Похититель беляшей

Холодник

В обед тогда хлебали холодник от шеф-повара.

– Всё, че можно, и не можно сюда напендюрит! – гоняя ложкой в своей тарелке кружки сосисок ( что были порционно на завтрак), в сердцах посетовал матрос Сергей.

– Да, это еще ничего! – вспомнив своё, рассмеялся тут мой друг Валентин. – В прошлом рейсе, на «Плунге», в Северном море – кок тамошний, Самед, холодник этот через день делал. А еще и льда туда набросает. Тут приходишь с палубы, с лебёдки – пальцы от холода так скрючены, что и ложку-то взять не могут! Их бы об тарелку для начала отогреть, да горяченького чего-то следом похлебать, а он опять – холодник со льдом!

Помнится, я тогда залился добрым смехом: вот кок дурак-то! В те времена я был пробитым матросом, и не сном, ни духом не ведал, что четверть века спустя заделаюсь махровым поваром. И, памятуя тот случай, всегда буду стараться порадовать братву огнедышащим супом или борщом: что я – тот повар с «Плунге» бестолковый?

Но сегодня мне, в раскаленном пекле африканского Абиджана, за огненный борщ безо всяких сосисок – на самой, что ни на есть, свининке, в обед высказали – не гляди, что так я старался!..

Ну, никак на эту вечно недовольную матросню нам, добрым кокам, не угодить!

Манты восточные морские

Мужик что бык: втемяшится В башку какая блажь — Колом ее оттудова Не выбьешь.

А.Н.Некрасов

Оглоблин даже не сказал нынче верному Санчо, что будет готовить на ужин. Отбрехнулся привычным: «Еще не придумал». И не потому даже, что в ответ на правду долго бы выслушивал от стюарда «плач Ярославны» («Да, на фиг тебе это надо, Андрюха?! Никто никогда здесь такого не делал, и делать не будет!»), но, главным образом, чтоб не сглазить давно задуманное, хлопотное дело.

На ужин он запланировал восточные манты.

Капитан уже давно подбирался к горлу шеф-повара, чтоб ухватить-таки могучими ручищами. «Был у меня в одном рейсе повар – Саша Казанков: первый рейс поваром пошел. Так он эти пельмени лепил – чуть не каждый день! Вдвоем со стюардом их катали. Я уже ему говорил: «Саня, прекращай!». Но, правда, там пельменница ручная на камбузе была».

По счастью – и Оглоблин уже перекрестился на сей счет раз сто – у них на камбузе пельменницы не имелось ни ручной, ни механической: спасибо тому мудрому, неизвестному коку, что втихомолку выбросил, верно, её как-то за борт в одном из предыдущих рейсов! От лепки пельменей вручную каждый раз, когда вроде как невзначай заводил о том разговор капитан, или гурман электромеханик, удавалось Оглоблину с Санчо дружно отбрехиваться: «Да, это ж надо подгадать, чтобы матросы, хотя бы, свободные были – чтобы всем экипажем лепить». Сашка, по капитанскому уходу, еще четверть часа чертыхался со слюной: «На вояках один раз делали всем экипажем – весь салон потом от муки отмывать пришлось: и столы, и палубу! На фиг мне здесь такое сдалось: мне что – другой работы мало?».

Действительно!

- Да, тут еще понимаешь, Саня, в чем петрушка: одно дело – и дело, кстати, тягомотное - пельмени эти слепить. Ты еще попробуй, отвари их на такую толпу: так, чтоб не разварилось половина! Да и в раздаче – считай впопыхах каждую порцию, а народ на радостях над душой стоит, напирает!

Держались, в общем, эти двое пока. Но, в воздухе уже висел если не тихий пельменный бунт, то уж явная пельменная претензия - во всяком случае. Дело в том, что вкусностями и комплиментами от шеф-повара Оглоблин экипаж баловал вполне, а вот вожделенные пельмени – незатейливое, с точки зрения едоков блюдо - повисали пока в воздухе.

- Чтоб они, блин, животом поплохели!

Но, не от души кок то говорил, конечно. Работу свою – ту, которая всегда для людей – Оглоблин любил, и, получалось, любил и своих едоков. Ну, а что ропщут порой не по делу – так ведь, живые они люди! А в море-то – какая моряку радость: только пожрать! Как говаривал капитан: «Ни одна тельняшка на пузе еще не треснула».

Но был и еще один момент – в котором не хотел Оглоблин даже самому себе сознаваться, хоть момент этот и был решающим. Чесались, чесались поварские руки по восточным мантам. Оглоблин и сам горделиво числил себя восточным человеком, и блюдо это натурально – боготворил (только священнодействие приготовления плова ставил выше). Так что, манты состоялись бы и без пельменей – рано или поздно. Теперь, получалось, они будут в м е с т о.

Так Оглоблин всегда и поступал – из двух минусов надо непременно сгоношить один плюс: обязательно должно получиться – и на камбузе, и в жизни!

Но, для того, ясное дело, всегда потрудиться было надо – то ли руками, то ли «мозгой пошевелить». А чаще всего – два в одном.

Фарш Оглоблин заранее накрутил еще до завтрака – спокойно, ни на что больше не отвлекаясь. Да, верно, конечно – на настоящие восточные манты мясо нужно не крутить на мясорубке, а резать ножом на мелкие кусочки: как Оглоблин в начале своей поварской деятельности честно и делал. Но, не восточный морской люд такого кропотливого труда не шибко замечал, не ценил, а как-то пару лет назад двое вечно недовольных упырей и вовсе заподозрили, что просто-напросто кок поленился (хоть и заступались тогда добрые люди за Оглоблина: «На мясорубке-то ему всяк легче и быстрее было покрутить, чем с ножом канителиться!»). Но, с того случая твердо решил себе Оглоблин с классическим вариантом не заморачиваться: умный не скажет, дурак не поймет. А кто и вякнет не впопад, на того всегда готово: «А это манты восточные по-морскому», - благоволите!..

Тесто завел тоже не впопыхах – сварив уже уху на первое, и поставив в разогретую духовку куриные окорочка к обеду. Спасибо тестомесильной машине – верной и безотказной его помощнице, - тесто получилось в самый раз – и достаточно крутое, и эластичное при том. Не пожалел Оглоблин для такого случая лишних яиц – только бы края накрепко слепливались! И, укрыв, как полагается, тазик пищевой плёнкой, спрятал в охлажденную провизионную кладовую – пусть «отдохнёт» от души!

Удалось провести все эти манипуляции без пригляда самозваного «смотрящего» Санчо: уже хорошо! Стал бы тот под руку опять отговаривать – душу сомнениями смущать: и без того - такое дело успеть сделать до ужина предстояло!..

Но, пока все шло по плану. Обед, как и задумывалось, удалось приготовить ощутимо раньше срока – час времени на лепку мантов Оглоблин уже выгадал! Не мешкая, не теряя того промежуточного выигрыша, кок и приступил…

«Мне нужно слепить сто пять мантов,- мысленно высчитывал, давал себе установку Оглоблин, – всего лишь! По пять штук на брата, на двадцать одного человека: я и капитан – не в счёт». Капитану, что сидел на вегетарианской диете, Оглоблин не готовил с самого начала рейса - диетические блюда гоношил Санчо: какую-нибудь тушеную капусточку, или кабачки – скромную сковороду, равную гарниру для всего экипажа.

Сто пять штук… Семечки! Разве могло идти то в сравнение с мантами на ужин в приснопамятном Оглоблину рейсе на рыболовном траулере с экипажем в семьдесят пять человек! Оглоблин и лепил-то их тогда несколько ночей впрок, трепетно замораживая в картонных коробках в мясной провизионной кладовой. А потом, к полному изумлению враждебной Оглоблину камбузницы («Никто еще до такого не додумался!») и её тайного судового гражданского мужа – пекаря (муж официальный ждал на берегу), принялся готовить на самом настоящем пару! Да. Он же, малохольный, плюс к тем ночам лепки еще несколько ночей до того не спал – ворочался, придумывая пароварку в походных судовых условиях: настоящей-то на камбузе сроду не водилось. И придумал-таки – голь на выдумку хитра!

Пустые маленькие баночки из-под горчицы были налиты водой и поставлены на дно большой кастрюли, в которую после тоже была налита вода – чуть-чуть не до верха тех банок. Кастрюля поставлена на плиту, на банки умощена крышка от кастрюли меньшего диаметра, с тесно уложенными друг к дружке мантами на ней. Теперь было – ждать, когда вода закипит, отсчитать сорок минут, и снять аккуратно честно приготовленные на самом, что ни на есть, пару манты: вся недолга!

И вправду: всего-то и «делов»!

Но, Оглоблин запарился тогда не на шутку. Натурально – вся спина в мыле! Хоть и варил-парил манты он в двух кастрюлях, но на одну крышку больше пятидесяти штук не влезало, и «замесов» предстояло сделать несколько – на такой-то экипаж! Вот и летал он из морозной провизионки в парную камбуза, как электровеник: дело делал – народ порадует!

Неблагодарный народ в конце того рейса немалым числом встал на сторону интриганки - искусницы камбузницы (обласкавшей уже к тому моменту не одного пекаря) и её бой-френда: сколько морского волка не корми…

Но нынче был совсем другой коленкор. Никаких тебе юбок камбузных – строго здесь мужской экипаж, и едоки – сознавался сам себе Оглоблин – дай Бог каждому коку благодарных таких!

Потому, конечно, и манты лепились споро и спокойно. «Спокойствие, - не уставал проповедовать суетливому Санчо Оглоблин, - для повара – первое дело!». Просторный, блистающий стол из нержавейки был полностью чист во всех смыслах для генерального сражения. И достаточно споро прибывающие, ладно скрученные и крепко слепленные манты – гренадеры стройными рядами занимали свои позиции на посыпанных мукой противнях.

Даже перерыв на раздачу обеда стал в подмогу – часовым «перекуром» от лепки: сегодня Оглоблину выпал тот отдых, что в перемене занятия. Ревнивый к настоящим успехам шефа Санчо лишь краем глаза покосился на затеянное Оглоблиным, но из той же ревности и смолчал.

Сунулся, правда, правдолюбец Миша – матрос, сующий во все, без исключения, судовые дела крючковатый свой нос: по своей «яме желудка», которой страдал, на камбузе он высматривал все особенно зорко:

- О, это чего – на ужин сегодня? - с вмиг загоревшимся взором кивнул он на противень с мантами, который Оглоблин еще не успел скрыть с глаз.

- Да, посмотрим – как получится, - холодно отозвался кок.

«Мишеля» он по известным причинам конечно недолюбливал, и не потчевал. Да, и кто же любит, когда лезут ему под руку, приглядывают за каждым шагом, да в спину дышат? Однако, в другом сейчас главное было дело. А вдруг, действительно не получится? Ну, черт его маму знает – развалятся эти манты, или слепить Оглоблин их не успеет – ведь такое хлопотное, эксклюзивное даже и для берега, блюдо! Матерый шеф, конечно, выкрутится – народ голодным не оставит: кинет по-быстрому купаты в духовку, а макароны в кастрюлю с кипящей водой – вот тебе и ужин! Но, тот же Мишка, или же дружбан электромеханик, что непременно наведается к шефу после обеда, обязательно раззвонят по всему судну: «Сегодня на ужин манты!.. Манты сегодня на ужин». И начнет судовой народ, слюну глотая, жить предвкушением этого праздника живота. И повалит на ужин счастливо. А тут – бах: купатки запеченные с макарошками отварными… Обманул шеф, обжал ребятишек!

Вот потому-то и не любил Оглоблин заранее такие деликатные блюда заранее трубадурить – только из-за этого.

Споро помыв свою часть посуды по окончание обеда, Оглоблин поспешил возобновить лепку мантов – благо, слепить оставалось чуть больше половины. Теста должно было хватить вполне, а вот насчет фарша были сомнения. «Ничего, - решил себе Оглоблин, - все в моих руках: просто, будут последние манты могут случиться чуть поменьше – похудеют».

Но, пока что манты из-под его рук выходили знатные. Тут расчёт был простой – то ли слепить пять штук больших на одну порцию, то ли десять маленьких. Понятное дело, кок выбрал первое.

А сам процесс лепки вызывал у Оглоблина только радость – всегда. Даже в том, упомянутом уже рейсе пекарь – тоже, с его слов, человек Востока, - учился у Оглоблина, со стороны, правда, наблюдая.

- Смотри, это же так просто: делаешь защип посредине, потом – два защипа перпендикулярно: буквой «т». Теперь эти края друг к другу кругом сводишь, защепляешь покрепче: все – готов, красавец!.. По мне – еще проще, чем пельмени лепить». Пекарь-прелюбодей даже слепил тогда парочку – вот, как искусство лепки мантов даже безнедежного лентяя проняло!

Ну, а сегодня руки Оглоблина просто радовались давно забытой работе! Как радовался, и благодарил себя в душе он – что затеялся с таким трудоемким делом, что не смалодушничал по ходу разных мыслей от него отказаться, а теперь – было абсолютно коку уже ясно – доведёт отважно начатое до конца.

И фарша хватило сполна. Больше того – сто двадцать шесть мантов в итоге получилось – это ж двадцать с лишним про запас! «Если не разварятся, - подумал себе Оглоблин, - так и по шесть каждому выйдет!».

А все же, неотъемлимое в любом деле это условие – спокойствие…

Дальше и вовсе все пошло, как по маслу. Маслом подсолнечным смазаны были две большущие крышки, и плотно уложены манты – по тридцать пять на каждой уместить удалось! Очень-очень аккуратно, деликатно подцепил Оглоблин ручку крышки крюком-вешалкой половника, и, трепетно придерживая и балансирую вес другой рукой, опустил в объемную кастрюлю, в которой кипела уже налитая «по щиколот» вода и был погружен чуть возвышавшийся над ее уровнем противень. То же проделал со второй крышкой.

Теперь, закрыв кастрюли одну крышкой, другую тазом из нержавейки ( «родная» крышка была сейчас под мантами), оставалось просто ждать сорок минут, да поглядывать, время от времени подливая выкипающую воду.

Времени до ужина у Оглоблина оставалось еще – вагон!

- Здорово, братэлла! – это седой электромеханик Владимир Анатольевич на правах первого дружбана кока (которые хитрован застолбил с самого первого дня), руки в брюки, зашел на камбуз, привычно шаря на ходу взглядом по всем полкам и столам, - чем нас на ужин будешь изумлять?

Обычно Оглоблин с напускной грубоватостью всегда отвечал друг неизменное: «Лазанья под соусом бешамель, блин!», - а уж потом диктовал действительный ужин. Но сегодня шеф настолько подобрел душой, что проболтался про манты – теперь уж было можно.

- Так что, приходи, не опаздывай!

Время было вынимать первую партию, и следом загружать вторую. Все также аккуратно, надев при том еще и свои красные краги (что отжалел коку судовой газлэлектросварщик), потащил все тем же крюком половничьим крышку с готовыми уже, честно сварившимися на самом настоящем пару, мантами. И, вопреки своей боязни, не уронил ни единого – донёс крышку до стола, где уж на противень красивые и пересадил.

Манты вышли на славу! И без того большие, сварившись, они еще чуточку увеличились в размере, и выглядели, словно на изображении рецепта в интернете, или глянцевой картинки в ресторанном меню.

Пока готовилась вторая партия, Оглоблин с прохладцей приготовил морковь по-корейски, и соус чесночный: к мантам в самый раз они будут. Верный Санчо, уже появившийся накрывать столы на ужин, безмолвно признал поражение своих настроений, поварской победы же признать не захотел, замолчав и её.

Как обычно, в половине уже шестого пожаловал второй штурман – хоть и торопыга для кока (что, признаться, чертыхался, на «самого голодного» про себя), но и дегустатор невольный – нет худа без добра! Съев свою порцию из шести мантов, крякнул одобрительно:

- Замечательный ужин, спасибо! Как дома побывал!

Такого он с самого начала рейса никогда не говорил: вот, проняло!

Глядя на такое дело, зацепил один мант и Сашка. Руками: зачем горячий сок – самый смак! – ножом бедный мант разрезав, на тарелку проливать!

- Супер! Вообще!...

Преогромных мантов вышло шесть на порцию. Оглоблин расположил их на тарелке по два штуки в три ряда. Слегка смахивало, конечно, на расположение пуговиц на поварском его кителе. Зато, с одной стороны на тарелке было место положить морковь по-корейски, с другой – чесночный соус без боязни, что перемешаются они друг с другом: эстетично, «дешево, надежно и практично»!

- О, это – как его? – хинкали? – зашел на камбуз за своей порцией моторист Володя.

- Манты, Володя, манты, - скрыл улыбку Оглоблин: Володя был с Мариуполя, а там-то уж конечно украинские вареники безраздельно главенствовали над всякими пришлыми восточными и кавказскими лепными изделиями.

А чуть позже, когда тарелки с мантами уже вовсю исчезали с раздаточного стола, с другого фланга сквозного камбуза закатился пузырёк Анатольевич.

- Андрюха! Без базара - отличные пельмени! – побрившийся накануне наголо, электромеханик и вправду напоминал сейчас криминального авторитета.

- Ты чего, Анатольевич – масть попутал? – в тон реальному дядьке отвечал Оглоблин. – Какие тебе пельмени?! Это манты восточные - как есть!

- А, ну, извини! – поспешил исправить оплошность кореш.

По понятиям.

- Ой, спасибо, парни – от души! – это всегда благодарный матрос Игорь ставил в раковину пустую тарелку. – Балуете вы нас!

При этих словах Санчо непроизвольно гордо выпятил грудь. Впрочем, в следующую минуту решил не мешкать, не рисковать – набросать в свою тарелку еще пять законно причитающихся ему мантов, и, усевшись на свой стульчик в уголке камбуза, быстренько их «заточить».

А шеф так ни одного манта и не попробовал. Да что он – мантов в своей жизни не ел? Пусть всем морякам сегодня будет их поровну, и пусть для каждого то станет маленьким, нежданным и некалендарным праздником. Который, прекрасно знал Оглоблин, еще и вспоминать будут частенько. И уж не забудут точно никогда: скудна нынче жизнь на радости простые.

А манты видно и вправду удались знатные: так их люди хвалили! А старый дурак Оглоблин людям все еще верил.

Дышать романтику

Ужин был закончен, посуда – большей частью помыта, что-то оставлено в раковине и залито водой – пусть замокает! Так что, оставалось только гаркнуть весело в кают – компанию стюарду, ужинавшему там с неизменными своими на короткой ноге дружбанами – штурманами:

- Так, я пошел романтику подышать – закат проводить! На крыле, если что... Двери сюда закроешь, а в салоне команды – оставь!..

Получивший указания стюард кивнул внятно и преданно.

Заходящее солнце, что было почти по курсу мягко скользящему по лёгкой зыби судна, еще не склонялось за горизонт. «Успел!» - счастливо выдохнул Оглоблин: всё чин-чинарём, день закончится по уму !

Оно бы, если и не успел – ничего особо страшного: попрощался бы и так с ушедшим днём, поблагодарив Небо за то самое, взошедшее по раннему утру опять, и по-честному освещавшее им, мореходам грешным, путь, солнце. Но, всё же лучше этот момент – момент заката, - было уважить. Почтить личным присутствием. Не пропустить за какой-нибудь выдавшейся вдруг суете, или незаконченной канители.

Оглоблин, поставив - утвердив ненадолго кружку с горячим чаем на леер (перила) надстройки - так, чтобы стояла она чуть набок, не упала, упираясь в продольную стальную переборку, принялся за обустройство посадочного места. А именно: подстелил ватную рабочую куртку на одну балясину (ступеньку) железного трапа, ведущего на палубу выше, и подоткнул её еще на одну балясину вверх. Чтоб в спину, значит, не дуло – на больничный, приключись радикулит внезапный, никто в море не отпустит. Всё, путём: как отец, помнится, в детстве его в детский сад морозными утрами на санках отвозил – подстелив сначала красное клетчатое одеяло.

Теперь можно было, подхватив устоявшую до этого момента кружку, усесться удобно и взглянув восхищенным взором на морской пейзаж в сине-розово-фиолетовых тонах, отрешиться от мирской суеты в ежедневной молитве. - Во имя Отца, и сына и Святого духа, аминь! Оглоблин любил пить страшно горячий чай. Ясное дело, пока он организовывался на посиделки, на оборудование «плацкарта», тот остывал чуток. Но Оглоблин теперь неизменно улыбался, отхлёбывая первый глоток, да вспоминая рассказ по этому поводу второго механика из этого уже рейса:

- Подруга у меня была… Нет – чисто подруга, в смысле: по дружески с ней общались. Так вот она тоже: «Я пью только кипяток!». Чашку с чаем горячим возьмёт, глоток отхлебнёт губами одними, чуть не зажмурившись: горячо, невозможно еще пить! Полминуты проходит, всё: «Нет, не буду – он остыл»… Любительница, блин, чая огненного!

Родственная Оглоблину была душа – тоже, видимо, огненная...

- Боже, милостив буди мне грешному, аминь!

По поводу молитв, что читались в прихлёб с чаем, Оглоблина тоже подначили не так давно - в прошлом рейсе. По делу, да с умом – с сатирой даже: не гляди, что иноземцы, чужого рода - племени! Индонезийский матрос маленький, что в пуп Оглоблину дышал. Один из девятерых индонезийских моряков, которых Оглоблин кормил тактично, да на выбор, согласно мусульманской, евангелистской и лютеранской вере. Честно сказать, шабашил курицу на обед и ужин, чтоб не промахнуться - и ваших нет! Ну, который раз и говядинкой баловал – когда, заодно со своими дармоедами.

Но, индонезийские парни не роптали – в отличие от нескольких своих ,теперь, приверед с черноморского бассейна. И сосуществовали с Оглоблиным вполне дружно, вместе просиживая жаркими днями и вечерами в теньке левого крыла на длинной деревянной лавке: старший механик - что требовал с Оглоблина невозможное на камбузе, в машинном отделении запустить судовой кондиционер никак не мог. Так что, оставалось спасаться от невыносимой жары и духоты только морским бризом – тоже тёплым в тех тропических широтах.

У Оглоблина тогда на крыле было законное кресло - хоть и старое, да на колёсиках: принесли за негодностью из судового офиса. «Это твоё место – сгоняй всех с него смело!» - напутствовал при передаче дел прошлый повар. Но, Оглоблин никого не выгонял из просиженного, если вдруг выходил на крыло, а в нём расположился индонезийский матрос. Сидевший, правда, поначалу немедленно подскакивал, изображая желание тотчас уступить кресло шеф-повару. Но Оглоблин неизменно упреждал рукой этот порыв:

- Сиди, сиди – донт вари! Я и на лавке – би хэппи!

Видя такое дело, индонезийские матросы и моторист скоро престали дёргаться при появлении кока, и под эту дудочку их боцман , как старший по возрасту и должности, кресло босса «отжал» окончательно – вот теперь, кроме него, туда никто садиться не решался.

Восток – дело тонкое, даже в Азии Юго-Восточной.

А с другой стороны и правильно: не умеешь, Оглоблин, над людьми начальствовать и служебным положением пользоваться – вон из кресла, подь на лавку!

Да, оно и ничего – на жестком Оглоблину и удобней, пожалуй, и кружку с чаем поставить можно.

Только, стали и на лавку кока пропускать как-то неохотно – через частокол ног, не особо-то поджимаемых, приходилось теперь с кружкой зелёного чая продираться на самый конец деревянной.

Тогда-то Оглоблин и престал чего-то стесняться. А что – у него времени впритык: и охолонуть хоть чуть-чуть, и чая хлебнуть, и молитвы прочесть. Крыло это, левого борта – его вотчина.

Надо отдать иноземцам должное – спокойно они на молитвы Оглоблина взирали. Не мешая, но и не уменьшая громкости своих телефонов при просмотре забойных роликов. И только ближе к концу матросик тот маленький – и самый молодой к тому ж, однажды яро изобразил пантомиму, истово перекрестившись слева на право – да еще и зигзагом, и тотчас шумно прихлебнув из воображаемой кружки со звуком вакуумного насоса.

Вот язва, прости Господи!

Что Бог и его, Оглоблина, за чай простит – кок верил. Ведь всё время, кроме сна, трудился он на камбузе – для людей, ведь, для сынов Божьих. А в это выгаданный час умиротворения и созерцания, как было не поблагодарить Небо за дивную красоту океана, за прожитый день, который Оглоблин старался честно прожить, и работать по-честному! И спокойно прочесть сейчас весь свод молитв : начиная читать их в течение дня, как не крути, он был поневоле в этом занятии рассеян, и чаще всего где-то прерывался, уделяя главное внимание работе.

А чай заканчивался – по –быстрому запитывался- выпивался , чтоб не стыть, - как правило, уже к «Отче наш» - когда миновало только пять минут из молитвенного получаса. Так что, большую часть времени от откровения с Небом Оглоблина уже ничто не отвлекало.

И солнце садилось уже за горизонт – почти каждый раз так красиво, что Оглоблин подхватывался и бежал в надстройку за телефоном – запечатлеть неповторимый закат. А потом уже маялся – куда подсунуть телефон, чтоб не улетел тот на нижнюю палубу, или вообще за борт – катастрофой маленькой то бы было… Так затевалась уже суета. Да, и надо было сегодня еще почистить чеснок – тоже, правда, с удовольствием. Сидя за столом в салоне команды и одним глазом глядя на большущий экран телевизора. В котором будут петь хиты с единственно живого еще компакт – диска «Ностальжи»: «Летний вечер, тёплый самый, был у нас с тобо-о-ой!..». А ведь еще посуда в раковине немытая…

Хоть минул какой-то час, но уже затемно поднимался кок со своей балясины, что была на трапе третьей, по счёту, от палубы. И, подхватив телогреечку, опустевшую кружку и телефон, шагал в надстройку – «подышал романтикой» на славу! Завтра будет новый день, и вставать ему, коку, опять затемно – с занимающимся рассветом он только поздоровается пару минут на ходу. Благо, сегодня закат проводил - отдал дань и Небу, и морю, через которое он, счастливый, только в этом рейсе уже повидал не только Бразилию, Японию, и Корею с Китаем, но и дивную Антарктиду. Которая, сверкая звёздочками ледников и искрясь девственно- белыми снегами, приснится нынче – ведь он загадал…