будут внесены все необходимые изменения в Уголовно-процессуальный кодекс РСФСР, то с 1 марта 1996 г. станет вообще невозможным привлечение к уголовной ответственности преступников без нарушения Конституции Российской Федерации»[173]. Насколько обоснованными были такой довод и прогноз, можно судить по тому, что несколько лет УК 1996 г. действовал при старом УПК РСФСР 1960 г. Серьезных конституционных нарушений при этом не происходило.

Снова создается согласительная комиссия. Ее деятельность сводилась главным образом к повышению санкций. Действительно, в проекте УК с санкциями за преступления дело обстояло не лучшим образом.

Отсутствовала системность, неоправданно низкими оказались санкции за экономические преступления. Получилось так потому, что систематизацию санкций первая согласительная комиссия поручила проф. И. М. Гальперину. Однако его болезнь и последующая кончина поставили нас перед фактом недоработки санкций.

Уместно заметить, что иной подход к разработке санкций проявили разработчики проекта УК 1992 г. Впервые в законопроектной практике была применена оригинальная методика унификации и оптимизации санкций, прошедшая экспертизу во Франции. Она отрабатывалась группой программистов под руководством проф. С. В. Бородина. Ее применение позволило устранить умозрительность конструирования санкций и четко их систематизировать в проекте 1992 года[174].

Новый УК вступил в законную силу 1 января 1997 г., т. е. четыре года спустя после внесения проекта 19 октября 1992 г. в парламент. За этот срок преступность поднялась до 3-миллионного уровня, убийства – до 30 тыс. в год, слившиеся организованная, экономическая преступность и коррупция образовали мощных «три кита» криминализированного российского рынка. Четыре года сознательного торможения принятия нового УК, когда старый стал непригоден для борьбы, прежде всего, как раз с экономической преступностью, были на руку исключительно преступности и правонарушителям. Невольно напрашивается историческая аналогия с началом 20-х годов XX в. В России гражданская война, иностранная интервенция, голод, а правительство торопит и торопит с принятием кодексов, прежде всего уголовного и гражданского. УК был принят за несколько месяцев после поступления его в Совнарком РСФСР. И как! Обстоятельно, ответственно, демократично, постатейно.

Процесс совершенствования УК РФ будет продолжаться, ибо практика уже сейчас столкнулась с проблемами его применения. Меняющаяся преступность обязывает оперативно реагировать на нее уголовно-правовыми средствами, о чем уже говорилось в предыдущих главах. Процесс развития уголовного законодательства непрерывен и непреходящ.

В 2006 г. исполняется десятилетие со дня принятия УК РФ. Этот период можно разделить на две части. Итоги первого пятилетия закреплены в постановлении Совета Федерации РФ от 23 апреля 2002 г., принятого по результатам парламентских слушаний на тему «Уголовный кодекс Российской Федерации – пять лет спустя: проблемы и перспективы совершенствования». В нем сказано: «Принятый в сложных, нестабильных социально-экономических и политических условиях Кодекс в целом адекватно отражает потребности уголовно-правового регулирования качественно новых общественных отношений в Российской Федерации и соответствует мировым стандартам».

Закладка:

В рекомендациях Совета Федерации назывались три главных направления совершенствования уголовного законодательства. Первое: ускорить работу над проектом ФЗ «О порядке принятия федеральных конституционных и федеральных законов». Рекомендация не выполнена. Четвертый созыв Госдума РФ остается без своего «закона о законах». В нем как минимум должны регламентироваться: порядок законопроектирования, обязательная экспертиза проектов специалистами, механизм ратификации международных конвенций, имплементации их во внутреннее законодательство, авторство законодательных инициатив. Нерешенность данных вопросов крайне отрицательно сказывается и на уголовном законодательстве, его системности, стабильности, не исключает принятия конъюнктурных популистских законов. Между тем именно Уголовному кодексу надлежит быть максимально продуманным законодательным атом. Цена законодательной ошибки весьма велика – жизнь, здоровье, свобода, имущественные интересы миллионов людей, как совершивших преступления, так и потерпевших от них.

Вторая рекомендация – обеспечить первоочередную ратификацию международных договоров о борьбе с преступностью, прежде всего с терроризмом, коррупцией, транснациональной организованной преступностью.

Рекомендация выполнена частично. Это объясняется отсутствием законодательного регулирования порядка имплементации международных актов во внутригосударственное законодательство. С 2000 г. Россия приняла и в двух случаях ратифицировала Конвенции ООН и Совета Европы о борьбе с терроризмом, против транснациональной организованной преступности, против коррупции. Сложилась по существу антиконституционная практика, когда конвенции ратифицируются, а в уголовное законодательство они не имплементируются. Более того, ратифицированные нормы не только не включаются в УК, а, напротив, иногда исчезают из Кодекса. Это относится, например, к такому виду наказания, как конфискация имущества.

Третья рекомендация Совета Федерации: создать постоянно действующие экспертно-консультативные советы из ведущих специалистов в области уголовного права и иных юристов с целью осуществления экспертизы вносимых в Парламент законопроектов. Рекомендация не выполнена.

Между тем при Комитете по законодательству Госдумы РФ успешно функционировала экспертная группа из представителей академической и вузовской науки, Верховного Суда, Генеральной прокуратуры, МВД и других правоохранительных структур. С приходом к руководству комитета по уголовному, гражданскому и процессуальному законодательству депутатов из Союза правых сил П. Крашенинникова (председатель), Е. Мизулиной и А. Баранникова (заместители) эта группа была распущена. Вместе с тем экспертная группа в первые годы действия УК забраковала 90 % уголовных законопроектов, освободив Госдуму от их рассмотрения. Подсчитано, что издержки для бюджета и налогоплательщиков, связанные с неэффективной законотворческой деятельностью, составляют около 3 млрд рублей в год[175].

Второе пятилетие УК ознаменовалось серьезными и в основном негативными его изменениями в связи с принятием Федерального закона от 8 декабря 2003 г. Изменениям подверглись 266 из 372 статей Кодекса. Наряду с ростом положительных новаций, таких, например, как дифференциация наказания в виде лишения свободы для двух возрастных групп несовершеннолетних, формализация экономического ущерба в рублях по ряду составов преступлений и некоторых других, в вышеупомянутом Законе были допущены серьезные ошибки. Прежде всего это декриминализация неосторожного причинения вреда здоровью средней тяжести (утрата трудоспособности до 30–50 %, потеря слуха, перелом трех ребер и т. д.), перевод насильственного хулиганства в разряд дел частного обвинения, либерализация ответственности за рецидив, исключение из системы наказаний конфискации имущества[176].

Без малого три года депутаты, прежде всего Комитета Госдумы по безопасности, предпринимали пока безуспешные усилия для восстановления в УК конфискации имущества. Социальная непривлекательность лоббирования «антиконфискационной блокады» очевидна.

Также очевидна антиконституционность декриминализации и смягчения ответственности насильственных преступлений. Конституция относит здоровье человека к ценностям, которые неотъемлемы и даны ему от рождения. Второпях разработчики проекта закона (второе и третье чтение за неделю и за месяц до завершения срока работы Госдумы третьего созыва) забыли перенести неосторожное причинение вреда здоровью в Кодекс об административных правонарушениях РФ. Три года существует беспрецедентно парадоксальное положение: неосторожное причинение легкого вреда здоровью – административное правонарушение, неосторожное причинение вреда здоровью средней тяжести – аморальный поступок!

В целом итоги десятилетия действия УК РФ дают основание выделить основные направления его дальнейшего совершенствования. Во-первых, восстановление уголовно-правовой охраны здоровья человека, а также наказания в виде конфискации имущества. Во-вторых, реализацию предписания Конституции о верховенстве международного уголовного права над внутригосударственным и вытекающую из этого обязательную имплементацию ратифицированных и вступивших в силу международных актов. В-третьих, последовательное претворение принципов дифференциации уголовной ответственности при криминализации и пенализации деяний.

Итак, вековая история российского уголовного законодательства уникальна, не имеет аналогов в мировой законодательной практике. Шесть уголовных кодексов сменили друг друга: Уголовное уложение о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г., Уголовное уложение 1903 г., УК РСФСР 1922, 1926, 1960 гг., не считая союзного законодательства 1924, 1958 и 1991 гг. Наконец, УК РФ 1996 г. Столь беспрецедентное множество уголовно-правовых актов объясняется коренными сменами политических, экономических, социальных, идеологических формаций. Монархию сменяет буржуазно-демократическая республика, а ее – республика Советов. Семидесятилетний период советской власти, в свою очередь, прошел этапы перехода от капитализма к социализму, тоталитарного режима, строительства социализма, перестройки, наконец, реставрации капитализма. В каждом из этих этапов и периодов уголовное законодательство адекватно ситуации существенно изменялось, охраняя господствующий режим.

Однако, несмотря на столь крутые повороты в уголовно-правовой политике, доминирующей тенденцией являлась все более полная реализация принципов законности, гуманизма и справедливости. Особенно ярко они проявились в Общей части УК РСФСР 1922 г., в Основах уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик 1958 г., в Основах уголовного законодательства Союза ССР и республик 1991 г., а также в УК РФ 1996 г. Закономерен вопрос: почему при столь совершенном УК 1996 г. столь тяжелое положение сложилось с применением его норм в реальной действительности, с реализацией принципа неотвратимости ответственности за каждое совершенное преступление? Потому что новый УК опоздал минимум на десять лет, что дало возможность пышным цветом расцвести организованной и экономической преступности. Потому также, что закон может повлиять на преступность, если он применяется. Еще Петр I говорил: «Всуе законы писать, коли их не исполнять». На заседании Верховного Совета РСФСР, незадолго до его разгона, А. И. Гуров, тогдашний депутат и первый серьезный разработчик проблем организованной преступности, заявил, что органы МВД регистрируют около 3 млн преступлений официально, неофициально – 10–12 млн, в действительности же эту цифру следует удвоить. Все это, понятно, делает весьма проблематичным построение в обозримом будущем провозглашенного Конституцией правового государства. И все-таки, как представляется, криминализация власти, общества и экономика в России к середине XXI в. остановится, а затем действительно начнется строительство правового государства.

Глава V

Уголовный закон

§ 1. Понятие уголовного закона

Закладка:

Какие бы грозные молнии ни метал своему адресату уголовно-правовой постулат или, наоборот, какие бы блага ни сулил ему, сам по себе он никогда не приведет этого адресата ни в уничижительный трепет, ни в эйфорийное состояние благости, пока не воплотится в императивную форму уголовного закона. В этом плане можно говорить о том, что одной из существенных форм проявления уголовного права выступает уголовный закон. Именно потому и бытует прочное, хотя вряд ли, на наш взгляд, бесспорное, мнение о том, что уголовный закон выступает в качествеединственногоисточника уголовного права. Утверждать это – значит обеднять само уголовное право, низводить его к карательной роли, в чем оно пока хорошо преуспело. К тому же если уголовный закон есть единственный источник уголовного права, то как тогда объяснить наличие в уголовном праве, в частности, «бланкетных диспозиций», «оценочных понятий», институтов «освобождения от уголовной ответственности и наказания» и других им подобных построений, в лабиринтах которых витает дух порой ничем не ограниченного усмотрения правоприменителя, основывающегося, прежде всего, на житейско-нравственных и профессиональных воззрениях (суррогатный вариант судебного прецедента).

И, наконец, вряд ли уместно лукавить, утверждая, что отечественному уголовному праву чужд судебный прецедент. Практика Верховных Судов СССР и России не раз убеждала нас в обратном. Автор, кстати, ничего крамольного не видит в признании судебного прецедента источником уголовного права, тем более что практикой наших судов он не отрицается.

Приведенное положение об уголовном законе как единственном источнике уголовного права, очевидно, базируется на ложной формуле о том, что уголовное право по своей сути есть простое отображение действительности (в том числе и криминальной), в то время как уголовное право на самом деле, будучи лишь одной, хотя далеко не главной, социальной ценностью, объемно и многоаспектно воспроизводит богатую палитру существенных проявлений общественной жизни людей и потому в нем находят отражение главные закономерности развития этой жизни.

Говоря об уголовном законе как о единственном источнике уголовного права, вправе ли мы игнорировать то обстоятельство, что уголовные законы, хотя и есть продукт развития объективных закономерностей, заключающих в себе потребительские свойства, полезные для общества, все же являются творениемсубъективным, несущим на себе печать достоинств и недостатков своего творца. Устранение последних иногда берет на себя Верховный Суд страны, хотя нередко его позиция в этой части вызывает справедливые нарекания специалистов.

Став законом, уголовно-правовое веление диктует всем и каждому его соблюдение, что при определенных обстоятельствах может причинить немало социального вреда. К сожалению, история изобиловала нелепыми, глупыми, бесчеловечными законами, и человечество расплачивалось по этим законам потоками крови, мучениями и страданиями, о чем уже отчасти говорилось в главах III и IV настоящего курса.

Наконец, необходимо иметь в виду и то, что уголовное право, заключая в себе признаки преступных деяний, род и размер назначаемых за них наказаний, необходимо предопределяет правила применения общих постановлений такого рода к конкретным случаям, т. е. правила о порядке отправления уголовного правосудия. Понятно, что в первом случае речь идет об уголовном материальном законе –материальном уголовном праве; во втором – об уголовном формальном законе –уголовно-процессуальном праве.

Очевидно, следует сделать оговорку, что уголовный закон является единственным источником уголовного права лишь в плане нормотворческой деятельности. Что же касается сферы применения норм уголовного права, то число ее источников богаче и разнообразнее, а уголовный закон силен именно своим применением[177].

Присущая уголовному закону функция предопределяет не только его понятие, относительно сущности и терминологического оформления которого не наблюдается единства мнений среди ученых, но и признаки, очерчивающие контуры его содержания.

Содержаниемлюбого уголовного закона и выражением егосущностивыступаетнорма уголовного права, которая предстает перед нами в роли определенного правила поведения (повелевая нам либо воздерживаться от определенных действий – запрет, либо, наоборот, действовать определенным образом – предписание). Приобретая форму уголовного закона, уголовно-правовая норма обретает общеобязательную силу, подкрепляемую угрозой наказания в случае ее несоблюдения (нарушения). Иными словами,уголовный законесть форма жизни уголовно-правовой нормы, и именно в этом и проявляется его нормативность. Содержание уголовного закона и форма закрепления этого содержания, обладая относительной самостоятельностью, в то же время обречены на неразделимое взаимодействие.

Во взаимодействии нормы уголовного права и уголовного закона возникает своеобразная, но необходимаяуголовно-правовая триада: норма уголовного права, юридическая форма ее закрепления – уголовный закон и статья уголовного кодекса – способ терминологического (технического) оформления этой нормы права. Различное сочетание элементов названной триады порождает различные варианты соотношения норм уголовного права и уголовного закона.

Все многообразие вариантов их соотношения при определенной доле условности сводится к таким четырем моделям, когда один уголовный закон закрепляет:

– одно правило поведения (одну норму уголовного права), например: ч. 1 ст. 105 УК РФ – убийство;

– несколько однородно-видовых правил поведения (норм уголовного права), например: ст. 222 УК РФ – незаконное приобретение, передача, сбыт, хранение, перевозка или ношение оружия, боеприпасов, взрывчатых веществ и взрывных устройств;

– группу родовых правил поведения (норм уголовного права, охраняющих объединенные по родовому признаку общественные отношения), например, по УК РСФСР 1960 г., закон об уголовной ответственности за воинские преступления;

– неопределенно большой круг правил поведения (норм уголовного права, охраняющих разнородные общественные отношения), например Уголовный кодекс.

В силу своей социальной важности, как и любой федеральный закон, уголовный закон принимается только высшими органами государственной власти страны (федеральным законодательным органом). Никакие другие органы федерального уровня и тем более субъектов Федерации не вправе принимать уголовные законы. Иными словами, уголовный закон обладает статусом федерального закона и потому является обязательным для всех и на всей территории России.

В связи с тем, что уголовный закон принимается лишь законодательным органом страны, он обладает высшей юридической силой, суть которой в следующем: ни один другой орган (будь это орган государственной власти или правоприменительный орган) не вправе отменять или изменять уголовный закон; все иные нормативные акты (кем бы они ни издавались) не должны противоречить уголовному закону; в случае противоречия между уголовным законом и иными нормативными актами приоритет должен принадлежать уголовному закону. Вместе с тем сам уголовный закон не должен противоречить Конституции страны.

Неповторимая особенность уголовного закона заключается и в том, что он, как никакой другой закон, относится исключительно к сфере уголовного права и является внешней формой его выражения или, более точно, одним из его основных и специфических источников.

Исходя из принципа равенства всех федеральных отраслевых законов, уголовный закон не может (не должен) признавать преступным то деяние, которое другими отраслями российского законодательства определяется как правомерное или, по крайней мере, не противозаконное.

Исходя из специфики уголовного закона, его принятие и вступление в силу осуществляются в соответствии с Федеральным законом РФ от 14 июня 1994 г. «О порядке опубликования и вступления в силу федеральных конституционных законов, федеральных законов, актов палат Федерального Собрания».

Суммируя изложенное, можно заключить, чтоуголовный закон представляет собой правовой акт высшего органа государственной власти страны, содержащий юридические нормы, закрепляющие общие положения уголовного права, определяющие круг деяний, признаваемых преступлениями, устанавливающие основание и принципы уголовной ответственности и предусматривающие наказания и иные меры уголовно-правового воздействия, применяемые к виновным в совершении преступлений, а также основания и условия освобождения от ответственности и наказания.

Закладка:

§ 2. Структура уголовного закона

С позиции отраслевой «прописки» уголовное законодательство вовне выступает лишь элементом общей системы отечественного законодательства. Однако, обладая хотя и относительной, но достаточной самостоятельностью, оно материализуется, в свою очередь, как система, элементами которой являются ее структурные части. И если уголовное право значительно уступает другим отраслям права по «ассортименту» (набору) собственных уголовно-правовых системных единиц, то оно значительно богаче других отраслей права насыщено динамичным социально-нравственным потенциалом.

Действующее российское уголовное законодательство «моногамно», так как весь объем его содержания составляет лишь Уголовный кодекс, который не терпит соперничества и в связи с этим требует любые, вновь издаваемые законы, предусматривающие уголовную ответственность, включать в свою орбиту.

Воспринимая сложившуюся в нашей стране традицию, Уголовный кодекс подразделяется наОбщуюиОсобенную части.

Название Общей части уголовного кодекса предопределено тем, что она содержит понятия, категории и институты, имеющие равно необходимое значение для всех подразделений Особенной части.

Структурно-логический алгоритмОбщей частидействующего Уголовного кодекса, построенный на содержании соответствующего института, следует признать более удачным, нежели Уголовного кодекса РСФСР 1960 г. Вместе с тем имеет смысл высказать одно существенное, на наш взгляд, замечание по поводу построения Общей части. Думается, что содержание третьей главы Кодекса не в полной мере соответствует ее названию. По названию главы можно судить о том, что в ней речь должна идти о понятии преступления и его видах, что в данном случае частично и имеет место. Однако разработчикам проекта Кодекса отказала логика, когда они признали видами преступлений неоднократность (в настоящее время упраздненную), совокупность и рецидив. Нетрудно заметить, что в названных ситуациях речь идет не о видовых особенностях преступлений (убийство, например, остается убийством, сколько бы раз и в каком бы сочетании его ни совершил виновный), а об их количественных параметрах, что получило в теории уголовного права толкование какмножественностьпреступлений. Необходимость в законодательной трактовке множественности назрела, и ее включение в новый Уголовный кодекс оправданно. Но было бы целесообразным главу о множественности преступлений поместить вслед за главой о соучастии, своеобразной множественности субъектов преступлений.

Особенная частьУголовного кодекса посвящена своего рода «уголовно-правовой калькуляции» положений Общей части применительно к конкретным составам преступлений. Причем это касается явлений не только диспозитивного, но и санкционирующего характера.

Алгоритм Особенной части, базирующийся на основе родового, видового и непосредственного объектов, позволил выделить соответствующие разделы, главы и соответственно статьи.

Существующая в действующем Уголовном кодексе система Особенной части закрепила иерархию ценностей в диапазоне от личности – через общество – к интересам государства. Приоритет среди них отдан личности, и это является одной из существенных заслуг Кодекса.

Первичной структурной единицей Особенной части (впрочем, как и Общей) являетсястатья, выражающая собой форму фиксирования в письменном виде уголовно-правовой нормы.

Исторически складывалось так, что в отдельных правовых направлениях (школах) и в различные периоды развития цивилизации при формулировании уголовного закона приоритет отдавался тщательной отработке либо санкций, либо, наоборот, диспозитивного материала. Например, в древнем праве заметны старания перечислить, по возможности, все определенные нормы и мало обращалось внимания на определение наказания (в частности, за нарушение любой из десяти, так не похожих друг на друга, заповедей Ветхого Завета, как нам известно, полагалось одно наказание – смертная казнь (побитие камнями)).

Средневековье же, наоборот, изощрялось в разработке различных, порой самых утонченных, видов наказания, мало заботясь о формулировании диспозитивного материала.

Новому времени присущи разработка правовых норм, которые находят свое выражение в уголовном законе в форме определения наказания за их нарушение, и тщательная обработка диспозитивного материала, что легко объясняется современным состоянием цивилизации. К сожалению, отечественному Уголовному кодексу все еще не достает опыта и законодательного усердия, чтобы все части норм и уголовного закона формулировались бы одинаково внимательно.

В каждой правовой норме традиционно выделяются три составные (структурные) ее части:гипотеза, диспозицияисанкция. Думается, что подобный подход не должен быть исключением для уголовно-правовых норм[178]. В связи с этим важно заметить, что структура статьи Уголовного кодекса, в зависимости от места ее расположения в общей системе норм, роли, значения, способа изложения и других факторов, может не всегда совпадать со структурой формы, ее отражающей. Так, по вполне объяснимым причинам статьи Общей части Уголовного кодекса, в частности, не имеют санкций.

Статьи же Особенной части заключают трехчленную структуру уголовно-правовых норм, в них закрепленных. Формулу изложения статей уголовного закона, принятую Уголовным кодексом РФ за образец, образцовой вряд ли можно назвать, так как, согласно этой формуле, наказывается не деятель (творец) преступного деяния, а его деяние (хотя деяние может быть лишь «наказуемо»), что дает основание ряду авторов ошибочно утверждать об отсутствии в уголовном законе гипотезы.

Кроме того, подобная интерпретация уголовного закона опровергает устоявшийся отечественный стереотип, согласно которому, совершая преступление, виновный нарушает норму уголовного закона. Как известно, уголовный закон, на основании которого преступник наказывается, существенно отличается от того правила поведения, которое он, совершая преступное деяние, нарушает. Поэтому вряд ли уместно говорить, что преступник нарушает уголовный закон. Из текста статей Уголовного кодекса очевидно, что преступник, совершая конкретное преступление (клевета, грабеж, убийство и т. д.), соответствующих статей Кодекса вовсе не нарушает. Парадокс как раз и заключается в том, что, совершая конкретное преступление (например, кражу), виновный (вор) в точности должен копировать диспозицию соответствующей статьи закона (в частности, ст. 158 УК), в противном случае речь будет идти не о краже, а о другом преступлении.

Выходит, что преступник нарушает не уголовно-правовые, а социально-нравственные запреты (не клевещи на ближнего своего, не укради, не убий), на которые в уголовном законе содержится как бы лишь ссылка и за нарушение которых он подвергается действию уголовного закона. Нормы, за нарушение которых предусмотрена уголовная ответственность, образуют в своей совокупности содержание действующих законов разных отраслей права – конституционного, гражданского, семейного и др. Многие из этих норм суть известные всем и каждому требования нормального общежития, к которым мы привыкли с детства, и поэтому не все они включаются в Уголовный кодекс.

По общему правилу, уголовный закон заключает в себе лишь общие определения наказания за такие действия, и именно это определение наказания предполагает предварительный запрет (предписание). Но в некоторых случаях законодатель выдвигает в самом уголовном законе новое повеление или новый запрет, которые до того времени не заключались в действующем праве других отраслей прямо или косвенно. В этих случаях такая определительная норма, как бы самим уголовным законом созданная, совпадает с ним внешним образом, и времени возникновения, мысленно же и здесь ему предшествует и может быть с полным удобством перенесена в соответствующую ее содержанию область положительного права.

Изложенное позволяет заключить, что среди всех структурных элементов уголовного закона (статьи) приоритетное положение должна заниматьгипотеза, т. е. та часть статьи Уголовного кодекса, которая указывает на фактические обстоятельства, наличие которых выступает необходимым условием применения этой статьи. Несмотря на свою функциональную важность, формула гипотезы очень проста и может быть заключена в словосочетании: «Если кто совершит предусмотренное уголовным законом преступление, то к нему будет применена соответствующая санкция». В уголовных кодексах ряда стран текст гипотезы начинается со словосочетания: «Всякий (вариант: каждый), кто совершит…»

Закладка:

Помимо гипотезы уголовный закон заключает в себе еще две части: первая – указывает на запрещенное деяние, образующее собой данное преступление, и называетсядиспозицией; вторая – излагает последствия такого деяния, т. е. назначение наказания, и называетсясанкцией.

Что касается диспозиции, то в современном законе она выражается различными способами. Вместе с тем типология диспозиций должна строиться исходя из их содержательно-функциональной специфики, в противном случае искусственное увеличение числа диспозиций по несущественным признакам значительно уменьшает их функциональную нагрузку. В частности, искусственными выглядят выделяемые отдельными авторами «основные» и «дополнительные», «полные» и «неполные», «формализованные» и «оценочные» диспозиции[179]. Справедливости ради следует заметить, что в целом классификация диспозиций, приведенная Э. С. Тенчовым, представляется плодотворной.

По способу выражения(описания) признаков преступления в уголовном законе целесообразно выделять четыре вида диспозиций.

1.Простые диспозиции, в которых преступление только именуется общепонятным словом или словосочетанием и в силу доступности смысла этого преступления признаки его не раскрываются.

Простые диспозиции не имеют сколько-нибудь широкого распространения в силу того, что простые и понятные в обывательском восприятии слова (понятия) при глубоком профессиональном анализе проявляют богатую смысловую пластику, способную привести к разночтениям. Примером простой диспозиции может служить указание на преступление в ст. 313 УК «Побег…».

2. В тех случаях, когда для обозначения преступления законодатель не находит подходящего выражения или считает его малопонятным, он прибегает к перечислению признаков преступного деяния. В подобных случаях речь идет одиспозиции описательной. Например, с помощью описательной диспозиции в Уголовном кодексе раскрываются понятие и содержание вымогательства (ст. 163 УК). И хотя описательные диспозиции увеличивают свое терминологическое поле (это их существенный недостаток) за счет введения в их текст дополнительных словесных конструкций, этот вид диспозиций является самым распространенным в Уголовном кодексе, что вполне оправданно, ибо уголовный закон должен по мере возможности предельно формализовать признаки деяний, за которые предусмотрена самая суровая юридическая ответственность – уголовная[180].

Описательную диспозицию удобно употреблять в случаях, когда уголовный закон касается такой нормы, которая не подлежит изменению, например ответственность за изнасилование, убийство и др.

3. В ряде случаев для описания признаков преступления прибегают к приему, заключающемуся в том, что уголовный закон в соответствующей диспозиции указывает лишь общим способом на ту отрасль права (за исключением уголовного), в которой должны быть определенные нормы, за нарушения которых полагается уголовное наказание. Такие диспозиции принято называтьбланкетными. Как пример может быть приведена диспозиция ст. 264 УК – «Нарушение правил дорожного движения и эксплуатации транспортных средств».

По сравнению с простыми и описательными, бланкетные диспозиции имеют то преимущество, что с изменением исходной нормы, при наличии первых двух диспозиций, должен быть изменен и уголовный закон, при бланкетных же диспозициях он может оставаться в прежнем виде. Бланкетные диспозиции получили широкое применение при описании, прежде всего, преступлений в сфере экономической деятельности, большинства должностных преступлений, преступлений против об щественной безопасности, связанных с нарушением специальных правил (горных, строительных и иных работ), либо правил обращения с предметами, представляющими повышенную общественную опасность (оружие, боеприпасы, радиоактивные вещества и т. д.).

Редактирование уголовных законов, определяющих наказание за нарушение часто меняющейся нормы, целесообразно осуществлять с помощью бланкетных диспозиций.

Значительный удельный вес бланкетных диспозиций в Уголовном кодексе объясняется тем, что соответствующие им определительные нормы весьма различаются между собой в различных отраслях права (международном, конституционном, трудовом, гражданском, административном и т. д.), а такое различие не допускает описательной диспозиции в общем для всех сфер деятельности Уголовном кодексе. Например, норма «не нарушай» во всех отраслях права одинакова, правила же, в частности об обращении с огнем, могут быть весьма различны, и выразить нарушение их посредством описательной диспозиции невозможно.

В науке уголовного права выделяютнисходящуюбланкетность уголовного закона, т. е. обращенную к внутренним актам подзаконного (подчиненного) уровня, ивосходящую– обращенную к международно-правовым актам, актам надзаконного (приоритетного) характера. Если первая, как правило, ограничивает сферу действия уголовного закона, то вторая раздвигает его до планетарных масштабов; если одна направлена на учет местных условий применения уголовного закона, то другая – на универсальные способы защиты общечеловеческих ценностей[181].

4. Достаточно часто законодателем используетсяссылочная диспозиция, заключающаяся в том, что уголовный закон не описывает преступного деяния, не идет также бланкетным путем, а с точностью указывает статью Уголовного кодекса, определяющую то деяние, которое он подвергает наказанию. Формулировки ссылочных диспозиций могут быть самыми разнообразными, например: «…не повлекшие последствий, указанных в ст. 111 настоящего Кодекса…» (см.: ч. 1 ст. 112 УК). В подавляющем большинстве случаев во избежание смысловых повторов в статьях Особенной части Уголовного кодекса законодатель вторую и последующие части соответствующей статьи предваряет словосочетаниями типа: «То же деяние (вариант: те же деяния)», либо: «Деяние, преду смотренное частями первой и второй настоящей статьи (вариант: деяния, предусмотренные…)» (в качестве примера см. диспозицию ст. 111 УК).

Употребление ссылочной диспозиции зависит от систематизации Уголовного кодекса. Удобства этой формы заключаются, как уже отмечалось, в возможности сокращения текста и в устранении повторений: когда преступное деяние описывается одним словом, то повторение не сопряжено с неудобствами, но если преступное деяние определяется словосочетаниями, то при повторении можно опустить или изменить какое-либо выражение, хотя последнее нередко вызывает недоразумения.

Э. С. Тенчов в зависимости от указания на один или более вариантов преступного поведения предлагает выделять диспозиции:единичные,в которых имеется указание на один вид преступного посягательства, например захват заложника (ст. 206 УК), иальтернативные,в которых фиксируется несколько равнозначных, с точки зрения уголовно-правовой оценки, вариантов преступного деяния, например незаконное изготовление, приобретение, хранение, перевозка, пересылка либо сбыт наркотических средств или психотропных веществ (ст. 228 УК), либо несколько преступных последствий, например нарушение правил охраны окружающей среды при производстве работ, если это повлекло существенное изменение радиоактивного фона, причинение вреда здоровью человека, массовую гибель животных либо иные тяжкие последствия (ст. 246 УК).

Санкция,как и диспозиция, обладает достаточно большим разнообразием. Различие форм уголовной санкции обусловливается отнюдь не только практическими удобствами, но имеет глубокое значение по существу. Когда законодатель определяет размер уголовной ответственности за преступные деяния, то он имеет в виду как внешнюю сторону преступного деяния – сам факт его совершения, размер и значение причиненного им или угрожающего от него вреда (объективная оценка преступных деяний), – так и внутреннюю сторону – личные свойства и направленность воли преступника (субъективный критерий).

Виды санкций в своем историческом развитии вырабатывались в зависимости от того, в каких, объективных или субъективных, либо в тех и других, признаках преступного деяния государство видело бо́льшую опасность.

Как известно, в древнейших памятниках права понятие преступного деяния исчерпывалось понятием материального вреда, и поэтому общественная опасность содеянного не зависела (или в малой степени зависела) от субъективных признаков преступного деяния. В этот период развития человеческой цивилизации нормой считаласьбезусловно-определенная санкция, так как при назначении наказания исключалась (либо существенно ограничивалась) оценка факта, а имела место фиксация бесспорного факта.

Закладка:

С развитием различных теорий, объясняющих причины преступного поведения человека, и в особенности усиления социологического и антропологического течений в криминологии, стала доминирующей идея сообразования наказания с различными степенями виновности. Однако наряду с позитивными моментами такого подхода произошло гипертрофирование значения внутренней стороны, воли преступника. Естественно, что в таких условиях законодателю становилось все труднее предусматривать строгое, точное определение наказания и его размеры. Приоритетное положение стала заниматьбезусловно-неопределенная санкция, сущность которой заключалась в том, что наказание не определялось вовсе и отдавалось законодателем на произвол суда.

Идеи просветительского гуманизма, выступающие в защиту личности и наиболее активно распространявшиеся в XVIII в., не могли не восстать против судебного произвола, что, в конечном счете, послужило одной из основных причин возврата к безусловно-определенной санкции, при которой роль судьи ограничивалась лишь подведением конкретного случая под закон, иначе говоря, простым выбором соответствующей статьи.

С осознанием того, что закон не может предусмотреть всех индивидуальных особенностей деяния, от которых зависит степень виновности, возникли предпосылки для появленияотносительно-определенной санкции, родоначальником которой считается Фейербах, бывший вначале защитником абсолютно-определенной санкции. Этот тип санкции предоставлял судье выбор одного наказания из нескольких, указанных в законе, или при определении наказания, рода и вида его, предоставлял суду право определения размеров.

В современной теории уголовного права предлагается[182] выделять следующие виды санкций.

Во-первых,санкцию безусловно-определенную(абсолютно-определенную), когда законодатель точно определяет конкретный вид и размер наказания, так что вся деятельность судьи в плане назначения наказания ограничивается подысканием соответствующей статьи. Действующий Уголовный кодекс России безразличен (за исключением смертной казни) к безусловно-определенным санкциям, так как они не позволяют индивидуализировать наказание в зависимости от обстоятельств конкретного преступления и личности виновного.

Во-вторых,относительно-определенную санкцию, которая в далекие времена представляла средний тип между безусловно-определенной и безусловно-неопределенной санкциями. При таком виде санкции предоставляется известный простор самостоятельной деятельности суда в определении наказания, однако простор этот ограничивается пределами, указанными законом.

Относительно-определенная санкция дает возможность суду индивидуализировать наказание, т. е. сообразовать вид и размер наказания с бесконечно-разнообразными особенностями деяния, в частности его субъективной стороны, которые никогда не могут быть в точности предусмотрены законодателем.

В плане изложенного важно заметить, что пределы судебного усмотрения при относительно-определенных санкциях в каждом историческом срезе развития общества соответствуют той степени доверия, которую питает законодательная власть к своим судам в каждую данную эпоху, сообразно личным свойствам судебного персонала[183].

Относительно-определенная санкцияв действующем Уголовном кодексе России является доминирующей, и сегодня она имееттриразличныхподвида, сообразно тому способу, посредством которого закон ограничивает произвол судьи в определении наказания.

1. Относительно-определенная санкция с указанием намаксимумнаказания с предоставлением судье права понижать наказание по своему усмотрению до общего низшего размера этого вида наказания. Формула такого вида санкции выглядит следующим образом: «…наказывается… на срок до десяти, пятнадцати и т. д. лет».

2. Относительно-определенная санкция с указанием наминимумнаказания с предоставлением судье права повышать наказание до общего высшего размера этого вида наказания либо назначать максимальный срок наиболее строгого наказания, предусмотренного за совершенное преступление. Как пример такого вида санкции может быть приведена формула: «…наказывается… на срок не ниже двух, трех, четырех и т. д. лет». Указанный вид санкции был распространенным в первых советских Уголовных кодексах России.

В настоящее время этот вид санкции сохранился, однако формула его выглядит несколько иначе. В частности, ч. 2 ст. 68 УК предписывает судам, что срок наказания при любом виде рецидива преступлений не может быть ниже одной третьей части максимального срока наиболее строгого наказания, предусмотренного за совершенное преступление.

3. Относительно-определенная санкция с указанием намаксимумиминимумразмера (срока) наказания с предоставлением судье права выбирать срок или размер наказания в этих пределах. Формула этого вида санкции выглядит следующим образом: «…наказывается… на срок от двух, трех и т. д. до семи, десяти, пятнадцати и т. д. лет». Этот вид санкции является преобладающим в действующем праве.

В действующем Уголовном кодексе встречаются комбинации относительно-определенных санкций с безусловно-определенными. Например, ч. 2 ст. 105 УК (убийство) предусматривает наказание в виде лишения свободы на срок от восьми до двадцати лет (относительно-определенная санкция) либо в виде смертной казни или пожизненного лишения свободы (безусловно-определенная санкция).

Говоря об относительно-определенной санкции, нельзя не заметить, что и она не всегда в полной мере удовлетворяет потребностям современного уголовного правосудия. К сожалению, судья не всегда в состоянии точно определить необходимый для индивидуализации наказания объем виновности и субъективные свойства личности преступника, так как в большинстве случаев отношения между судьей и обвиняемым слишком кратковременны.

На этом основании уголовное законодательство царской России предоставляло право тюремной администрации изменять меру наказания, наложенного судом, и уменьшать ее, например, на 1/3 или на 1/2. Таким образом, имела место как бы особая форма уголовной санкции: судья назначал наказание, не указывая его абсолютной меры, а определял только высшую меру, которая могла быть уменьшена исполнителями. Такой порядок называлсяотносительной определенностьюсамихприговоров. Заметим, что ни советское, ни постсоветское уголовное законодательство обоснованно, на наш взгляд, не приняло идею, высказываемую на страницах юридической литературы, о введении в практику так называемых неопределенных приговоров.

Кроме перечисленных видов санкций, теории уголовного права и Уголовному кодексу известныединичные санкции, в которых указывается лишь одно основное либо одно основное и одно дополнительное наказания, иальтернативные, в которых уголовный закон иногда ставит рядом для выбора два или более наказаний альтернативно.

Выделяютсяпростые санкции, в которых речь идет только об основных наказаниях, икумулятивные(сложные)санкции, предусматривающие наряду с основным дополнительное наказание.

Единичные и кумулятивные санкции одновременно могут быть и относительно-определенными, так как наказание (наказания), указанное (указанные) в той или другой санкции, может быть определено относительно минимальных или максимальных пределов либо тех и других. Подобные санкции принято называтькомбинированными.

С учетом возможности назначения виновному иных, кроме уголовного наказания, мер воздействия называют санкции с чисто уголовно-правовым содержанием и санкции, допускающие применение иных мер воздействия (в частности, принудительных мер медицинского или воспитательного характера).

С учетом способов (приемов) описания объема и видов всех неблагоприятных уголовно-правовых последствий непосредственно в санкции или в ином нормативном предписании выделяют санкции:непосредственноопределяющие вид и срок (размер) наказания (например, «лишение свободы на срок от двух до десяти лет»), иопосредованноопределяющие вид и срок (размер) наказания (например, во всех санкциях типа «лишение свободы на срок до семи, десяти, двенадцати и т. д. лет»). В подобных случаях для определения минимального срока лишения свободы необходимо обращаться к положениям ч. 2 ст. 56 УК.

Ряд авторов (в частности, З. А. Незнамова) вполне обоснованно выделяютабсолютно-неопределенную санкцию, которая не содержит указания ни на вид, ни на размер наказания. И хотя в действующем Уголовном кодексе данный вид санкций отсутствует, многие международные договоры, посвященные борьбе с преступлениями международного характера и международными преступлениями, такую санкцию имеют.

Закладка:

Приведенные положения убеждают нас, что уголовный закон должен быть хорошо структурирован, чтобы в оптимальных пределах точно воспроизвести смысловую нагрузку уголовно-правовой нормы, закрепленной в этом законе. Вместе с тем не менее важным является и то, что любой уголовный закон должен отвечать пространственно-временным требованиям, ибо, как известно, каждое преступление совершается в определенном месте и в определенное время. В связи с этим в теории уголовного права имеет место парадокс, суть которого заключается в том, что пространственно-временные признаки в составе преступления относятся к числу факультативных признаков объективной стороны.

§ 3. Действие уголовного закона во времени

Известно, что основанием любой карательной деятельности в современном государстве является уголовный закон. Приведенное положение означает, что признавать наказуемым деяние, в момент его совершения по закону не наказуемое, либо приговаривать виновных к наказанию, законом не предусмотренному, судья не может. Приведенное положение возведено в уголовно-правовой принцип, согласно которому преступность деяния, а также его наказуемость и иные уголовно-правовые последствия определяются только действующим на момент учинения деяния уголовным кодексом.

Любой уголовный закон как социально-правовая реалия должен быть действующим, т. е. он должен быть исполняем и применяем всеми обязанными к тому лицами, организациями и учреждениями, с момента вступления его в силу и до момента его отмены. В связи с этим возникает необходимость определения четких временных параметров действия уголовного закона. Анализ этих параметров представляется важным и с позиции теории, так как он способствует развитию отечественной науки уголовного права, и с позиции практики, ибо его результаты могут оказать влияние на повышение эффективности работы следственно-прокурорских и судебных органов в борьбе с преступными деяниями.

Действие уголовного законаво времениохватывает три временных среза: прошлое, настоящее и будущее, как бы объединяя их неразрывным триединством, суть которого может быть сведена к следующим положениям: а) применение к преступному деянию уголовного закона времени его совершения; б) обратимость более мягкого; в) необратимость более строгого уголовного закона[184].

Логика уголовного закона такова, что преступность и наказуемость деяния определяются законом, действовавшим на момент совершения преступления, а, как мы уже отметили, действовать может лишь уголовный закон, вступивший в силу.

Условия вступления уголовного закона в силу определяются в нашем праве Федеральным законом от 24 мая 1994 г. «О порядке опублико вания и вступления в силу федеральных конституционных законов, федеральных законов, актов палат Федерального Собрания». Этим законом предусмотрена и особаяпроцедура принятияуголовного закона.

Как и любой федеральный закон, уголовный закон принимается Государственной Думой. Датой принятия федерального закона считается день утверждения его Государственной Думой в окончательной (беловой) редакции. В течение пяти дней он передается на рассмотрение Совета Федерации. После одобрения Советом Федерации закон в течение пяти дней направляется Президенту страны для подписания и обнародования. Президент в течение четырнадцати дней подписывает закон и обнародует его.

В связи с такой процедурой принятия уголовный закон имеет три даты, отражающие стадии его прохождения от одной властной государственной структуры к другой, а от нее – к третьей: дату принятия закона Государственной Думой, дату одобрения закона Советом Федерации и дату подписания закона Президентом России.

Из трех названных дат приоритет отдается дате принятия уголовного закона Государственной Думой в окончательной редакции. В связи с этим датой принятия действующего ныне Уголовного кодекса России является 24 мая 1996 г., т. е. день принятия Кодекса Государственной Думой.

Вместе с тем принятый уголовный закон вступает в силу не сразу, а только после его опубликования. По сложившейся в последнее время в нашей стране законотворческой практике на территории России применяются только те федеральные законы, которые официально опубликованы.

Установление особого обстоятельства (срока) для вступления в силу утвержденного, а нередко и обнародованного закона (как, в частности, текста нового уголовного закона) практикуется с той целью, чтобы предоставить гражданам возможность ознакомиться с содержанием нового закона.

Законодательно определен семидневный срок официального опубликования федеральных законов после их подписания Президентом России. Официальным опубликованием федерального закона считается первая публикация его полного текста в «Российской газете», «Парламентской газете» или в «Собрании законодательства Российской Федерации».

Уголовный закон может вступать в силу одновременно на всей территории России по истечении десяти дней после дня его официального опубликования. Такой порядок вступления закона в силу принято называть«обычным порядком».

Существует иэкстраординарный порядоквступления уголовного закона в силу. При таком порядке сроки вступления закона в силу могут быть сокращенными (менее десяти дней, например, с момента опубликования) либо дата вступления закона в силу может быть указана более поздняя, чем дата принятия закона. Последнее характерно для объемных законов, чаще всего кодифицированных. Более длительные сроки вступления закона в силу указываются либо в самом законе, либо в законе о порядке введения федерального закона в действие. Так, в частности, Уголовный кодекс России 1996 г. вступил в силу с 1 января 1997 г., т. е. спустя более чем полгода после его опубликования.

По общему правилу, уголовный закон вступает в юридическую силу в полном объеме и одновременно на всей территории России, однако в порядке исключения, как, например, Уголовный кодекс России, – не в полном объеме, т. е. частично.

Проблема действия уголовного закона во времени имеет смысл не столько сама по себе, сколько в привязке к вопросу овремени совершения преступления.

Как известно, совершение преступления есть процесс, разворачивающийся во временном пространстве с различной скоростью и различной временно́й длительностью. Действительно, одни преступления стремительны до мгновенности, как поведение возбужденного холерика (например, убийство в состоянии аффекта при помощи огнестрельного оружия), другие же, наоборот, медлительны и протяженны в своем состоянии или развитии, словно поступки меланхолика (например, уклонение гражданина от уплаты налога). Можно заключить, что определение времени совершения легко установимо в простых преступлениях, хотя и здесь возможны варианты. В остальных же случаях определение времени совершения преступления требует немалых познавательных усилий и творческой изобретательности.

Основываясь на логике общих правил,временем совершения преступлениянеобходимо признавать время окончания или прекращения (пресечения) преступной деятельности. По действующему Уголовному кодексу России временем совершения преступления признается время осуществления общественно опасного действия или бездействия, независимо от времени наступления общественно опасных последствий.

Говоря о времени совершения (окончания) преступлений, необходимо иметь в виду то обстоятельство, что в ряде случаев при совершении преступления виновный как бы дважды завершает свое преступное деяние: первый раз, когда в содеянном имеются все признаки преступления, описанные в законе, – так называемое юридическое окончание преступления; второй раз, когда он фактически прекращает свое преступное посягательство, – так называемое реальное (фактическое) окончание преступления.

Для преступлений сусеченными составами, являющимися разновидностью формальных составов, время совершения преступления определяется временем выполнения того этапа совершаемого преступления, на которое законодатель, с учетом его повышенной общественной опасности, перенес момент окончания преступления, т. е. стадией приготовления (например, бандитизм признается оконченным с момента организации банды) или покушения (например, разбой признается оконченным с момента нападения).

Закладка:

В преступлениях сформальным составомюридическое и реальное окончание совпадают, и потому они признаются оконченными (полностью совершенными) во время исполнения общественно опасного деяния.

Законодательно преступления сматериальным составом(преступления с отдаленным результатом) признаются оконченными также с момента совершения преступного деяния. Следует заметить, что такая точка зрения задолго до принятия Уголовного кодекса высказывалась на страницах юридической печати. Однако подобную позицию авторов научных трудов и уголовного закона разделяли и разделяют не все. Уважая закон, мы все же относим себя к той категории криминалистов, которые признают более логичным преступления с материальным составом считать оконченными с момента наступления последствий, указанных в соответствующей статье Особенной части Уголовного кодекса, которая вменяется виновному.

Преступление, состоящее из совокупности разномоментных деяний, лишь в своей целостности составляющих завершенный преступный акт (например, истязание), признается оконченным с момента совершения всех, предусмотренных уголовным законом, элементов этого единого преступления.

Длящиеся преступления(непрерывная протяженность деяния во времени) выражаются в действиях или бездействии, сопряженных с последующим длительным невыполнением обязанностей, возложенных на виновного, что неизбежно влечет уголовное преследование.

Юридически длящееся преступление признается совершенным с момента окончания действия (бездействия), фактически же оно может завершиться с наступлением любых из следующих обстоятельств: истечения срока обязанностей, которые виновный должен был выполнять, явки с повинной, задержания, смерти преступника. В судебно-следственной практике при определении окончания длящегося преступления имеется в виду его фактическое окончание.

Продолжаемое преступление(дискретная протяженность деяния во времени), складывающееся из ряда тождественных преступных действий, направленных на достижение одной преступной цели, составляющих единое общественно опасное деяние, признается оконченным с момента совершения последнего преступного эпизода, входящего в единое общественно опасное деяние.

Относительно определения времени совершения (окончания) преступления всоучастиисуществуют две имеющие право на свое признание точки зрения.

Суть первой точки зрения, которую мы разделяем, заключается в том, что преступление, совершенное в соучастии, признается оконченным с момента выполнения преступления исполнителем, ибо это главная фигура в институте соучастия и именно его поведение определяет ответственность остальных соучастников.

Согласно другой точке зрения, если преступление совершено в соучастии, то для каждого из соучастников действует закон времени исполнения им своей юридической роли[185].

В случаяхнеоконченного преступления(при приготовлении или покушении) временем совершения следует считать время пресечения или прекращения преступления по причинам, не зависящим от воли виновного.

Любой уголовный закон, вступивший в силу, имеет свое созидательное начало и свой, зачастую неутешительный, конец, который наступает с утратой этим законом некогда приобретенной силы. Утрата уголовным законом своей юридической силы означает, что он прекращает свое действие и его нормы не применяются к тем преступным деяниям, которые возникли после утраты законом своей силы. Теории уголовного права известны два основания утраты уголовным законом своей юридической силы: отмена прямая (непосредственная) и отмена посредственная (замена).

Отмена уголовного закона всегда должна исходить от законодательной власти. В этом плане должен действовать постулат: «Закон не может быть отменен иначе, как только силой закона».

Отмена уголовного законаможет производиться тремя способами: прекращение действия уголовного закона с наступлением известного срока; непосредственная отмена уголовного закона; посредственная отмена уголовного закона.

Первое может иметь место, в частности, при принятии уголовного закона на период военного времени. Когда закон издается на время, на известный срок, то по истечении этого срока данный уголовный закон теряет свою силу.

Прямаяилинепосредственная отменауголовного закона имеет место тогда, когда в новом законе точно выражена мысль, что он отменяет тот или иной прежний уголовный закон – причем либо в полном объеме, либо в какой-нибудь его части. Такой способ отмены уголовного закона имеет то преимущество перед другими, что он не оставляет места никаким сомнениям или недоразумениям; всегда безошибочно можно сказать, какие именно статьи прежнего уголовного закона перестали действовать и какие еще остаются в силе.

Отмена уголовного закона может быть осуществлена путем:

– издания самостоятельного закона, устраняющего юридическую силу другого закона: «Признать утратившим силу…»;

– издания перечня законов, утративших юридическую силу в связи с принятием нового уголовного закона: «Признать утратившими силу…»;

– указания на отмену закона в новом уголовном законе, заменяющем предыдущий: «Исключить из уголовного кодекса…»;

– указания на отмену юридической силы старого закона в законе о порядке введения в действие вновь принятого уголовного закона – именно таким образом Федеральным законом от 24 мая 1996 г. «О введении в действие Уголовного кодекса Российской Федерации» была оформлена утрата юридической силы Уголовного кодекса РСФСР 1960 г.

Определенные сложности в установлении утраты силы прежним уголовным законом возникают при так называемойпосредственнойиликосвенной отмене(замене), под которой понимается тот случай, когда прежний и новый уголовные законы хотя и относятся к одному и тому же предмету регулирования, однако в новом уголовном законе нет прямого указания на то, какие именно статьи прежнего уголовного закона отменяются и какие должны сохранять свою силу, несмотря на издание нового уголовного закона.

По общему правилу все те положения прежнего уголовного закона, которые противоречат новому уголовному закону, должны считаться отмененными. Те же положения, которые не находятся в прямом противоречии с новым уголовным законом, не могут считаться отмененными без особого специального указания закона. При посредственной отмене (замене) прежнего уголовного закона иногда не просто решить, какие уголовно-правовые нормы теряют свою юридическую силу и теряют ли вообще в связи с изданием нового уголовного закона. Это обстоятельство способно породить коллизии уголовно-правовых норм. Именно потому применительно к уголовному законодательству предпочтительнее непосредственная, а не посредственная, отмена закона.

В пореформенные периоды уголовного законодательства, что, в частности, наблюдалось достаточно часто в нашей стране, может иметь местосудебное неприменениеуголовного закона, т. е. своеобразный выход уголовного закона из употребления (так называемые «спящие» нормы), иными словами, утрата им своего значения исключительно под влиянием судебной практики. Естественно, в данном случае закон нельзя считать отмененным, и хотя он фактически как бы не существует, но юридически сохраняет свою силу и всегда может быть применен следственно-судебными органами.

По общему правилу, вступивший в силу уголовный закон действует лишь «на перспективу» и распространяет свое действие лишь на те преступления, которые совершены после вступления нового уголовного закона в силу. Подобное (немедленное) действие нового уголовного закона является основным принципом действия его во времени.

Таким образом, общее правило заключается в том, что всякий уголовный закон действует, т. е. применяется, лишь во время его существования, определяемое периодом от вступления его в силу до момента его отмены. Практически это означает, что всякое преступное действие квалифицируется и всякий акт государственной правоприменительной власти нормируется теми уголовными законами, которые существовали во время совершения преступления.

Важность этого общего правила заключается в том, что оно не допускает, с одной стороны, применения законов, уже отмененных (утративших силу), а с другой – устраняет так называемое обратное действие уголовного закона. Иными словами, предполагается, что новый уголовный закон естественным образом лишается возможности отменять решения, состоявшиеся на точном основании прежних уголовных законов, или вообще изменять при тех же условиях юридическую квалификацию действий прошлого времени.

Закладка:

Приведенное положение не терпит изъятий и никаких исключений. Вместе с тем последовательное применение его на практике в ряде случаев становится затруднительным. Происходит это главным образом в силу того обстоятельства, что между совершением преступного деяния (время преступления) и применением наказания к преступнику (время суда) нередко имеет место значительный промежуток времени, в течение которого могут произойти изменения и в уголовном законодательстве. Подобная ситуация нередко порождается тем, что преступление некоторое время может оставаться нераскрытым, либо факт его совершения вообще может быть неизвестен следственным органам. Более того, даже в случае установления лица, виновного в совершении преступления, предварительное следствие и судебное разбирательство в силу различных причин могут длиться по некоторым уголовным делам достаточно продолжительное время.

В подобных случаях может так случиться, что преступное деяние, совершенное при действии одного уголовного закона, фактически рассматривается судом при действии другого уголовного закона, или даже третьего, или четвертого, последовательно сменявших друг друга.

В данном случае имеет местоультраактивность, или «переживание»,уголовного закона. Прежний (старый) уголовный закон как бы «переживает» отведенный ему срок и продолжает действовать, «жить» в течение длительного времени даже после вступления в силу нового уголовного закона. В этом случае неизбежно возникает вопрос о том, каким из этих уголовных законов должен руководствоваться суд при рассмотрении дела и определении наказания.

Решение этого вопроса должно осуществляться с учетом следующих моментов: прежде всего необходимо соблюдать общее правило о том, что любое преступление квалифицируется тем уголовным законом, при действии которого оно совершается, и что никакой уголовный закон обратного действия не имеет. Однако при этом нельзя упускать из виду, что преступное деяние, которое принадлежит прежнему (старому) уголовному закону, и наказание, тяготеющее к новому уголовному закону, суть два отдельных момента, два совершенно самостоятельных факта. В связи с этим следует признать общим правилом, что вопрос о том, преступно ли деяние, должен быть разрешаем на основании того уголовного закона, который действовал в момент его совершения, а вопрос о том, какому наказанию подлежит преступник, – на основании того уголовного закона, который действует в момент постановления приговора, если он обладает в части назначения наказания свойством обратимости как более мягкий закон.

В реальной действительности может так случиться, что во временной промежуток между совершенным преступлением и фактическим решением вопроса о привлечении виновного к уголовной ответственности «промежуточный» уголовный закон отменяет преступность деяния и тем самым устраняет действие предыдущего закона, однако к этому времени издается новый (третий по счету), но более суровый уголовный закон. Таким образом, нельзя привлечь лицо к уголовной ответственности за содеянное во время действия первого закона, если она была исключена вторым законом, хотя впоследствии и восстановлена третьим. Объясняется это тем, что последний (третий), более суровый закон не может восстановить это действие без специального наделения его обратной силой, без специального указания об этом в законе, чего не должно быть. Уголовный закон, устанавливающий или усиливающий ответственность против деяния, предшествующего ему во времени, может гипотетически иметь место лишь из соображений общественной безопасности, однако при условии, что об этом будут иметься обоснование и специальное на то указание в законе.

Вместе с тем было бы заблуждением полагать, что смягчающий уголовный закон приобретает обратную силу автоматически. Исходя из того, чтообратная сила, илиретроактивность, т. е. распространение действия нового уголовного закона на преступления, совершенные в период действия прежнего (старого) уголовного закона, относится к явлению исключительному, она может иметь место только в случаях прямого указания в законе.

Согласно действующему Уголовному кодексу, уголовный закон, устраняющий преступность деяния, смягчающий наказание или иным образом улучшающий положение лица, совершившего преступление, имеет обратную силу, т. е. распространяется на лиц, совершивших соответствующее деяние до вступления такого закона в силу, в том числе на лиц, отбывающих наказание или отбывших наказание, но имеющих судимость.

Важным правилом в этом исключении является утверждение, что обратную силу имеют только более мягкие уголовные законы. Определение соотносимости степени мягкости или суровости прежнего (старого) и нового уголовных законов осуществляется по правилам коллизии уголовных законов.

Коллизионное состояние прежнего (старого) и нового, более мягкого, уголовных законов может иметь ряд вариантов, каждый из которых имеет свое неповторимое разрешение. Рассмотрим их подробнее.

1. В случае, если соответствующее деяние прежде не считалось преступным (не влекло применение наказания), а затем, вследствие издания уголовного закона, оно признано наказуемым в уголовном порядке, этот новый закон не применяется, ибо в момент совершения деяния действовал другой закон, который не считал это деяние преступным. В ситуациях, подобных приведенной, безраздельно властвует правило, согласно которому более суровый закон, т. е. уголовный закон, устанавливающий преступность деяния, усиливающий наказание или иным образом ухудшающий положение лица, совершившего преступление, обратной силы не имеет (принцип ультраактивности уголовного закона). Это правило подтверждается тем, что допустима обратимость лишь более мягкого, по сравнению с прежним (старым), уголовного закона.

2. Более мягким должен быть признан уголовный закон, устраняющий преступность и наказуемость деяний, установленных прежним (старым) уголовным законом, т. е. декриминализирующий то или иное преступное поведение.

3. Если деяние в момент его совершения признавалось преступным и наказуемым, но затем до его судебного рассмотрения новый уголовный закон отменяет наказание, то при определении наказуемости применяется новый уголовный закон. Иными словами, это деяние не облагается наказанием, хотя и остается преступным.

4. Если уголовный закон смягчает наказание, т. е. снижает максимальные или минимальные размеры (сроки) наказания основных либо дополнительных наказаний либо в качестве альтернативного наказания предусматривает более мягкий вид наказания, а равно устраняет дополнительные наказания, которые ранее были обязательными и т. д., то он может иметь обратную силу при специальном об этом указании в законе.

5. Уголовный закон может быть обратимым, если он иным образом улучшает положение лица, совершившего преступление. К числу таковых, например, могут быть отнесены уголовные законы, смягчающие режим отбывания наказания, расширяющие возможность освобождения от уголовной ответственности или наказания, сокращающие сроки снятия либо погашения судимости и т. п.

6. В тех случаях, когда между совершением преступного деяния и назначением за него наказания принималось несколько уголовных законов, в расчет могут быть приняты только два уголовных закона: первый, определяющий преступность деяния, при действии которого оно было совершено, и второй (любой из принятых впоследствии), который наделен обратной силой по отношению к совершенному виновным деянию.

7. Если все последующие уголовные законы являются более суровыми по сравнению с уголовным законом, при действии которого было совершено преступное деяние, то применяется закон времени совершения этого деяния.

Теория уголовного права[186] и Уголовный кодекс указывают на два вида обратимости уголовного закона:простуюиревизионную.

Подпростой обратимостьюпонимается распространение нового, более мягкого уголовного закона на те преступления, по которым еще не вступил в законную силу обоснованный приговор суда. Если при этом новый уголовный закон признает непреступным деяние, по которому возбуждено уголовное дело, оно подлежит прекращению. Если новый уголовный закон, не устраняя преступности деяния, смягчает лишь наказание за него или иным образом улучшает положение лица, совершившего это деяние, то применяется новый уголовный закон.

Ревизионная обратимостьуголовного закона заключается в распространении действия нового, более мягкого уголовного закона на те преступления, по которым вступил в законную силу приговор суда. Не исключается, что данный приговор уже может быть приведен в исполнение и лицо может отбывать наказание, или уже отбыть его, но иметь не погашенную или не снятую судимость. В этом случае данные уголовные дела подлежат пересмотру, а вынесенные приговоры – «ревизии». В случае вступления в законную силу нового уголовного закона, исключающего преступность и наказуемость деяния, лица, отбывающие наказание, освобождаются от дальнейшего отбывания наказания и считаются не судимыми с момента вступления в законную силу нового уголовного закона. Если новый уголовный закон смягчает наказание за деяние, которое отбывается лицом, то, согласно действующему Уголовному кодексу, это наказание подлежит сокращению в пределах, предусмотренных новым уголовным законом.

Закладка:

Таким образом, новый, более мягкий уголовный закон обладаетуниверсальной обратимостью, которая распространяется на все деяния, совершенные до его вступления в силу, независимо от того, вынесен приговор или нет, а также на всех лиц, отбывающих наказание либо отбывших наказание, но имеющих судимость.

§ 4. Действие уголовного закона в пространстве

Известно, что сфера действия полной уголовно-правовой юрисдикции совпадает со сферой исключительного суверенитета государства, необходимым материальным носителем которого является его территория.

Изложенное позволяет заключить, что уголовный закон имеет обязательную силу в тех пределах, в которых признается господство государственного суверенитета, т. е. в пределах территории этого государства с тем объемом и вариантами понятия территории, которые устанавливаются международным правом. Таким образом, действие уголовного закона в пространстве представляет собой реальное его применение на конкретной государственной территории.

Действие закона в пространстве определяется, в первую очередь,территориальным принципом. В соответствии с этим принципом действие уголовного закона в пространстве выражается в том, что всякое деяние квалифицируется по законам того государства, к территории которого принадлежит место совершения преступного деяния[187].

С точки зрения действия уголовного закона в пространстве необходимо учитывать, что он прежде всего определяет преступность деяний, затем – основание и условия привлечения виновного к уголовной ответственности и, наконец, – виды и размеры (сроки) наказания, назначаемые в случае совершения преступления.

В первую очередь следует исходить из того, что преступность (квалификация) всех без исключения деяний должна определяться лишьзаконами местаего совершения. Последнее находит свое выражение в том, что преступным деяние может быть признано только тогда, когда оно является таковым по законам места совершения, независимо от того, какой и где суд осуществляет постановление приговора. Такое положение прямо вытекает из того несомненного правила, что всякая деятельность человека должна подчиняться законам того государства, где она происходит, и нет никаких оснований (по крайней мере, по общему правилу) одному государству вторгаться в порядок деятельности и жизнь людей в пределах другого государства, подвергая уголовным карам человека за учинение того, что местными законами дозволено. Ни одно государство не может устанавливать уголовные законы для чужой территории.

Согласно российскому уголовному закону, лицо, совершившее преступление на территории России, подлежит уголовной ответственности по Уголовному кодексу России. Суть этого исходного положения заключается в том, что россиянин несет уголовную ответственность по российским законам в том случае, если он совершил преступление на территории России (в данном случае имеется совпадение территориального принципа с принципом гражданства).

Действие уголовного закона в пространстве неизбежно сопряжено с определением территории государства. Международное правогосударственной территориейопределяет часть земной поверхности, которая принадлежит определенному государству и в пределах которой оно осуществляет свой исключительный суверенитет.

В состав государственной территории входят: суша, воды, очерченные официальной линией государственной границы, и находящиеся под сушей и водами недра, а также воздушное пространство над сушей и водами в параметрах этой границы.

Ксухопутной государственной территорииотносятся материковая часть государства и острова в пределах государственных границ.

Водная территорияохватывает собой внутренние и территориальные воды. Действующее законодательство России к внутренним водам относит: а) морские воды, расположенные в сторону берега от территориальных вод; б) воды портов; в) воды заливов, бухт, лиманов, губ, морей и проливов; г) воды рек, озер и иных водоемов.

Территориальные водывключают в себя прибрежные морские воды шириной двенадцать морских миль, отсчитываемых от линии наибольшего отлива как на материке, так и на островах, принадлежащих России.

К территории России также относятсянедра, которые в соответствии с действующим российским законодательством являются частью земной коры, расположенной ниже почвенного слоя и дна водоемов и простирающейся до глубин, доступных для геологического изучения и освоения. Государственный фонд недр составляют как используемые участки, так и неиспользуемые части недр в пределах государственных границ России.

Воздушным пространствомпризнается пространство над сухопутной и водной территорией, в том числе над территориальными водами (территориальным морем), ограниченное боковыми (в пределах линии государственной границы страны) и высотными пределами (в параметрах 100–110 км над уровнем океана).

Боковая граница воздушного пространства проходит как по сухопутной, так и по водной линии государственной границы.

Международная практика установила указанный предел высотных ориентиров воздушного пространства с целью отграничения его откосмического пространства, включая Луну и другие небесные тела, имеющие международно-правовой режим.

С точки зрения уголовно-правовой юрисдикции, к государственной территории страны приравниваетсяконтинентальный шельф, в пределах которого действует юрисдикция Уголовного кодекса в случаях совершения преступления на континентальном шельфе.

Международное право к континентальному шельфу относит морское дно и недра подводных районов, находящиеся за пределами территориального моря России на всем протяжении естественного продолжения сухопутной территории государства до внешней границы подводной окраины материка и принадлежащих России островов. Внешняя граница континентального шельфа находится на расстоянии двухсот морских миль от исходных линий, от которых отмеряется ширина территориального моря.

Важно при этом отметить, что действие Уголовного кодекса касается лишь случаев совершения преступлений, сопряженных с: разведкой континентального шельфа; разработкой его минеральных и живых ресурсов; производством буровых работ; сооружением, эксплуатацией и использованием искусственных островов, установок и сооружений; осуществлением морских научных исследований; защитой и сохранением морской среды; прокладкой и эксплуатацией подводных кабелей и трубопроводов.

Вместе с тем уголовно-правовая юрисдикция России не распространяется на покрывающие континентальный шельф воды и воздушное пространство над ним, режим которых регулируется международным правом.

Российская уголовно-правовая юрисдикция распространяется также на преступления, совершаемые висключительной экономической зоне, к которой относится район, находящийся за пределами территориального моря и прилегающий к нему на ширину до двухсот морских миль, отсчитываемых от линии наибольшего отлива как на материке, так и на островах, принадлежащих России.

Уголовный кодекс России действует лишь в отношении преступлений, совершаемых в связи с разведкой, разработкой и сохранением живых и неживых природных ресурсов в водах, покрывающих морское дно, на морском дне и в его недрах, а равно с управлением такими ресурсами, а также в связи с любыми другими видами деятельности по экономической разработке указанной зоны, в частности с созданием и использованием искусственных островов, установок и сооружений, с морскими научными исследованиями, защитой и сохранением морской среды.

Закладка:

Уголовный кодекс России к таким видам преступлений отнес:

– незаконное создание в исключительной экономической зоне России зон безопасности;

– исследование, поиск, разведку и разработку природных ресурсов континентального шельфа или исключительной экономической зоны, проводимые без соответствующего разрешения.

Уголовно-правовая юрисдикция распространяется также и на так называемые «мигрирующие»объекты, которые в плане осуществления этой юрисдикции приравнены к государственной территории России. К ним, в частности, относятсяводные(морскиеиречные) ивоздушные суда, приписанные к портам России.

Международно-правовая практика устанавливает дифференцированную уголовно-правовую юрисдикцию по отношению к военным и гражданским (невоенным) судам.

В случае совершения преступления на военном морском или речном судне, приписанном к российскому порту, где бы оно ни находилось, применяется Уголовный кодекс России. Уголовный закон России закрепил правило, согласно которому по действующему Уголовному кодексу ответственность несет человек, совершивший преступление на военном корабле или военном воздушном судне России, независимо от места их нахождения.

В случае же совершения преступления на гражданском (невоенном) судне, приписанном к порту России, находящемуся в открытом водном или воздушном пространстве вне пределов России, вопрос об уголовной ответственности решается по Уголовному кодексу России. В этом плане уголовно-правовая юрисдикция действует, как на военных судах, и потому указанное правило не имеет исключения ни в международном, ни в национальном уголовном законодательстве.

По общему правилу, уголовно-правовая юрисдикция России распространяется и на случаи совершения преступления на борту гражданского (невоенного) судна, приписанного к российскому порту и находящегося в территориальном море или внутренних водах иностранного государства.

Уголовно-правовая юрисдикция прибрежного государства в указанных случаях может быть применена лишь тогда, когда:

– последствия преступления распространяются на прибрежное государство;

– совершенное преступление имеет такой характер, что им нарушается спокойствие в стране или добрый порядок в территориальном море;

– если капитан судна, дипломатический агент или консульское должностное лицо государства флага обратится к местным властям с просьбой об оказании помощи;

– если это необходимо для пресечения незаконной торговли наркотическими средствами или психотропными веществами.

Приведенные положения в равной степени применимы и в случаях, когда преступления совершаются на борту иностранных гражданских морских судов, находящихся в территориальных, внутренних водах и портах России.

По общему правилу, если преступление совершается на борту воздушного судна, приписанного к порту России, находящегося в открытом (нейтральном) воздушном пространстве или в воздушном пространстве (над территорией) иностранного государства (т. е. вне пределов России), то вопрос об уголовной ответственности решается на основе Уголовного кодекса России.

Международно-правовая практика допускает применение в подобных случаях уголовно-правовой юрисдикции другого государства лишь в исключительных случаях, специально оговоренных в правовых документах международного характера. Подобное возможно в случае, если:

– преступление создает последствия на территории другого государства;

– преступление совершено гражданами или в отношении гражданина другого государства, либо лицом, постоянно проживающим в другом государстве, или в отношении такого лица;

– преступление направлено против безопасности другого государства;

– преступление заключается в нарушении действующих в другом государстве правил или регламентов, касающихся полетов или маневрирования самолетов;

– привлечение к суду необходимо для выполнения любого обязательства государства в соответствии с многосторонними государственными соглашениями.

В связи с приведенными исключениями важно заметить, что они не распространяются на случаи совершения преступлений на борту судна военной, таможенной и полицейской службы. Уголовно-правовой статус военных воздушных судов идентичен уголовно-правовому статусу военных морских судов. На них распространяется уголовно-правовая юрисдикция государства регистрации независимо от их места нахождения.

Согласно Договору «О принципах деятельности государств по исследованию космического пространства, включая Луну и другие небесные тела» 1967 г.,космическое пространство, включая Луну и другие небесные тела, не подлежит национальному присвоению ни путем провозглашения на них суверенитета, ни путем использования или оккупации, ни любым другим способом, однако государство сохраняет юрисдикцию над всеми объектами, запущенными в космическое пространство данным государством и включенными в регистр космических объектов данного государства, в соответствии с Конвенцией «О регистрации объектов, запускаемых в космическое пространство» 1975 г., и над всеми членами экипажа данного космического объекта во время их нахождения в космическом пространстве, в том числе и на небесном теле. Из приведенного положения следует, что пространство космических объектов, внесенных в регистр космических объектов России, подпадает под юрисдикцию России, а потому преступления, совершенные на данных объектах во время их нахождения в космическом пространстве, должны влечь уголовную ответственность по российскому Уголовному кодексу.

Территориальный принцип неразрывно связан с вопросом о месте совершения преступления, решение которого нередко сопряжено с большими трудностями и с высокой гарантией ошибки, ибо порой нелегко очертить пространственные контуры места совершения преступления.

Думается, что при решении этого вопроса необходимо отличатьфактическую территорию, в пределах которой могут находиться явления внешнего мира, в которых в той или иной степени проявляется преступная деятельность виновного, июридическое определение места совершенияпреступления. Они суть не всегда совпадающие явления. Например, по какому признаку необходимо определять место совершения деяния: по месту физического нахождения субъекта, по месту нахождения потерпевшего, по месту совершения преступного действия (бездействия) или по месту наступления преступного результата?

Очевидно, что нахождение субъекта и нахождение потерпевшего сами по себе существенного значения для определения места совершения преступления не имеют, так как их местонахождение после совершения преступления зачастую носит чисто случайный характер.

При решении указанного вопроса решающее значение имеет место совершения преступного деяния и место наступления последствий. Закон устанавливает порядок в государстве, в смысле порядка деятельности, совершенно независимо от того, где находится субъект деятельности в момент проявления последней; для государства важны поступки людей с их результатами, а не место нахождения деятелей. Так, нарушение порядка, производимое неявкой свидетеля в суд, совершается не там, где произошла неявка; преступления, связанные с распространением клеветы в печати, совершаются равным образом не там, где проживает автор произведения, а там, где совершается печатание и где происходит распространение, и т. д.

На первый взгляд может показаться, что определение места совершения преступления имеет лишь прикладное (практическое) значение (например, применение уголовного законодательства того или иного государства, выбор места привлечения к уголовной ответственности и условий отбывания назначенного судом наказания и т. п.). Однако вряд ли можно отрицать полезность решения затронутой проблемы в теоретическом плане (в частности, для развития проблемы применения уголовного закона и т. д.).

К сожалению, действующий Уголовный кодекс (в отличие от определения времени совершения преступления) не дает определения места совершения преступления, и в этом плане нелогичность закона трудно объяснить.

Конечно, решение вопроса о месте совершения преступления не вызывает затруднений, когда преступление совершается там, где находится субъект и потерпевший, там же возникают и последствия (как правило, это характерно для совершения простых по конструкции объективных признаков преступлений).

Так, местом совершения преступления сформальным составомпринято считать территорию того государственного образования, где было совершено общественно опасное деяние (действие или бездействие). Преступления сусеченным составомпризнаются совершенными на территории того государственного образования, где выполняется та стадия преступления, на которую законодатель перенес момент окончания преступления (приготовление, скажем, при бандитизме и покушение – при разбое).

Закладка:

Однако в тех случаях, когда эти моменты не совпадают в пространстве, а подобное всегда имеет место при совершении преступлений со сложной фактической интерпретацией и уголовно-правовой обрисовкой объективной стороны состава, протяженность либо дискретность конструкции объективной стороны (субъективные признаки в плане рассматриваемого вопроса носят вспомогательный характер и потому они с определенной долей оговорки нами не указываются) создают определенную вариантность решения вопроса о месте совершения преступления.

В частности, в теории уголовного права неоднозначно определяется место совершения преступления сматериальным составом. Одни ученые утверждают, что местом совершения преступлений с материальным составом следует считать территорию того государственного образования, где наступили предусмотренные уголовным законом преступные последствия преступного поведения. Другие же, придерживаясь противоположной позиции, обосновывают мысль о том, что в преступлениях с материальным составом местом совершения преступления является место выполнения установленного законом преступного деяния, независимо от места наступления преступных последствий.

Согласно принятому действующим Уголовным кодексом алгоритму в определении времени совершения преступления, разумно заключить, что местом совершения преступления с материальным составом следует считать территорию того государственного образования, где были совершены преступные деяния (действия или бездействие), независимо от места наступления преступных последствий.

Следуя строгой логике, необходимо заметить, что местом совершениядлящегося преступленияявляется место его юридического окончания. В связи с этим нельзя согласиться с мнением тех ученых, которые утверждают, что местом совершения длящегося преступления является место окончания или пресечения преступной деятельности виновного, ибо место явки с повинной виновного, например в побеге из места лишения свободы, или место его задержания есть порождение стечения случайных явлений. Общественная опасность любого длящегося преступления заключается не в пассивном состоянии виновного, не выполняющего возложенные на него законом или приговором суда обязанности, а в динамичном деянии, с помощью которого ему удалось преступно освободить себя от выполнения этих обязанностей.

В силу естественной дискретности объективных признаков и неразрывности признаков субъективных местом совершенияпродолжаемого преступленияявляется территория того государственного образования, где был совершен последний преступный эпизод из числа нескольких тождественных деяний, составляющих неразделимое единство этого вида преступления.

Местонеоконченного преступления(приготовления или покушения на преступление) определяется местом пресечения или вынужденного прекращения преступной деятельности виновного.

Присоучастииместом совершения преступления признается территория того государственного образования, на которой была закончена или пресечена преступная деятельность исполнителя.

С точки зрения действия уголовного закона в пространстве принцип территории проявляет свою специфику в форме общего правила и двух важных исключений из него. Суть общего правила выражается в том, что все находящиеся в пределах территории соответствующего государства люди оказываются в сфере уголовно-правовой юрисдикции этого государства. Исключения же проявляют внутреннюю и внешнюю специфику этой юрисдикции. Первое из них проявляется в том, что территориальное верховенство государства не исключает определенных изъятий из сферы правоприменительной уголовно-правовой юрисдикции в отношении пользующихся иммунитетами лиц. Вместе с тем в ряде случаев уголовно-правовая юрисдикция может распространяться за пределы территории собственного государства, вторгаясь на территории со смешанным и международно-правовым режимом. И в этом проявляется суть второго изъятия.

Существование на территории государства уголовно-правовых пространств, наделенныхэкстерриториальной юрисдикцией(зон «вне права»), и наличие за пределами территории государства пространств, наделенныхэкстатерриториальной юрисдикцией(псевдотерриторий) зависит от государственно-правового статуса субъекта преступления и его соотношения с государственно-правовым статусом территории (места) совершения преступления.

Изъятием из территориального принципа действия уголовного закона в пространстве, о котором уже упоминалось, являетсяпринцип экстерриториальности, согласно которому, в частности, в российской правовой действительности вопрос об уголовной ответственности дипломатических представителей иностранных государств и иных граждан, которые пользуются иммунитетом, в случае совершения этими лицами преступления на территории России разрешается в соответствии с нормами международного права.

К лицам, пользующимся дипломатическим иммунитетом от уголовной юрисдикции, в соответствии с международно-правовыми актами, в частности, относятся: главы дипломатических миссий (послы, поверенные в делах, временные поверенные в делах, дипломатические агенты, посланники, советники, первые, вторые и третьи секретари, атташе), торговые представители, консульские должностные лица и т. д.

Дипломатический (в том числе и уголовно-правовой) иммунитет, равно как и личная неприкосновенность, распространяется также на членов семей дипломатических сотрудников и административно-технический персонал дипломатических представительств. Однако в отношении последней категории лиц уголовно-правовой иммунитет распространяется лишь на преступления, совершенные ими в связи с исполнением служебных обязанностей.

Лица, пользующиеся дипломатическим иммунитетом и совершившие преступление на территории государства их пребывания, не подлежат уголовной ответственности по законам страны места пребывания. По сложившейся международной практике указанные лица объявляются персонами «нон грата» (нежелательными лицами) и высылаются за пределы страны пребывания, и вопрос о привлечении их к уголовной ответственности решается (должен решаться) по законам страны аккредитующего его государства. В случае, если аккредитующее государство отказывает виновному в покровительстве дипломатическим иммунитетом, он может быть привлечен к уголовной ответственности по законам страны пребывания и места совершения преступления.

Известно, что персональная уголовно-правовая юрисдикция государства над своими гражданами и постоянно проживающими в нем лицами без гражданства, имеющими стабильную правовую связь с ней, устойчивость которой выражается в ее непрерывности во времени и пространстве, определяется принципом гражданства, т. е. государственной принадлежностью (а не национальностью).

Взаимодействиепринципа территорииипринципа гражданствапроисходит в своеобразной многослойности несовпадающих между собой по содержанию и функциям правовых пространств, которые могут быть привязаны к одному месту и в то же время не обладать собственной территорией.

Параллельная юрисдикция и двойная ответственность, порожденные одновременным действием указанных принципов (принципа территории и принципа гражданства), основанных на разных формах организации социального международно-правового поля, свидетельствуют о наличии уголовно-правовой коллизии, при которой территориальный принцип как бы «игнорирует» (не допускает) иностранное присутствие на территории «своего» государства, а принцип гражданства как бы «не замечает» отсутствия гражданина в «своем» государстве.

При разрешении этой коллизии приоритет должен отдаваться принципу территории («принципу земли»), а осуществляться эта проблема должна по следующим основным направлениям: а) распространение персональной юрисдикции на строго ограниченный круг преступлений; б) ограничение ее условиями двойной преступности и отсутствия осуждения в иностранном государстве[188].

Другое изъятие из общего правила территориального принципа, упоминаемое нами, находит практическое выражение в том, что граждане России и постоянно проживающие в ней лица без гражданства, совершившие преступления вне пределов России, подлежат уголовной ответственности по российскому Уголовному кодексу, если совершенное ими деяние признано преступлением в государстве, на территории которого оно было совершено, и если эти лица не были осуждены в иностранном государстве.

Вместе с тем деяние, преступное по законам места совершения, но не наказуемое по законам места суда, остается без наказания, хотя и может сохранить другие правовые последствия своей противозаконности (например, гражданско-правовые).

Закладка:

Может иметь место и обратное явление: национальный законодатель в пределах своей компетенции, в разрез с интересами международного общения, признает для своих подданных преступными деяния, таковыми не признаваемые по законам того места, где они совершаются.

В таком случае возникает ситуация двойственной квалификации этих деяний: и по законам места совершения (в качестве дозволенных), и по законам страны, гражданином которой является виновный (в качестве преступных). В подобных случаях, согласно нормам международного права, деятель не должен подвергаться уголовному преследованию, а национальный уголовный закон, установивший наказуемость такого деяния, должен быть приведен в соответствие с общепризнанными международными принципами.

В случаях же, когда по законам места совершения преступления наказание является более мягким, нежели то, которое предусмотрено уголовным законом места привлечения к уголовной ответственности, суд обязан применить равнозначное по виду и размеру (сроку) наказание. Обусловлено это тем, что общественная опасность содеянного зависит от конкретных условий места и времени совершения преступления. Поскольку тяжесть одного и того же преступного деяния, совершаемого в различных государствах, существенно разнится в зависимости от местных условий, постольку и карательная власть государства, привлекающего виновного к уголовной ответственности, налагая на него наказание, не должна превышать меру содеянного.

Именно поэтому в случае осуждения гражданина или постоянно проживающего на территории России лица без гражданства в «своем» государстве наказание не должно превышать верхнего предела санкции, предусмотренной законом иностранного государства, на территории которого было совершено преступление.

Персональная уголовно-правовая юрисдикцияраспространяется на российских граждан, а также на постоянно проживающих на территории России лиц без гражданства, где бы они ни находились, в том числе за пределами территории России. Здесь действует правило, согласно которому указанные лица, находящиеся за пределами ее территории, несут уголовную ответственность за преступления, совершенные за границей, также по российскому уголовному закону.

Вместе с тем приведенное положение отнюдь не означает, что государство, на территории которого было совершено преступление, теряет в указанных случаях право на привлечение виновного к уголовной ответственности по законам места совершения преступления. На основе территориального принципа государство места совершения преступления может применить собственную уголовно-правовую юрисдикцию. Таким образом, принцип гражданства применяется только в том случае, если по каким-либо причинам не применяется принцип территории; иными словами, если виновный не был привлечен к уголовной ответственности в том государстве, на чьей территории он совершил преступление.

В случае совершения преступления за пределами территории России бипатридом, т. е. лицом, имеющим двойное (в том числе и российское) гражданство, вопрос об уголовной ответственности, согласно международному праву, должен решаться на основе так называемогопринципа«эффективного гражданства», и в таком случае применяется уголовный закон того государства, на территории которого бипатрид и его семья постоянно проживают, имеют работу, жилье, имущество, пользуются всеми политическими и гражданскими правами.

В международно-правовой и национально-правовой практике допускается возможность, заключающаяся в том, что государство может распространить действие своего уголовного закона на преступление, совершенное иностранным гражданином за пределами его территории, если оно посягает на интересы данного государства (реальный принципдействия уголовного закона в пространстве).

Основываясь на общепризнанных международно-правовых принципах, суть которых заключается в том, что любое государство имеет право карать деяния, совершенные иностранными гражданами за пределами его территории и нарушающие уголовные законы, если деяния эти содержат посягательства на его существование либо ставят под угрозу его безопасность и если они не предусмотрены уголовным законодательством той территории, где они имели место, действующий Уголовный кодекс РФ также закрепил реальный принцип действия уголовного закона в пространстве. Условия реализации этого принципа могут иметь место каждый раз, когда иностранные граждане и лица без гражданства, не проживающие постоянно в России, совершат преступления вне ее пределов. В этом случае они подлежат уголовной ответственности по российскому Уголовному кодексу, если преступление направлено против интересов России и при условии, что они не были осуждены в иностранном государстве и привлекаются к уголовной ответственности на территории России.

Универсальный принципдействия уголовного закона, обеспечивающий более высокий уровень организации правового пространства, обусловлен международно-правовыми обязательствами России в области международной борьбы с преступностью.

Согласно положению, закрепленному действующим Уголовным кодексом, иностранные граждане и лица без гражданства, не проживающие постоянно в России, совершившие преступления вне пределов России, подлежат уголовной ответственности по этому Кодексу в случаях, предусмотренных международным договором России, если они не были осуждены в иностранном государстве и привлекаются к уголовной ответственности на территории России.

Будучи исключением из общих правил территориального принципа действия уголовного закона в пространстве и из принципа гражданства, универсальный принцип заключается в том, что вопрос об уголовной ответственности может быть решен любыми государствами по своему национальному законодательству независимо от того, на территории какого государства совершено преступление и гражданами какого государства являются преступники.

Универсальный принцип есть порождение необходимости борьбы с международными преступлениями и наиболее опасными преступлениями международного характера, борьба с которыми является интернациональной обязанностью участвующих в подписании соответствующих конвенций государств, в связи с чем и сама уголовная ответственность за эти преступления приобретает интернациональный характер (например, борьба с незаконным захватом воздушных судов и др.).

В плане изложенного универсальный принцип действует только в отношении иностранных граждан и лиц без гражданства, не проживающих постоянно в России, так как российские граждане, а также постоянно проживающие на территории России лица без гражданства несут уголовную ответственность на основе принципа гражданства.

Для реализации универсального принципа необходимо, чтобы:

– лицо, являющееся иностранным гражданином либо апатридом, не проживало постоянно в России;

– преступление было совершено за пределами России;

– преступное деяние относилось к международным преступлениям или преступлениям международного характера;

– за него международными договорами устанавливалась универсальная юрисдикция, независимо от места совершения преступления и гражданства преступника;

– виновный не привлекался за его совершение по законам места совершения преступления;

– в силу различных причин виновный оказался на территории России;

– он привлекается к уголовной ответственности по российскому Уголовному кодексу.

С вступлением в силу Уголовного кодекса России 1996 г. отдельные авторы[189] стали выделятьпокровительственный принцип, или специальный режим действия уголовного закона в пространстве, суть которого сводится к тому, что на иностранных граждан, находящихся на территории соответствующего государства, не распространяется действие уголовных законов места их пребывания. Подобное правило, например, действует в отношении военнослужащих российских воинских частей, дислоцирующихся за пределами России. В случае совершения ими на территории иностранного государства преступления они несут уголовную ответственность по Уголовному кодексу России.

§ 5. Действие уголовного закона по кругу лиц

Пространственно-временные характеристики, несмотря на свою важность, не отражают всего многообразия факторов, в своей совокупности обусловливающих действие уголовного закона. Пространство и время выступают своеобразной социально-правовой матрицей, в пределах которой уголовный закон действует в отношении определенного круга лиц. Само по себе действие уголовного закона в пространстве и времени без учета адресата не имеет содержательного смысла и превращается в бесплодную умозрительную модель. Иными словами, важно не столько то, что уголовный закон действует тогда-то и там-то, сколько то, что он действует в отношении определенного физического лица, выступающего субъектом отечественного уголовного права.

Закладка:

§ 5. Действие уголовного закона по кругу лиц

Дифференцируя свое воздействие, уголовный закон выделяет три основные категории лиц, входящих в круг его интересов:российских граждан, иностранных гражданилиц без гражданства(апатридов).

Гражданствомпризнается постоянная и устойчивая социально-правовая связь человека с государством, выражающаяся в совокупности их взаимных прав, обязанностей и ответственности, основанной на признании и уважении достоинства личности, основных прав и свобод человека. Оно может быть приобретено по рождению, в порядке регистрации, в результате приема в гражданство, восстановления в гражданстве или признания гражданства, либо путем выбора гражданства и по другим основаниям.

В случае совершения преступления российские граждане в подавляющем большинстве случаев привлекаются к ответственности по уголовному закону России на основании территориального принципа, когда преступление совершается на территории России, и только тогда на основании принципа гражданства, когда преступление ими совершается за пределами территории России.

Действие уголовного закона по кругу лиц требует выделения и такой категории физических лиц, каклица без гражданства, илиапатриды, т. е. лиц, не имеющих доказательства принадлежности к гражданству другого государства.

По международно-правовой традиции все апатриды подразделяются на две категории: постоянно проживающие на территории России лица без гражданства и не проживающие постоянно на территории России лица без гражданства.

В соответствии с отечественным законодательством постоянно проживающими на территории России признаются апатриды, проживающие на ее территории в общей сложности не менее 183 дней в календарном году. С точки зрения уголовно-правовой юрисдикции эта категория лиц практически полностью приравнивается к гражданам России, и потому в случае совершения ими преступления вопрос об уголовной ответственности решается по аналогии с российскими гражданами.

В необходимых случаях действие уголовного закона России может распространяться наиностранных граждан, т. е. лиц, не имеющих российского гражданства, но обладающих гражданством иностранного государства. Это возможно только тогда, когда они совершают преступление на территории России – на основе территориального принципа, а также тогда, когда они совершают преступление за пределами территории России, но оно направлено против интересов России – на основе реального принципа, либо при совершении ими международного преступления или преступления международного характера, в борьбе с которыми Россия приняла на себя обязательства в соответствии с международными многосторонними договорами, – на основе универсального принципа.

Приведенные положения не распространяются на иностранных граждан, обладающих дипломатическим иммунитетом.

Уголовно-правовая юрисдикция к иностранным гражданам приравнивает лиц без гражданства, не проживающих постоянно на территории России, и потому при совершении ими преступления вопрос об уголовной ответственности решается по аналогии с иностранными гражданами – на основе территориального, универсального или реального принципов.

§ 6. Выдача лиц, совершивших преступления

Институт выдачи лиц, совершивших преступление, для отечественного уголовного законодательства является новеллой, хотя теории уголовного права и широкой юридической общественности он известен давно и в первую очередь в сфере международных отношений. Неудивительно, что институт выдачи лиц, совершивших преступление, наиболее глубоко и детально разработан специалистами международного уголовного права[190]. Однако в последнее время в юридической литературе появились работы и отечественных криминалистов[191].

Международно-правовая практика называет два основных обстоятельства, по поводу которых возникает необходимость обращаться к названному институту: для осуществления уголовного преследования виновного в совершении преступления либо для исполнения в отношении него уголовного наказания.

Выдача лиц, совершивших преступление (экстрадиция), заключается в их передаче одним государством (запрашиваемым), на территории которого эти лица находятся, другому государству (запрашивающему), на территории которого было совершено преступление либо гражданином которого такие лица являются.

Для применения института выдачи лиц, совершивших преступление, требуются фактическое и юридическое (нормативное) основания.

Фактическим основаниемдля института выдачи является сам факт совершения виновным преступления, затрагивающего интересы соответствующего государства (либо государства места совершения преступления, либо государства, гражданином которого является виновный). Согласно международной практике требование о выдаче лица, совершившего преступление, государством предъявляется при наличии одного из следующих условий:

а) преступление совершено на его территории;

б) преступление не было совершено на его территории, но было направлено против интересов этого государства;

в) лицо, совершившее преступление, является гражданином этого государства;

г) в отношении этого лица необходимо исполнить приговор суда.

Вместе с тем основанием для выдачи лица, совершившего преступление, служит факт совершения им не любого преступления, а только такого, за совершение которого законом предусматривается наказание в виде лишения свободы или иное более тяжкое наказание.

Юридическим(нормативным)основаниемдля выдачи лиц, совершивших преступление, служат нормативные акты как международного, так и национального характера.

Прежде всего это многосторонние международные соглашения по борьбе с отдельными видами преступлений. Так, например, по борьбе с геноцидом договаривающиеся государства (стороны) обязались осуществлять выдачу лица, принимавшего участие в совершении геноцида, в соответствии со своим национальным законодательством и действующими международными договорами.

К правовым основаниям выдачи лица, совершившего преступление, бесспорно относятся многосторонние международные Конвенции об оказании правовой помощи по уголовным делам, в которых, в частности, закрепляются положения, касающиеся института выдачи лиц, совершивших преступление.

Большую роль в реализации института выдачи лиц, совершивших преступление, играют двусторонние договоры о правовой помощи по уголовным делам либо о выдаче преступников. Этот вид международно-правового сотрудничества в борьбе с преступностью имеет широкое распространение. Подобные договоры содержат нормы и о выдаче преступников[192].

Активизировалась роль и национального (в том числе отечественного) уголовного законодательства в развитии института выдачи лиц, совершивших преступление. Данный институт в качестве новеллы закреплен в действующем Уголовном кодексе. Прежде всего предусмотрено правило, согласно которому российские граждане, совершившие преступление на территории иностранного государства, не подлежат выдаче этому государству. Решающим в этом положении выступает принцип гражданства.

В соответствии с международными договорами, в которых принимает участие Россия, для привлечения к уголовной ответственности или отбывания наказания выдаче другому государству подлежат лишь иностранные граждане и лица без гражданства, совершившие преступление вне пределов территории России и в силу каких-либо причин находящиеся на ее территории.

В случае, если соответствующее лицо совершило преступление на территории нескольких государств, вопрос о его выдаче решается дипломатическим путем на основе международных договоров и норм международного права.

Выдача (либо невыдача) лица, совершившего преступление, является исключительным правом суверенного государства. Но в силу международных договоров это государство обязано осуществить уголовное преследование в соответствии с собственным уголовным и уголовно-процессуальным законодательством за преступления, совершенные на территории иностранного государства.

Закладка:

Международно-договорная практика выработала условия, при наличии которых выдача лица, совершившего преступление, не производится (так называемый «отказ в выдаче»).

Препятствия к выдаче лица, совершившего преступление, могут быть следующими:

а) гражданство – не выдаются собственные граждане;

б) политические мотивы – не подлежат выдаче политические преступники, в отношении которых может быть применен институт политического убежища;

в) территориальный принцип – в выдаче лица, совершившего преступление, может быть отказано, если преступление, в связи с которым требуется выдача, совершено на территории запрашиваемого государства;

г) уголовно-процессуальные – в выдаче лица, совершившего преступление, может быть отказано, если в отношении данного лица на территории запрашиваемой стороны были вынесены приговор либо постановление о прекращении производства по делу, вступившие в законную силу;

д) уголовно-правовые – выдача лица, совершившего преступление, не производится, если по уголовному законодательству запрашиваемой стороны уголовное преследование не может быть возбуждено вследствие истечения срока давности или по иному законному основанию.

Возможна также выдача лица, совершившего преступление и осужденного в одном государстве, другому, гражданином которого оно является, для отбывания наказания, назначенного судом иностранного государства.

Выдача лица, совершившего преступление, для исполнения наказания имеет практически те же основания, что и выдача этой категории лиц для осуществления уголовного преследования.

Выдача лица, совершившего преступление, может быть произведена только на основании вступившего в законную силу приговора, вынесенного судом запрашиваемого государства в отношении гражданина запрашивающего государства. Важно иметь в виду, что выдача для приведения приговора в исполнение производится за такие деяния, которые:

а) в соответствии с законодательством обоих государств являются наказуемыми (принцип тождественности);

б) повлекли назначение осужденному наказания в виде лишения свободы.

Принимающее государство обязано признать силу вынесенного приговора иностранного суда. На лиц, переданных для отбывания наказания в государство, гражданами которого они являются, распространяются те же правовые последствия осуждения, что и на лиц, осужденных в данном государстве за совершение аналогичного преступного деяния[193].

§ 7. Толкование уголовного закона

Смысловая полисемия слов и терминов, используемых законодателем при составлении уголовного закона, и стремление определить совокупное его содержание нередко вынуждают прибегать к помощитолкования(интерпретации) этого закона. Кроме того, толкование уголовного закона вызвано целым рядом других обстоятельств, основными среди которых следует назвать необходимость в: а) преломлении общего характера норм уголовного права через призму конкретного уголовно-правового акта; б) раскрытии истинного смысла бланкетных диспозиций, оценочных понятий и т. п., которые законодатель нередко использует при составлении уголовного закона; в) установлении специфики взаимосвязи и взаимозависимости уголовно-правовых норм с нормами других отраслей права.

Функционально толкование может преследовать две цели: либо уяснение смысла соответствующего уголовного закона для самого себя (и в этом плане можно говорить о толковании как методе познания уголовного права), либо его разъяснение для других правоприменителей, что можно рассматривать как вид юридической деятельности. Однако эти две функции толкования уголовного закона взаимосвязаны.

Роль толкования уголовного закона значительно высока в правоприменительной деятельности государственных органов, ибо оно, наряду с другими приемами, обеспечивает единообразное применение норм уголовного права и в необходимых случаях способствует устранению недостатков, присущих уголовному закону.

В теории уголовного права существует большое разнообразие критериев классификации толкований уголовного закона.

В зависимости отсубъектовтолкования называютофициальноеинеофициальноетолкование.

1.Официальнымтолкование называется потому, что его осуществляют официальные государственные органы и результаты его обязательны для всех правоприменителей. Оно бывает:легальным(нормативным) исудебным(правоприменительным или казуальным).

Легальное(нормативное) толкование уголовного закона может осуществляться тем органом, который принял данный уголовный закон, например, Государственной Думой[194] либо органом, специально уполномоченным на то законом (аутентическое толкование);

Судебное толкование, осуществляемое судебными органами, может быть двух подвидов:

–правоприменительноетолкование, осуществляемое правоприменительными органами, например Верховным Судом России. Этот вид толкования в нашей стране является одним из самых распространенных, так как он чаще всего касается наиболее сложных вопросов применения уголовного закона. Учитывая это, а также то, что толкование осуществляет высшая судебная инстанция страны, ее разъяснения по конкретным категориям дел носят общеобязательный характер не только для нижестоящих судов, но и для иных субъектов применения норм уголовного права;

–казуальноетолкование, которое имеет место в тех случаях, когда толкование уголовного закона касается конкретного случая, например решение соответствующей судебной инстанции по конкретному уголовному делу.

2.Неофициальноетолкование (доктринальное или научное, профессиональное или практическое и обыденное) может иметь место, когда:

а) теоретический анализ норм уголовного права осуществляет научный работник, преподаватель учебного заведения юридического профиля, высококвалифицированный практический работник юридических органов. В таком случае речь идет одоктринальном(научном) толковании;

б) толкование уголовного закона, производимое юристами-практиками по вопросам, касающимся конкретного уголовного дела, принято называтьпрофессиональным (практическим)толкованием;

в) толкование уголовного закона, звучащее в устах любого обывателя, называетсяобыденнымтолкованием, так как оно может осуществляться на уровне обыденного правосознания любым человеком.

Поспособутолкования выделяют:

–грамматическое,заключающееся в уяснении смысла уголовного закона с помощью правил грамматики и синтаксиса (например, выявление смысловых связей между словами, понятиями, терминами);

–систематическое,заключающееся в уяснении смысла уголовного закона путем установления его связей с нормами других отраслей права (например, при уяснении смысла понятий, включенных в бланкетные диспозиции);

–историческое,заключающееся в выяснении причин, обусловивших принятие данного уголовного закона, целей и обстановки, в которой он издавался;

–логическое,заключающееся в уяснении смысла уголовного закона путем использования законов логики и присущее по своей сути всем способам (приемам) толкования.

Толкование пообъемупозволяет выделить:

–буквальное, адекватноетолкование, которое возможно при полном совпадении текста (буквы) и содержания (духа) уголовного закона;

–распространительное (расширительное)толкование возникает при несовпадении смысла и текста уголовного закона, которое является результатом расширения его смысловой (содержательной) нагрузки, выходящей за пределы его текстуального выражения;

–ограничительноетолкование имеет место при несовпадении текста и содержания уголовного закона, когда его смысловая нагрузка у́же его текстуального выражения.

§ 8. Герменевтика и уголовный закон

На рубеже XX–XXI вв. уже нельзя обойтись только старым инструментарием в теории уголовного права. Происходящие в обществе процессы объективно заставляют искать новые пути познания в, казалось бы, исхоженных вдоль и поперек областях знания. Хотя уголовное право и является весьма консервативной отраслью права (в самом деле, что может быть древнее преступления и наказания?), тем не менее и оно подвергается определенным изменениям.

Закладка:

Одним из таких относительно новых инструментов изучения уголовно-правовой материи являетсягерменевтика.

Гуманитарная герменевтика – это учение о понимании любых объективаций человеческой духовности: письменных текстов, произведений искусства, священных писаний, обычаев, правовых установлений, наконец, истории[195].

Понять – значит установить смысл и значение того или иного произведения культуры, цивилизации, истории, права. Как писал Л. Н. Толстой, «я хочу понять так, чтобы всякое необъяснимое положение представлялось мне как необходимость разума».

Корни герменевтики уходят глубоко в историю, во времена, когда, согласно легенде, люди не понимали язык богов (т. е. молний, бурь и ветров, солнечных и лунных затмений, криков орлов и других священных птиц), а боги не понимали стоны, просьбы и жалобы людей (что для древнего человека подтверждалось напрасностью самых искренних жертвоприношений). Для разрешения этой коллизии в пантеоне античных богов выделили самого сметливого – Гермеса – для разъяснения людям воли Зевса и его окружения. Гермес, кроме того, доводил до сознания богов (т. е. делал понятными) жалобы и просьбы людей. Именем этого бога была названа наука о понимании чужой воли, чужой нужды, выраженной так или иначе в речах, письменах, изречениях оракулов, поступках и действиях людей.

Переходя кюридической герменевтике, вспомним терминологию римского права: ключевой категорией была категория толкования, которая в латинском языке выражена тремя различными терминами: interpretatio, tractatus, verbum. Каждый из этих терминов имеет свою смысловую сферу: русские слова «трактовать», «толк», «толкование» охватывают все три смысловые сферы латинских терминов и, кроме того, дополнительные оттенки смыслов.

Задача юриста – постигнуть (истолковать) смысл закона с точки зрения данного случая и ради данного случая.

Историк права имеет дело с текстом закона, у него нет, как у судьи, никакого «данного случая», поэтому он должен искать иную основу для постижения смысла закона. Такой основой является взгляд на всю сферу применения закона. Это означает, что смысл закона конкретизируется благодаря всем случаям его использования.

Следовательно, историк права для определения полного смысла закона не может ограничиться его первоначальным применением. Возникает необходимость учесть также все исторические изменения, через которые прошел закон. Так появляется опосредование первоначального применения закона его современным применением. Такой подход к пониманию правовых документов показывает, что одной «реконструкции» изначального замысла и воли законодателя недостаточно для амплификации (прояснения) действительного содержания юридического документа.

Юрист, постигающий смысл закона с точки зрения конкретного случая, должен сперва установить его первоначальный смысл, а затем привести смысл закона в соответствие с современностью.

Герменевтическая задача понимания возникает как осознание коллизии между убеждением, что правовой смысл действующего закона полностью однозначен, что современная нам юридическая практика просто следует его изначальному смыслу, и реальностью, исторически воспринявшей новый смысл. Если бы это было так, то для юриста задача совпадала бы с задачей историка права: установить изначальный смысл закона и впоследствии применить его в правильном смысле.

На самом деле невозможно игнорировать напряжение, существующее между первоначальным исовременнымюридическим смыслом. Изначальное смыслосодержание закона и смыслосодержание, применяемое в юридической практике, отделились друг от друга. Поэтому юрист должен осознать происшедшие изменения правовых отношений и, соответственно, заново определить нормативную функцию закона.

В любом случае историк права и юрист решают задачу понимания: понять и истолковать – значит познать и признать действующим смысл закона, установить именно правовое значение закона. Понимание связано с познанием, с тем, что кто-то в чем-то разобрался, поскольку здесь мы проникаем в самый фундамент человеческой духовности. Нормы права не могут быть выведены из истории. Однако нормы права и его принципы развернуться могут только в истории.

Для самой юридической герменевтики существенно, что закон одинаково обязателен для всех членов правовой общности. Только при этом условии можно решить герменевтическую задачу: интерпретировать закон так, чтобы конкретный случай получил справедливое разрешение в смысле данного закона.

Герменевтика невозможна там, где произвол правителей ставит их над законом в силу «политической целесообразности» или по иным основаниям. Герменевтика невозможна там, где верховный правитель – суверен – может истолковать свои собственные слова и указы вопреки общим словам, правилам толкования.

Задачи понимания и истолкования появляются лишь там, где законодательные положения неснимаемы и обязательны для всех. Идея правопорядка предполагает, что приговоры судов основаны не на непредсказуемом произволе, а на справедливом рассмотрении целого. Именно поэтому в правовых государствах существуют гарантии законности. И всегда эти гарантии действенны ровно настолько, насколько само право насилия подчинено силе порядка. Если правопорядок признается обязательным для каждого, если нет никого, кто был бы исключен из этого правопорядка, то юридическая герменевтика возможна как объективная и общезначимая наука.

Толкование как герменевтическое действие подчинено последовательности этапов:

а) установления смысла закона (нормы);

б) суждения о совпадении смысла закона (нормы) со смыслом случая. Российская уголовная юстиция в начале XX в. подходила к толкованию законов следующим образом:

– толкование законов есть выяснение воли законодателя;

– толкование признавалось справедливым, если сила и значение каждого постановления закона определялись тем, чего хотел законодатель в момент его издания, т. е. если выражение воли законодателя совпадало со смыслом закона;

– если выражение смысла и сам смысл не совпадали, то обязательную силу имел истинный смысл закона, а не хотение законодателя;

– следовательно, задача толкования закона формулировалась как задача установления истинного смысла закона.

Без герменевтики невозможно обойтись при уяснении смысла всех институтов уголовного права: от преступления до наказания[196]. Надо сказать, что по этим и всем другим вопросам и проблемам уголовного права за многие столетия написаны горы литературы, но тема «не исписана», так как каждое историческое время вносит свои коррективы, требования, ограничения. То, что было хорошо еще вчера, становится совершенно неприемлемым сегодня. Так будет продолжаться и впредь.

Кроме того, с течением времени меняется и сам язык. Он живет и развивается. Точно так же живут и развиваются закон и право в целом. Иногда эти два процесса соединяются и получаются совершенно необычные, оригинальные результаты. По прошествии времени оригинальность этих результатов становится столь велика, что утрачивается первоначальное значение того или иного термина или слова, и перед потомками предстает нечто, что требует дополнительного изучения с целью адекватного понимания.

Уголовно-правовая герменевтика делает пока только свои первые шаги, поэтому наиболее целесообразно, на наш взгляд, показать значимость герменевтических изысканий на конкретных примерах, позволяющих понять механизм проникновения в глубь исследуемой материи.

Многие знают известную поговорку: «Елец – всем ворам отец», но мало кто знает истинный смысл этого выражения. А между тем он – этот смысл – весьма далек от буквального понимания сказанного.

Что такое «вор» с точки зрения современного русского языка? Это любой человек, посягнувший на чужую собственность. В более узком смысле это человек, тайно похитивший чужое имущество, совершивший кражу, в отличие от грабителя, открыто завладевшего чужой собственностью, и тем более разбойника, напавшего на жертву, т. е. применившего насилие с целью завладения чужим имуществом. Казалось бы, все ясно и понятно. Но так было не всегда.

В древнерусском языке воровство (как мы его сегодня понимаем) описывалось другим словом – «татьба». Тать – человек, совершивший татьбу, а матерый тать, рецидивист, назывался «татище». Русская Правда – древнейший отечественный кодифицированный источник права, содержит подробное описание составов татьбы: коневая, коровья, кримская, кромская, церковная[197].

Позже, в XV–XVI вв., в документах начинает фигурировать слово «вор». Постепенно этот термин наполняется определенным политико-правовым содержанием. «Вор» становится особым субъектом средневекового русского права[198].

Закладка:

Слово «воръ» поначалу, в X – XII вв., означало всего лишь ограду, забор, преграду (вероятно, как антипод слова «ров» – углубление, яма, овраг, канава)[199], а затем стало употребляться в значении злодей, мошенник. Даже В. Даль указывал, что встарь воровать означало смошенничать, сплутовать, а тать был тайным похитителем[200].

Для того чтобы понять, почему «забор» превратился в «злодея», необходимо погрузиться в самую пучину языка того времени, что сегодня почти невозможно, поэтому ограничимся лишь простой констатацией самого этого факта. Стоит также заметить, что дальнейшие метаморфозы с «вором» и «воровством» продолжались в последующие столетия. Более того, они происходят и поныне: всем известное словосочетание «вор в законе» – яркое тому подтверждение. Между тем простое этимологическое толкование этого понятия в будущем может быть таким же трудным, как трудно сегодня понять значение слова «вор», бытовавшее в XII в.

В XV–XVI вв. термин «вор» употреблялся, видимо, как жаргонное, идеологизированное и политизированное словечко, означавшее любые лживые действия против власти. (Вспомните: «забор», «преграда»; власть всегда «за забором», ее ругать не след, поэтому тот, кто ругает, преодолел эту преграду, перепрыгнул через забор). В основных юридических актах того времени, каковыми, несомненно, являются Судебники 1497 и 1550 гг., такого термина нет, он появляется позже и появляется в значении преступного деяния вообще[201].

Затем, в конце XVI – середине XVII в., воровство начинает пониматься как антигосударственное действие вообще. В период Смутного времени вором стали называть любого мятежника. Началось это с того, что меткий на язык русский народ прозвал Лжедмитрия II Тушинским вором[202]. Характеристика оказалась столь меткой и удачной, что прижилась и в дальнейшем стала использоваться для обозначения любой изменнической, мятежной, антигосударевой деятельности.

Приблизительно к тому времени относится и появление знаменитой поговорки: «Елец – всем ворам отец». Она появилась исторически одновременно с не менее знаменитым выражением: «С Дону выдачи нету». Это объясняется тем, что Дон и Елец, как окраины Русского госу дарства того времени, принимали к себе всех беглецов и обиженных государством людей, будь то беглый крестьянин, беглый каторжник или бунтовщик, «вор». Здесь они начинали как бы новую жизнь в качестве свободных граждан, вынужденных для собственного спасения охранять рубежи государства. И это обстоятельство делало их «чистыми» перед властями, снимало клеймо «воровства». Налицо определенный парадокс: человек, у которого не получилось «воровство власти», бежал от этой власти на границу (не за границу!), отстранялся от власти и начинал эту власть оберегать от внешних набегов, сохраняя при этом чувство внутренней независимости и, надо полагать, забывая в конце концов о самой власти, против которой еще недавно бунтовал.

Терминологические перевороты в законодательном языке не являются чем-то необычным, хотя и остаются явлением редким. Для лучшего понимания этого тезиса приведем лишь один пример познания древних смыслов через анализ всем знакомого слова «закон».

Есть старая русская пословица: «Рок на кону бьет, неурочье – за коном». Она связывает удивительные смыслы: кон и рок; неурочье и закон (закон – то, что за коном). Неурочье – это неудача, незадача, не рок, не судьба, несчастное время, недобрая пора. Вот это самое неурочье и бьет человека за коном (законом), тогда как на кону его бьет рок.

Язык древнерусских летописей и документов знает слово «закон» с XI в. Оно употреблялось в ту пору в двух значениях: 1) как «божеский закон, завет»; и 2) как «установление, исходящее от власти, противоположное обычаю, покону»[203]. С появлением писаного права слово «закон» стало употребляться как противоположность слову «покон» – правовой обычай, традиционная норма обычного права (известно выражение «по закону и покону» – по закону и по обычаю).

Корень этих слов один и тот же – «кон». Это очень древний корень, интересный для нас тем, что старинные славянские города строились с «концов», развивались и превращались постепенно в республики, где появлялся общий для всех «концов» уклад, кон, который выходил за каждый конкретный кон – закон[204].

Когда русский человек говорит, что рок и на кону бьет, это означает, что кон не может защитить человека от судьбы подобно тому, как правила игры, т. е. борьбы за стоящие на кону богатства, не защищают от про игрыша. Когда он добавляет, что неурочье бьет за коном, это уже означает два противоположных смысла: один – повседневный, другой – нарождающийся.

Повседневный смысл очевиден и прост: вышел за кон, нарушил товарищество, согласие, перестал блюсти покон – быть тебе неудачником, жертвой несчастного времени.

Нарождающийся смысл как интенция сознания, выражаемая в интенции языка превратить предлог «за» в приставку к слову «кон» (т. е. перейти от конструкции «за кон» к конструкции «закон»), означает, что нарушение закона чревато неудачами и несчастьями, так как закон становится инструментом неурочья во всех ситуациях, где кон не желает признавать закон и продолжает действовать в соответствии с поконом. Городской конец – это место, где живет кон (товарищество людей, согласных с правилами совместного жития). Кон сперва был родственной, кровнородственной группой, родовой или племенной; затем он стал профессиональной группой: кузнецы, шорники, сапожники, торговцы и т. д.; наконец, – обществом, сборищем, товариществом, корпорацией, живущими по единым обычаям.

Есть и еще один смысл, который появился значительно позже: несправедливость закона – не повезет, так и на законе погоришь.

Закон – это предписание извне, альтернативное суду (рассудительное решение) общества, общины, товарищества. Переход от конструкции «за кон» к конструкции «закон» как раз и высвечивает подлинную действенность древних смыслов понятий, воспроизводящих рост правосознания в средневековых русских республиках, показывая необходимость рационального, а не стихийного, как прежде, выражения справедливости. Закон не уничтожал ни кона, ни покона; закон объединял несколько конов (и их местообитаний – концов) в единый город-республику; вместе с тем закон ограничивал покон в той мере, в какой покон мешал нарождающемуся единству, воплощенному в воле высшей власти.

Завершая этот этюд, напомним еще одну русскую поговорку: «Не тот вор, кто ворует, а тот, кто концы прячет», т. е. от закона бежит. Как видно из этих слов, русский народ очень бережно относится к изначальному смыслу своих слов. Как же может это игнорировать добросовестный исследователь?

Кроме исторических изменений языка, есть необходимость уяснения различных смыслов современного языка для правильного использования того или иного института уголовного права. Например, давно обсуждается проблема справедливости наказания, но понять ее нельзя без уяснения смысла самого термина «справедливость». Справедливость, в свою очередь, имеет уравнивающий и распределяющий аспекты. Отсюда справедливость состоит не только в равенстве, но и в неравенстве, что и проявляется в уравнивающем и распределяющем аспектах[205]. Только после таких вводных мы сможем определить, какое наказание будет справедливым к конкретному лицу, совершившему конкретное преступление.

Было бы большой и непростительной ошибкой сводить уголовно-правовую герменевтику к толкованию норм Уголовного кодекса. Толкование законов – основная, но не единственная составляющая герменевтики. Дело в том, что толкование закона само по себе не может обрисовать всей глубины проблемы познания преступного мира. (Не будет излишним повторить, что такое познание нужно с единственной целью – выработать действенные профилактические меры.)

Это познание, в свою очередь, невозможно без погружения в субкультуру преступного мира, без изучения языка (жаргона, арго), жестов, символов, татуировок[206]. Сегодня появилась обширная литература на эту тему, и она доступна. Пренебрежительное отношение теоретиков к этой теме постепенно уходит в прошлое. Долгое время бытовавший взгляд, что какое-то изучение этого среза нашей жизни нужно лишь для оперативных целей и не имеет действительного отношения к науке, ибо там нет марксистско-ленинской базы, растворился, но серьезно наука за эту тему еще не взялась. Между тем академик Д. С. Лихачев очень давно обращал внимание на необходимость серьезного, сугубо научного подхода к теме[207].

Закладка:

Так же необходимо профессиональное изучение художественной литературы, описывающей нравы преступного мира. Помимо детективов-однодневок в русской литературе есть традиционное направление, глубоко и всесторонне описывающее этот враждебный всему обществу мир с его законами и обычаями: Ф. М. Достоевский, Л. М. Леонов, А. И. Солженицын, С. Довлатов, В. Шаламов и др. Впрочем, в литературе других народов мы найдем не менее интересные примеры: В. Гюго, М. Леблан, Ф. Шиллер, Ч. Диккенс, М. Твен, Ж. Амаду, Г. Г. Маркес и др.

То, что ускользает от взора ученого, оказывается подмеченным и описанным мастерами художественного слова[208]. Только так можно проникнуть в глубины человеческой души и приблизиться к самым истокам Добра и Зла. На заре XX в. русский философ права Н. Н. Алексеев писал по этому поводу: «Внезапные перерождения погибающих и частые падения достойных свидетельствуют, что истинные глубины добра и зла нам недоступны, а потому мы должны признать за личностью в указанном смысле одинаковое право на существование, должны обеспечить ей сравнительно равные условия проявления ее свойств»[209]. В этих словах как нельзя лучше соединяются идеи права и справедливости.

Глава VI

Понятие преступления и виды преступлений

§ 1. Краткий исторический экскурс в законодательное определение

Преступление –это социальное и правовое явление. Преступность появилась с расколом общества на антагонистические классы. Нормы о преступлениях и наказаниях стали выражать волю экономически и политически господствующих групп людей, прежде всего в охране власти и собственности.

В рабовладельческом обществе самый многочисленный класс рабов не был объектом уголовно-правовой охраны. Рабы как «говорящие вещи» рассматривались в качестве не субъектов, а предметов уголовно-правовых отношений. Социально-классовая природа рабовладельческого уголовного законодательства выражалась также в равенстве граждан перед законом в зависимости от кастовой принадлежности. Древнейшие памятники права, например Законы Хаммурапи или Ману, жестокими наказаниями карали малейшие поползновения на власть фараонов и правителей, их собственность, особенно со стороны низших сословий.

Так, в древнеиндийском памятнике права и эпоса «Законы Ману» преступность и наказуемость открыто связывалась с кастовой принадлежностью субъекта преступления и потерпевшего. Например, в ст. 365–374 обольщение, прелюбодеяние и обесчещение не наказывались вовсе либо наказывались штрафом, телесным наказанием, кастрацией или смертной казнью в зависимости от принадлежности к брахманам, вайшиям или шудрам. Представитель последнего сословия при сожительстве с благородной женщиной подлежал смертной казни. Для брахмана за такое же преступление предусматривалось наказание в виде обривания головы. Статья 380 прямо устанавливала, что «никогда нельзя убивать брахмана, даже погрязшего во всяческих грехах: надо изгнать его из страны со всем имуществом без телесных повреждений».

Кодекс Юстиниана (834 г.) признавал основным делением людей, относящихся к их правам, на свободных и рабов. Книга одиннадцатая, титул III «Об испорченном рабе», предусматривала за увечье раба компенсацию как за порчу имущества (и то, если деяние совершено со злым умыслом). Если же таковой отсутствовал или увечье последовало вследствие забавы (например, смерть раба, прыгнувшего в колодец по забаве свободного лица), вообще никакой ответственности не наступало[210].

Русская Правда также оценивала убийство холопа как повреждение имущества. Пеня (штраф) строго дифференцировалась за идентичные преступления в зависимости от классово-сословных статусов субъектов преступлений и потерпевших. За убийство представителей знати – 80 гривен, смерда – 5 гривен[211].

Интересно, что во введении к Уложению царя Алексея Михайловича (1649 г.), по крайней мере словесно, провозглашалось некое равенство перед судом и наказанием: «Чтобы Московские Государства всяких чинов людям от большего до меньшего чина, суд и расправа были при всяких делах весьма ровно»[212]. Однако дальше этой декларации равенство не шло и не могло идти. В классово-сословном обществе и государстве уголовное право объективно, а не по чьему-то произволу, не может не быть адекватно классово-сословным. Данную историческую закономерность следует констатировать и не пытаться критиковать. Поэтому и в упомянутом Уложении наказания строго взвешивались по классам и сословиям – бояр, крестьян, холопов. Статья 8 гл. XXIII Уложения, например, гласила: «А будет чей-нибудь человек помыслить смертное убийство на того, кому он служит, или против его выметь какое оружие хотя его убить, ему за такое дело отсечь рука».

Уголовное законодательство феодального права открыто и скрупулезно с не меньшей суровостью защищало интересы королевских династий, дворянства, духовенства, состоятельных сословий, знати.

Классический источник уголовного права позднего феодализма – «Каролина» – предусматривал, что издание и применение норм о менее тяжких и мелких преступлениях со стороны крестьянства и челяди вообще составляло прерогативу сеньоров, феодалов, помещиков.

Специфическое для европейского средневековья каноническое (церковное) право под видом преследования ереси жестоко подавляло сопротивление крестьянства и свободолюбивых слоев горожан. Одновременно оно освобождало от уголовной ответственности лиц духовного и прочих «благородных» сословий за большое число преступлений либо существенно смягчало наказания за них путем замены наказаний церковной карой.

Уголовно-судебное уложение императора Карла V Священной Римской империи середины XVI в. действовало более 300 лет на территории Европы, Иерусалима и других стран. Это типичный правовой памятник позднего феодализма, отличающийся беспрецедентной жестокостью в сочетании с откровенным социальным неравенством.

Например, измена трактовалась в нем не только как государственная, но и как измена «собственному господину». Каралась такая измена смертной казнью путем четвертования для мужчин и утопления для женщин. «Бунт простого народа против власти» карался смертной казнью либо сечением розгами и изгнанием из страны. Воровство преследовалось смертной казнью, «калечащими телесными наказаниями» либо иным путем «соразмерно положению лица»[213].

Ф. Энгельс в работе «Крестьянская война в Германии» писал, что господин «мог в любой момент, когда ему вздумается, бросить крестьянина в темницу, где того в те времена ждали пытки с той же неизбежностью, как теперь ждет арестованного судебный следователь. Он забивал крестьянина насмерть и, если хотел, мог приказать обезглавить его. Из тех назидательных статей Каролины, которые говорят об “отрезании ушей”, “отсечении носа”, “выкалывании глаз”, “обрубании пальцев и рук”, “обезглавливании”, “колесовании”, “сожжении”, “пытке раскаленными щипцами”, “четвертовании” и т. д., нет ни одной, которой бы милостивый сеньор и покровитель не мог бы применить к своим крестьянам по своему усмотрению»[214].

Крайней религиозной нетерпимостью отличалось мусульманское уголовное право. В нем исповедование ислама оказывалось даже значительнее социальной принадлежности преступника и потерпевшего. К примеру, аят 91 (81) Корана предписывал: «Неверных схватывайте и убивайте, где бы ни нашли их». Раб освобождался от наказания, если он верующий и убил неверующего из враждебного народа (аят 94 (92))[215].

И современное мусульманское уголовное право отличается тем, что является наиболее жестким, религиозно-фанатичным и архаичным.

В отличие от рабовладельческого и феодального законодательства, не знавших общего понятия преступления, буржуазное уголовное законодательство такое понятие выработало. Уголовные кодексы, начиная с французского, стали признавать преступлением деяния, запрещенные уголовным законом под страхом наказания. Такое определение, исходившее из запрета внезаконодательного и несудебного наказания, из признания преступными лишь деяний, а не образа мыслей, из формального равенства всех граждан перед законом, независимо от классовой или сословной принадлежности правонарушителя, явилось крупнейшим, принципиальной важности историческим достижением буржуазного уголовного права. В нем нашли закрепление многовековые общечеловеческие чаяния о справедливости и гуманизме.

При социализме, как было показано в главе IV настоящего курса, впервые в мировой практике уголовного законодательства произошло коренное изменение трактовки социальной сущности преступного, адекватно, открыто зафиксированного в нормах закона. Преступлениями государство объявляло деяния, которые причиняют вред интересам трудящегося народа. Уголовно-правовые нормы стали выражать его волю.

Закладка:

Исторически первым законодательным актом, давшим понятие преступления, явилась французская Декларация прав человека и гражданина 1780 г. Ее ст. 5, по существу, характеризовала материально-содержательное свойство любого правонарушения, а именно его вредность для общества. Она гласила: «Закон вправе запрещать лишь действия, вредные для общества. Нельзя препятствовать тому, что не запрещено законом, и никто не может быть принужден делать то, что закон не предписывает». Статья 8 Декларации формулировала принцип “nullum crimen, nulla poena sine lege”. В ней говорилось: «Никто не может быть наказан иначе как в силу закона, установленного и опубликованного до совершения преступного деяния и примененного в законном порядке». Французские УК 1791 и 1810 гг. исходили из юридической дефиниции уголовно наказуемого деяния путем категоризации его на три вида: преступление, правонарушение, проступок, утратив, к сожалению, материальный признак преступления, содержавшийся в Декларации прав человека и гражданина. Его частично восстановил УК 1992 г., указав материальный критерий категоризации деяний: «в соответствии с их опасностью».

Вслед за французскими формальную (юридическую) дефиницию установили другие буржуазные УК. Преступлением признавалось деяние, запрещенное уголовным законом под угрозой наказания. Некоторые уточняли эту формулировку указанием на закон, который действовал во время совершения преступления.

Достоинство такого понятия – в его соответствии принципу законности: «нет преступления, нет наказания без указания о том в законе», в формальном равенстве нарушителей закона перед ним. Однако существенный недостаток состоял в том, что, достаточно четко отражая юридический признак преступления, его противоправность, формальное определение (потому и формальное, что описывало лишь юридическую форму преступления) совсем не раскрывало социальной сущности преступного и наказуемого деяния. Получался замкнутый круг: преступно то, что по закону наказуемо, наказуемо то, что преступно. А что лежит в основе преступного, каковы основания криминализации деяния, т. е. объявления его преступным и наказуемым, – оставалось за рамками такого определения. Поэтому в XX в. (не без воздействия советского уголовного законодательства) прогрессивные ученые Запада стали активно критиковать формальное определение преступления.

Формализм конструкции преступления в действительности не препятствовал принятию, казалось бы, неприемлемой при таком определении преступления нормы об аналогии. Так произошло, например, с фашистским уголовным законодательством. В 1935 г. национал-социалистический режим Германии включил в УК норму об аналогии, ничуть не заботясь о несоответствии ее формальному понятию преступления. Аналогичное положение существовало в российском Уложении о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г.

Материальное понятие преступления означает раскрытие его социальной сущности. Оно содержит такой признак, как общественная опасность, причем не в абстрактном понимании, а с указанием на то, каким социальным интересам причиняет вред преступление.

Материальное определение, попытки которого предпринимаются современным буржуазным уголовным законодательством, ориентируется на понимание вредоносности преступления как «опасности интересам правового государства», противоречия «социальной этичности» или «интересам публичной морали», «социальной общности», даже (в фашистском праве) «народному духу».

Действующие УК, исключая кодексы стран СНГ и некоторых государств Восточной Европы, в общем определении преступления пока не восприняли материальной дефиниции. Однако в отдельных нормах, например о целях наказания, в составах конкретных преступлений проскальзывают формулировки «ресоциализации», «хороших нравов», «социальной значимости». Еще шире используются материальные конструкции в судебном и доктринальном толковании уголовного законодательства.

Статья 7 УК РСФСР 1960 г. «Понятие преступления» давала следующее определение преступления: «Преступлением признается предусмотренное уголовным законом общественно опасное деяние (действие или бездействие), посягающее на общественный строй РФ, его политическую и экономическую системы, собственность, личность, политические, трудовые, имущественные и другие права и свободы граждан, а равно иное, посягающее на социалистический правопорядок общественно опасное деяние, предусмотренное уголовным законом».

Нормативная конструкция понятия преступления появляется в уголовном законодательстве (но далеко не во всех УК) довольно поздно – в начале XIX столетия. В действующих УК понятие преступления низведено до объясняемого термина в главе «Толкование терминов» (УК штата Нью-Йорк, УК ФРГ). К заслугам отечественного законодательства следует отнести, что в Уложениях XIX и XX вв., в Уголовных кодексах советского периода всегда содержалась норма о понятии преступления.

УК РСФСР и РФ постепенно совершенствовали общее определение преступления соответственно уголовной политике того или иного периода. Первые УК 20-х годов ставили акцент на социально-классовом содержании преступления.

Основы уголовного законодательства 1958 г., исключив классовую характеристику преступления, включили юридический признак – уголовную противоправность. УК 1996 г. включил также указание на вину. Его ст. 14 устанавливает: «Преступлением признается виновно совершенное общественно опасное деяние, запрещенное настоящим Кодексом под угрозой наказания».

§ 2. Понятие, свойства и признаки преступления

А. Преступление – это деяние

Преступление – это, прежде всего,деяние, т. е. выраженный в форме активного действия или пассивного бездействия акт поведения (поступок, деятельность). Мысли, психические процессы, убеждения, их выражение вовне, например в дневниках, высказываниях, сколь негативными они бы ни были, преступлениями не являются. Конечно, устное или письменное слово – тоже поступок, и потому ряд «словесных» деяний признаются преступными (угроза жизни, угроза с целью завладения имуществом). Однако такого рода поведение нацелено на причинение вреда, запрещенного уголовным законом, – вреда здоровью, имущественным правам личности, чести. Поэтому объективирование своих мыслей, например высказывание приятелю намерения убить Н., и угроза жизни – совершенно различные виды поведения.

Угроза убийством (ст. 119 УК) причиняет вред психическому здоровью потерпевшего, порождая стресс, беспокойство за свою безопасность, за свободу выбора поведения без давления извне. Угрозой виновное лицо как раз и добивается такого «терроризирования» потерпевшего. Выражение же сочувствия кому-либо, солидарности с ним есть не что иное, как объективирование своих убеждений, чувств, симпатий. Преступными деяниями они не являются. Так, Генеральный прокурор РФ сообщил на заседании Конституционного Суда, что по делу об измене Родине участников ГКЧП (Государственного Комитета по чрезвычайному положению) некоторыми областными прокурорами возбуждено 19 уголовных дел. По ним привлекались к уголовной ответственности лица, которые устно или письменно высказывали одобрение действиям названного комитета. Им вменялось, ни много ни мало, соучастие в измене Родине. Все эти дела Генеральная прокуратура прекратила за отсутствием в действиях обвиняемых состава преступления. Одобрение и словесная солидарность представляют собой выражение собственных убеждений и чувств. Преступное деяние здесь отсутствует. Конституция РФ (ст. 13) признает идеологическое и политическое многообразие.

Преступное деяние, будучи разновидностью человеческих поступков, прежде всего, должно обладать всеми признаками последних в физиологическом и психологическом смыслах.Физиологическую основуповедения составляеттелодвижение, чаще – система их. Телодвижение может быть активным либо пассивным (торможение активности, воздержание от активных действий при бездействии). Оно вызывает словесную активность (клевету, угрозу, оскорбление), физическую – механическое воздействие на предмет посягательства (убийство, кража) либо сочетание механического и словесного воздействия на объект и предмет преступления (хулиганство, превышение власти).

Психологическивсякое человеческое действие или бездействие обладаетмотивированностью, т. е. вызывается теми или иными побуждениями либо системой их (корыстью, ревностью и проч.), ицеленаправленностью, предвидением результатов своего поведения. Мотивированность и целенаправленность поведения обеспечиваютсвободу волилица, т. е. свободу выбора по крайней мере между двумя вариантами поведения. В преступном поведении лицо выбирает между антисоциальным и правомерным, как минимум, непреступным поведением. Вследствие отсутствия мотивированности и целенаправленностирефлекторные действия, совершенные в бреду, бессознательно либо вследствие воздействия непреодолимой силы, поведением не являются. Так, поскользнувшийся на банановой корке гражданин Н., сваливший под идущий трамвай потерпевшего, не может нести уголовную ответственность, так как он не совершал деяния: его физический акт явился рефлекторным, бессознательным. Исключают мотивированность, целенаправленность, свободу волеизъявления лица и такие поведенческие акты, которые осуществляются под влияниемнепреодолимой силы– природных чрезвычайных обстоятельств (землетрясения, разливы рек, лесные пожары) или чрезвычайных обстоятельств, созданных людьми (аварии, крушения, лишения свободы). Так, неоказание помощи больному врачом, который из-за аварии машины скорой помощи не мог вовремя прибыть к пациенту, не является преступлением.

Закладка:

УК некоторых зарубежных государств отдельно регламентируют влияние непреодолимой силы как обстоятельств, при наличии которых отсутствует волевое поведение. Так, ст. 13 УК КНР гласит: «Деяния, которые объективно хотя и привели к вредным последствиям, но не являются следствием умышленной или неосторожной вины, а вызваны непреодолимой силой или невозможностью ее предвидеть, не признаются преступными».

Примерный Уголовный кодекс США подробно перечисляет случаи недобровольного поведения, т. е. когда у лица отсутствовала свобода выбора. Статья 2.01 говорит: «Лицо не является виновным в совершении посягательства, если его ответственность не основана на поведении, включающем в себя добровольное действие или добровольное несовершение действия, которое оно физически способно совершить». И далее:

«По смыслу настоящей статьи следующие действия не являются добровольными действиями: а) рефлекторное или конвульсивное движение; б) телодвижение в бессознательном состоянии или во сне; в) поведение во время гипноза или являющееся результатом вызванного гипнозом внушения; г) телодвижение, которое по иным основаниям не является результатом усилия или решения деятеля, предпринятого им сознательно или по привычке»[216].

Отсутствует свобода выбора и у лица, подвергшегося физическому принуждению. В ч. 1 ст. 40 УК РФ сказано: «Не является преступлением причинение вреда охраняемым уголовным законом интересам в результате физического принуждения, если вследствие такого принуждения лицо не могло руководить своими действиями (бездействием)».

Активная(действие) илипассивная(бездействие) формы поведения не существенны для криминализации деяний и квалификации преступлений. Главное уравнивающее их свойство деяния – это способность быть причиной общественно опасных последствий. Вот почему ни в одной статье Особенной части УК не дифференцируются активная либо пассивная формы поведения. Употребление же в УК 1960 г. как однозначных «деяния» и «действия» при описании объективной стороны составов только порождало ненужные споры о форме деяния, когда при термине «действие» допустимо было также и «бездействие». Поэтому УК 1996 г. употребляет единый термин «деяние», а оно может быть вобеихформах.

Для бездействия, в отличие от действия, требуются дополнительные признаки, а именно долженствование действовать, дабы предотвратить наступление вреда, и фактическая возможность так действовать. В некоторых зарубежных кодексах специально определяется понятие бездействия, что вполне обоснованно. К примеру, параграф 11 УК ФРГ признает подлежащим наказанию лицо «только тогда, когда оно юридически было обязано не допускать наступления последствий; и если бездействие соответствует выполнению состава преступления путем действия». Однако такое определение неполно. Оно называет лишь один признак бездействия – обязанность действовать, причем юридически определенную. В жизни, чаще всего в бытовых преступлениях, такое юридическое закрепление обязанности присутствует не всегда. Кроме того, не называется второй конститутивный признак бездействия – психофизическая возможность лица действовать.

Понятие «деяние» охватывает как действия (бездействие), так и причиненные имиобщественно опасные последствия. Статья 7 УК 1960 г. вкладывала в содержание деяния действие или бездействие, о чем свидетельствует толкование скобок после слова «деяние». В такой редакции из деяния выпадали общественно опасные последствия. Она не со гласовывалась с логическим толкованием слова «посягательство», «посягающее» на правоохраняемые интересы, так как посягнуть всегда означает причинить тот или иной вред (ущерб) объектам посягательства. На вредные последствия приходится до четырех пятых и больше элементов, входящих в общественную опасность деяния. Поэтому в новом УК 1996 г. скобки устранены, и деяние включает как действие и бездействие, так и общественно опасные последствия. Теперь не потребуется прибегать к расширительному толкованию, чтобы согласовать понятие преступления в Общей части с конструкцией составов преступлений в Особенной части УК. В УК 1996 г. в диспозициях норм Особенной части говорится «деяния», «те же деяния», «деяние, предусмотренное соответствующей статьей». Ряд УК республик СНГ сохранил прежнюю конструкцию – деяние (действие или бездействие)[217].

Итак, преступление – этодеяние. Деяние сутьдействие или бездействие, причинившееобщественно опасное последствие. Последствия возможны в виде физического или психического вреда личности и общественной безопасности, экономического ущерба личности, обществу, государству либо дезорганизации функционирования технических объектов. Действие и бездействие представляют собой виды человеческого поведения и потому должны обладать всеми егопсихофизиологическимисвойствами. Они должны быть мотивированными, целенаправленными, обладать свободой воли, волимостью, добровольностью, свободой выбора между преступным и непреступным поведением. Схематично сказанное можно представить так:преступление – деяние = действие (бездействие) + общественно опасное последствие.

Б. Преступление – общественно опасное деяние

Преступным является лишь такое деяние, которое по содержаниюобщественно опасно. Общественная опасность составляет важнейшее социальное (материальное) свойство преступления. Общественная опасность, вредоносность деяния выражается в причинении либо создании угрозы причинения ущерба охраняемым УК интересам. Не представляющее общественной опасности ввиду малозначительности деяние, согласно ч. 2 ст. 11 УК, преступлением не является.

Общественная опасность как отдельных преступлений, так и всех преступлений в целом весьма динамична и вариативна. Ее детерминиру ют две подсистемы факторов – криминологические (причины и условия преступности, эффективность профилактики) и уголовно-политические (приоритетные направления борьбы с преступностью, традиции и особенности уголовного законодательства, карательная практика). Достаточно сравнить УК РСФСР 1922, 1926 и 1960 гг., уголовное законодательство последующих трех десятилетий, чтобы видеть значительную изменчивость законодательства, отражающего серьезные изменения в преступности и ее причинах, а также повороты уголовной политики.

В законе формулировка общественной опасности возможна, как правило, в трех вариантах: указанием на объекты посягательства, которым деяние причиняет вред, указанием на вредоносность деяния, сочетанием того и другого.

Как ранее отмечалось, еще во французской Декларации прав человека и гражданина 1789 г. социальные (материальные) свойства правонарушений раскрывались как «действия, вредные для общества». УК Франции 1992 г. был оценен при представлении его проекта Сенату министром юстиции как акт, воспринявший материальное понимание преступления. Он сказал: «Тяжесть вреда, причиненного обществу, – вот что определяет юридическую сущность преступного деяния. Так, только посягательства на общественные ценности образуют преступления и проступки»[218]. Тяжесть вреда послужила критерием категоризации уголовных деяний на три группы: преступления, проступки и нарушения.

Закладка:

В знаменитом трактате «О преступлениях и наказаниях» 1764 г. Ч. Беккариа писал: «Истинным мерилом преступлений является вред, наносимый ими обществу. Это одна из тех очевидных истин, для открытия которых не требуется ни квадрантов, ни телескопов и которые доступны любому среднему уму». Он уже тогда признал одним из тягчайших преступлений посягательство на безопасность и свободу граждан. Неравенство в наказуемости по классовому критерию он отметил даже в преследовании таких общеуголовных преступлений, как кража и убийство. «К ним относятся убийства и кражи, совершаемые не только плебеями, но и вельможами и власть имущими, так как их пример, оказывая сильное влияние на многих, разрушает у подданных понятия о справедливости и долге и устанавливает вместо них право сильного, одинаково опасное как для тех, кто им пользуется, так и для тех, которые от него страдают»[219].

Составленный Л. Фейербахом для королевства Бавария Уголовный кодекс 1813 г. в первой книге «Общее законодательное определение преступления и проступка» содержал такое определение преступления: «Все умышленные нарушения закона, которые из-за своих свойств и размера злонаправленности находятся под угрозой наказания… называются преступлениями».

В отечественной уголовно-правовой доктрине велись оживленные дискуссии относительно законодательной конструкции понятия преступления: должна ли она охватывать материальный признак, или ограничиваться формальным, либо сочетать то и другое. При этом все ее участники соглашались, что в реальной жизни и в теоретической трактовке материальное понятие преступления очевидно. Законодательная же позиция на этот счет не раз менялась. Так, Уложение о наказаниях уголовных и исправительных в редакциях 1832 и 1842 гг. предлагало формальное определение преступления как деяния, запрещенного законом под страхом наказания. Уложение в редакциях 1845 и 1857 гг. социальное (материальное) содержание преступления раскрывало путем перечня объектов, на которые посягает преступное деяние: посягательство на неприкосновенность прав Верховной Власти и установленных ею властей или на права или безопасность общества или частных лиц (ст. I). В редакциях 1866 и 1885 гг. Уложение вернулось к формальной дефиниции преступления: «Преступлением или проступком признается как самое противозаконное деяние, так и неисполнение того, что под страхом наказания законом запрещено».

Еще ранее, в эпоху Петра I, формализм уголовного законодательства, по свидетельству русских правоведов, доводится до крайностей. Основанием криминализации деяний, т. е. признания их преступлениями, признавалось простое непослушание царским предписаниям. Все, что царь запретил под страхом наказания, то и являлось преступлением, независимо от того, наносило ли деяние вред кому-либо или обществу, или же оно было полезным. Правда, иногда все же объективное свойство преступления – его антисоциальность – в петровском законодательстве появлялось. Например, в Артикуле воинском 1715 г. преступления определяются как деяния «вражеские и предосудительные против персоны его величества или его войск, также его государства, людей или интересу государственного»[220].

Надо отдать должное русским ученым: они (за редким исключением) признавали материальное понятие преступления, конечно, в сочетании с юридическим. Об этом обстоятельно писали Н. С. Таганцев, В. Д. Сергиевский, С. П. Мокринский, П. Д. Калмыков, Н. П. Неклюдов и др.

А. Ф. Кистяковский приводил доводы в пользу формального законодательного определения преступления, которые можно встретить у современных сторонников формальной дефиниции преступления. Он считал, что закон может давать лишь формальные повеления и конструировать готовые формулы. Поэтому, если в ученом трактате правильно говорится, что преступление есть посягательство на неприкосновенность права и безопасность общества, такое определение будет понятно и уместно. В законодательстве же оно вызовет запутанность[221]. Ему обоснованно возражал Н. С. Таганцев: «Преступлением почитается деяние, посягающее на юридическую норму в ее реальном бытии, деяние, посягающее на охраняемый юридической нормой интерес. Если мы будем видеть в преступлении только посягательство на норму, будем придавать исключительное значение моменту противоправности учиненного, то преступление сделается формальным, жизненепригодным понятием, напоминающим у нас воззрения эпохи Петра Великого, считающего и мятеж, и убийство, и ношение бороды, и срубку заповедного дерева равно важными деяниями, достойными смертной казни, ибо все это виновный делает одинаково, не страшась царского гнева»[222].

В традициях российского уголовного законодательства создавались первые советские УК 1922 и 1926 гг. Основные начала уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик формулировали материальное понятие преступления как общественно опасное, посягающее на интересы социалистических правоотношений. При этом впервые социальная характеристика преступления дополнялась классовой в строгом соответствии с Конституциями РСФСР, а затем СССР. УК 1922 г. характеризовал общественную опасность деяния как «угрозу основам советского строя и правопорядка, установленного рабоче-крестьянской властью на переходный к коммунистическому строю период времени».

Основы уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик 1958 г. уже не содержали классовой оценки объектов преступных посягательств. Общественная опасность трактовалась как посягательство на общественный строй СССР, политические и экономические системы, социалистическую собственность, личность, политические, трудовые, имущественные и другие права и свободы граждан. Аналогичное определение давал УК РСФСР 1960 г. УК РФ 1996 г. не раскрывает общественную опасность как посягательство на те или иные объекты, ибо перечень таковых дается в ст. 1 УК.

Как видим, содержание общественной опасности преступления в четырех Уголовных кодексах РСФСР и РФ постоянно трансформировалось адекватно объективным явлениям преступности и субъективным воззрениям на преступление в тот или иной промежуток времени. Развитие шло от социально-классовой характеристики к исключительно социальной.

Между тем в двух проектах УК – официальном 1994 г. и доктринальном 1993 г. – предпринимались попытки отказаться от общественной опасности в понятии преступления. Разработчики последнего проекта сочли разумным вернуться к формальному определению преступления как действия или бездействия, запрещенного уголовным законом, аргументируя это тем, что общественная опасность якобы «декларативный признак», «политизированное положение» и что «пора избавиться от социальной характеристики деяний, сосредоточив внимание на описании правовых признаков преступления»[223].

Проект УК 1994 г. предлагал такую дефиницию преступления: «Преступлением признается запрещенное уголовным законом деяние (действие или бездействие), причиняющее вред или создающее угрозу причинения вреда личности, обществу или государству». При этом в пояснительной записке были приведены следующие доводы: указание на «вред» вместо «общественной опасности» соответствует намерению авторов отказаться от политических штампов, а также подчеркнуть мысль о том, что уголовное право охраняет от преступлений не только общественные интересы, но права и законные интересы каждого отдельного человека[224].

Идея «десоветизации» понятия преступления и намерение избавиться от «политических штампов» исторически выглядят по меньшей мере смехотворно. О. Горегляд, профессор Императорского Московско го университета, в оригинально написанном учебнике в виде проекта Уголовного уложения в § 1 сформулировал: «Преступление есть деяние, противозаконное, умышленное и притом вредное государственным чаяниям людским»[225]. В § 2 учебника подчеркивалось, что эти три свойства преступления составляют его сущность. Вредоносность преступлений понималась как в отношении государства, так и частных лиц. До «советизации» дефиниции преступления оставалось каких-нибудь два века.

Единственный критерий изменения уголовного закона – это его недостаточная эффективность в борьбе с преступлениями. Ни в теории, ни на практике никто никогда не предлагал отказаться от общественной опасности. «Декларативность», «политизированность», «идеологические штампы» – материал для научных дебатов, а не для исключения стержневого, существенного свойства преступления. На основании общественной опасности производится криминализация деяний, отграничение их от непреступных правонарушений, категоризация преступлений в Общей части и дифференциация составов преступлений в Особенной части. Отказ от общественной опасности сразу повлек бы за собой исключение практически важной нормы о малозначительном деянии, не являющемся преступлением, изменил бы конструкцию вины и ее форм, вменяемости и невменяемости и другие институты. Именно так произошло в УК Грузии, в котором дано формальное определение преступления (ч. 1 ст. 7). В ч. 2 ст. 7 при определении малозначительного деяния законодатель вынужден был, не прибегая к термину «общественная опасность», определить его как «непричинение вреда».

Закладка:

УК Республики Молдова 2002 г. в понятии преступления заменил общественную опасность словом «вред», без указания на адресат его причинения. Конечно, общественная опасность близка к вредоносности. Однако на практике такая модификация потребует дополнительного толкования. Например, создание угрозы причинения вреда – это вред или не вред?

В той или иной форме асоциальны и вредоносны все правонарушения. Однако законодатель обоснованно характеризует только преступления специфическим термином «общественная опасность». Кроме того, вредоносность отражает лишь объективное причинение ущерба, но не учитывает субъективных свойств преступления. Общественная опас ность деяния при категоризации преступлений (ст. 15 УК РФ) выступает как объективно-субъективная категория.

Еще в 60-х годах прошлого века среди ученых стран социалистического содружества обсуждалась возможность замены общественной опасности на вредоносность. Действительно, в оконченном преступлении вред уже причиняется, и в преступных последствиях реализуется прежняя опасность действия (бездействия). Однако участники дискуссии пришли к заключению, что общественная опасность полнее отражает объективную и субъективную вредоносность преступлений.

Общественная опасность как сущностно-содержательное свойство преступления предусмотрена в УК всех остальных стран СНГ, в Модельном УК для стран – участниц СНГ, в кодексах Болгарии, Чехии, Словакии.

Неоднозначен подход законодателей и доктрины ксодержаниюобщественной опасности: она объективно вредоносна либо включает и субъективные признаки вины, мотива, цели? УК 1960 г. не включал вину в определение преступления исходя из того, что субъективная опасность входит в систему общественной опасности наряду с объективной вредоносностью деяний. Однако в ст. 3 УК 1996 г. вина называется наряду с общественной опасностью. Следует признать, что это – диалектическое противоречие в системе общественной опасности и поэтому оно сохранилось в УК 1996 г. В понятии преступления (ст. 14) вина и общественная опасность приводятся как самостоятельные объективные и субъективные свойства преступления.

Говоря о характере и степени общественной опасности преступления, УК РФ исходит из объективно-субъективной вредоносности деяния (см., например, ст. 15 УК). В статье же о невменяемости (ст. 21 УК) имеется в виду «общественно опасное деяние» не только объективно вредное, но и деяние, ввиду отсутствия противоправности и виновности, по существу, не являющееся преступлением. Поэтому формулировка ч. 2 ст. 21 УК о совершении невменяемым лицом предусмотренного уголовным законом деяния требует ограничительного толкования.

Не меньшее значение для правильного уяснения данного свойства понятия преступления имеет и ответ на вопросы о том: входит ли личность субъекта преступления в общественную опасность деяния; принадлежит ли субъект преступления к компонентам общественной опасности деяния; составляет ли распространенность преступления элемент общественной опасности; влияют ли на общественную опасность преступления смягчающие и отягчающие наказание обстоятельства?

На первый из поставленных вопросов подавляющее большинство исследователей дают отрицательный ответ. Их аргументация убедительна: УК четко разводит категории «личность преступника» и «субъект преступления». Личность преступника упоминается не в разделе о преступлении, а в разделе о наказании, точнее, назначении наказания. Часть 3 ст. 60 УК «Общие начала назначения наказания» называет личность преступника как самостоятельное после характера и степени общественной опасности преступления основание индивидуализации наказания. Стало быть, личность субъекта преступления не входит в общественную опасность деяния.

Личность преступника – это система социально-демографических, социально-ролевых и социально-психологических свойств субъекта преступления. Ее собственная общественная опасность измеряется тем, как она «вложилась» в учиненное ею преступление, а также прогнозом исправления посредством наказания.

Решение второго вопроса о том, является ли субъект преступления составной частью (подсистемой) общественной опасности деяния, решается двояко в зависимости от того, имеем ли мы дело с общим либо со специальным субъектом (военнослужащим, должностным лицом, судьей и т. д.). Общий субъект, по определению ст. 19, – это физическое лицо, вменяемое, достигшее шестнадцати либо четырнадцати лет. Эти уголовно-правовые свойства субъекта преступления обозначают его как лицо, совершившее преступление. Сами по себе они социально-нейтральны для общественной опасности деяния (но не для наказания, при индивидуализации которого всегда учитывается, например, возраст виновного).

Иное дело – специальный субъект. Признаки военнослужащего, должностного лица, судьи выступают криминообразующими. Без них либо вообще нет составов (например, воинских преступлений, получения взятки, вынесения неправосудного приговора), либо квалифицированного их вида деяния (получение взятки лицом, занимающим государственную должность субъекта РФ).

Основными слагаемыми общественной опасности, криминообразующими признаками деяния являются: общественно опасные последствия (ущерб, вред), вина, способ (групповой, насильственный, обманный, с использованием служебных полномочий).

Подведем итоги. Общественная опасность деянияпо природе– объективное свойство преступления, т. е. не зависящее от правовой его оценки законом. Однако становится оно свойством именно преступления только после такой оценки. Общественная опасностьпо содержанию– объективно-субъективная категория, определяемая совокупностью всех обязательных элементов состава преступления. Уголовный кодекс употребляет понятие и термин «общественная опасность» в двух разновидностях: только как объективной и как объективно-субъективной вредоносности. Общественная опасность деяний служитоснованиемихкриминализации. Общественная опасность выступаетоснованиемпривлечения виновного лица куголовной ответственности. Характер и степень общественной опасности служат базой длякатегоризациипреступлений (см. ст. 15 УК). Общественная опасность преступления – первый критерийиндивидуализациинаказания. Общественная опасность есть такое специфическое свойство преступления, которое позволяетотграничиватьпреступления от непреступных правонарушений и малозначительных деяний.

В. Преступление – виновное деяние

В строгом соответствии с принципом вины преступлением может быть лишьвиновноесовершение общественно опасного деяния. Понятие вины раскрывает сам уголовный закон. Вина представляет собой обязательный элемент каждого преступления. По содержанию она есть психическое отношение лица к общественно опасному действию (бездействию) и его общественно опасным последствиям. Такое отношение возможно в четырех видах (в теории и на практике они чаще называются формами) вины. Термин «форма» вины законодателем в УК РФ не употребляется. Форма есть нечто внешнее по отношению к содержанию. Виды же вины содержательны и как подсистемы общей системы вины, и как видовые категории по отношению к родовому понятию «вина». Два вида и четыре подвида включает вина – умысел прямой и косвенный, неосторожная вина в виде легкомыслия и небрежности.

Виновным в преступлении признается лицо, совершившее деяние умышленно или по неосторожности, гласит ч. 1 ст. 24 УК РФ.

Принцип виныозначает, что «лицо подлежит уголовной ответственности только за те общественно опасные действия (бездействие) и наступившие общественно опасные последствия, в отношении которых установлена его вина» (ч. 1 ст. 5). Объективное вменение, т. е. уголовная ответственность за невиновное причинение вреда, не допускается (ч. 2 ст. 5).

Невиновное причинение вреда считается случаем или казусом. В ст. 28 УК РФ 1996 г., не известной прежде действовавшему УК РСФСР 1960 г., предусмотрены три разновидности казусов или случаев, когда лицо: а) не осознавало и по обстоятельствам дела не могло осознавать общественной опасности своих действий (бездействия); б) не предвидело возможности наступления общественно опасного последствия и по обстоятельствам дела не должно было или не могло их предвидеть; в) предвидело возможность наступления общественно опасных последствий своих действий (бездействия), но не могло предотвратить эти последствия в силу несоответствия своих психофизиологических качеств требованиям экстремальных условий или нервно-психическим перегрузкам.

Закладка:

Слово «вина» употребляется в российском законодательстве и в обыденной речи неоднозначно. В словарях энциклопедических, этимологических, современного русского языка вина толкуется по меньшей мере трояко. В уголовном праве вина и виновность используются как синонимы и представляют собой особое родовое понятие умысла и неосторожности. Используемый уголовно-процессуальным законодательством термин «виновность» означает, по существу, наличие в деянии лица состава преступления. На таком понимании виновности покоится принцип презумпции невиновности. Часть 1 ст. 49 Конституции гласит: «Каждый обвиняемый в совершении преступления считается невиновным, пока его виновность не будет доказана в предусмотренном федеральным законом порядке и установлена вступившим в законную силу приговором суда». В данном случае вина понимается как констатация совершения преступления, наличия в действиях лица, конечно, не только его вины, но и всего состава преступления в целом; виновность – как преступление, виновность – как виноватость в преступлении. Аналогичное положение сложилось и с вердиктом присяжных: «да, виновен» равносильно «да, преступен, совершил преступление».

Полисемичность слова «вина» привела в 50-х годах XX в. к бурной дискуссии на страницах юридических журналов и в научной литературе, а также на научно-практических конференциях. Одни ученые трактовали вину исключительно как родовое понятие умысла и неосторожности. Другие понимали ее в смысле виновности (виноватости) в совершении преступления. Третьи полагали виновность основанием индивидуализации наказания. Наконец, четвертые интерпретировали вину как общее основание уголовной ответственности[226].

Дискуссия о вине оказалась столь бурной и упорной, с обоюдными обвинениями оппонентов во всех смертных грехах вплоть до политических, что она удостоилась оценки главного идеолога партии Поскребышева на XIX съезде КПСС: юристы-де так запутали вопрос о вине, что теперь «без вина в вине не разобраться».

Во избежание подобных недоразумений и по существу УК РФ употребляет термины «вина» и «виновность» как синонимы, означающие только психическое отношение лица к содеянному в виде умысла либо неосторожности.

К сожалению, УПК РФ вину и виновность трактует не четко и не в соответствии с материальным уголовным правом. В п. 2 ч. 1 ст. 73 УПК сказано, что при производстве по уголовному делу подлежат доказыванию «виновность лица в совершении преступления, форма его вины и мотивы». Соотношение «виновность» и «формы вины» остается неясным. Правильная формулировка содержится в п. 2 ч. 1 ст. 24 УПК, в котором основанием отказа в возбуждении уголовного дела или прекращения уголовного дела признается «отсутствие состава преступления». Доказательства по уголовному делу также правильнее было бы «привязать» к признакам состава преступления.

Спрашивается, почему вина выполняет столь важную криминообразующую и составляющую основания ответственности функцию? Потому что без мотива и цели, а тем более общественно опасного по содержанию субъективного отношения лица к учиняемому деянию, действия такого лица равносильны влиянию непреодолимой силы, поведению в правомерном состоянии крайней необходимости либо под воздействием физического принуждения, блокирующего свободу выбора лица.

Невиновно действующее лицо не может подвергаться и наказанию. Одна из обязательных целей наказания – исправление виновного. Однако она недостижима из-за отсутствия предмета исправления общественно опасной, уголовно-противоправной психологии лица, проявляемой в вине, мотивах и целях.

Уместно заметить, что еще Ветхий Завет (XIV в. до н. э.) говорил об умышленных и неумышленных преступлениях, чаще применительно к преступлениям против жизни и здоровья. Различным было и отношение к преступникам умышленным и неосторожным («неумышленным», «ненамеренным»). Для неумышленных преступников предписывалось выделение специальных городов, где они могли бы скрыться от мести потерпевших. Преследование таких лиц в спецгородах не допускалось (похоже на российские колонии-поселения). Так, в Книге Чисел установлено: «…выберите себе города, которые были бы у вас городами для убежища, куда мог бы убежать убийца, убивший человека неумышленно» (Числа. С. 166)[227].

Резюмируем изложенное. Вина являетсяобязательным субъективнымсвойством преступления. По содержанию она представляет собойпсихическоеотношение лица к общественно опасным действиям (бездействию) и к общественно опасным последствиям. Без вины нет ни преступления, ни наказания.

Г. Преступление – уголовно-правовое деяние

Третьим обязательным свойством преступления является егоуголовная противоправность. Это – юридическое (в отличие от социального) свойство деяния. Она представляет собой: а) запрещенность общественно опасного и виновного деяния уголовным законом; б) угрозу наказанием или мерами уголовно-правового характера.

Запрещенность деяния состоит в его криминализации, т. е. в объявлении такового в соответствующих статьях УК преступлением. Угроза наказания выражается в пенализации деяния, т. е. в установлении в санкциях статьей УК возможности осуждения судом виновного к той или иной мере наказания. Оба признака уголовной противоправности взаимосвязаны.

Уголовная противоправность юридически выражает в уголовном законе общественную опасность и виновность деяния. Она производна от них как оценочно-нормативный признак преступления. Только общественно опасное и виновное деяние признается уголовно-противоправным.

Эти положения, всегда считавшиеся общепризнанными, неожиданно стали опровергаться. Так, А. В. Наумов высказывается о необходимости «изменить традиционное для советского уголовного права соотношение материального и формального признаков в определении преступления. Необходимо действительно отказаться от принятой трактовки взаимосвязи этих признаков, когда в основу определения кладется материальный признак (общественная опасность), а формальный признак (уголовная противоправность) объявляется производным от него. Видимо, в правовом государстве первое место должен занимать признак противоправности»[228].

Представляется, что диалектика и психология достаточно жестко определяют закономерность объективного и субъективного в природе и обществе. Сначала объективное – для уголовного права это совершение объективно общественно опасных деяний; затем субъективное – их законодательная оценка как преступлений. Упреждать преступления призваны ранние профилактические меры, но не уголовный закон.

Характеристика уголовной противоправности в ч. 1 ст. 14 УК 1996 г. является, несомненно, более совершенной, нежели в УК 1960 г. В последнем уголовная противоправность представлялась как предусмотренность деяния уголовным законом. Однако в действовавшем тогда уголовном законодательстве, например в Законе об уголовной ответственности за воинские преступления 1958 г. и, соответственно, в главах УК о воинских преступлениях, предусматривались нормы не уголовно-правовые, а дисциплинарно-правовые. В ряде статей говорилось, что соответствующее деяние при смягчающих обстоятельствах влечет применение мер дисциплинарного устава. Понятно, что хотя такие деяния и предусматривались уголовным законом уголовно-противоправными и, следовательно, преступными, на самом деле они таковыми не являлись. Они представляли собой типичные дисциплинарные проступки. Тем самым создавалась коллизионность норм уголовного и дисциплинарного законодательства, преступлений и проступков. Эти недостатки в УК 1996 г. устранены.

Исключены также нормы с административной преюдицией, согласно которым преступлением признавалось повторно совершенное деяние после его административной наказуемости в течение календарного года. Между тем ни одно административное правонарушение, на наш взгляд, не обладает специфическим криминальным свойством деяния – общественной опасностью. Поэтому количество правонарушений не способно перерасти механически в новое качество – преступление. Тем не менее УК Республики Беларусь в ряде норм сохранил административную преюдицию.

Закладка:

Запрет общественно опасного и виновного деяния производится исключительно Уголовным кодексом, а не каким-либо иным, даже федеральным, законом. Полная кодификация уголовно-правовых норм есть обязательное установление принципа законности. Иные утверждения, которые можно встретить в учебной литературе, не согласуются с ч. 1 ст. 1 и ч. 1 ст. 14 УК. Первая гласит, что уголовное законодательство РФ состоит из УК и что новые законы, предусматривающие уголовную ответственность, подлежат включению в Кодекс. Часть 1 ст. 14 предусматривает запрещенность общественно опасного и виновного деяния «настоящим Кодексом». Поэтому никак нельзя согласиться с утверждением, будто применительно к понятию преступления речь должна идти не об уголовно-правовой запрещенности, а о запрещенности в широком смысле, то есть любыми отраслями права, в том числе в некоторых случаях и уголовным правом, моралью, правилами общежития, техническими нормами, нормами безопасности и др.; нельзя, таким образом, поддержать позицию законодателя в той части УК РФ, в которой преступление определяется как деяние, «запрещенное настоящим Кодексом под угрозой наказания»[229].

Определение уголовной противоправности как запрета Уголовным кодексом (и только им) соответствует древнейшему принципу «нет преступления, нет наказания без указаний о том в законе», Конституции, международному уголовному праву.

Неотъемлемой частью противоправности преступления выступает фиксированная в санкциях уголовно-правовых норм угроза наказания, а не реальное наказание, которое в конкретном случае за совершенное преступление может и не последовать. Наказуемость деяния как угроза, возможность наказания, предусмотренная в санкции уголовно-правовой нормы, не должна смешиваться с наказанием, которое является следствием совершения преступления и потому в него не входит. Вот почему при освобождении от уголовной ответственности и наказания с заменой их другими уголовно-правовыми мерами не происходит декриминализации, т. е. перевода преступления в разряд проступков. Обязательные свойства преступления – общественная опасность, виновность и уголовная противоправность, угроза наказанием, содержащаяся в санкциях соответствующих уголовно-правовых норм, – в таких преступлениях налицо.

Таким образом, общественная опасность, виновность, уголовная противоправность – равновеликие, равнозначные свойства преступления, отличающие его от других правонарушений и проступков. Отсутствие любого из них исключает наличие преступного деяния. И то, что в определении преступления вначале сказано о виновности и общественной опасности, а затем об уголовной противоправности, такую равнозначность отнюдь не искажает. Можно было бы переставить местами характеристику свойств преступления, например признать таковым запрещенное под угрозой наказания общественно опасное и виновное деяние, суть бы от этого не изменилась. Думается, нынешнее понятие преступления в УК 1996 г. наиболее совершенное из тех, что выработало мировое уголовное законодательство.

Большего внимания заслуживает широко употребляемое в теории слово «формальный» и часто используемый в законодательстве и на практике термин «признак» преступления. На неточность термина «формальное преступление» уже указывалось в литературе. Так, М. И. Ковалев справедливо отмечал, что «в настоящее время термины “формализм”, “формальный” приобрели некоторое отрицательное звучание, потому что под ними понимается соблюдение внешней формы в чем-нибудь в ущерб делу»[230]. Тем не менее он считал возможным этот термин сохранить. Полагаем, что давно пришло время отказаться от термина «формальный» как весьма неточно отражающего важнейшее юридическое свойство преступления – уголовную противоправность.

Вместо него надлежит употреблять термин «юридическое» свойство преступного деяния, тем более что в ч. 2 ст. 14 УК законодатель употребляет слово «формальный» в его подлинном смысле – как внешний, несущественный момент для характеристики малозначительного деяния. «Не является преступлением, – сказано в ней, – действие (бездействие), хотя формально и содержащее признаки какого-либо деяния…», но лишенное содержания в виде общественной опасности. Термин «признак» преступления довольно широко употребляется в УК и УПК РФ. По грамматическому толкованию он означает «примету, знак, по которым можно узнать, определить что-нибудь»[231]. Отсюда следует, что признак преступления – это специфическая характеристика особенностей конкретного преступления. Общественная опасность, виновность и уголовная противоправность – не признаки преступления, а его содержательные свойства.

Каково соотношение уголовной противоправности с конституционной и международной противоправностью? В ст. 15 Конституции, как известно, продекларировано, что конституционные нормы имеют прямое действие, а общепризнанные принципы и нормы международного права и международные договоры РФ являются составной частью правовой системы России.

Прямое и непосредственное действие Конституции на понятие преступления (а не по другим вопросам), прежде всего, проявляется в законодательной деятельности. Криминализация деяний и декриминализация преступлений должны осуществляться в строгом соответствии с Конституцией. Например, конструируя составы о преступлениях против собственности, законодатель должен руководствоваться конституционным предписанием о равной охране всех форм собственности; формулируя нормы о государственных преступлениях, – следовать конституционному требованию о недопустимости захвата власти и превышения должностных полномочий. Когда же уголовный закон вступил в силу, только он определяет, что преступно и что непреступно. При несоответствии уголовно-правовой нормы о преступлении Конституции Основной закон напрямую применяться не будет (там и санкции нет). Субъектам законодательной инициативы следует оперативно использовать свое право на изменение УК.

Так, после принятия Конституции в декабре 1993 г. необходимо было немедленно привести УК 1960 г. в соответствие с ней. Однако этого сделано не было. В результате возник конфликт между уголовной и конституционной противоправностью применительно к смертной казни. Конституция запрещала ее применение, за исключением тяжких преступлений против жизни. В УК же санкций со смертной казнью содержалось более десятка. Судебная практика встала перед необходимостью разрешения данной коллизии. Однако ввиду спорности, по мнению обсуждавших этот вопрос на Пленуме Верховного Суда РФ, он так и не был разрешен в постановлении Верховного Суда. Хотя, по нашему глубокому убеждению, конечно, санкции со смертной казнью потеряли силу после начала действия Конституции.

Конституционные нормы носят обобщенный характер, УК их конкретизирует и совсем не обязательно дословно воспроизводит. Так, ст. 4 Конституции устанавливает, что «захват власти или превышение властных полномочий преследуется по федеральному закону». Кодекс «перевел» данную декларацию в ст. 278 «Насильственный захват власти», ст. 279 «Вооруженный мятеж», ст. 286 «Превышение должностных полномочий», ст. 288 «Присвоение полномочий должностного лица». Как нетрудно заметить, между ст. 4 Конституции и ст. 278 УК существует некая коллизия: Основной закон говорит о захвате власти, УК – о насильственном захвате власти. Эта коллизия решается в пользу УК, ибо и сама Конституция отсылает к федеральному закону. Применительно к преступлениям такой закон может быть исключительно уголовным.

Сходное положение существует с соотношением международного права и внутригосударственного уголовного законодательства. Напрямую нормы международного права применительно к преступлениям не действуют. Они должны быть имплементированы в УК РФ. Имплементация осуществляется путем инкорпорации, ссылки и трансформации. Новый УК РФ впервые сконструировал самостоятельную главу «Преступления против мира и безопасности человечества», включающую две статьи – ст. 355 «Производство или распространение оружия массового поражения» и ст. 356 «Применение запрещенных средств и методов ведения войны», – которые прямо ссылаются на запрещенность деяний международным договором РФ. Это, несомненно, правильно. Как представляется, аналогичную ссылку следует установить во всех (кроме нормы о наемничестве) нормах 34-й главы УК. Имплементация в УК международных договоров посредством ссылок имеет место в I разделе «Уголовный закон».

Закладка:

Пленум Верховного Суда РФ в постановлении от 10 октября 2003 г. № 5 «О применении судами общей юрисдикции принципов и норм международного права и международных договоров Российской Федерации» признал, что международные договоры, нормы которых предусматривают признаки составов уголовно наказуемых деяний, не могут применяться непосредственно, поскольку такими договорами прямо устанавливается обязанность государств обеспечить выполнение предусмотренных договором обязательств путем установления наказуемости предусмотренных ими деяний внутренними (национальными) законами[232].

В постановлении Верховного Суда РФ однозначно отвергается идея непосредственного действия международного права применительно к наказуемости преступлений. И это правильно: уголовная противоправность устанавливается только УК. Однако международные принципы и в случаях вступления в силу международных актов, которые смягчают или отменяют уголовную ответственность, в соответствии с принципом об обратной силе уголовного закона, временно, до имплементации их в УК, должны применяться судами непосредственно. Это не противоречит ч. 1 ст. 1 УК РФ, где сказано: «Новые законы, предусматривающие уголовную ответственность, подлежат включению в настоящий Кодекс». Следовательно, обязательной имплементации в УК требуют международные нормы, устанавливающие уголовную ответственность, но не освобождающие от нее. Таким образом, уголовная противоправность в соответствии с принципом “nulla poena sina lege” (нет наказания без указания о том в законе) неизменно устанавливается только федеральными уголовными законами РФ.

Уголовно-правовой характер запрета в полной мере сохраняется в бланкетных нормах. Количество бланкетных норм, уголовно-правовой запрет в которых сопрягается с запретами других отраслей права, в УК 1966 г. значительно возросло. Это связано не только с научно-техническим прогрессом, как чаще всего было в прежнее время. В значительной мере «бланкетизация» уголовного права происходит за счет норм финансового, налогового, гражданского и т. п. отраслей права цивилистической направленности.

В связи с этим перед законодателем встала задача не растворить специфику уголовно-правового запрета в других отраслях права, четко размежевав преступления и иные, непреступные, правонарушения. Для этого, как отмечалось, надо четко формулировать криминообразующие критерии деяния. Особое внимание следует уделить такому разграничительному элементу преступления, как общественно опасные последствия. УК РФ уже сейчас стремится конкретизировать размер ущерба во всех случаях, где это оказывается возможным. Так, примечание к ст. 158 УК определяет, какой материальный вред является «значительным», «крупным» и «особо крупным». Физический вред определяется Правилами судебно-медицинской экспертизы тяжести вреда здоровью. Для характеристики общественно опасных последствий нефизического и нематериального (дезорганизационного) характера законодатель вводит разграничительные признаки в диспозицию в виде группы низменности мотивации, использования должностного положения и т. п.

Другим после запрета компонентом уголовной противоправности выступаетугроза наказания. Она предусмотрена в санкциях соответствующих статей УК. Общая характеристика, система и виды наказаний представлены в Общей части УК.

Новая конструкция уголовной противоправности преступления (ч. 1 ст. 14 УК) положила конец долголетним спорам о том, является ли наказание признаком преступления, и неясностям о соотношении признаков уголовной противоправности и наказания.

Несмотря на очевидность определения уголовной противоправности в ч. 1 ст. 14 УК как запрещенности под угрозой наказания, в ряде комментариев УК и учебников упорно, по старинке называется еще один, четвертый, признак преступления – наказание. Но более значим практический вывод из дискуссий. А практически он приводит к идее «судебной декриминализации», непризнания преступлениями деяний, виновные в которых были освобождены от уголовной ответственности и наказания, к непризнанию 12 млн ежегодно совершаемых в стране преступлений уголовно наказуемыми ввиду их латентности, нерегистрации, нераскрытию и укрытию. В УК институт преступления рассматривается во II разделе, наказания – в III разделе.

Итак, сделаем выводы. Уголовная противоправность –юридическоесвойство преступления. Онаравнозначнатаким его социальным свойствам, как общественная опасность и виновность. Она прямо проистекает из требованийпринципа законности. Уголовная противоправность слагается иззапрета совершать(воздерживаться от совершения) соответствующее деяние, описываемое в диспозиции нормы УК, иугрозы наказания, описываемой в санкции нормы с учетом положений Общей части УК. Онаадекватноотражает общественную опасность деяния. Уголовная противоправность представляет собойоценкузаконодателем общественной опасности деяния и как всякая оценка может быть неточной и даже ошибочной по различным причинам, в том числе конъюнктурным соображениям уголовно-политического характера, о чем уже говорилось в главе III настоящего курса.

Понятие преступления в целом можно определить так:преступление есть общественно опасное, виновное, уголовно-противоправное деяние, т. е. действие или бездействие, причинившее общественно опасное последствие.

§ 3. Преступление и малозначительное деяние

Первоначальная редакция ч. 2 ст. 14 УК РФ так определяла малозначительное деяние: «Не является преступлением действие (бездействие), хотя формально и содержащее признаки какого-либо деяния, предусмотренного настоящим Кодексом, но в силу малозначительности не представляющее общественной опасности, то есть не причинившее вреда и не создавшее угрозы причинения вреда личности, обществу или государству».

УК Республики Беларусь в ч. 4 ст. 11 институт малозначительности определяет следующим образом: «Не являются преступлением действие или бездействие, формально содержащие признаки какого-либо деяния, предусмотренного настоящим Кодексом, но в силу малозначительности не обладающие общественной опасностью, присущей преступлению. Малозначительным признается деяние, которое не причинило и по своему содержанию и направленности не могло причинить существенного вреда охраняемым уголовным законом интересам. Такое деяние в случаях, предусмотренных законом, может повлечь применение мер административного или дисциплинарного взыскания». В других УК государств СНГ аналогичное понятие сформулировано с акцентом именно на непричинение вреда и несоздание угрозы его причинения.

Малозначительное деяние не является преступлениемпри наличии одновременнотрех условий. Первое: оно должно формально подпадать под признаки преступления, предусмотренного уголовным законом. Иными словами, в нем внешне должна присутствовать уголовная противоправность.Второе условие: в нем отсутствует другое свойство преступления – общественная опасность. Как правило, она отсутствует потому, что ущерб, причиненный деянием, мизерный. Отсюда деяние в целом оказывается непреступным. Чаще всего определенный вред, некоторая антисоциальность в малозначительных деяниях имеют место, но эта антисоциальность – не криминальной степени, а гражданско-правовой, административной, дисциплинарной, аморальной. Поэтому, прекращая дело или не принимая его к производству ввиду малозначительности деяния, следователь или суд рассматривают вопрос о возможности иной, не уголовно-правовой, меры ответственности за него.

Малозначительным деянием может быть лишьумышленное, причем, как правило, совершенное с прямым умыслом деяние, когда лицо желало причинить именно мизерный вред, например, когда поклонница актрисы проникла в ее гримерную и похитила «на память» ее недорогостоящую пудреницу. Иное дело, когда умысел был направлен на кражу дорогих украшений не «на память», а из корыстных побуждений, но из-за отсутствия таковых похитительница удовольствовалась пудреницей.

Примером малозначительного деяния может служить кража на несколько рублей имущества различной формы собственности.

В ряде преступлений обязательным, а не квалифицирующим, признаком закон признает причинение крупного или значительного ущерба. Отсутствие такого ущерба исключает признак уголовной противоправности, а это означает, что деяние и формально не подпадает под признаки преступления, предусмотренного Кодексом. Уголовное дело о таком деянии не возбуждается, а возбужденное прекращается не за малозначительностью деяния, а за отсутствием состава преступления – обязательного признака причинения крупного ущерба. Например, ст. 198 УК признает преступлением уклонение от уплаты налога физическим лицом «в крупном размере». В примечании к данной статье точно определен этот размер. Отсюда при уклонении от уплаты налога в меньшем размере налицо не малозначительность деяния, а отсутствие состава преступления: нет обязательного его элемента – крупного размера неуплаченного налога.

Закладка:

Третье условие: малозначительность должна быть иобъективной,исубъективной. Таковой она признается, если лицо желало совершить именно малозначительное деяние, а не потому, что по не зависящим от него обстоятельствам так в конкретном случае произошло. При расхождении фактически совершенного и умысла лица ответственность наступает за покушение на то преступление, совершить которое лицо намеревалось[233]. Так, в случае, когда лицо замышляло совершить крупное хищение из сейфа сберегательного банка, но там оказалось лишь пять рублей, которые оно и похитило, ответственность наступает за покушение на крупное хищение. Уголовное дело не прекращается за малозначительностью деяния (хотя фактически украдено лишь пять рублей).

Отсутствует малозначительность деяния также при совершении преступления с неконкретизированным умыслом, т. е. когда лицо предвидело и желало наступления любого из возможных вариантов причинения вреда. Ответственность наступает тогда за фактически причиненный вред. Однако прекращения уголовного дела за малозначительностью деяния не последует. Типичный пример – совершение карманной кражи. Виновное в ней лицо действует, как правило, с неконкретизированным умыслом. Похищение им кошелька с десятью рублями поэтому не является малозначительным деянием. Иное дело, если лицо, видя в нагрудном кармане пиджака пассажира автобуса те же десять рублей, похитило их, так как именно этих денег ему не хватало на билеты для проезда в метро. Такая кража расценивается как малозначительное деяние.

§ 4. Категории преступлений

Категоризация, иликлассификация, преступлений – это разделение их на группы по тем или иным критериям. В основание классификации преступлений могут быть положены характер и степень общественной опасности деяний либо отдельный элемент состава преступления. В российском уголовном законодательстве принятытриразновидности диф ференциации преступлений. Во-первых, категоризация по характеру и степени общественной опасности на четыре крупные категории преступлений (ст. 15 УК). Во-вторых, классификация по родовому объекту посягательства (в УК 1996 г. их двадцать семь), предусмотренному в 6 разделах и 19 главах Особенной части УК. Например, преступления против жизни и здоровья, против мира и безопасности человечества, воинские преступления. В-третьих, преступления, однородные по характеру общественной опасности, дифференцируются по степени общественной опасности на простые, квалифицированные, привилегированные. Так, по составам различаются убийства: квалифицированные с отягчающими признаками, простые, т. е. без отягчающих и смягчающих признаков, убийства со смягчающими признаками (в состоянии аффекта, при превышении пределов необходимой обороны, детоубийство).

Главный вопрос при категоризации преступлений – правильно избрать основание классификации преступлений на группы. Критерии могут оказаться чисто формальными (величина санкций), а могут сочетать признак противоправности (санкции) с социальными признаками (общественной опасностью и виновностью).

В Уложении о наказаниях уголовных и исправительных последнего (1885 г.) издания преступные деяния подразделялись на две большие группы – преступления и проступки (ст. 1). Основания группирования назывались материальными (социальными), что следует отнести к несомненным достоинствам Уложения. В ст. 2 говорилось: «За преступления и проступки по роду и мере важности оных виновные подвергаются наказаниям уголовным и исправительным». Преступления и проступки могут быть как умышленными, так и неумышленными (ст. 3). Однако ни по санкциям, ни по формам вины род и мера важности этих категорий правонарушений не конкретизировались. В разъяснениях Особого совещания Сената по ст. 1 значилось: «Слова “преступление” и “проступок”, употребляемые в различных статьях Уложения, не противопоставляются друг другу, так как закон не дает им значения строго определенных терминов и нередко употребляет их безразлично для обозначения всякого рода преступных деяний»[234].

Уголовное уложение 1903 г. приняло трехчленную категоризацию преступных деяний. Преступные деяния, за которые в законе определены как высшее наказание смертная казнь, каторга или ссылка на поселе ние, именовались тяжкими преступлениями. Преступные деяния, за которые в законе определено как высшее наказание заключение в исправительном доме, крепости или тюрьме, именовались преступлениями. Преступные деяния, за которые в законе определены как высшее наказание арест или денежная пеня, именовались проступками. Социальный критерий прежнего Уложения оказался исключенным. Зато четко формализованы категории преступлений по видам санкций.

В советский период первую категоризацию содержали Основные начала уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик 1924 г. Они различали две категории преступлений по их общественной опасности и конструкции санкций в статьях УК. Первая категория – «наиболее опасные, направленные против основ советского строя, установленного в Союзе ССР волею рабочих и крестьян». Вторая – «все иные». За первую категорию санкции конструировались с указанием на нижний предел, не подлежащий смягчению. В санкциях второй категории, напротив, указывались высшие пределы наказания.

В Основах 1958 г. категоризация преступлений на большие группы не была завершена. В первоначальной редакции Основ ее вовсе не содержалось. В 1970 г. в Основы была включена ст. 71, которая вводила понятие тяжкого преступления. В 1977 г. в Основы была включена ст. 431 о преступлениях, не представляющих большой общественной опасности. Республиканские УК до этого общесоюзного закона 1977 г. говорили о малозначительных преступлениях, дела о которых можно было передавать на рассмотрение товарищеских судов, и о преступлениях, не представляющих большой общественной опасности, виновные в которых взрослые лица могли быть переданы трудовым коллективам на поруки, а несовершеннолетние – в комиссии по делам несовершеннолетних. В научной и учебной литературе выделялись также менее тяжкие преступления.

Основы уголовного законодательства Союза ССР и республик 1991 г., не вступившие в силу из-за развала СССР, ввели отдельную норму о классификации преступлений. Статья 9 «Классификация преступлений» устанавливала:

(1) Преступления в зависимости от характера и степени общественной опасности подразделяются на не представляющие большой общественной опасности, менее тяжкие, тяжкие и особо тяжкие.

(2) К преступлениям, не представляющим большой общественной опасности, относятся умышленные преступления, за которые законом предусмотрено наказание в виде лишения свободы на срок не свыше двух лет или иное более мягкое наказание, а также преступления, совершенные по неосторожности, за которые законом предусмотрено наказание в виде лишения свободы на срок не свыше пяти лет или иное более мягкое наказание.

(3) К менее тяжким преступлениям относятся умышленные преступления, за которые законом предусмотрено наказание в виде лишения свободы на срок не свыше пяти лет, а также преступления, совершенные по неосторожности, за которые законом предусмотрено наказание в виде лишения свободы на срок свыше пяти лет.

(4) К тяжким преступлениям относятся умышленные преступления, за которые законом предусмотрено наказание в виде лишения свободы на срок не свыше десяти лет.

(5) К особо тяжким преступлениям относятся умышленные преступления, за которые законом предусмотрено наказание в виде лишения свободы на срок свыше десяти лет или смертная казнь.

При обсуждении проекта Основ, а также в теоретической модели УК (Общая часть) предлагалось именовать первую категорию преступлений уголовными проступками. В проекте Основ по всему тексту за словами «преступления, не представляющие большой общественной опасности» стояли в скобках слова «уголовный проступок».

Закладка:

Российский проект УК 1992 г., восприняв приведенную классификацию, восстановил термин дореволюционного Уложения «уголовный проступок» в характеристике преступлений первой категории, т. е. не представляющих большой общественной опасности, одновременно сузив их круг лишь деяниями, за которые по закону предусмотрены наказания, не связанные с лишением свободы[235].

Основанием классификации преступлений на четыре перечисленных группы выступают характер и степень их общественной опасности. Именно они определяют величину наказаний в санкциях уголовно-правовых норм. Ведущим критерием в характере общественной опасности преступлений закон признал вину. Поэтому неосторожные преступления отнесены к преступлениям, не представляющим большой общественной опасности, и к менее тяжким преступлениям. Тяжкие и особо тяжкие преступления – только умышленные деяния.

Зарубежный и отечественный опыт дает основание для терминологического обозначения мелких преступлений уголовными проступками. В большинстве УК государств мира уголовно-правовые деяния дифференцируются на две или три категории, и самые мелкие часто называются уголовными проступками[236]. Подобный терминологический подход имеет много достоинств. Совершившие уголовные проступки не имели бы судимости как следствия наказания. При конструкции Особенной части УК законодатель подходил бы более взвешенно к криминализации массовых, но мелких преступлений, с тем чтобы не вводить неэффективные, не применяемые на практике уголовные законы. В правовой статистике все уголовно-правовые деяния делились бы на две основные категории: преступления и уголовные проступки. Это значительно точнее отражало бы реальную совокупную общественную опасность преступности, чем уравнительная характеристика всех деяний как преступлений. Имеются и процессуальные доводы: дела об уголовных проступках могли бы единолично рассматривать мировые судьи.

Сегодня по УПК РФ (раздел XI) мировые судьи правомочны рассматривать дела о преступлениях с санкцией за них до трех лет лишения свободы. Аналогичные дела рассматривают и суды общей юрисдикции. Мировые судьи выносят также решения по делам об административных, гражданских, дисциплинарных и прочих проступках. Более важным представляется, как это было в дореволюционной России по Уставу о мировых судьях, преступления с санкцией до двух лет лишения свободы именовать уголовными проступками. Ответственность за уголовные проступки могла бы быть существенно снижена[237].

Весьма высокой общественной опасностью в условиях научно-технического прогресса стали обладать неосторожные преступления. Ныне неосторожная преступность – транспортная и экологическая, а также связанная с нарушением техники безопасности – наносит ущерб обществу и личности больший, чем умышленная преступность. Поэтому при обсуждении проектов Основ и УК вносились многочисленные предложения дополнить классификацию преступлений еще одной категорией – тяжкие неосторожные преступления. «К преступлениям, совершенным по неосторожности, повлекшим особо тяжкие последствия, относятся преступления, за которые законом предусмотрено наказание в виде лишения свободы на срок свыше восьми лет». Такое предложение не лишено смысла, но УК РФ 1996 г. не воспринял его.

Вследствие этого неосторожные преступления попали в категорию тяжких наряду с умышленными преступлениями, что крайне неудачно, ибо умышленные и неосторожные преступления существенно различаются по характеру общественной опасности. Значительно правильнее решали данный вопрос Основы уголовного законодательства Союза ССР и республик, не вошедшие в силу, и проект УК 1992 г. Они относили неосторожные преступления либо к первой категории деяний, не представлявших большой общественной опасности, либо ко второй – менее тяжких, если в санкциях за них предусматривалось наказание свыше пяти лет лишения свободы.

Статья 15 УК РФ подразделяет все преступления на четыре категории:

– небольшой тяжести (умышленные и неосторожные преступления с максимальной санкцией до двух лет лишения свободы);

– средней тяжести (умышленные преступления с максимальной санкцией до пяти лет лишения свободы и неосторожные – с санкцией свыше двух лет лишения свободы);

– тяжкие (умышленные и неосторожные преступления с максимальной санкцией до десяти лет лишения свободы);

– особо тяжкие (умышленные преступления с санкцией свыше десяти лет лишения свободы или более строгой).

Общим основанием категоризации преступлений названыхарактеристепень общественной опасности деяний. Последние конкретизированы формой вины и величиной санкций в виде максимального срока лишения свободы.

Винаисанкциислужат критериями классификации преступлений в подавляющем большинстве зарубежных кодексов. Так, УК Франции 1992 г. подразделяет все уголовно наказуемые деяния на три категории по материальному (социальному) критерию – их тяжести. Статья III–I устанавливает: «Преступные деяния классифицируются в соответствии с их тяжестью на преступления, проступки и нарушения». Тяжесть преступных деяний при категоризации в УК Франции конкретизируется формой вины и санкциями. Преступления – только умышленные деяния, за которые в санкциях предусмотрено пожизненное либо срочное заточение. Преступность неосторожных деяний должна специально оговариваться. Максимальные санкции за них – в виде тюремного заключения до десяти лет. Нарушения – умышленные и неосторожные деяния, наказуемые по закону штрафом, лишением либо ограничением прав.

Федеральный УК США 1948 г. предусматривает трехчленное деление преступлений. Пункт I гл. I «Классификация посягательств» гласит: «Безотносительно к тому, что каким-либо актом Конгресса может быть установлено иное: 1) любое посягательство, караемое смертной казнью или тюремным заключением более одного года, является фелонией; 2) любое другое посягательство является мисдиминором; 3) любой мисдиминор, наказание за который не превышает тюремного заключения сроком на шесть месяцев или штрафа на сумму 500 долларов или назначаемых одновременно, является мелким посягательством (petty ofence)». Как видим, американский федеральный законодатель избрал наиболее элементарный формализованный критерий категоризации посягательств – суровость санкций.

Что такое характер и степень общественной опасности преступлений, о которых говорит ст. 15 УК РФ?Характер общественной опасности –это ее содержательная сторона, отражающая главным образом однородность либо разнородность деяний. Характер общественной опасности формируют четыре подсистемы элементов преступления. Во-первых, объект посягательства. Родовые объекты, по которым классифицируются разделы и главы Особенной части УК, определяют характер общественной опасности преступлений, деля их на однородные и разнородные. Так, однородны преступления против жизни. Они очевидно не имеют сходства по содержанию с государственными или экономическими преступлениями. Во-вторых, на характер преступлений оказывает воздействие содержание преступных последствий – экономических, физических, дезорганизационных, социально-психологических и пр. В-третьих, форма вины – умышленная либо неосторожная – разводит эти преступления по двум группам. Наконец, в-четвертых, общественную опасность формируют способы совершения преступлений – насильственные либо без насилия, обманные либо без этих признаков, групповые либо индивидуальные, с использованием должностного положения либо без этого, с применением оружия либо невооруженные.

Степень общественной опасностипредставляет собой количественную выраженность элементов состава преступления. Более всего степень общественной опасности варьируется в зависимости от причиненного вреда объектам посягательства – личности, обществу, государству. Затем на нее влияют субъективные элементы – степень вины (предумысел, внезапно возникший умысел, грубая неосторожность), а также степень низменности мотивации деяния и его целенаправленности. Опасность способов посягательств также определяет количественно степень общественной опасности: совершено преступление, например группой без предварительного сговора либо со сговором, организованной группой либо преступным сообществом. Иными словами, соотношение характера и степени общественной опасности суть взаимодействие качества и количества таковой. Степень общественной опасности количественно варьирует опасность компонентов характера общественной опасности в каждом составе.

В Особенной части УК 1996 г. 32,8 % составов относятся к первой категории преступлений небольшой тяжести, 34,2 % – к преступлениям второй категории (средней тяжести), 23 % – к третьей категории тяжких преступлений и 10 % – к четвертой категории особо тяжких преступлений. Таким образом, более двух третей преступлений приходится на преступления небольшой и средней тяжести. При этом более трети составов преступлений средней тяжести имеют максимальную санкцию до трех лет лишения свободы. Немалая часть из них вполне могла бы быть отнесена к числу преступлений небольшой тяжести с санкцией до двух лет лишения свободы.

Закладка:

Каковозначениекатегоризации преступлений? Прежде всего она обращена к законодателю, обязывая его учитывать классификацию преступлений приконструированииуголовно-правовых институтов и норм. Так, в Общей части УК ответственность за приготовление к преступлениям установлена с учетом классификации преступлений. Сроки давности, по истечении которых лицо не привлекается к ответственности, также поставлены в зависимость от категоризации преступлений. Категоризация преступлений значима для определения обратной силы уголовных законов. В Особенной части УК классификация преступлений принимается в расчет при дифференциации составов преступлений на простые, квалифицированные, привилегированные. Санкции, которые определяет законодатель за каждое преступление, также не могут избираться вне зависимости от категоризации преступлений[238].

Классификация преступлений выступает первым и основнымкритерием индивидуализации наказания(см. ст. 60 УК). В судебной практике классификация преступлений ориентирует суды как при квалификации преступлений, так и при избрании конкретного наказания, а также при решении вопросов об освобождении от уголовной ответственности и наказания. Например, освобождение от уголовной ответственности в связи с деятельным раскаянием (ст. 75 УК), в связи с примирением с потерпевшим (ст. 76 УК), в связи с изменением обстановки (ст. 80 УК) допускается лишь для лиц, совершивших преступления небольшой и средней тяжести.

§ 5. Преступления и аморальные поступки

Сфера аморальных поступков шире, чем всех правонарушений, включая криминальные. В идеальной правовой системе каждое правонарушение аморально, но не наоборот. Целый ряд аморальных поступков никогда по своей сути не может оканчиваться в правовом поле, например поступки в области любви и дружбы. Еще К. Маркс отмечал: «Если бы брак был основой семьи, он так же не являлся бы предметом законодательства, как, например, дружба»[239].

Проблема «уголовное право и мораль» достаточно сложна, динамична и многоаспектна. В 80-х годах прошлого столетия, с начала «перестройки», нравственность российского общества энергично «дрейфовала» в сторону бездуховной вестернизации. Оказались легализованными аморальные поступки, которые совсем недавно признавались грубо неэтичными, правонарушительными, даже преступными, в деловых, семейно-бытовых и иных межличностных отношениях. В ответ на это 90-е годы ознаменовались принятием целого ряда кодексов корпаративной (деловой) этики: предпринимателей, адвокатов, нотариусов, судей, строителей и т. д.

Тенденция формализации моральных норм в кодексах весьма похвальна[240]. В них с достаточной основательностью прописаны правила делового поведения, содержатся санкции за их нарушение, называются органы соответствующих корпоративных сообществ, которые вправе их применять.

Междупреступлениемиаморальными поступкамисоотношение таково: всякое преступление безнравственно, но не наоборот. Нравственные нормы служат своеобразным потолком норм о преступлениях, поэтому иногда они используются для толкования уголовных законов в правоприменительной практике и служат ориентиром для законодателя при криминализации или декриминализации деяний. Например, оскорблением считается умышленное унижение чести и достоинства личности, выраженное в неприличной форме. Какая форма в конкретном случае является неприличной – помогают определить моральные нормы.

Преступление и аморальный поступок различаются по объекту нарушения, общественной опасности, противоправности. Объекты аморальных поступков намного шире объектов преступлений. Имеются та кие формы межличностных отношений, которые регулируются исключительно нравственностью, например любовь, дружба.

Преступление – всегда деяние. Аморальными же могут считаться не только поведение, но и образ мыслей, их высказывание.

Аморальные поступки всегда значительно менее антисоциальны, нежели преступления. Как правило, вред от аморальных поступков имеет социально-психологическое содержание: унижение чести и достоинства, самолюбия личности, подрыв деловой репутации. Смежными с аморальными поступками выступают преступления в области семейно-брачных и сексуальных отношений, в сфере общения, медико-биологических вмешательств. Глава 25 УК носит название «Преступления против здоровья населения и общественной нравственности». Непросто провести грань между аморальными и преступными надругательствами над местами захоронения, могильными сооружениями или кладбищенскими зданиями (ч. 1 ст. 244 УК). Квалифицированный состав не будет вызывать осложнений при его применении, ибо в нем четко обрисованы отягчающие элементы состава: группа, расовые, национальные, религиозные мотивы вражды либо ненависти в отношении сооружений, посвященных борьбе с фашизмом, насилие либо угроза насилия. Это лишний раз подтверждает, что без указания в законе криминообразующих признаков общественную опасность преступлений далеко не всегда можно сопоставить с асоциальностью проступков.

Четкое различие между преступлениями и аморальными поступками проходит также по признаку противоправности. Если преступления всегда запрещены уголовным законом, то аморальные поступки либо вообще нормативно не регулируются, либо представлены в этических кодексах без санкций за их совершение. К примеру, Кодекс профессиональной этики журналиста 1994 г. не содержит санкций за нарушение нравственных правил при осуществлении журналисткой деятельности и не называет орган, принимающий такие санкции[241]. Отсутствуют санкции и в Этическом кодексе депутата Мосгордумы 2005 г.

Большинство моральных кодексов регламентируют лишь профессионально-деловую сферу отношений, не затрагивая семейно-бытовой стороны. Положительной чертой Кодекса судейской этики 2004 г. является то, что он предусматривает санкции в виде предупреждения и досрочного прекращения полномочий судьи не только за нарушения профессиональной, служебной этики, но и за аморальные поступки в семье и быту. В частности, п. 6 гл. 3 гласит, что «судья должен избегать любых личных связей, которые могут причинить ущерб репутации, затронуть его честь и достоинство».

Принципы уголовного законодательства вобрали в себя основные нравственные постулаты, выработанные человечеством за его многовековую жизнедеятельность.

В качестве примера соотношения аморальных поступков, непреступных правонарушений и преступлений можно привести поведение в сфере семейных отношений. Статья 38 Конституции РФ устанавливает обязанности родителей по воспитанию детей, а детей – по заботе о родителях. Нарушение педагогических и нравственных правил во взаимоотношениях между детьми и родителями, например неконтактность, эмоциональное безразличие, немилосердность, вызывают нравственное осуждение. Уклонение от родительских обязанностей по содержанию детей является правонарушением, запрещенным под угрозой лишения родительских прав семейным законодательством. Уклонение от уплаты алиментов на содержание родителей представляет собой гражданское правонарушение. Злостное же уклонение от уплаты алиментов на содержание детей и родителей образует состав преступления.

Моральная и уголовная ответственность могут сочетаться, поскольку, как отмечалось, все преступления аморальны. Поэтому совершение преступления влечет за собой и уголовную ответственность, и моральную в виде порицания, отчуждения, выражения презрения и т. д. со стороны коллективов, членов семьи, общественной организации, соседей.

В последние годы в различных государствах мира разгорелась дискуссия о допустимости медико-биологического экспериментирования над людьми в виде переноса ядер клеток при создании человеческого эмбриона с целью клонирования (создания генетических копий) людей. Пока не удалось четко сформулировать моральные нормы в генной инженерии. Клятва Гиппократа для этого носит слишком обобщенный характер.

Закладка:

Человеконенавистнические исследования над людьми в концентрационных лагерях во времена фашизма вызвали принятие Нюрнбергского кодекса, содержащего правила экспериментов над людьми. В соответствии с этим документом подопытный человек должен в обязательном порядке выразить свое согласие на эксперимент в отношении него. Эксперименту надлежит преследовать социально полезные цели, удовлетворять морально-этическим и юридическим нормам. Нюрнбергский кодекс дополнялся в 1964 г. Хельсинкской декларацией и в 1975 г. Токийскими рекомендациями медицинской ассоциации. В результате разрешается экспериментирование над людьми в разумных пределах и с согласия подопытного лица. Ответственность за последствия эксперимента возлагается на экспериментатора, а не на давшее согласие на эксперимент лицо. Пока суд да дело Сенат США всерьез начал обсуждать законопроект, устанавливающий наказание до десяти лет тюремного заключения и штраф до 250 тыс. долларов за перенос ядер клеток при создании человеческого эмбриона. Позиция американского законодателя небесспорна. Но она показывает, как чисто моральные нормы могут быть переведены в форму уголовно-правового запрета.

Происходит и обратный процесс: преступления декриминализируются, переводятся в аморальные поступки. Например, УК 1996 г. декриминализировал заведомое поставление другого лица в опасность заражения венерическим заболеванием. Теперь это аморальный поступок. Применительно же к ВИЧ-инфекции (заведомое поставление в опасность заражения другого лица) позиция законодателя не изменилась – это преступление. УК 1960 г. декриминализовал, переведя в аморальный поступок, так называемый самоаборт, т. е. произведение самой себе беременной женщиной аборта. Таким образом, преступления отличаются от аморальных поступков: а) по общему объекту, более узкому и менее разнообразному, чем в сфере морали; б) по антисоциальности, которая в преступлениях наивысшая и именуется общественной опасностью, а в безнравственных поступках – минимальная и называется аморальностью; в) внутри общественной опасности ведущим разграничительным элементом выступает вред (ущерб) охраняемым интересам личности, общества, государства; г) среди других криминообразующих признаков, которые позволяют провести границу между преступлениями и аморальными поступками, УК предусматривает низменную мотивацию, опасные способы совершения деяний, в том числе групповой, с применением насилия и т. п.

§ 6. Преступления и иные правонарушения

Для уяснения природы преступлений существенное значение имеет вопрос об их отграничении не только от аморальных поступков, но и от иных видов правонарушений. Являясь разновидностью правонарушений, преступления обладают общими чертами, известными всем видам противоправных деяний. Вместе с тем для них характерны присущие только им признаки и свойства, которые отражают сущностные отличия преступлений от гражданско-правовых деликтов, административных, дисциплинарных и иных правонарушений[242]. Без учета отличий преступных видов противоправного поведения от иных правонарушений невозможно составить полное представление о сущности и неотъемлемых признаках преступления.

Вопросы теории и практики отграничения преступлений от иных видов правонарушений уже давно привлекают к себе внимание исследователей. Однако несмотря на значительный объем имеющейся по данной теме литературы многие ее аспекты, в том числе и общетеоретического порядка, до сих пор остаются нерешенными. Это тем более удивительно, что все исследователи, по существу, основывают свои выводы на едином методологическом подходе, согласно которому любое правонарушение необходимо оценивать, прежде всего, по его социальной значимости[243].

Учитывая, чтосоциальная значимостьв качестве главного признака правонарушения используется в законодательстве как первооснова юридической градации преступлений и проступков, а также то, что в зависимости от нее определяются иные признаки правонарушений (противоправность, виновность, наказуемость), можно было бы предположить достаточно унифицированный подход исследователей к критериям разграничения преступлений и проступков. Но в действительности дело обстоит не так. Единство взглядов на оценку социальной значимости преступлений и проступков отсутствует, и, как следствие, в юридической литературе далеко неоднозначно решается вопрос о критериях разграничения преступлений и иных правонарушений.

Одни ученые полагают, что преступлениякачественноотличаются от проступков тем, что первым присуще такое свойство, как общественная опасность, а вторым – нет. При этом они исходят из того, что уголовное законодательство (ст. 14 УК) прямо именует преступление общественно опасным деянием, чего нельзя сказать о законодательстве об иных видах юридической ответственности, которое, по их мнению, свидетельствует лишь о вредности лежащих в их основании проступков[244].

В противовес им значительное число авторов считает, что все правонарушения по своему характеру являются общественно опасными деяниями и поэтому преступления и проступки следует отграничивать друг от другапо степениобщественной опасности: проступки менее общественно опасны, чем преступления[245].

Своеобразную позицию в данном вопросе занимает Д. Н. Бахрах. Анализируя административные правонарушения, он придерживается того мнения, что одни проступки могут достигать степени общественной опасности, а другие (и их большинство) характеризуются только общественной вредностью, так как реально не причиняют и не способны причинить ущерб общественным отношениям[246]. Высказывалась и такая точка зрения, согласно которой проступки не следует рассматривать ни сквозь призму общественной опасности, ни сквозь призму вредности. Так, Б. М. Лазарев включает в понятие проступка только такие признаки, как противоправность и виновность деяния, уже в силу наличия которых они вносят дезорганизацию в общественные отношения и препятствуют достижению целей правового регулирования[247]. С ним отчасти солидарен Б. В. Яцеленко, который полагает, что отличительным признаком преступлений от иных правонарушений является характер противоправности[248].

Наличие указанных теоретических противоречий в оценке социальной значимости и материальных признаков преступлений и проступков отрицательно сказывается на выработке единой терминологии, используемой в науке права и юридических актах, осложняет правотворческую и правоприменительную практику. А проистекают они из того, что нередко противоречивые выводы о критериях разграничения проступков и преступлений основываются на анализе ограниченных совокупностей норм уголовного, административного, гражданского и иных отраслей права, в полной мере не учитывают их системные качества, обусловленные объективным тяготением друг к другу различных видов отклоняющегося поведения. И как следствие этого, большинство позиций не принимают во внимание необходимость системного анализа норм законодательства об ответственности за различные виды правонарушений.

Учитывая отмеченные обстоятельства, представляется целесообразным при определении критериев отграничения преступлений и про ступков не останавливаться на исследовании отдельных норм, отражающих частные моменты, а руководствоваться принципиальной позицией законодательства, уяснение которой возможно только при условии комплексного подхода к содержащейся в правовых предписаниях интерпретации социальной значимости различных правонарушений. Подобный взгляд на проблему позволяет акцентировать внимание на следующих основных моментах, имеющих первостепенное значение для решения вопроса об отличительных материальных признаках преступлений и других правонарушений.

Во-первых, следует особое внимание уделить анализу отправных (фундаментальных) положений уголовного закона. Так, в ст. 1 УК сказано, что уголовное законодательство определяет, какие опасные для личности, общества или государства деяния признаются преступлениями. Эта норма имеет важное значение для уяснения мнения законодателя о социальной природе преступлений и проступков. Из нее же вытекает, что общественная опасность присуща не только преступным деяниям. В ч. 1 ст. 14 УК РФ преступлением признается виновно совершенное общественно опасное деяние, запрещенное уголовным законодательством под угрозой наказания. Отсюда следует, что понятие «общественно опасное деяние» шире понятия «преступление» и, соответственно, есть общественно опасные деяния, не запрещенные уголовным законом, т. е. не являющиеся преступлением. Тем самым уголовное законодательство допускает наличие такого признака, как общественная опасность, не только у преступлений, но и у других правонарушений.

Закладка:

Во-вторых, важно иметь в виду, что, хотя законодательство прямо не характеризует иные правонарушения в качестве общественно опасных, оно, тем не менее, и не исключает такой их оценки. Так, несмотря на то, что согласно ст. 2.1 КоАП РФ административным правонарушением признается противоправное, виновное действие (бездействие) физического или юридического лица, за которое КоАП РФ или законами субъектов Российской Федерации об административных правонарушениях установлена административная ответственность, это вовсе не означает отсутствия у данного вида правонарушений общественной опасности. Более того, если обратиться к ст. 1.2 КоАП РФ, в соответствии с которой задачами законодательства об административных правонарушениях являются защита личности, охрана прав и свобод человека и гражданина, охрана здоровья граждан, санитарно-эпидемиологического благополучия населения, защита общественной нравственности, охрана окружающей среды, установленного порядка осуществления государственной власти, общественного порядка и общественной безопасности, собственности, защита законных экономических интересов физических и юридических лиц, общества и государства от административных правонарушений, следует признать, что даже простое перечисление объектов административных правонарушений не может не указывать на их общественную опасность[249].

Все это свидетельствует о том, что законодательство фактически признает общественную опасность административных правонарушений, но при этом оставляет открытым вопрос о ее количественных параметрах в сравнении с преступным поведением. Частичный ответ на него содержится в ч. 2 ст. 14 УК, устанавливающей, что не является преступлением действие (бездействие), хотя формально и содержащее признаки какого-либо деяния, предусмотренного УК РФ, но в силу малозначительности не представляющее общественной опасности. В связи с этим в юридической литературе не без основания отмечается, что такие деяния являются недостаточно общественно опасными (малозначительными) именно с уголовно-правовой точки зрения, что не позволяет рассматривать их в качестве преступлений[250], но не исключает постановки вопроса об их административной, гражданской, или иной противоправности.

В-третьих, при анализе действующего законодательства об уголовной и иных видах юридической ответственности нельзя не учитывать, что все они, вместе взятые, образуют однопорядковые виды правовой ответственности, между которыми нет и не может быть правовой стены. Даже если законодатель декриминализирует значительную часть деяний, то и тогда сохранятся такие, которые будут находиться на стыке между преступлением и проступком. При этом очевидно, что такое положение было бы принципиально невозможным, если бы преступления и проступки как фактические основания ответственности не обладали единым материальным признаком – общественной опасностью. Не случайно ч. 3 ст. 2.1 КоАП РФ предусматривается, что привлечение к административной или уголовной ответственности физического лица не освобождает от административной ответственности за данное правонарушение юридическое лицо. Тем самым действующее законодательство допускает, что одно и то же деяние может при определенных обстоятельствах вызывать наступление уголовной (для физических лиц) и административной (для юридических лиц) ответственности, вследствие чего общественная опасность преступлений и проступков получает еще одно наглядное подтверждение.

Суммируя изложенное, можно сделать вывод, что в действующем законодательстве последовательно отражается общественная опасность преступлений и проступков, но при этом со всей очевидностью проводится мысль о том, чтостепеньих общественной опасностинеоднозначна.Именно ее следует учитывать в первую очередь, когда речь идет об отграничении преступлений от других видов правонарушений, вследствие чего им, вне всяких сомнений, соответствует бо́льшая степень общественной опасности, которая, достигая определенной критической массы, и сигнализирует о преступном характере противоправных деяний, запрещенных уголовным законом.

Признание общественной опасности обязательным качеством (хотя и в различной степени) всех правонарушений отнюдь не означает размывания границ между преступлениями и проступками. Напротив, оно лишь означает, что такое признание, как справедливо отмечает О. Э. Лейст, должно сопровождаться дальнейшей конкретизацией этого качества по степени общественной опасности правонарушения, характеру его последствий, которые объективно требуют для своего устранения различных форм государственно-принудительного вмешательства. А это обстоятельство, в свою очередь, обусловливает настоятельную необходимость при установлении правовых запретов в отношении всего многообразия общественно опасных посягательств дифференцировать их юридическую природу в зависимости от объема общественной опасности, присущего конкретным видам отклоняющегося поведения. И в первую очередь это находит проявление в особом характере противоправности преступлений и проступков, который выстраивается с учетом уровня общественной опасности тех или иных деяний.

Различие противоправностипреступлений и проступков, прежде всего, означает, что если первые запрещаются только федеральными законами, то вторые – и федеральными законами, и законами субъектов Российской Федерации (административные правонарушения), и даже уставами муниципальных образований (конституционные проступки). Помимо этого важно учитывать, что противоправность административных и дисциплинарных проступков может вытекать из подзаконных актов как государственных, так и муниципальных органов власти, а в отношении гражданско-правовых деликтов она может быть следствием нарушения не нормы права, а условий договора. Заметим также, что если противоправность преступлений не допускается по аналогии закона (ст. 3 УК), то применительно к такому виду правонарушений, как дисциплинарные проступки, она, напротив, в большинстве случаев имеет характер юридической аналогии, так как законодательство практически не содержит упоминаний о конкретных видах (составах) дисциплинарных правонарушений.

Следует указать на существующиеразличияи применительно квиновностикак обязательному признаку преступлений и иных правонарушений. Для преступных посягательств характерно, что форма вины имеет, как правило, юридическое значение. В зависимости от нее могут выстраиваться различные составы умышленных и неосторожных преступлений, определяться вид и размер наказания. В отношении же проступков (административных, дисциплинарных и др.) она не только не влияет на квалификацию содеянного, но и нередко не может быть учтена даже при выборе меры принудительного воздействия на нарушителя. Отметим также, что если универсальность виновности как обязательного признака преступлений никем не подвергается сомнению, то применительно к гражданско-правовым нарушениям в юридической литературе допускается постановка вопроса об усеченном характере оснований гражданско-правовой ответственности[251], предполагающем отсутствие виновности в качестве необходимого признака, лежащего в основании правонарушения.

Наказуемостьпреступлений и других правонарушений также характеризуется принципиальными отличиями. Во-первых, если наказуемость преступления может быть реализована в течение довольно продолжительного времени, исчисляемого годами (ст. 78 УК), то наказуемость административных проступков, например, утрачивает свое юридическое значение, как правило, по истечении двух месяцев с момента совершения правонарушения (ст. 4.5 КоАП РФ). Во-вторых, последствием применения наказания за преступление является судимость, которая ни при каких условиях не может быть результатом других правонарушений, для которых характерно наступление наказанности лица, совершившего административное или дисциплинарное нарушение. В-третьих, судимость отличается дифференциацией ее сроков в зависимости от видов преступлений, следствием которых она является, в то время как административная наказанность проступков имеет унифицированный характер, не зависящий от категории административного правонарушения, вследствие чего лицо, которому было назначено административное наказание за совершение административного правонарушения, во всех случаях считается подвергнутым такому наказанию в течение одного года со дня окончания исполнения назначенного наказания (ст. 4.6 КоАП РФ).

Отмеченные отличия позволяют достаточно легко и свободно ориентироваться в вопросах отграничения преступлений от правонарушений, особенно в тех случаях, когда речь идет о запрете и наказуемости тех или иных противоправных деяний, предусмотренных соответственно только нормами уголовного, административного или гражданского права. Однако при совершении деяний, посягающих на общественные отношения, защищаемые и уголовными, и административными, и иными юридическими санкциями, уяснение и практическое использование критериев отграничения преступлений от проступков становится нередко весьма затруднительным[252]. Наиболее остро это затрагивает разграничение преступлений и административных правонарушений, поскольку уголовная и административная ответственность имеют в наибольшей степени взаимообусловленный и взаимодобавляющий характер в механизме правового регулирования ответственности за противоправное поведение и нередко дополняют друг друга в борьбе с конкретными правонарушениями. В подобных случаях для того чтобы провести разделительную линию между преступлением и административным проступком, необходимо опираться на конкретные индивидуализированные их признаки, отраженные в законодательстве и свидетельствующие о природе совершенного деяния, характере его противоправности и наказуемости.

Закладка:

Как показывает анализ уголовного и административного законодательства, основным показателем, позволяющим отграничивать преступления от смежных с ними проступков, являетсяпричиненный вред. Именно вред или его величина дают возможность оценить степень общественной опасности совершенного деяния и отнести его к преступлению, в отличие от административного правонарушения, которое, как правило, не связано с реальным причинением материального или иного ущерба. Так, нарушение правил техники безопасности или иных правил охраны труда, совершенное лицом, на котором лежали обязанности по соблюдению этих правил, если это повлекло по неосторожности наступление тяжкого вреда здоровью человека либо смерть потерпевшего, является преступлением и влечет ответственность по ст. 143 УК. Однако те же действия (бездействие), не повлекшие за собой указанных последствий, не могут быть приравнены к преступлению, а влекут только административную ответственность (ст. 5.27 КоАП РФ).

Достаточно распространенным критерием разграничения преступлений и административных проступков являются такжеспособыисредствасовершения правонарушений. При этом о преступной степени общественной опасности и соответственно уголовной наказуемости деяния могут свидетельствовать прямо указанные в законе наиболее опасные варианты, методы и приемы его совершения по сравнению со способами, характеризующимися меньшей агрессивностью и антисоциальной направленностью и присущими административным правонарушениям. В частности, незаконная охота расценивается как преступление и влечет соответствующую ответственность, если она совершена с применением механического транспортного средства или воздушного судна, взрывчатых веществ, газов или иных способов массового уничтожения птиц и зверей (ч. 1 ст. 258 УК). Если же нарушение правил охоты при прочих равных условиях не было сопряжено с подобными действиями, оно образует состав административного правонарушения (ст. 8.37 КоАП РФ).

Отграничивая преступления от административных проступков, следует учитывать и то, что посягательство на общественные отношения, охраняемые совместными усилиями норм уголовного и административного права, может быть разноплановым с точки зрения механизма причинения им вреда. Оно может быть как избирательным, так и протекать путем воздействия на все элементы общественных отношений, к числу которых относятся участники, их связи, деятельность и материальные вещи (предметы)[253]. В связи с этим не вызывает сомнения тот факт, что когда имеет место посягательство на совокупность элементов общественного отношения, то это признак преступления, а когда причиняется вред только одному из них – уместно говорить об административном правонарушении. Этим критерием можно руководствоваться применительно к соотношению деяний, предусмотренных ст. 156 УК и ст. 5.35 КоАП РФ. Неисполнение или ненадлежащее исполнение обязанностей по воспитанию несовершеннолетнего родителем или иным лицом, на которое возложены эти обязанности, а равно педагогом или другим работником образовательного, воспитательного, лечебного либо иного учреждения, обязанного осуществлять надзор за несовершеннолетним, если это деяние соединено с жестоким обращением с несовершеннолетним, является преступлением и влечет уголовную ответственность. В случае же отсутствия жестокого обращения с несовершеннолетним такое деяние может рассматриваться только в качестве административного проступка.

Среди критериев разграничения преступлений и административных правонарушений в юридической литературе упоминается исистематичностьсовершения противоправных деяний. Так, В. Д. Ларичев, исследуя вопросы уголовной ответственности за нарушение налогового законодательства, делает вывод, что ответственность по ст. 199 УК должна наступать не только тогда, когда уклонение от уплаты налогов с организаций было связано с крупным размером, но и когда крупный размер ущерба государственным интересам был причинен неоднократным умышленным уклонением от уплаты налогов, хотя в каждом отдельном случае размер неуплаченного налога не являлся крупным и не превышал оговоренный в уголовном законодательстве предел[254]. Не возражая против того, что систематичность в этом случае может иметь значение критерия разграничения преступления и проступка, заметим, однако, что в упомянутом случае она играет отнюдь не первостепенную роль, поскольку о преступном характере такого протяженного во времени деяния, слагающегося из нескольких эпизодов, однозначно может свидетельствовать только умысел виновного, направленный именно на уклонение от уплаты налогов в крупном размере. Если же подобный умысел отсутствует, то никакая систематичность не будет превращать отдельные совершенные деяния в преступление, а ответственность за них в каждом случае будет наступать по ст. 122 НК РФ.

Конец ознакомительного фрагмента.

Сноски

См.:Даль В.Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 4. М., 1991. С. 467.

Отдельные исследователи данным термином обозначают еще и соответствующую отрасль законодательства, а также учебную дисциплину (см.:Пудовочкин Ю. Е., Пирвагидов С. С. Понятие, принципы и источники уголовного права. СПб., 2003.С.31; Курс уголовного права. Общая часть. Т. 1: Учение о преступлении. М., 2002. С. 2).

См.:Звечаровский И. Э.Современное уголовное право России. СПб., 2001. С. 8.

Подробнее о нормах уголовного права см.:Филимонов В. Д. Нормы уголовного права. СПб., 2004.

См., напр.:Таганцев Н. С.Русское уголовное право. Лекции. Часть общая. Т. 1. М., 1994. С. 16;Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. Часть Общая. СПб., 1905. С. 10–13;Жижиленко А. А. Наказание. Пг., 1914. С. 3–11.

См.:Коняхин В. П. Теоретические основы построения Общей части российского уголовного права. СПб., 2002. С. 138; См. также:Кленова Т. В. Основы теории кодификации уголовно-правовых норм. Самара, 2001.

См.:Мокринский С. П. Система и методы науки уголовного права//Вестник права. 1906. Кн. 3. С. 21–53.

Наумов А. В.Обновление методологии науки уголовного права//Сов. государство и право. 1991. № 12. С. 23.

Советское уголовное право. Часть Общая. М., 1952. С. 15.

Малинова И. П. Философия правотворчества. Екатеринбург, 1996. С. 27.

Романов А. К. Уголовно-правовое регулирование общественных отношений. М., 1992. С. 74.

Керимов Д. А. Философские основания политико-правовых исследований. М., 1986. С. 33.

Закладка:

Советское уголовное право. Часть Общая. М., 1952. С. 15.

Малинова И. П. Философия правотворчества. Екатеринбург, 1996. С. 27.

Романов А. К. Уголовно-правовое регулирование общественных отношений. М., 1992. С. 74.

Керимов Д. А. Философские основания политико-правовых исследований. М., 1986. С. 33.

Загородников Н. И., Сахаров А. Б.Социальное обновление советского общества и проблемы уголовного права // Методолгические проблемы уголовно-правового регулирования. М., 1991. С. 70.

Ковалев М. И.Советское уголовное право. Курслекций. Свердловск,1971.Вып. 1. С.82.

Мид Дж.Психология пунитивного правосудия // Американская социологическая мысль. М., 1994. С. 249.

См.:Усс А. В. Социально-интегративная роль уголовного права. Красноярск, 1993.

См.:Разгильдиев Б. Т. Задачи уголовного права Российской Федерации и их реализация. Саратов, 1993. С. 20. –В последнее время отдельные авторы стали выделять и иные функции уголовного права, в частности предупредительную и воспитательную (см.:Тимохин С. Ю. Функции, задачи и цели уголовного права: проблемы соотношения. Автореф. дис. … канд. юрид. наук. Владивосток, 2002).

В. Д. Филимонов охранительную функцию с учетом ее социальной направленности делит на два вида: функцию предупреждения преступлений и их общественно опасных последствий (предупредительная функция) и функцию восстановления порядка общественных отношений, нарушенного совершением преступлений (восстановительная функция) (см.:Филимонов В. Д. Охранительная функция уголовного права. СПб., 2003. С. 60).

Галиакбаров Р. Р. Совершение преступления группой лиц. Омск, 1980. С. 16.

Ковалев М. И. Указ. соч. С. 24

Прохоров В. С., Кропачев Н. М., Тарбагаев А. Н.Механизм уголовно-правового регулирования. Красноярск, 1989. С. 44; см. также:Кропачев Н. М. Уголовно-правовое регулирование. Механизм и система. СПб., 1999;Кропачев Н. М., Прохоров В. С. Механизм уголовно-правового регулирования: уголовная ответственность. СПб., 2000;Денисова А. В., Малков В. П.Уголовно-правовые рассогласования: отраслевой и межотраслевой аспекты. Казань, 2006. С. 30.

См.:Яцеленко Б. В. Сущность уголовного права. М., 1995. С. 26.

См.:Максимов Г. В. Цель в уголовном праве. Ульяновск, 2002. С. 73.

См.:Миньковский Г. М., Ревин В. П., Баринова Л. В. Концепция проекта Федерального закона «Об основах предупреждения преступлений» // Государство и право. 1998. № 3. С. 43–49.

См.:Кант И. Критика чистого разума. М., 1994. С.497.

См.:Бэкон Ф. Соч. Т. 2. М., 1972. С. 46.

Наумов А. В. Российское уголовное право. Общая часть. Курс лекций. М., 1996. С. 29.

Таганцев Н. С. Указ. соч. С.18.

Ракитов А. И. Историческое познание: системно-гносеологический подход. М., 1982.

Копнин П. В. Диалектика как логика и теория познания. М., 1973. С. 88.

Подробнееобэтом см.: Философия уголовного права. СПб., 2004;БагининВ. А.Философия права и преступления. Харьков, 1999;Поздняков Э. А. Философия преступления. М., 2001;Панченко П. Н. Философия уголовного права: круг проблем, предпочтения, интересы // Актцальные проблемы философии права. Нижний Новгород, 2006.

В самых первых главах Ветхого Завета, Первой книге Моисеевой, говорится о нарушении первыми людьми на Земле, Адамом и Евой, запрета есть плоды с деревьев в раю (глава 3), а затем, в главе 4, – об убийстве, совершенном их сыном Каином.

Так, в Древнем Риме уголовное законодательство формировалось под влиянием философских, политических и других воззрений на преступление и наказание. Одновременно римляне многое постигали на практике. При этом высокие принципы провозглашались ими применительно к лицам, имеющим права римского гражданства, но не к рабам. И такие принципы нередко цинично предавались забвению в угоду практическим интересам тех лиц, которые их озвучивали. Позднее, до конца XV в., уголовно-правовые учения находились в полной зависимости от церкви.

Познышев С. В.Основные начала науки уголовного права. М., 1912.С. 10.–Вэтой книге автор подробно анализирует историю классической школы уголовного права.

См.:Познышев С. В. Указ. соч. С. 12–16;Таганцев Н. С.Русское уголовное право. Т. 1, 1902;Казмер М. Э. Социологическое направление в русской дореволюционной правовой мысле. Рига, 1983.

Ferri. La sociologie criminelle. Paris, 1905. P. 42.

См.:Чубинский М.П. Курс уголовной политики. СПб., 1912. С. 245.

См.:Ломброзо Ч.: 1) Новейшие успехи науки о преступнике. СПб., 1892; 2) Преступный человек. М., СПб., 2005.

См.:Дриль Д.Малолетние преступники. Т. 1–2. 1884, 1888; Психофизические типыв их отношенииспреступностьюиееразновидностями. 1890;Преступностьипреступники. М., 1895;Минцлов.Особенности класса преступников. СПб., 1881. С. 216.

Кетле А. Человек и развитие его способностей, или Опыт общественной физики. СПб., 1865. С. 5–7.

Уэда Кан. Преступность и криминология в современной Японии. М., 1989. С. 23–26.

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 2. С. 361.

Garofalo. La Criminologie. Paris, 1895. С. 177 и др.

Важно правильно оперировать терминами «криминогенный», «антикриминогенный», «криминальный». В частности, нередко говорят о «криминогенной обстановке», но имеют в виду состояние преступности. Правильнов этом случае говорить о «криминальной обстановке».

См.: Криминология. М., 1966. С. 25–29.

Шур Э. М. Наше преступное общество. М., 1977. С. 257.

Результаты криминологических исследований систематически публикуются (см., например: Преступность в России начала XXI века и реагирование на нее. М., 2004;Долгова А. И. Преступность, ее организованность и криминальное общество. М., 2003;Лунеев В.В.Преступность XX века: мировые, региональные и российские тенденции. М.,2005).

Схема механизма преступного поведения разработана академиком В. Н. Кудрявцевым (см.:Кудрявцев В. Н. 1) Причинность в криминологии. М., 1968; Механизм преступного поведения. М., 1981; 2) Генезис преступления. Опыт криминологического моделирования. М., 1998. – Но здесь дополнительно введен блок «Посткриминальное поведение»).

Шнайдер Г. Й. Криминология. М., 1994. С. 9.

См.: Потерпевший от преступления. Владивосток, 1974;Франк Л. В. Потерпевший от преступления. Душанбе, 1977;Квашис В. Е. Основы виктимологии. М., 1999;Ривман Д. В., Устинов В. С. Виктимология. СПб., 2000.

Слово «организовать» произошло от греческого organon и французского organiser. Оrganon буквально означает «орудие, инструмент», а французский термин переводится на русский язык как «устроить, соединить в одно целое, упорядочить что-либо, придать чему-либо планомерность». В русском языке, как указывал, например, С. И. Ожегов, слово «организованный» означало или «планомерный, отличающийся строгим порядком, единством», или «дисциплинированный, действующий точно и планомерно».

Приведенные данные не включают сведения об уголовных делах, которые расследовались органами ФСБ.

См.:Забрянский Г. И.Методика статистического изучения преступности. Краснодар, 1976. С. 8;Коган В. М. Социальные свойства преступности. М., 1977. С. 37;Стручков Н. А. Преступность как социальное явление. Л., 1979.С.14;Долгова А. И.Социально-психологические аспекты преступности несовершеннолетних. М., 1980.С.36;Антонян Ю. М.,Кудрявцев В. Н., Эминов В. Е. Личность преступника. СПб., 2004.

В 2003 г. было раскрыто на 1,5 % меньше, чем в 2002 г., преступлений, дела и материалы о которых находились в производстве в отчетном периоде.

Закладка:

См.: Преступность в России и проблемы борьбы с ней. М., 2001. С. 19–22.

Из разряда особо тяжких преступлений в тяжкие переведены, например, такие деяния, как разбой, совершенный группой лиц по предварительному сговору и с применением оружия (ч.2 ст. 162 УК РФ); склонение к потреблению наркотических средств или психотропных веществ, совершенное группой лиц по предварительному сговору или организованной группой; в отношении заведомо несовершеннолетнего либо двух или более лиц; с применением насилия или с угрозой его применения, если они повлекли по неосторожности смерть потерпевшего или иные тяжкие последствия (ч. 3 ст. 230 УК РФ). // Среди преступлений, которые из разряда тяжких переведены законодателем в категорию преступлений средней тяжести, следует назвать следующие: нападение на лиц или учреждения, которые пользуются международной защитой (ч. 1 ст. 360 УК РФ); мошенничество, совершенное группой лиц по предварительному сговору, а равно с причинением значительного ущерба гражданину(ч.2 ст. 159 УК РФ); нарушение правил безопасности при размещении, проектировании, строительстве и эксплуатации объектов атомной энергетики, повлекшее по неосторожности причинение тяжкого вреда здоровью или смерть человека либо радиоактивное заражение окружающей среды (ч. 2 ст. 215 УК РФ), заведомо ложный донос о совершении преступления, соединенный с обвинением лица в совершении тяжкого или особо тяжкого преступления (ч. 2 ст. 306 УК РФ); побег из места лишения свободы, из-под ареста или из-под стражи, совершенный лицом, отбывающим наказание или находящимся в предварительном заключении, совершенный группой лиц по предварительному сговору или организованной группой (ч. 2 ст. 313 УК РФ), а также целый ряд иных преступлений, общественная опасность которых может оцениваться как достаточно высокая.

К таким организациям отнесены: «Высший военный Маджлисуль Щура Объединенных сил моджахедов Кавказа»; «Конгресс народов Ичкерии и Дагестана»; «База» («Аль-Каида»); «Асбат аль-Ансар»; «Священная война» («Аль-Джихад», или «Египетский исламский джихад»); «Исламская группа» («Аль-Гамаа аль-Исламия»); «Братья-мусульмане» («Аль-Ихван аль-Муслимун»);«Партия исламского освобождения» («Хизб ут-Тахрир аль-Ислами»); «Лашкар-И-Тайба»; «Исламская группа» («Джамаат-и-Ислами»); «Движение Талибан»; «Исламская партия Туркестана» (бывшее «Исламское движение Узбекистана»); «Общество социальных реформ» («Джамият аль-Ислах аль-Иджтимаи»); «Общество возрождения исламского наследия» («Джамият Ихья ат-Тураз аль-Ислами»); «Дом двух святых» («Аль-Харамейн»).

Зарубежный исследователь Томас Крюссман отмечал, что «модель, в соответствии с которой Россия преобразует и трансформирует свои институтыи стратегии, представляет собой удивительную смесь кардинальных изменений и болезненной инерции, значительно затрудняющую для западных наблюдателей выявление реального прогресса» (Organised Crime Policies: Russia. 2003).

См.:Герцензон А. А. Уголовное право и социология. М., 1970. С. 179.

Ковалев М. И., Воронин Ю. А. Криминология и уголовная политика. Свердловск, 1980. С. 8.

См.:Беляев Н. А. Уголовно-правовая политикаипути ее реализации. Л., 1986. С. 15; Уголовное право на современном этапе. Проблемы преступления и наказания. СПб., 1992.

Дагель П. С. Проблемы советской уголовной политики. Владивосток, 1982. С. 6.

Бабаев М. М. О соотношении уголовной и криминологической политики // Проблемы социологии уголовного права. М., 1982. С. 16.

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 8. С. 530.

См.:Милюков С. Ф. Российское уголовное законодательство: опыт критического анализа. СПб., 2000. С. 28–29.

См.:Основания уголовно-правового запрета. М.,1982.С.16.–См. также:Исмаилов И.А. Преступность и уголовная политика. Баку, 1990;Курбанов Г. С. Теоретические проблемы реформы уголовного законодательства Азербайджанской Республики. М., 1997;Осмоналиев К. М.Уголовная политика Кыргызстана: вопросы теории и практики. М., 2005;Фрiс П. Л. Кримiнально-правова полiтика Украiнской держави: теоретичнi та правовi проблеми. Киiв, 2005. – В последнее время некоторые исследователи структуру уголовной политики стали дополнять еще однимэлементом – «уголовно-розыскной политикой»(см.:Александров А. И. Уголовная политика и уголовный процесс в российской государственности. СПб., 2003. С. 67).

См.:Зубков А. И. Карательная политика России на рубеже тысячелетий. М., 2000. С. 8.

См.:Босхолов С. С. Основы уголовной политики. М., 2004. С.28–29;Лесников Г. Ю. Уголовная политика Российской Федерации (проблемы теории и практики). М., 2004. С.13–20;Лопашенко Н. А. Основы уголовно-правового воздействия. СПб., 2004. С. 262–265.

См.:Наумов А. В. Реализация уголовного права и деятельность следователя. Волгоград, 1983. С. 57.

См.:Кудрявцев В. Н. Стратегии борьбы с преступностью. М., 2003. С. 20.

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 6. С. 259.

См.:Назаров А. Д. Влияние следственных ошибок на ошибки суда. СПб., 2003. С. 104.

См.:Грошев А. В. Правосознание и правотворчество (уголовно-правовой аспект). Екатеринбург, 1996.

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 13. С. 516.

Там же. Т. 1. С. 162, 285.

См.:Коган В.М.Социальный механизм уголовно-правового воздействия. М., 1983.С.9.

Ковалев М. И. Советское уголовное право. Курс лекций. Вып. 1: Введение в уголовное право. Свердловск, 1971. С. 131.

Подробный анализ перечисленных принципов содержится в работах:Филимонов В. Д. Принципы уголовного права. М., 2002;Мальцев В. В.Принципы уголовного праваиих реализация в правоприменительной деятельности. СПб., 2004.

См.:Решетников Ф. М. Уголовный кодекс в сопоставлении с уголовным законодательством стран Запада // Журнал российского права. 1998. № 2.

Беккариа Ч. О преступлениях и наказаниях. М., 1995. С. 243.

См.:Дуюнов В. К. Уголовно-правовое воздействие: теория и практика. М., 2003. С. 129–133.

Дифференциация и индивидуализация рассматриваются в качестве принципов уголовной политики и некоторыми другими авторами (см.:Борзенков Г. Н. Дифференциация ответственности по новому УК: нереализованные возможности // Законность. 1997. № 10. С. 10;Кругликов Л. Л., Васильевский А. В. Дифференциация ответственности в уголовном праве. СПб., 2003. С. 69–10).

См.:Лесниевски-Костарева Т. А.Дифференциация уголовной ответственности. Теорияи законодательная практика. М., 2000.

См.:Кудрявцев В. Н., Келина С. Г. Принципы советского уголовного права. М., 1988.

См.:Яковлев А. М. Теория криминологии и социальная практика. М., 1985. С. 7.

Социальные отклонения. М., 1989. С. 162.

Малеин Н. С.Юридическая ответственность и справедливость. М., 1992. С. 67.

См.:Бунин О. Ю. Реализация принципа справедливости при установлении санкций уголовно-правовых норм. М., 2006.

Карпец И. И. Уголовное право и этика. М., 1985. С. 102.

Яковлев А. М. Указ. соч. С. 20.

Термин «криминализация» в последнее время приобрели другое значение. Этим термином (как в публицистике, так и в ряде научных работ)стали обозначать «процесс экспансии (проникновения) преступности в различные сферы общества». И хотя такой дуализм в понимании термина «криминализация» вносит некоторые элементы дисгармонии при исследовании данной категории в научном обороте, масштабы его употребления во втором значении столь велики, что отказаться от двойного стандарта при оперировании этим термином уже вряд ли возможно.

См.:Антонов А. Д. Теоретические основы криминализации и декриминализации. Автореф. дис. … канд. юрид. наук. М., 2001. С. 12.

Закладка:

Спиридонов Л. И. Социология уголовного права. М., 1986. С. 103.

Демидов Ю. А. Социальная ценность и оценка в уголовном праве. М., 1975. С. 137.

См.: Российская правовая политика. Курс лекций. М., 2003. С. 366–367.

Подробнее об этом см.:Коробеев А. И. Советская уголовно-правовая политика: проблемы криминализации и пенализации. Владивосток, 1987.

Солопанов Ю. В. Криминологическое прогнозирование и планирование борьбы с преступностью. М., 1983. С. 6.

См.:Клейменов М. П. Уголовно-правовое прогнозирование. Томск, 1991.

См.:Кругликов Л. Л., Зуев Ю. Г. Презумпции в уголовном праве. Ярославль, 2000.С.53.

100

Подробнее об этом см.:Кругликов Л. Л., Спиридонова О. Е. Юридические конструкции и символы в уголовном праве. СПб., 2005.

101

См.:Тихонов Е. Уголовная политика государства в сфере защиты прав личности // Уголовное право. 2001. № 2. С. 34.

102

См.:Недотко Ю. В. Тенденции российской уголовно-правовой политики постсоветского периода. Автореф. дис. … канд. юрид. наук. Челябинск, 2005;Иванов С. В.Уголовная политика Российской Федерации: политико-криминологический и уголовно-правовой аспекты. Автореф. дис. … канд. юрид. наук. Екатеринбург, 2006;Алексеев А. И., Овчинский В. С.,ПобегайлоЭ.Ф.Российская уголовная политика: преодоление кризиса. М.,2006.

103

Демидов Ю. А.Указ. соч. С. 98; см. также:Антонов И. М.Пенализация общественно опасных деяний. Хабаровск, 2006;Валеев М. Т.Свойства уголовного наказания в свете теории пенализации. Томск, 2006.

104

См.:Шестаков Д. А. Российская уголовно-правовая политика под углом зрения исторической тенденции к смягчению репрессии // Правоведение. 1998. № 4. С. 158.

105

Монтескье Ш.-Л. Избранные произведения. М., 1955. С. 318.

106

См.: Российское уголовное право. Курс лекций. Т. 1: Преступление. Владивосток, 1999. С. 101.

107

Подробнее об этом см.:Коробеев А. И. Транспортные преступления. СПб., 2003. С. 263–265.

108

См.:Грачева Ю. В.Проблемы судейского усмотрения в российском уголовном праве. Владимир, 2005;Севастьянов А. П.Пределы судейского усмотрения при назначении наказания. Автореф. дис. … канд. юрид. наук. Красноярск, 2004.

109

См.:Ратинов А. Р., Ефремова Г. Х.Правовая психология и преступное поведение. Красноярск, 1988;Ситковская О. Д.Психология уголовной ответственности. М., 1998.

110

См.:Осипов П. П. Теоретические основы построения и применения уголовно-правовых санкций. Л., 1976.

111

См.:Дементьев С. И. Построение уголовно-правовых санкций в виде лишения свободы. Ростов н/Д, 1986.

112

Стефаненко Т. Г. Этнопсихология. М., 2000. С. 176.

113

См.:Керимов Д. А. Культура и техника законотворчества. М., 1991. С. 9–10.

114

Байниязов Р. С. Философия правосознания: постановка проблемы // Правоведение. 2001. № 5. С. 12–14.

115

Цит. по:Поляков А. В. Общая теория права. Курс лекций. СПб., 2001. С. 254–255.

116

Грошев А. В. Функции правосознания в механизме уголовно-правового регулирования: Автореф. дис. … докт. юрид. наук. Екатеринбург, 1997. С. 16.

117

Давид Р. Основные правовые системы современности. М., 1988. С. 39.

118

Коржанский Н. И. Очерки теории уголовного права. Волгоград, 1992. С. 22.

119

Кудрявцев В. Н. Закон. Поступок. Ответственность. М., 1986. С. 86.

120

Основания уголовно-правового запрета. М., 1982. С. 217.

121

Философский энциклопедический словарь. М., 1997. С. 555.

122

Грошев А. В. Указ. соч. С. 5, 24.

123

Язык закона. М., 1990. С. 26.

124

Там же.

125

Этнология. М., 2000. С. 105.

126

Драма российского закона. М., 1996. С. 81.

127

Бердяев Н. А. Самопознание. М., 1998. С. 59.

128

Теория государства и права. М., 1996. С. 412.

129

Мордвинцев Б. Что в другом государстве считается преступлением, то в России бывает обычаем, к духу народа принадлежащим // Чистые руки. 1999. № 3. С. 63.

130

Сказанное относится к учебнику «Уголовное право. Общая часть»(М., 1997.С.44–51).

131

См.:Исаев И. А. История государства и права России. М., 1994.

132

См.: История отечественного государства и права. Часть II. М., 1997.

133

Проф. В. Спасович писал об Уложении: «…память человеческая не может с ним справиться, и нет юриста – ни теоретика, ни практика, – который бы знал Уложение в его основных принципах и чертах» (см.: Учебник уголовного права. СПб., 1863. С. 359).

134

См.:Балыбин В. А. Основные тенденции уголовного законодательства России в 1861–1881 гг.//Правоведение. 1979.№ 3;Российское законодательство в X–XXвеках. Т.9. М., 1994.

135

См.: 90 лет Уголовному уложению (материалы конференции) // Вестн. Моск. ун-та. Сер.: Право. 1983. № 5.

136

См.:Загородников Н. И. Выдающийся русский ученый-юрист Н. С. Таганцев. М., 1992;Таганцев Н. С. Русское уголовное право. Лекции. Часть Общая. Т. I–II. М., 1994.

137

См.:Кузнецова Н. Ф. Ответственность за приготовление к преступлению и за покушение на преступление. Автореф. дис. … канд. юрид. наук. М., 1953.

138

Цит. по: История советского уголовного права. М., 1948. С. 47.

139

Подробнее см.:Мишулин П. Г. Очерки по истории советского уголовного права. 1917–1918 гг. М., 1954.

140

Подробнее см.:Исаев И. А. Указ. соч. С. 307–318.

141

См.: Еженедельник советской юстиции. 1922. № 44–45. C. 45.

142

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 37. С. 59.

143

Подробнее см.:Мельгунов С. П. Красный террорвРоссии. М., 1990;Рабинович А. Большевики приходят к власти. Революция 1917 г. в Петрограде. М.,1989;Рассел Б. Практика и теория большевизма. М., 1991.

144

См.: Ведомости Съезда народных депутатов и Верховного Совета СССР. 1989. № 122. Ст. 416.

145

Швеков Г.В. Первый советский Уголовный кодекс. М., 1970.

146

См.: Проблемы преступности. Вып. III. М., 1928. С. 36–54.

147

Подробнее см.: История советского уголовного права. М., 1948. С. 239–305;Сулейманов А. А. Первый Уголовный кодекс РСФСР: концептуальные основы и общая характеристика. Владимир, 2006.

148

Подробнее см.:Герцензон А. А. Из истории создания первого советского Уголовного кодекса // Сов. государство и право. 1967. № 3; История советского уголовного права. М., 1948. С. 239–305.

149

См.: СУ. 1922. № 15.

150

См.: Там же. № 65.

151

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 8. С. 531.

152

Нельзя согласиться с оценкой данной нормы А. А. Пионтковским как «необходимой для защиты завоеваний Великой Октябрьской социалистической революции, для подавления сопротивления свергнутых эксплуататорских классов, не оставляющих надежду на восстановление капиталистических отношений в нашей стране» (см.: Курс советского уголовного права. Т. I. М., 1970.С. 106). Данная норма обоснованно критиковалась В. Д. Смирновым и М. Д. Шаргородским (см.: 40 лет советского права. Л., 1957. С. 488).

153

См.:Сталин И. В. Вопросы ленинизма. М., 1939. С. 386.

154

Известия ЦИК и ВЦИК. 1928. № 60.

155

История ВКП(б). Краткий курс. М., 1938. С. 279.

156

Справочник по вопросам судебной практики. М., 1937. С. 90.

157

См.: Сборник постановлений и определений Верховного Суда СССР. М., 1940. С. 8.

158

См.: Документы свидетельствуют. 1927–1929, 1929–1932. М., 1989.

159

См.: Постановление Пленума Верховного Суда СССР от 24 апреля 1989 г. «О деятельности Верховного Суда СССРв1989 г. по реабилитации лиц, подвергшихся необоснованным репрессиям в период 30–40-х и начале 50-х годов» // Бюллетень Верховного Суда СССР. 1989. № 3. С. 16–17.

Закладка:

158

См.: Документы свидетельствуют. 1927–1929, 1929–1932. М., 1989.

159

160

Известия ЦК КПСС. 1989. № 3. С. 140.

161

Подробнее об этом см.:Коробеев А. И., Усс А. В., Голик Ю. В.Уголовно-правовая политика: тенденции и перспективы. Красноярск, 1991. С. 23–254; Политический режим и преступность. СПб., 2001;Кудрявцев В. Н., Трусов А. И. Политическая юстиция в СССР. СПб., 2002.

162

См.:Шаргородский М. Д. Избранные работы по уголовному праву. СПб., 2003.

163

См.: Сборник постановлений Пленума и определений коллегий Верховного Суда СССР. 1942. М., 1947. С. 3.

164

См.: Правительственный вестник. 1990. № 7.

165

См.:Ной И. С. Новое в трактовке основных уголовно-правовых понятий // Сов. государство и право. 1982.№ 7;Кригер Г. А., Кузнецова Н. Ф.Новое уголовное законодательство и его научно-практическое значение // Там же. 1984. № 1;Анашкин Г. З., Тюрин С. О. О понятии деяния, содержащего признаки преступления // Соц. законность. 1984. № 11.

166

См.: Уголовный закон: опыт теоретического моделирования. М., 1987.

167

См.: Проблемы преподавания уголовно-правовых дисциплин с учетом законодательной реформы и опыта самостоятельной работы студентов // Материалы всесоюзного совещания заведующих кафедрами уголовного права. Ростов н/Д, 1990.

168

См.: Бюллетень Верховного Суда СССР. 1989. № 3;Кудрявцев В. Н., Трусов А. И. Указ. соч.;Дементьев С. И. Четверть века в лагерях и колониях Советского Союза: правда и вымысел. Краснодар,2002;Иванова Г. М.ГУЛАГвсистеме тотального государства. М.,1997.

169

Разработчиками данного проекта УК РФ являлись: докт. юрид. наук, профессора Х. Ахметшин, Г. Борзенков, Б. Волженкин, А. Коробеев, Н. Кузнецова, А. Наумов, П. Повелицына, А. Тер-Акопов, канд. юрид. наук Ю. Кореневский, ответственные работники Верховного Суда, Генеральной прокуратуры, Министерства юстиции РФ Э. Бибикова, С. Бризе, М. Важенин, Е. Игумнов, Р. Касютина (подробнее об этом см.: Преступление и наказание. Комментарий к проекту Уголовного кодекса России. М., 1993;Кузнецова Н. Ф. К истории проектов уголовных кодексов Российской Федерации // Вестн. Моск. ун-та. Сер. 11: Право. 1995. № 2).

170

См.:Кореневский Ю. Урок на завтра // Юридический вестник. 1993. № 1.

171

См.: Проблемы уголовной ответственности и ее дифференциация. Ярославль, 1993;Кузнецова Н. Ф. К истории проектов уголовных кодексов Российской Федерации // Вестн. Моск. ун-та. Сер. 11: Право. 1995. № 2.

172

См.: Записки криминалистов. 1993. № 1.

173

Подробнее см.:Кузнецова Н. Ф. О криминогенности пробелов уголовного законодательства // Изучение организованной преступности: российско-американский диалог. М., 1997. С. 151–163.

174

См.:Бородин С. В. Пути оптимизации выбора санкций при разработке проектов уголовных кодексов республик (юридический аспект) // Государство и право. 1991. № 8. С. 73–89.

175

См.:Кузьмин В. Сколько стоит закон // Российская газета. 2004. 2 марта.

176

См.: Самый гуманный УК в мире // Известия. 2004. 6 марта.

177

См.:Пудовочкин Ю. Е., Пирвагидов С. С.Понятие, принципы и источники уголовного права. СПб., 2003. С. 212.

178

См.:Беляев В. Г. Применение уголовного закона. Волгоград, 1998;Блатов Е. В.: 1) Применение уголовного права. СПб., 2004; 2) Общая теория применения уголовного права. Ярославль, 2003;Волков К. А. Судебный прецедент в уголовном праве. Хабаровск, 2005.

179

В юридической литературе можно встретить представление и о двухзвенной структуре уголовно-правовой нормы. Подробный анализ различных точек зрения по этому вопросу содержится в работе:Филимонов В. Д. Норма уголовного права. СПб., 2004. С. 19–24.

180

См.:Тенчов Э. С. Уголовный закон и преступление. Иваново, 1997. С. 10–15.

181

См.:Незнамова З. А. Коллизии в уголовном праве. Екатеринбург, 1995.

182

См.:Бойцов А. И. Уголовный закон: субстанциональный, атрибутивный и нормативный аспекты действия. Автореф. дис. … докт. юрид. наук. СПб., 1996.

183

См.:Тенчов Э. С.Указ. соч. С. 14.

184

См.:Кругликов Л. Л. Классификация уголовно-правовой санкции // Сов. государство и право. 1983. № 5;Козаченко И. Я. Санкции за преступления против жизни и здоровья. Томск, 1987;Козлов А. П. Уголовно-правовые санкции. Красноярск, 1987.

185

См.:Таганцев Н. С. Русское уголовное право. Часть Общая. Т. 1. М., 1994.

186

См.:Бойцов А. И. Действие уголовного закона во времени и пространстве. СПб., 1995.

187

Подробнее об этом см.:Козлов А. П. Соучастие: традиции и реальность. СПб., 2001.

188

См.:Якубов А. Е. Обратная сила уголовного закона. СПб., 2003.

189

См.:Князев А. Г. Действие уголовного закона в пространстве. Автореф. дис. … канд. юрид. наук. М., 2006.

190

См.:Бойцов А. И., Волженкин Б. В. Уголовный закон: действие во времени ипространстве. СПб., 1993.

191

См.:Бойцов А. И. Выдача преступников. СПб., 2004.

192

См.:Медведев А. М. Пределы действия Уголовного кодекса Российской Федерации. М., 1998. С. 100–101.

193

См.: Международное уголовное право. М., 1995.

194

См.:Шахунянц Е. А. Международно-правовые обстоятельства и внутригосударственное уголовное законодательство. М., 1993.

195

См.:Панов В. П. Сотрудничество государств в борьбе с международными уголовными преступлениями. М., 1993.

196

Отдельные криминалисты полагают, что правильнее в качестве субъекта официального толкования уголовного закона называть Федеральное Собрание России, состоящее из двух палат – Государственной Думы и Совета Федерации (см.:Улицкий С. Я. Размышления о действии уголовного закона. Владивосток, 2003. С. 46–50).

197

См.:Рикер П.: 1) Конфликт интерпретаций. Очерки о герменевтике. М., 1995; 2) Герменевтика. Этика. Политика. М., 1995;Розанов В. В. О понимании. СПб., 1994.

198

См.:Рогов В. А. История уголовного права, террора и репрессий в Русском государстве XV–XVII вв. М., 1995. С. 67–73.

199

См.:Пычева О. В. Герменевтика уголовного закона. Ульяновск, 2005.

200

См.:Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. IV. М., 1991. С. 393.

201

См.: Российское законодательство Х – XX веков. Т. 3: Акты Земских соборов. М., 1985.

202

См.:Платонов С. Ф. Очерки поистории Смуты вМосковском государстве XVI–XVII вв. М., 1995. С. 228–244 и послед.

203

Российское законодательство X–XX веков. Т. 1: Законодательство Древней Руси. М., 1984. С. 27–79.

204

См.:Семенова М. Мы – славяне! СПб., 1997. С. 202–204.

205

Был и другой смысл этого слова – ровный, равный, одинаковый, сходный, открытый, прямодушный. Таким образом, развитие смыслов этих двух слов – «ров» и «вор» – шло одинаковым путем.

206

См.:Быков В. Русская феня. Словарь современного интержаргона асоциальных элементов. Смоленск, 1994; Символика тюрем: Нравы уголовного мира всех стран и народов. Минск, 1996; Толковый словарь уголовных жаргонов. М., 1991.

207

См.:Лихачев Д. Черты первобытного примитивизма воровской речи // Язык и мышление. Т. III–IV. М.; Л., 1935.

208

Срезневский И. И. Словарь древнерусского языка. В трех томах. М., 1989. Т. 1. Ч. I. С. 921–923, 1270, 1271.

209

Алексеев Н. Н. Идея справедливости // Русская философия права: философия веры и нравственности. Антология. СПб., 1997. С. 376.

Закладка:

210

См.: Законы Ману. М., 1960.

211

См.: Законодательство Древней Руси. Т. 1. М., 1984.

212

Соборное уложение 1649 г. Кн. 2 СПб., 1804.

213

См.: Дигесты Юстиниана. М., 1984.

214

Маркс К.,Энгельс Ф. Соч. Т. 7. С. 357.

215

См.: Коран. Баку, 1990.

216

См.: Каролина. Алма-Ата, 1967.

217

См.: Примерный уголовный кодекс США. М., 1969.

218

См.: Новое уголовное законодательство стран СНГ. Общая часть. М., 2002.

219

См.:Беккариа Ч. О преступлениях и наказаниях. М., 1995.

220

Цит. по:Крылова Н. Е. Основные черты нового Уголовного кодекса Франции. М., 1996. С. 10.

221

См.: Развитие русского права второй половины XVII–XVIII в. М., 1992.

222

Таганцев Н. С. Русское уголовное право. Лекции. Часть общая. Т. 1. М., 1994. С. 33.

223

См.:Кистяковский А. Ф. Элементарный учебник Общего уголовного права. Киев, 1882.

224

См.: Уголовный кодекс Российской Федерации. Общая часть. Проект, подготовленный Минюстом РФ и ГПУ при Президенте. М., 1994.

225

См.:Уголовное уложение России. Общая часть. Проект//Записки криминалистов. 1993. № 1.

226

См.:Горегляд О.Опыт начертания российского уголовного права. Ч.1:О преступлениях и наказаниях вообще. СПб., 1815. С. 1. Подробнее см.:Кузнецова Н. Ф. Наука российского уголовного права и законотворчество (теоретико-сравнительный очерк) // Ученые-юристы МГУ о современном праве. М., 2005. С. 267–289.

227

См. об этом:Марцев А. И. Общие вопросы учения о преступлении. Омск, 2000. С. 34–43.

228

Наумов А. В. Российское уголовное право. Общая часть. Курс лекций. М., 1997. С. 121.

229

См.:Иванов Н. Библия и уголовный закон // Сов. юстиция. 1992. № 18.

230

Уголовное право. Общая часть. М., 1997. С. 100.

231

Ожегов С. И. Словарь русского языка. М., 1983. С. 524.

232

Ковалев М. И. Понятие преступления в советском уголовном праве. Свердловск, 1987. С. 5.

233

См.: Бюллетень Верховного Суда РФ. 2003. № 12.

234

См.:Багиров Ч. М. Малозначительность деяния и ее уголовно-правовое значение. Автореф. дис. … канд. юрид. наук. Тюмень, 2005. С. 9.

235

Уложение о наказаниях уголовных и исправительных 1885 года. Издано Н. С. Таганцевым. СПб., 1909. С. 10.

236

См.:Преступление и наказание. Комментарий к проекту Уголовного кодекса. М.,1993.

237

Подробнее об этом см.:Кузнецова Н. Ф. Избранные труды. СПб., 2003.

238

Уголовное право зарубежных стран. Общая часть. М., 2003.

239

Подробнее об этом см.:Бойко А. И., Ратько А. Н. Классификация преступленийи ее значение в современном праве. Ростов н/Д, 2003.

240

См., напр.:Кобликов А. С.Юридическая этика. М., 2003; Профессиональная этика юриста. СПб., 2004.

241

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 1. С. 162.

242

См.:Лазутина Г. В. Профессиональная этика журналиста. М., 2006.

243

Самощенко И. С. Правонарушения и юридическая ответственность. М., 1966. С. 7–14.

244

См.: Уголовное право. Общая часть. М., 2005. С. 95.

245

Говоря о видах правонарушений, подчеркнем, что в юридической литературе их традиционный перечень все настойчивее предлагается пополнить конституционными, финансовыми, налоговыми, таможенными и иными правонарушениями (см., напр.:Виноградов В. А. Конституционная ответственность: вопросы теории и правовое регулирование. М., 2000;Белошапко Ю. Н. Проблемы ответственности в финансовом и налоговом праве Российской Федерации. Владивосток, 2003; Таможенное право. М., 2005).

246

См.:Бахрах Д. Н. Состав административного проступка. Свердловск, 1987. С. 5–8.

247

См.:Лазарев Б. М. Административная ответственность. М., 1976. С. 11.

248

См.: Уголовное право Российской Федерации. Общая часть. М., 2005. С. 48.

249

См.:Малеин Н. С. Правонарушение: понятие, причины, ответственность. М., 1985. С. 10–11; Преступления и наказания в Российской Федерации. М., 1997. С. 25.

250

См.:Ковалев М. И. Понятие и признаки преступления и их значение для квалификации. Свердловск, 1977. С. 41.

251

Аганов А. Б. Административная ответственность. М., 2000. С. 27–30.

252

См.:Лейст О. Э.Санкции и ответственность по советскому праву. М., 1981. С. 52–53.

253

Подробнее см.:Матвеев Г. К.Основания гражданско-правовой ответственности. М., 1970.

254

В юридической литературе даже высказываются мнения о том, что правовая наука не в состоянии предложить четких критериев разграничения преступлений и иных правонарушений (см.:Козлов А. П. Понятие преступления. СПб., 2004. С. 761–764).

Спасибо за чтение

Вернуться к книге