Пока я не усну

Глава 1

Они рядом. Я знаю это. Они все это время следили за мной, за всеми нами. С того момента, как шесть дней назад мы выбрались из той проклятой лаборатории. И я чувствую, что больше не выдержу. Я не спал ни минуты. Все эти шесть дней. Они только этого и ждут момента, когда я вымотаюсь, лишусь сил. И я чувствую, что этот момент настал. Сегодня я усну, и на этом все закончится: они сделают со мной то же, что и с другими. Но прежде чем уйти в небытие, я должен рассказать всю правду, и плевать я хотел на бумаги, которые подписывал. От смерти они меня не спасут. Я расскажу обо всем, что произошло тогда в той лаборатории, где я работал почти десять лет и куда пару месяцев назад заявился этот подонок Герхард Штакельберг. Могу поклясться, что одного взгляда на него хватило бы, чтобы осознать: этот человек явно не от мира сего. Высокий и худой, как скелет, руки длинные, щеки впалые, лицо морщинистое – причем не по-старчески, а будто бы высушенное, как у мумии. И волосы редкие и седые, хотя по документам ему было всего тридцать восемь лет. А на глазах все время солнцезащитные очки… И, боже мой, знай я тогда, что он скрывал под этими очками, я бы никогда в жизни не то что работать – в одном помещении не стал бы с ним находиться. Но, увы, тогда я не знал этого и относился к нему как к очередному эксцентричному дурачку. Он мог часами вести разговоры о том, что сон – это природная слабость, что необходимость спать приведет все человечество к упадку и что истинная человеческая сила раскроется только тогда, когда люди сумеют полностью отказаться от сна. Я особо не обращал внимания на все эти его речи, или, может быть, не хотел обращать. Хотя стоило бы: сейчас, вспоминая все его бредовые тирады, я осознаю, что он был по-настоящему сумасшедшим и не просто интересовался идеями об избавлении от сна – он жил этими идеями, буквально бредил. Но, признаться честно, даже сейчас, после всего случившегося, я не понимаю, как ему хватило безумия вытворить с ними такое. Сначала в лабораторию привезли где-то около десятка баллонов с неизвестным содержимым. Их приемом занимался лично Штакельберг. А я, подумав, что ему и начальству виднее, решил в это дело не лезть. В конце концов, нам все время привозили всякие разные вещества для экспериментов, так что ничего подозрительного в этом не было. Потом нас всех заставили подписать бумаги о неразглашении, видите ли, дело государственной важности и за утечку информации следовали весьма суровые санкции, вплоть до расстрела. Но черт меня раздери, когда я это подписывал, то даже в кошмарном сне представить не мог, что задумали эти ублюдки. Тогда я думал, что это будут испытания очередного прототипа химического оружия (над подобным мы уже работали ранее, и это тоже было засекречено), но, как оказалось, я жестоко ошибался: на следующий день в лабораторию привезли пятерых заключенных – трех мужчин и двух женщин. По официальной версии, их выкупили у какой-то колонии. Они были одеты в темно-синие робы, головы бриты наголо, и глаза у всех какие-то пустые. Казалось, они уже тогда знали, что их ждет. И в тот же момент это началось: всех пятерых поместили в специальную камеру, а нам, наконец, раскрыли суть планируемого эксперимента. Планировалось испытать на подопытных действие вещества, разработанного доктором Штакельбергом. Оно и было содержимым тех баллонов и должно было воплотить в жизнь его бредни об избавлении от сна. Тогда я и осознал, в какое дерьмо мы все вляпались. Но отступить все же не решился. Через несколько минут начался эксперимент. Вещество подавалось в камеру в виде аэрозоля по специальной системе и, со слов Штакельберга, полностью усваивалось человеческим организмом, не оставляя никаких следов, поэтому вытяжка не требовалась. Моей задачей было наблюдение за испытуемыми через смотровую панель и предоставление отчетов об изменении их состояния. В первую неделю все прошло без происшествий. Подопытные вели себя спокойно, спать ложились только в первые два дня, а потом перестали, и, кажется, вполне неплохо себя чувствовали. Меня, разве что, смущало то, что их совсем не кормят. Штакельберг объяснил: вещество содержит все необходимые питательные элементы, поэтому дополнительная пища не потребуется. Да и сами подопытные ни разу на голод не жаловались. Но вот на второй неделе все начало катиться к чертям. Сначала испытуемые сломали две камеры видеонаблюдения внутри своей камеры. Причем не просто поломали, а вырвали их голыми руками, вместе со всеми проводами и креплениями. А когда я через микрофон спросил у них, зачем они это сделали, ответ был примерно такой: «Эти камеры жгут нас». Тогда моя работа стала еще значимее, потому что мой пост оказался единственным местом наблюдения за ними. Но дальше – больше: через пару дней подопытные стали жаловаться на невыносимую головную боль, о чем я тут же доложил Штакельбергу. Тот дал краткий ответ: «Продолжать эксперимент». Руководство лаборатории было не лучше: «Следовать указаниям доктора Штакельберга». Так что мне ничего не оставалось, кроме как вернуться и продолжать наблюдать за корчами подопытных, которые через некоторое время превратились в настоящую агонию. На смену крикам о помощи и просьбам прекратить это пришли отчаянные вопли, слившиеся в единый нечеловеческий вой. И, что самое страшное, все это время они находились в сознании. Никто из них даже на мгновение не мог отключиться, хотя казалось, что они на грани. Штакельберг назвал это «безупречной работой вещества». Потом началось настоящее безумие. С каждым днем их состояние становилось все хуже, кожа стала серой и сухой, словно застывший цемент. Тут и там на их телах появлялись крупные черные волдыри, наполненные черным гноем, а подопытные прокусывали их зубами, и отвратительное на вид содержимое, словно деготь, растекалось по ним. Их глаза, наполненные грязновато-багровой кровью, лезли из черепных глазниц, будто сопротивляясь желанию век сомкнуться. Обо всем этом я писал в отчетах, но руководство просто клало мои бумаги в стол, а Штакельберг даже не думал останавливать эксперимент. Куда там – этот урод стал наведываться на мой пост и лично следить за испытуемыми. И ладно бы ему было все равно, чистый научный интерес (насколько это возможно в подобных обстоятельствах), но нет: судя по выражению лица этого ублюдка, ему все это нравилось. Он просто расплывался в экстазе, когда кто-то из испытуемых разрывал на своем теле гнойный пузырь. А на все мои слова о том, что это безумие надо остановить, он отвечал либо молчанием, либо своими тирадами о том, что сон – это слабость, убивающая потенциал человечества, от которой срочно необходимо избавляться. В такие моменты мне хотелось схватить настольную лампу или микрофон и со всей дури треснуть по его уродливой голове, чтобы он, наконец, заткнулся, и желательно навсегда. Но я этого не сделал. А он, в очередной раз, пустившись в свой бред о губительности сна и о том, что все жертвы оправданы во имя избавления от этого страшного недуга, сорвал с себя солнцезащитные очки. Не знаю, как в тот момент я не убежал куда подальше от этого психа, который отрезал свои собственные веки в попытках лишить себя возможности спать. Его глаза тоже были налиты грязноватой кровью, обильно, как у какого-то вампира. По всей видимости, он ставил эксперименты на себе, а подопытные ему были нужны, чтобы знать о побочных эффектах. И тогда я спросил его, готов ли он перенести на себе все это, указав на испытуемых в камере. Штакельберг ответил мне: «Я готов на все, если это избавит меня от сна, мне только нужно быть уверенным в том, что они это переживут». В тот момент я понял: с этим психом не договориться. Руководство тоже стояло на своем, даже после того как лично увидело действие вещества. Даже думать не хочу, зачем им это все было нужно. Подопытные становились все агрессивнее и безумнее. Они бросались на стены, царапая их ногтями так, что те стирались в мясо. Долбились в гермодверь и смотровое стекло с такой силой, что грохот сотрясал всю лабораторию. Они уже мало походили на людей. Я должен был прекратить это безумие, но никак не мог решиться. Если бы я перекрыл подачу вещества, меня бы засунули за решетку по обвинению в саботаже, а эксперимент возобновили бы. Если бы избавил этих несчастных от страданий – то же самое: меня под замок, а сюда – новых испытуемых (что очень вероятно, учитывая одержимость Штакельберга этим экспериментом и лояльность руководства). Поэтому оставалось сидеть и ждать того дня, когда все это наконец закончится. И этот день настал. Я сдавал отчет руководству. Штакельберг подменил меня на посту. И тут раздался сигнал тревоги. Когда я вернулся на пост, что-то делать было уже поздно: подопытным хватило сил разбить смотровую панель и выбраться наружу. Все пятеро набросились на Штакельберга, начав рвать его на куски, как бешеные собаки. А эта тварь лежала и заливалась смехом, до тех пор, пока один из подопытных ему горло не перегрыз, и тот не захлебнулся собственной кровью. А потом испытуемые накинулись на других работников. Поднятые по тревоге охрана и группа быстрого реагирования не смогли их остановить. В тот день лаборатория захлебнулась кровью. В случившейся суматохе мне и еще нескольким ученым удалось выбраться оттуда. Через несколько дней я узнал, что один из спасшихся тогда погиб. Его разорвали на части в собственном доме. Во сне. Потом то же самое случилось с еще одним моим коллегой, потом еще с одним и еще. Это все они, испытуемые. Они сохранили частицы разума и теперь хотят отомстить. Хотят заставить нас пройти через то же самое. Они следят за мной, я чувствую это. Они ждут, пока я усну. Я держался все эти шесть дней, силы на исходе, я, я засыпаю...