Коллектив авторов

Поэзия древних тюрков VI-XII веков

Закладка:

Поэзия древних тюрков

VI-XII веков

Стихотворная реконструкция и научный перевод текстов доктора филологических наук И.В. СТЕБЛЕВОЙ

ДРЕВНЯЯ ПОЭЗИЯ

Впервые русскому читателю предоставляется возможность познакомиться с древней поэзией тюркских народов, известной пока только немногим специалистам. Сложны пути этой поэзии к читателю, потому что она сохранилась большей частью в виде труднодоступных, иногда сильно поврежденных временем текстов. Потребовалось долгое изучение, расшифровка древнетюркской письменности и реконструкция текстов, прежде чем удалось осуществить научные переводы, а затем нужно было время, чтобы понять особенности их поэтической формы и определить их место в истории развития тюркской поэзии. Наконец, должен был появиться поэт-переводчик, который решился бы взять на себя непростую задачу: сохранив информативный пласт древнетюркских текстов, передать по-русски их поэтическое своеобразие. Хотелось бы, чтобы читатели, познакомившись с этой книгой, ощутили дыхание далеких времен, узнали мысли и чувства людей, живших на просторах Центральной Азии, поняли бы и полюбили поэтов, для которых важными были такие общечеловеческие понятия, как жизнь и смерть, свобода, родина, дом, любовь, потомство, — все то, что на исходе XX столетия волнует и нас.

В древности и раннем средневековье на огромных пространствах Средней и Центральной Азии и Южной Сибири существовали различные государственные объединения кочевых и полукочевых тюркских племен, чья культурная жизнь была настолько высока, что оставила потомкам незаурядные литературные произведения, которые являются общим наследием тюркоязычных народов. Самым древним государством тюрков (народа кёк тюрк, что означает «голубые тюрки»), о котором стало известно из арабских, византийских и китайских исторических сочинений, был Тюркский каганат — военно-политический союз тюркских племен, возникший в середине VI в. на территории Северной Монголии.

Военные действия верховных правителей государства — каганов — к концу VI в. превратили Тюркский каганат в мощную центральноазиатскую империю, которая простиралась от Каспийского моря на западе до Корейского залива на востоке. Эта могущественная держава имела политические отношения с Ираном, Византией и Китаем.

Непрерывные войны, которые тюркские племена Центральной Азии вели ради обогащения, увеличивали влиятельность родовой аристократии, стремившейся к независимости. В результате междоусобных распрей, приведших к социально-политическому кризису, Тюркский каганат в начале VII в. распался на Западнотюркский и Восточнотюркский каганаты. Сложностями внутри- и внешнеполитической жизни тюркского государства воспользовалась китайская империя, и над Восточнотюркским каганатом сначала установила контроль Суйская династия Китая, а затем этот каганат вообще перестал существовать как самостоятельное государство, хотя и сохранял своих тюркских правителей.

Порабощение тюрков Китаем длилось более пятидесяти лет. За это время правители Восточнотюркского каганата не раз пытались восстановить независимость своего государства, используя военные и политические неудачи китайской империи. После ряда временных побед и поражений, которыми заканчивались восстания тюрков, жестоко подавляющиеся китайскими карательными войсками, один из предводителей такого восстания Кутлуг бежал в горы и стал готовиться к новому восстанию. Вокруг Кутлуга стали собираться все те, кто был недоволен политикой Китая. В 682 г. Кутлуг, принявший имя Ильтериш-каган, сначала повел военные действия против китайских пограничных войск, а затем вступил в сражение с регулярными войсками Китая. Действия повстанческой армии Ильтериш-кагана положили начало полному освобождению тюрков от власти Китая и вернули Восточнотюркскому каганату былую независимость.

Именно эти, а также последовавшие за ними события, связанные с правлением уже других восточнотюркских каганов, стали содержанием первых известных нам произведений древнетюркской литературы. Они представляют собой надписи, сделанные древнетюркским, так называемым руническим, письмом на каменных стелах, которые входят в комплексы погребальных сооружений разных исторических деятелей. Таковы Малая и Большая надписи в честь Кюль-тегина, бывшего знаменитым полководцем, надпись в честь Бильге-кагана, одного из прославленных правителей Восточнотюркского каганата, надпись в честь Тоньюкука, советника каганов и предводителя войск (написана при жизни Тоньюкука и только позднее вошла в комплекс посвященных ему погребальных сооружений).

Памятники расположены в степных долинах, окаймленных живописными горами. Погребальный комплекс Тоньюкука находится на правом берегу реки Толы в 66 км к юго-востоку от Улан-Батора. Погребальные сооружения Кюль-тегина и Бильге-кагана воздвигнуты на берегу Кокшин-Орхона, притока реки Орхон в 400 км западнее Улан-Батора. Хотя расстояние между этими сооружениями не маленькое, надписи на стелах этих памятников объединяются в одну группу текстов, называемых орхонскими.

Первые точные сведения о тюркских рунических надписях появились более двухсот пятидесяти лет назад, в начале XVIII в. О них сообщает шведский капитан Ф. Страленберг, взятый в плен под Полтавой и сосланный в Тобольск, где он стал заниматься изучением Сибири.

Надписи в честь Кюль-тегина и Бильге-кагана были обнаружены Н.М. Ядринцевым в 1889 г., надпись в честь Тоньюкука найдена Е.Н. Клеменц в 1897 г. После открытия Ядринцева по его маршруту отправились две экспедиции: финская в 1890 г. и русская в 1891 г. под руководством выдающегося тюрколога В.В. Радлова. В результате этих экспедиций были изданы атласы, содержащие эстампажи и фотографии надписей. Затем началась трудная работа по дешифровке и прочтению рунических текстов.

В 1893 г. датский ученый В. Томсен нашел ключ к прочтению рунических текстов, и на основании расшифровки Томсена В.В. Радлов сделал в 1894 г. первый перевод надписей, посвященных Кюль-тегину. За этим последовали новые переводы и изучение древнетюркских памятников рунического письма многими известными русскими, советскими и европейскими учеными: П.М. Мелиоранским, С.Е. Маловым, В.В. Бартольдом, А.Н. Бернштамом, А.С. Аманжоловым, А. Габен (Германия), Л. Базеном(Франция), Х.Н. Оркуном (Турция) и др. В настоящее время древнетюркские памятники рунического письма изучаются лингвистами, историками, специалистами по палеографии, по истории религии и мифологии.

После того как автором этих строк была сделана реконструкция стихотворной формы орхоно-енисейских текстов, начато также их изучение литературоведами. Ритмика, обнаруженная в произведениях древнетюркского рунического письма, в разной степени совпадает с ритмическими особенностями фольклорного стиха тюркских народов Алтая. Южной и Восточной Сибири, Поволжья, Средней и Малой Азии.

Чем же интересны орхонские сочинения для истории литературы и просто для читателей, интересующихся культурным наследием народов?

Малая и Большая надписи в честь Кюль-тегина и надпись в честь Тоньюкука посвящены описанию, с небольшими различиями, одних и тех же событий со времени возникновения Тюркского каганата, которое представлено в надписях как идеализированное прошлое тюркского народа, и по первую треть VIII в. Это — история становления и укрепления Восточнотюркского каганата, освобождения тюрков от китайского ига и военных походов, предпринятых несколькими поколениями каганов, правящим каганом, его братом полководцем Кюль-тегином, а также советником и предводителем войск Тоньюкуком.

Закладка:

Прославление прошлого народа кёк тюрк, легендарно-эпический ореол вокруг каганов, создание типичного для того времени образа героя-витязя Кюль-тегина говорят о том, что орхонские сочинения были написаны под влиянием традиции дружинного эпоса, складывавшегося в окружении предводителя войска. В жанровом отношении их можно рассматривать как историко-героические поэмы.

Вместе с тем эти тексты являются принадлежностью уже письменной литературы, поскольку нам известны их авторы. Малую и Большую надписи в честь Кюль-тегина, а также надпись в честь Бильге-кагана создал родственник правящего дома Йолыг-тегин, надпись в честь Тоньюкука предположительно сочинена им самим. В истории тюркских литератур они являются первыми из известных современной науке авторами художественных произведений. Они стремились внушить своим современникам и потомкам мысль о необходимости прочного единства тюркского государства, осуждали мятежи и междоусобицу. Тексты надписей содержат призывы и обращения к бекам и народу тюрков о том, чтобы они хранили верность идеалам предков, способствовали возвышению своих каганов, проявляли дальновидность. Верность идеалам предков, верность и повиновение беков и народа кагану является основной идеей орхонских сочинений. Образ кагана включает в себя и божественное начало (эпитеты «небоподобный», «неборожденный») и наделяется лучшими с точки зрения автора текста человеческими чертами: он заботится о благополучии народа тюрков, прозорлив и ведет всегда успешные войны. Тоньюкук в надписи представлен как герой, обладающий государственным умом и незаурядной отвагой. Он всегда стоит на страже интересов кагана и направляет тюрков к свершению победных битв. Выше всех добродетелей в орхонских текстах почитается воинская доблесть. Героем, наделенным личной отвагой, изображен Кюль-тегин, который был предводителем войск в правление Бильге-кагана, своего брата.

Большая надпись в честь Кюль-тегина замечательна еще и тем, что в своей заключительной части, после описания военных подвигов Кюль-тегина, она переходит в собственно эпитафию, сочиненную, как и весь текст в целом, от лица его брата, правящего Бильге-кагана, скорбящего о кончине героя. В жанровом отношении эта часть надписи представляет собой образец эпитафийной лирики, большая часть произведений которой связана с культурной жизнью другого тюркского государства — военно-политического объединения енисейских кыргызов (или, по китайским источникам, государства Хягас).

Надписи, сделанные также древнетюркским руническим письмом на могильных камнях, установлены в честь разных знатных людей и датируются не ранее чем VII в. и не позднее чем XI—XII вв. Они найдены в окрестностях верхней части реки Енисей и получили название енисейских текстов, или памятников енисейской письменности тюрков.

Все это означает, что в древности на обширном пространстве Центральной и Средней Азии и Южной Сибири был распространен общетюркский литературный язык и существовала длительная письменная традиция.

В отличие от орхонских текстов, где эпитафийная часть изложена от лица другого человека, енисейские эпитафии обращены к читателю от лица самого погребенного. Более пространные из них рассказывают о некоторых, по-видимому, важных событиях из жизни усопшего. В этом обнаруживается известное сходство эпитафий с орхонскими повествовательными текстами, в которых говорится об основных событиях истории народа тюрков и деяниях его героев. Однако основная цель эпитафий — передать сожаление умершего о том, с чем он расстался в жизни.

Интонация енисейских эпитафий искусно выражает глубокую скорбь, тексты исполнены подлинного лиризма, выраженного как интонационными средствами, так и с помощью приемов поэтической изобразительности. Определенная композиция текста, характерные приемы описания показывают несомненное влияние плачей и причитаний, которые мы знаем по более поздним произведениям фольклора.

Разнообразие средств поэтической изобразительности: эпитеты, метафоры, аллегории, сравнения и другие, — как в орхонских (первая треть VIII в.), так и в енисейских (не ранее VII в.) текстах, показывает законченность их художественного стиля. Поэтому можно предположить, что они испытали влияние длительной фольклорной и литературной традиции, начиная по крайней мере с VI в., времени становления Тюркского каганата. Не исключено также, что основные тенденции этой традиции сложились еще раньше.

Эпоха рунического письма в древнетюркской культуре оставила произведения не только на камнях, но и на бумаге. Но этот период культурной жизни тюрков связан уже с другими историческими событиями, с другим тюркским государством.

После смерти Кюль-тегина (731 г.) и его брата — правителя Восгочнотюркского каганата Бильге-кагана (734 г.) власть в каганате перешла к его сыновьям, при которых снова вспыхнули междоусобные войны. В 741 г. начался распад каганата. Окончательный удар был нанесен ему новым объединением тюркских племен, среди которых главную роль играли уйгуры, обитавшие на севере каганата.

В результате военных действий уйгуров в 745 г. Восточнотюркский каганат прекратил свое существование как государство. С этого времени на территории государства кёк тюрков возник Уйгурский каганат, который в течение столетия до 840 г. представлял собой наиболее могущественное государство тюрков в Центральной Азии.

За сто лет существования Уйгурского каганата около восьмидесяти лет его официальной религией было манихейство. Следует сказать, что манихейская религия (дуалистическая концепция борьбы света и тьмы, добра и зла как основных принципов бытия), начиная с Ш в. н.э., постепенно распространялась на пространстве от Испании до Китая, куда она проникла к концу VII в., и охватила большую территорию: Египет, Иран, Месопотамию, Индию, Среднюю и Центральную Азию.

Предполагается, что путь манихейства в Уйгурский каганат лежал через Китай, во всяком случае принятие уйгурами манихейства зафиксировано именно в китайских источниках. Манихейство среди тюрков Уйгурского каганата распространяли согдийцы — ираноязычные выходцы из Средней Азии, жившие в согдийских колониях Северного Китая. Вообще Уйгурский каганат имел тесные связи с китайской империей и даже оказывал ей военную помощь против мятежников.

В начале нашего века во время одной из экспедиций знаменитого английского археолога А. Стейна в Восточный Туркестан в провинции Ганьсу близ Дуньхуана (кит. Шачжоу, Северо-Западный Китай) была найдена рукопись сочинения, написанного руническим письмом. Как пишет первый исследователь и переводчик этого сочинения В. Томсен, рукопись была обнаружена в «удивительном хранилище «Пещер тысячи будд» возле Дуньхуана» (приблизительно в 20 км к юго-востоку от него).

Однако Дуньхуан не принадлежал Уйгурскому каганату, поэтому можно предположить, что рукопись попала туда вместе с уйгурами, знавшими руническую письменность, в период их переселения в Восточный Туркестан. Это случилось после того, как в середине IX в. Уйгурский каганат был разгромлен новым военно-политическим объединением тюркских племен — кыргызами. Возможно также, что найденное сочинение было написано несколько позднее непосредственно в Восточном Туркестане. Поэтому время его появления — предположительно IX век и не позднее X века, который

Закладка:

Сочинение представляет собой сборник гадательных текстов, получивший в научной литературе название «Гадательная книга» (или «Книга гаданий»). Как сказано в тексте, оно было написано для «младшего динтара», «бурвагуру» — титулы в манихейской общине — и «наших слушателей», рядовых членов общины. Иными словами, «Гадательная книга» не являлась просто литературным произведением, поскольку имела функциональное назначение. И так считалось в течение долгого времени. Однако после реконструкции в ней стихотворной формы, сделанной автором этих строк, удалось установить, что поэтические особенности текста такие же, как и в орхоно-енисейских сочинениях. Поэтому «Гадательная книга» является важным звеном в цепи непрерывной традиции развития тюркских поэтических форм. Значение ее в истории тюркоязычных литератур определяется также наличием в ней начатков лирического жанра, не связанного с эпитафийной лирикой.

«Гадательная книга» содержит 65 разделов, включающих поэтические миниатюры с реалистическими сюжетами из быта людей и животных, мифическими и сказочными сюжетами, описаниями природы, сентенциями. Каждый раздел заканчивается суждением: «это хорошо» или «это плохо», которое вытекает из того, что сказано в тексте. Хорошо, когда у человека родится сын, когда хан успешно воюет и удачно охотится, когда божество приносит человеку счастье, кончаются стихийные бедствия, когда человек или животное счастливо избегают смерти. Плохо, если сгорит дом, если детеныш оленя останется без пищи, если у медведя брюхо распорото, а у кабана клыки сломаны.

Таким образом, само построение «Гадательной книги» отражает дуализм, свойственный манихейской религии. Кроме того, в ней имеются указания на двух богов — светлого, доброго и черного, злого, — которые существуют также и в тюркском шаманизме. Если же сопоставить сюжеты «Гадательной книги» с поверьями тюркских, монгольских и других народов Северо-Восточной Азии, то можно убедиться в том, что некоторые ее персонажи и мотивы (например, все упоминания животных) связывают ее с дошаманистскими и шаманистскими кульгурами этих народов.

Манихейская религия, попав в другую религиозную среду, приспосабливалась к господствовавшим там религиозным и философским системам, и поэтому в разных странах манихейство было различным. Проникнув к тюркам, оно образовало сплав манихейских религиозных представлений с шаманизмом и дошаманистскими культами тюркских народов.

Особенно же интересно для современного читателя то, что краткие поэтические миниатюры «Гадательной книги» знакомят с малоизвестной обыденной жизнью домусульманских тюрков. Они показывают человека в разных ситуациях — это хан, отправившийся на охоту, бедняк, ушедший на заработки, игрок, пустившийся в рискованную игру, сын, который сначала поссорился с родителями, а потом вернулся домой. Поэтические миниатюры «Гадательной книги» написаны мастерски и обладают безусловной художественной ценностью.

После падения в 840 г. Уйгурского каганата под натиском войск кыргызов уйгуры захватили новые земли в Северо-Западном Китае и Восточном Туркестане: часть уйгуров переселилась в Северный Китай, другая поселилась в провинции Ганьсу возле Ганьчжоу, значительная же часть ушла в Турфанский оазис (кит. Гаочан, к северу-западу от Дуньхуана), где образовала уйгурское государство Кочо, которое просуществовало с середины IX в. до середины XIII в.

В Турфане, центре государства Кочо, еще до прихода сюда уйгуров жили разные тюркские народы, среди которых было распространено манихейство. Однако манихейская религия в этом государстве была уже неофициальной, поскольку ее вытеснил буддизм — одна из мировых религий, возникшая в Индии и в течение многих веков распространившаяся по всему миру.

Турфан к приходу туда уйгуров, кроме тюркских народов, был населен согдийцами, саками (носители среднеиранских языков), тохарами, китайцами, тангутами, тибетцами, монголами и сирийцами. Это значит, что в государстве Кочо взаимодействовали различные культурные традиции и создавались разные произведения, написанные манихейским и уйгурским письмом.

Манихейские сочинения представляли собой переводы с согдийского и тохарского языков. Переводились главным образом гимны и молитвы, обретавшие при переводе формы, типичные для древнетюркской поэзии. Кроме переводных гимнов дошли до нашего времени и оригинальные сочинения с весьма высокими художественными достоинствами. Сложность их изучения заключается в том, что они большей частью фрагментарны, так как плохо сохранились. Многие манихейские сочинения дошли до нас в сильно испорченном виде, с пропусками в текстах из-за плохого состояния рукописей. Тем более ценно то, что поддается изучению и может рассматриваться как произведения поэзии.

Так, во время одной из экспедиций немецкого путешественника и исследователя А. фон Лекока (1860—1930) в Восточный Туркестан в развалинах Турфана был найден небольшой попорченный лист бумаги, который содержал два текста, написанных уйгурским письмом. Автором обоих произведений является Апрынчур-тегин, как следует из самого текста. Первое произведение — это манихейский гимн. Второе особенно замечательно тем, что является единственным сохранившимся древнетюркским стихотворением на любовно-лирическую тему.

Оно написано на листе бумаги без выделения графической формы стиха, так же как были высечены на камнях орхонские и енисейские тексты и записана древнетюркская «Гадательная книга». Стихотворение в звуковом отношении так искусно, что допускает как бы разные возможности разбивки текста. Поскольку в ритмическом плане оно не силлабическое (не равносложное), а относительно равносложное (строки имеют от 8 до 14 слогов), то главным мерилом для выделения стихотворных строк становится строфическая аллитерация (т.е. совпадение звуков в началах стихотворных строк).

Согласно разбивке текста, стихотворение содержит три сохранившихся четверостишия и одно испорченное в начале. Ритмическая и звуковая организация стиха аналогична той, которая имеется в древнетюркских сочинениях рунического письма, однако по сравнению с ними является более упорядоченной, особенно в области аллитерационной системы: последовательно проведена междустиховая аллитерация, охватывающая по две стихотворные строки, ярко выражена междусловная аллитерация, имеются и рифмоиды.

Можно сказать, что стихотворение, написанное уйгурским письмом в Турфанском оазисе, сохраняет основные особенности поэзии, зафиксированной руническим письмом. Принесли ли уйгуры эту традицию поэтической речи из Монголии в Турфанский оазис, или она здесь развивалась самостоятельно, сказать трудно. Но это и не так существенно, важен сам факт совпадения поэтических особенностей текстов, созданных в разное время, в разных тюркоязычных государствах.

Древнеуйгурское стихотворение Апрынчур-тегина удивительно искреннее, даже простодушное. Упоминание о «светлых богах» и «могущественных ангелах» говорит о том, что стихотворение написал манихей. Мотив красоты возлюбленной, мотивы тоски от разлуки с ней и мечты о свидании, которые станут традиционными в классической тюркоязычной поэзии, разрабатывались уже в домусульманском мире и послужили тематической основой жанра любовной лирики. Выражение красоты возлюбленной с помощью эпитетов «прекраснобровая», «черноглазая», «благоухающая мускусом» станет в дальнейшем характерным для многих лирических жанров классической поэзии Средней Азии.

Огромное значение для развития древнетюркской культуры и литературы имели буддийские сочинения, появившиеся в период Уйгурского каганата и государства Кочо. Официальной религией государства Кочо стал буддизм, и в течение нескольких веков происходили и перевод на тюркский язык, и обработка сочинений с буддийской тематикой.

Буддийские

Закладка:

Конечно, перевод буддийских сочинений на древнеуйгурский язык делался с целью распространения идей буддизма, но одновременно с этим расширялись возможности культурного сотрудничества.

Поскольку буддийские сочинения, где бы они ни возникали: в Индии, Тибете, Китае, Монголии, Японии, Индонезии и на Цейлоне, — представляют собой синтез местных фольклорных и литературных традиций с буддизмом, то естественно, что многие буддийские сюжеты, попав в тюркскую среду, получили, не утрачивая своей основной общности, собственную разработку, которая выразилась в иной компоновке мотивов, в применении самобытных элементов стиля. Интересно, что местная традиция выбирала из множества буддийских сочинений те, которые по каким-то причинам были наиболее близки данному культурному региону. Это касается как прозаических сочинений, так и стихотворных. Поэтому можно сказать, что буддийская литература на древнеуйгурском языке представляет собой не просто перевод, а скорее изложение, при котором иногда сильно перерабатывался первоначальный текст.

Большая часть буддийских поэтических текстов — это молитвы, особенно исповедальные, а также стихотворные толкования различных положений буддийского учения. Целый ряд этих текстов производит впечатление оригинальных, но навеянных тематикой и идеями буддийской литературы. Таково, например, стихотворение о мудрости Пратьяя-Шри, который сообщает, что он «переложил стихами» сочинение «учителя» Нагарджуны (древнеиндийский философ ок. П в.). Трудно сказать, насколько содержание стихотворения Пратьяя-Шри соответствует стихотворному же произведению Нагарджуны, но его форма, безусловно, тюркская: оно состоит из четверостиший со сплошной аллитерацией в началах стихотворных строк.

Впечатление совершенно оригинального сочинения производит отрывок текста неизвестного автора с рефреном «... Вот в таких местах», в котором дается описание мест, где следует предаваться медитации (религиозному созерцанию). Это стихотворение интересно тем, что оно по существу представляет собой описание природы.

Другие буддийские поэтические произведения посвящены будде Амитабхе, будде Майтрее, а также восхвалению красноречия, добродетели, описанию ада и т.п. (что требует еще специального и серьезного исследования).

Миссионерские цели буддизма предусматривали распространение идей этой религии в доступной для населения форме, поэтому создатели переводов, обработок и оригинальных стихов пользовались арсеналом фольклора и письменной литературы, употребляя специфически тюркские приемы построения поэтического слова.

Новый период в развитии тюркоязычной литературы связан с образованием в X в. на территориях Восточного Туркестана, в Семиречье и Южном Притяньшанье тюркского государства под властью династии Караханидов, правившей с 927 по 1212 г. После завоевания тюрками Средней Азии возникли новые условия их культурного развития, связанные с принятием ислама и попытками тюркских правителей утвердиться в этом регионе в качестве мусульманской династии.

В конце X в. в столице саманидского (иранская династия) государства Бухаре уже процветала литература на персидском языке. С переходом власти к тюркской династии в культурной жизни Средней Азии ничего не изменилось. Вскоре после образования государство Караханидов распалось на самостоятельные уделы с собственными правителями, которые поощряли развитие культуры и литературы. При дворах тюркских правителей нашли покровительство персидские поэты. Тюркские правители сами сочиняли персидские стихи.

Огромное значение для развития тюркоязычной литературы имело распространение арабской письменности, что также связано с исламом. Арабский язык, на котором был написан Коран, и арабское письмо стали достоянием тюркского населения государства Караханидов, образованные люди знали также персидский язык, на котором к тому времени уже существовали литературные шедевры персидских авторов.

Под влиянием арабской и персидской литератур формировался новый литературный язык — тюрки, с помощью заимствования большого количества слов из арабского и персидского языков, особенно в поэзии. Заимствовались не только отдельные слова, но также целые выражения: сакральные формулы ислама, цитаты из классиков арабской и персидской литератур.

Хотя ряд жанров классической поэзии имел истоки в древнетюркской литературе, новая жанровая система развивалась под влиянием арабской и персидской литератур и поэтик, давших большинству жанров тюркоязычной литературы свои термины.

Таким образом, классическая тюркоязычная литература появилась на основе иных эстетических представлений, связанных с мусульманской культурой, в результате проникновения в тюркскую языковую среду арабо-персидской поэтики.

Первые произведения на тюркском языке, созданные по правилам арабо-персидской поэтики, появились в конце XI в., в эпоху расцвета государства Караханидов. Это — знаменитая дидактическая поэма Юсуфа из Баласагуна «Кутадгу билиг» («Знание, дающее счастье»), написанная в 1069—1070 гг. в г. Кашгаре (Восточный Туркестан), и второе значительное сочинение — «Диван лугат ат-турк» («Собрание тюркских слов») Махмуда ал-Кашгари, которое появилось между 1072 и 1083 гг. в Багдаде на арабском языке.

О Махмуде ал-Кашгари известно, что его отец происходил из г. Барсхана около озера Иссык-Куль, что семья была исконного тюркского рода (по некоторым данным можно считать, что Махмуд ал-Кашгари был в родстве с династией Караханидов). Стремясь получше узнать разные тюркские наречия, Махмуд ал-Кашгари совершил путешествие по местам, населенным тюркскими народами, объездил их города, селения, пастбища и собрал языковой материал, на основе которого составил свой словарь «Собрание тюркских слов». Спасаясь от политических преследований, он оказался в конце концов в Багдаде, где и написал свое сочинение на арабском языке и преподнес его правившему тогда халифу.

«Диван лугат ат-турк» представляет собой произведение необычайно ценное, прежде всего, как источник сведений по языкам, истории и этнографии тюркских народов. Кроме того в словаре содержится значительное количество поэтических отрывков из каких-то тюркоязычных произведений, которые Махмуд ал-Кашгари привел в качестве иллюстраций к тюркским словам.

Исследователи словаря давно заметили, что эти поэтические отрывки на основании стихотворных размеров и рифмы можно объединить в строфические и нестрофические тексты. Получалось, что Махмуд ал-Кашгари во время своих скитаний по тюркским землям записал и, возможно, обработал, придав им литературный вид, связные произведения, которые затем разбросал по «Дивану» как иллюстративный материал.

Долгое время считалось, что вернуть правильную последовательность поэтическим отрывкам из «Дивана» невозможно. Однако после проведенного нами изучения композиции древнетюркских сочинений, которые, безусловно, предшествовали поэтическим текстам из «Дивана». удалось вернуть разбросанным по словарю отрывкам естественную последовательность, которая свойственна любому литературному произведению.

Исследование ритмической структуры текстов из «Диван лугат ат-турк» привело к выводу, что эти стихи, так же как поэма «Кутадгу билиг», представляют собой первую попытку написания литературных произведений по правилам арабо-персидской поэтики. Поэтому данные сочинения относятся уже к раннеклассическому периоду в истории развития тюркских литератур. Вместе с тем их тексты связаны с древнетюркской поэзией как в стихотворных формах, так и в содержании. Особенно

Закладка:

Произведения из «Дивана» образуют несколько групп текстов. Это стихи, посвященные войнам тюрков, по содержанию похожие на орхонские сочинения, затем плачи по умершим героям, лирические стихотворения, картинки, природы, стихотворения анакреонтического характера, а также посвященные морально-этическим, мифологическим и бытовым темам.

Интересно обратить внимание на то, что произведения, собранные в «Диване», повторяют многие мотивы и темы древнетюркской поэзии. Это касается не только стихотворений о битвах тюрков, которые имеют черты сходства с надписями в честь Кюль-тегина, Тоньюкука и другими, но также и плачей по умершим героям, которые перекликаются с заключительной частью надписи в честь Кюль-тегина и енисейскими эпитафиями. Кроме этого, в «Диване» Махмуда ал-Кашгари много стихов назидательного характера, что напоминает отчетливо звучащий мотив поучений в Малой надписи в честь Кюль-тегина и в ряде енисейских эпитафий.

Если же сопоставить древнеуйгурское лирическое стихотворение, созданное в манихейской среде, с лирическими стихами из «Дивана», то можно заключить, что любовно-лирическая тема, столь разнообразно представленная многими жанрами в классической тюркоязычной поэзии, имеет собственную линию развития, которая была ярко выражена уже в текстах из «Диван лугат ат-турк».

Содержание стихов из «Дивана» более самобытное и не только связано с ближне- и средневосточной мусульманской литературной традицией, но и уходит своими корнями в собственно тюркскую, домусульманскую традицию фольклора и литературы. Форма же стихов из «Дивана» уже не та, что в древнетюркских сочинениях, и представляет собой сплав тюркских и арабо-персидских элементов. Например, хотя большая часть из произведений «Дивана» облечена в форму четверостиший, наиболее распространенную в древнетюркской поэзии, строфическая композиция их имеет арабский тип «мурабба», когда в каждом четверостишии рифмуются три строки, а четвертые строки объединены общей рифмой на протяжении всего стихотворения.

Можно сказать, что, завоевав Среднюю Азию, подвергшись сильнейшему влиянию мусульманской культуры, тюрки тем не менее сохранили свой язык и не окончательно порвали с национальными традициями, в том числе с поэтической. Классическая тюркоязычная поэзия была наследницей древнетюркской литературы. Между ними прослеживаются линии преемственной связи. Нормы арабо-персидской поэтики, использованные сначала как подражание иноязычным поэтическим образцам, в результате культурных контактов с арабами и иранцами, стали с течением веков мощной опорой для создания великолепных по красоте мысли и блеску форм произведений классической эпохи, авторами которых были такие яркие поэты Средней Азии, как Лютфи, Навои и Бабур.

И.В. Стеблева

НАДПИСИ В ЧЕСТЬ ГЕРОЕВ

XIII век

НАДПИСИ В ЧЕСТЬ КЮЛЬ-ТЕГИНА

МАЛАЯ НАДПИСЬ

Рожденный Небом, сам подобный Небу, я,

Бильге-каган[1], теперь над тюрками воссел —

так слову моему внимайте до конца,

вы, сыновья мои и младшая родня,

народы, племена, крепящие свой эль[2],

вы, беки[3] и апа[4], что справа от меня,

тарканы[5] и чины, что слева от меня.

Народ токуз-огуз[6], роды и беки, — все

прислушайтесь к тому, что я вам говорю,

и, что скажу я вам, запомните навек!

Вперед[7] — до тех земель, где солнечный рассвет,

направо — до земель полдневных, а затем

назад — до тех земель, где солнечный закат,

налево — до земель полночных, — вот тот мир,

где подданных моих не счесть: все племена,

народы все собрал, сплотил, устроил — я!

Каган, в ком порчи нет, кто держит Отюкен[8],

тот может удержать весь тюркский каганат.

Вперед водя войска до местности Шантунг[9],

тогда едва-едва до моря не дошел,

направо к «девяти эрсенам»[10] я ходил —

тогда едва-едва в Тибет я не вошел.

Назад, преодолев Йенчу[11], я подводил

к Темир-Капыгу[12] вплоть воителей своих,

налево до страны Йир-Байырку[13] ходил...

Вот сколько дальних стран я с войском достигал!

Не ведал Отюкен хорошей власти — мне

там было суждено создать свой каганат

из родственных племен и, в том краю осев,

соприкоснулся я с табгачами[14] тогда.

Так щедро и легко дающий серебро,

и злато, и шелка, большой народ табгач

был мягок и учтив, речь сладкую имел,

ласкал того, кому дарил свои дары.

Прельщая добротой и роскошью маня,

народ табгач смущал народы дальних стран —

они, прикочевав, селились рядом с ним

и чуждое себе перенимали там.

Ни сильных мудрецов, ни мудрых смельчаков

народ табгач не мог прельстить и погубить,

и если кто-нибудь случайно прегрешал,

то в общем тюрки свой закон старались чтить.

Но, дав себя прельстить шелками и хвалой,

ты погубил себя, о тюркский мой народ!

Когда же часть тебя решила: «Поселюсь

и на горе Чугай[15], и на равнине Тюн[16],» —

то эту часть тебя, о тюркский мой народ,

дурные люди жить учили, говоря:

«Кто отдален, тому дары плохие шлют,

кто приближен, тому хорошие дают!»

Так говоря, льстецы смутили, тюрки, вас.

Кто был не смел, не мудр, посулам этим внял, —

к табгачам поспешив, пропал в тенетах их!

Всегда, когда решишь к табгачам кочевать,

ты к гибели спешишь, о тюркский мой народ!

Когда к табгачам ты из Отюкена шлешь

лишь караван купцов, то ждешь его с добром

и горя никогда не испытаешь ты.

Когда свой Отюкен не покидаешь ты,

то можешь созидать свой племенной союз.

Ты, голоден иль сыт, не спросишь сам себя,

а снова — будешь ли ты голоден иль сыт?

Когда ты сыт, живешь, о голоде забыв.

Из-за того, что ты, народ, устроен так,

из-за того, что ты кагана своего

заветам не внимал — бродил в

Закладка:

ты изнурил себя, о тюркский мой народ!

А кто остался там, где ты бродил, народ,

тот, умирая, жил и умирал, живя.

Но так как Небеса благоволили мне,

но так как свыше мне счастливый жребий дан,

я, тюркский мой народ, твоим каганом стал.

Каганом став, собрал несчастный свой народ,

устроил и сплотил разрозненных, — и так

кто прежде бедным был, богатым вскоре стал,

а малый мой народ великим вскоре стал.

Ведь не солгал же я, все это говоря?

Так слушайте меня, о беки и народ!

Вас всех объединив, как множить и крепить

наш племенной союз, — на камне высек я!

И, как в грехах своих погрязши, может он

распасться навсегда, — на камне высек, здесь!

Все, что хотел сказать народу своему,

на вечном камне — здесь! — я высечь повелел.

Глядите на него, читайте письмена,

о беки и народ, отныне и вовек!

Ах, беки, как бы вы мне ни были верны,

все ж склонны ко греху и к заблужденьям вы!

Я вечный камень здесь поставить повелел

и резчиков привел табгачских, чтоб они

на камень нанесли резьбу и ни один

не исказил того, что я сказать хотел.

Я также приказал гробницу возвести,

покрыть ее резьбой снаружи и внутри —

украсить так ее, как принято у нас.

Мой царственный завет — сердечные слова

нести из рода в род велю вам: пусть войдут

они в народ «он ок»[17] и в племя тат[18], и пусть,

о тюрки, пусть всегда средь вас они живут!

И если камень мой еще стоит в степи

на перекрестке троп и кочевых путей,

то именно затем, чтоб отовсюду он

был виден, утвердил его Бильге-каган.

Смотрите на него, вникайте в письмена, —

здесь вечный камень я на все века воздвиг!..

А надпись составлял и письмена писал —

Йолыг-тегин[19], что был племянником ему.

БОЛЬШАЯ НАДПИСЬ

Когда вверху возник свод Неба голубой,

а бурая Земля раскинулась внизу,

меж ними род людской был утвержден и жил.

Тот род людской сперва хранил Бумын-каган[20],

а Истеми-каган[21] продолжил труд его.

Они закон и власть — весь тюркский каганат —

крепили, берегли, держали высоко.

Мир с четырех углов врагами полон был.

Тогда Бумын-каган и Истеми-каган

пошли войной на всех, кто тюркам жить мешал, —

и покорили всех, и усмирили всех.

Кто голову имел — заставили склонить,

колени кто имел — заставили согнуть.

Вперед — на Кадыркан[22], к Темир-Капыгу[23] — вспять

ходил народ кёк тюрк[24] и расселялся там.

Живя в пределах тех, степной народ кёк тюрк

властителей обрел и сельбища обрел.

Отважнейший каган отважного сменял,

мудрейший принимал от мудрого свой трон,

и те, кто доводил законы до людей,

все были, как один, отважны и мудры.

Все беки, весь народ, правителям верны,

хранили свой уклад — крепили каганат.

Каганы, отходя в мир мертвых, всем живым

старались завещать устроенную жизнь.

На погребенье их — оплакать и почтить —

с восхода шел союз бёклийских[25] степняков,

с других углов земли — тибетцы, татабы[26],

табгачи шли сюда, отуз-татары[27] шли,

уч-курыкане[28], Рим, кидани[29], — и не счесть

народов, что влеклись на погребальный сход:

так тюркский каганат был славен и силен,

так был каган его силен и знаменит.

Но позже власть взяла их младшая родня:

сначала братья их, за ними сыновья.

И младший норовил не так, как старший, жить —

и поступать не так, и управлять не так.

И сыновья взялись не по-отцовски жить —

и управлять не так, и поступать не так.

Негоднейший каган негодного сменял,

безумный принимал у глупого свой трон.

И те, кто доводил законы до людей,

все были, как один, слабы в неумны.

Все беки, весь народ, не уважая власть,

табгачам предались — посул, обман и лесть

табгачских ловкачей поссорили их всех.

Со старшим младший жил в разоре и вражде,

со всеми все дрались, друг друга не щадя.

Табгачам удалось так тюрков расслоить,

что стал каган никем, и стал народ ничем:

мужским потомством он табгачам стал рабом

и женским — о, печаль! — врагам рабыней стал.

Знать тюркская, предав народ свой и себя,

забыла имена и титулы свои,

но, у табгачей взяв их имена взаймы,

полвека им была, как верная слуга.

А ведь ходили же войною на восход —

к бёклийцам, и к Темир-Капыгу — на закат!

А нынче, тюрки, вы табгачам сдали всё:

детей и жизнь свою — весь тюркский каганат.

Тогда народ сказал правителям своим:

«Ведь я народом был и многих побеждал,

и царства разрушал, и многих подчинял:

народом прежде был — а кто же я теперь?

Был у меня каган — а где он, мой каган?

Кому я отдаю все силы, все труды?» —

и, так сказав, народ врагом табгачам стал,

кагану их врагом народ отныне стал.

Закладка:

не смог табгачам он в бою противостать —

и подчинился вновь тому, кто был сильней.

И, подчинясь, сказал: «Я больше не могу

так много сил, трудов да и своих детей

табгачам отдавать — и надо мне себя

искоренить, избыть, свести с лица земли...» —

сказавши так, народ стал гибели искать.

Но сверху Небеса, а снизу Мать-Земля

сказали тюркам: «Вы не смейте погибать!

Да не исчезнет род — да будет жив народ!» —

так Небо и Земля их обязали быть.

Мне Ильтериш-каган[30] великий — был отцом,

а Ильбильге-катун[31] — мне матерью была.

Их Небо, поддержав в деяньях с высоты,

возвысило и сил для подвигов дало.

Семнадцать было их, с кем мой отец-каган

начала начинал — к ним, в горы, в дебри, в глушь

отважные стеклись, чтоб сверху хлынуть вниз.

Семнадцать было их, а семьдесят сошлось.

И Небо им дало отвагу, дерзость, мощь,

и были все они — как волки, а враги —

как овцы: смельчаки вели за боем бой.

Объединяя всех, всех вдохновлял отец.

И стало их семьсот — отважнейших мужей.

Тогда-то мой отец стал возрождать народ:

утративших закон — к законам приобщал,

привыкших в рабстве жить — от рабства избавлял.

Пересоздал людей отец мой: дал им цель

и доблесть в них развил, и предков им внушил

любить и почитать, и государство дал,

и беков обучил родами управлять.

И если справа нас табгачи стерегли,

то слева Баз-каган[32] токуз-огузов[33] гнал

на нас — не счесть врагов: кыргызов[34], курыкан,

киданей, татабы, отуз-татар, — все к нам...

И сорок семь отец походов предпринял,

и в двадцати боях поверг врагов своих,

чтоб тюрков оградить от ярых вражьих сил,

чтоб в тюрках возродить и честь, и жажду жить.

Так Небо помогло отцу: он усмирил

всех, кто ходил на нас — зорить и брать полон.

Имеющих вождей он их вождей лишил,

имеющих закон закона он лишил.

Кто голову имел — заставил он склонить,

колени кто имел — заставил он согнуть.

Восстановил наш эль мой доблестный отец —

народу дав закон, сам к предкам отлетел.

Был предан он земле — и ряд балбалов[35] встал

над ним, чтоб знали все, кого он побеждал.

И властвовать потом стал Капаган-каган[36] —

мой дядя, он отца стал продолжать в делах.

Возвысил тюрков он, ужесточил закон

и укрепил, как мог, мужающий народ:

как пешему — коня, богатство тюркам дал,

из малых тюрков он в великие возвел.

При дяде я тогда стал шадом[37] — мне в удел

был дан народ тардуш[38] — то было время войн.

Вперед — к Яшыл-огюз[39] и до земли Шантунг[40]

ходили мы войной; к Темир-Капыгу — вспять

водили мы войска; перевалив Кёгмен[41],

в страну кыргызов мы ходили воевать.

Я в двадцати пяти походах побывал,

в тринадцати больших сраженьях воевал.

Имеющих вождей и государство мы

лишили и того, и этого навек:

кто голову имел — заставили склонить,

колени кто имел — заставили согнуть.

Каган тюргешей[42] был из тюрков, а народ

слыл близкою родней народу моему.

Но согрешил каган в неведенье своем

пред нами — и погиб, и в мир иной ушел.

За ним ушла и знать, и беки в свой черед.

Народ «он ок» тогда надолго впал в беду.

«Те земли, воды те, что предки дали нам,

да обретут своих властителей!» — сказал

Барс-бек[43] и, вкруг себя собравши свой народ

и азами[44] назвав, стал умножать свой эль.

Барс-беку дали мы и титул, и жену —

сестру свою, что всех моложе нас была,

но согрешил каган и умер потому,

и весь его народ пошел в рабы — к другим.

«Да обретет своих властителей Кёгмен!» —

сказали мы и вновь устраивать взялись

народ кыргызов там — и после многих битв

все ж государство им сумели мы создать.

Так впереди, уйдя за Кадыркан, в степях,

мы тюркский свой народ старались расселить,

а также позади, к Кенгю-Тарману[45] вплоть

мы тюркский свой народ старались поселить.

Свободным стал, кто был рабом: стал обладать

рабами сам, и так упрочился народ,

и расплодился так, что сыновья — отцов

и брата — младший брат не ведали порой.

Вот почему и как наш племенной союз

стал государством вновь и власть над миром взял.

Так слушай же меня, о тюркский мой народ!

Ни небо, ни земля не разверзались, мор

и глад не били нас: так почему и кто —

о тюркский мой народ! — ответь, зачем и кто

закон и власть твои к погибели подвел?

Ты сам, ты сам, народ, перед своей землей,

перед каганом, что хотел тебе служить,

перед самим собой — ты сам и согрешил:

ты выбрал для себя, как смертный жребий, Зло.

Ведь не пришел никто, закованный в броню,

чтоб одолеть тебя, рассеять, взять в полон!

Ведь не пришел никто, чей был бы меч острей,

чтоб покорить тебя, согнуть, стереть с земли!

Закладка:

ходил, куда хотел, не знал себе преград:

все взял, всего достиг, но в землях, где бывал,

чего ты для себя хорошего нашел?

Повсюду кровь твоя струилась, как вода,

повсюду кость твоя белела, как гора:

мужским потомством ты стал недругу рабом

и женским — о, печаль! — врагу рабыней стал.

И сверху Небеса, а снизу Мать-Земля,

что прежде вознесли отца и мать моих,

сказали тюркам вновь: «Пусть имя не умрет,

коль слава не пройдет — да будет жив народ!»

Сказавши тюркам так, Земля и Небо вновь

простерли власть на мир, а милость — на меня:

стал государством я владеть и управлять,

и стал отныне я для всех Бильге-каган[46].

Не на богатство сел, не царство принял я —

ничтожный и плохой достался мне народ:

голодный изнутри, снаружи голым был...

Помог мне младший брат — могучий Кюль-тегин[47].

Я повторял всегда: «Пусть имя, слава, честь,

что к тюркам перешли от предков боевых,

не сгинут без следа!» — не спал ночей, а дни

заботам посвящал, сил не щадил своих.

И с Кюль-тегином мы вступили в пору войн:

я умирал от ран и в битвах погибал,

но побежденных все ж не смешивал с огнем —

старался приближать, объединять в союз.

Когда я принял власть, ко мне пришел народ,

что, пеш и наг, бродил по четырем углам.

«Возвышу тюрков я!» — сказавши так, пошел

войною я на всех, кто тюркам жить мешал.

Налево я ходил — огузов усмирять,

направо я ходил — табгачей разорять,

вперед — киданей бить и татабыйцев жечь...

Двенадцать раз в поход войска я поднимал!

Был волею Небес удачлив я в боях,

и милостью Небес я тюрков возродил —

готовых погибать я к жизни возвратил.

Нагого я одел, дал пешему коня,

богатством наградил былого бедняка.

Умножил свой народ — с ним в племенной союз

сплотил соседей всех: так я творил Добро.

Народы всех земель всех четырех углов,

которых укрощал, которых покорил,

я словом и мечом друг с другом замирил

и тюркам подчинил: так я Добро творил.

Все силы положив для этого ж, мой брат,

любимый младший брат — отважный Кюль-тегин,

помог нам обрести невиданную власть,

а сам ушел от нас, не насладившись ей.

В семь лет осиротел, а в десять лет уже

он именем мужским был назван: «Кюль-тегин» —

подобная Умай[48], мать счастлива была,

что он мужчиной стал, что воином он стал.

В свои шестнадцать лет мой младший брат ходил

с войсками, что водил наш дядя, — и в боях

он подданных и власть кагану добывал.

К согдийцам мы пошли — и шесть их округов

разбили, а когда табгачский Онг-тутук[49]

к нам тысяч пятьдесят копейщиков привел,

мы встретили врага, как тюркам надлежит.

Он пешим в бой вступил, отважный Кюль-тегин,

и Онг-тутука взял в полон со свитой всей:

так, в панцирях, их всех к кагану приволок...

Мы истребили тех, кто посягнул на нас.

Мы с братом на его двадцать втором году

напали на войска, что вел Чача-сенгун[50].

Сначала брат вскочил на белого коня,

что Тадыкын[51] отдал, — и врезался на нем

в ряды врагов, и конь под Кюль-тегином пал.

Тут Ышбара-Ямтар[52] дал серого коня —

на нем мой младший брат врубился далеко

в ряды врагов, и конь под Кюль-тегином пал.

Тогда мой смелый брат гнедого взял коня,

что бек Йегин-Силиг[53] подвел, и снова в бой

вступил — и третий конь под Кюль-тегином пал.

Стрел, видно, больше ста попало в панцирь, в плащ,

ударилось о шлем, но прочный медный шлем

от роковой стрелы героя уберег.

Не вам ли, тюрки, знать, как дрался Кюль-тегин?!

Мы истребили тех, кто к нам с войной пришел.

Потом Улуг-Иркин[54] в земле Йир-Байырку[55]

нам сделался врагом, и мы пошли туда,

и дали бой ему вблизи Тюрги-Яргун[56] —

и он от нас бежал, спасаясь с горсткой слуг.

Мы с братом на его двадцать седьмом году

пошли в большой поход — кыргызов покорять.

Горами, по снегам, что глубиной в копье,

поднявшись, мы прошли Кёгменскую тайгу

и на кыргызов, в ночь, напали, а в Сунге[57]

сразились, наконец, с самим каганом их.

На белом жеребце из Байырку мой брат

вломился в строй врагов — и одного стрелой,

а двух других копьем он сразу поразил

и множество еще противников побил.

В безжалостном бою тот белый жеребец

бедро сломал, но брат и пешим бился так,

что вскорости каган кыргызов был убит,

а государство их подвластно стало нам.

Тогда же нам пришлось тюргешей усмирять.

Мы в горы поднялись, Алтунскую[58] тайгу

прошли насквозь, Иртыш преодолели вплавь —

и на тюргешей, в ночь, врасплох напали мы.

А при Болчу[59] нам дал сраженье их каган —

его войска на нас, как буря и огонь,

обрушились, но им противостали мы.

На

Закладка:

сел Кюль-тегин в броне — и на врага напал.

Пал серый конь Башгу, и Кюль-тегин не смог

двух воинов своих от гибели спасти[61].

Но снова Кюль-тегин ворвался в стан врагов:

кагана их пленил, с ним — беков всех его,

тутука азов взял, — тюргеши нам сдались.

Кагана их казнив, тюргешский каганат

включили мы в свои владенья, а народ,

поскольку он теперь весь нам принадлежал,

велели расселить на местности Табар[62].

Решив согдийцам дать закон и власть, прошли

через реку Йенчу к Темир-Капыгу мы:

все смуты прекратив, установили мир.

Но тут народ тюргеш вновь сделался врагом

и, зная, что к нему нескоро подойдем,

он кенгересов[63] стал теснить и избивать.

Коней поистощив в походах, были мы

слабы и голодны — изнурены войной.

Тогда-то, осмелев, друзья, врагами став,

то там, то здесь на нас набегами пошли.

Чтоб избежать беды, я брату дал отряд —

и Кюль-тегин умно преследовал врага,

и, улучив момент, он бой тюргешам дал.

На белом скакуне по кличке Алп-Шалчы[64]

ворвался Кюль-тегин в тюргешские ряды —

и многих потоптал, и многих поразил,

и множество в полон тогда он захватил.

И снова был поход, и снова Кюль-тегин

был впереди, когда Кушу-тутука[65] бил:

все воинство его развеял Кюль-тегин,

а все его добро доставил к нам в орду.

Народ карлуков[66] был стремителен и смел,

но, сделавшись врагом, нам долго досаждал.

Мы двинули туда отборные войска

и в местности Тамаг[67] вступили с ними в бой.

Тридцатилетний мой отважный Кюль-тегин

на белом скакуне по кличке Алп-Шалчы

был, как всегда в боях, всех впереди — рубил,

колол, разил врага и устали не знал.

Двух воинов подряд он поднял на копье...

Карлуков разметав, мы покорили их.

Год миновал, и мы на азов шли войной —

при Кара-кёле[68] мы сражались с войском их.

И снова в схватках был отважный Кюль-тегин —

на белом скакуне по кличке Алп-Шалчы:

он истребил врага, а эльтебера[69] их

пленил, — так азов мы свели с лица земли.

Когда наш каганат ослаб, когда вражда

грозила привести в упадок нашу власть,

мы на народ изгиль[70] пошли в большой поход.

Там славный Кюль-тегин на белом Алп-Шалчы

был в гуще всех боев, копьем разя врага, —

и пал под храбрецом могучий Алп-Шалчы,

но и народ изгиль с лица земли исчез.

Народ токуз-огуз — мой собственный народ —

из-за того, что все смешалось, что у нас

настали времена разора и вражды,

стал нам, его друзьям, опаснейшим врагом.

В один лишь год мы пять сражений дали им!

Вначале бились мы при городе Тогу[71].

На белом скакуне Азмане[72] Кюль-тегин

ворвался в строй врагов — и шестерых копьем

низвергнул с их коней, седьмого зарубил,

схватившись на мечах, и был недолгим бой.

Затем под Кушлагак[73] мы с войском подошли —

с эдизами[74] тогда сраженье началось.

Был бурый азский конь под Кюль-тегином — в бой

брат ринулся, как волк, и одного копьем

с разгона заколол, потом девятерых

убил он, окружив, — народ эдиз погиб.

А в третий раз была с огузами борьба:

на белом скакуне Азмане Кюль-тегин

водил войска — и нам огузов подчинил.

В четвертый раз, когда в верховьях Чуш[75] враги

побили сильно нас, то тюрки, оробев,

дав ослабеть ногам, готовились бежать.

Здесь Кюль-тегин помог: врагов он отогнал,

и мы десятерых из племени Тонгра[76]

там, где Тонга-тегин[77] был погребен, нашли

и, окружив, в бою лишили жизни всех.

А в пятый раз пошли мы в Эзгенти Кадаз[78],

где жил народ огуз, — там вновь сразились мы.

Все тот же азский конь в бой Кюль-тегина нес,

и Кюль-тегин копьем двух воинов пронзил,

но в город не вошел, а бил врага у стен, —

так вражескую рать он всю там перебил.

Мы зимовать ушли в Магы-курган[79], весной

с огузами опять продолжилась война.

Над войском старшим был поставлен Кюль-тегин.

Враг хитростью напал, чтоб ставку захватить.

На белого коня Огсиза[80] брат вскочил,

девятерых копьем он в схватке заколол, —

так ставку отстоял отважный Кюль-тегин.

О, мать-катун[81], и вы, кто следует за ней,

о старшие мои и младшие мои,

рабынями вы все могли при жизни стать,

а, мертвые, могли без погребенья сгнить.

Когда б не Кюль-тегин, вас всех бы враг попрал.

Когда б не Кюль-тегин, погибли бы вы все.

Но умер Кюль-тегин, мой младший брат ушел —

я заскорбел о нем, была безмерна скорбь.

И острые мои глаза ослепли вдруг,

и вещий разум мой не в силах мысль родить —

о брате я скорбел, безмерна скорбь моя.

Нам Небеса дают и жизнь, и время жить:

приходит род людской затем, чтоб уходить.

Так я скорбел о нем, слез удержать не мог

и в сердце удержать

Закладка:

скорбел и вновь скорбел: прощай, мой младший брат!

И думал я, скорбя: «Родня и сыновья,

разноплеменный мой народ, теперь, когда

ушел мой Кюль-тегин, то все, кто покорен,

восстанут...» — и опять всем сердцем я скорбел.

Оплакать и предать достойного земле

кидани к нам пришли и татабы пришли —

тех и других сюда Удар-сенгун[82] привел.

Каган табгачей нам прислал свои дары,

где золота не счесть и серебра не счесть, —

все это к нам в орду привез Исьи Ликенг[83].

Тибетский к нам каган вельможу отрядил.

С той дальней стороны, где солнечный закат,

согдийцы к нам пришли — привел их Ненг-сенгун[84].

Бухарцы к нам пришли — их вел Огул-таркан[85].

Каган тюргешей, сын благословенный мой,

и мой народ «он ок» прислали тамгачей[86] —

то были: Макарач[87] и с ним Огуз-Бильге[88].

А от кыргызов был — чур Ынанчу-Тардуш[89].

Чтоб Кюль-тегину храм надгробный возвести,

чтоб Кюль-тегину столп искусно надписать,

каган табгачей к нам племянника послал —

и прибыл Чанг-сенгун[90], и мастеров привел.

Ушел наш Кюль-тегин отважный в год Овцы[91] —

семнадцатого дня от нас он отлетел.

В девятый месяц мы двадцать седьмого дня,

обряды совершив, навек простились с ним...

Надгробный храм ему, балбалов и резной

из камня столп — затем, в год Обезьяны[92], мы

двадцать седьмого дня воздвигли, освятив.

Ушел наш Кюль-тегин! — он прожил сорок шесть

исполненных боев, трудов и славы лет...

НАДПИСЬ В ЧЕСТЬ ТОНЬЮКУКА

Я, мудрый Тоньюкук[93], воспитан с детства был

в обычаях земель, где жил народ табгач[94],

а он тогда себе всех тюрков подчинял.

Но тюрки, отделяясь, смогли закон и власть,

и хана обрести — а, волею судьбы,

табгачам подчинясь, вновь потеряли все.

Сказало Небо им: «Я хана вам дало —

вы, хана потеряв, себя не сберегли...» —

и погубило всех, кто рабство предпочел.

Так тюрки-сиры[95] все исчезли: в их стране

ни мужа не сыскать, ни племени его.

Оставшиеся жить средь камня и травы

сплотились к роду род — и стало их семьсот.

Там конный был отряд — две части войска их,

там пеший был отряд — их войска третья часть.

Был шадом[96] старший их, кто за собой повел

все воинство — семьсот отважнейших мужей.

«Идите с нами!» — так всем тюркам он сказал.

И я пришел к нему — я, мудрый Тоньюкук,

но думал: «Может быть, народу будет прок,

коль этакий храбрец возглавит каганат?»

О нем я думал так: «Он знает, что в стадах

есть жирные быки и тощие быки,

но тощего быка от жирного быка

не может отличить храбрец наверняка...»

Так думал я о нем, так размышлял о нас,

а после, как дало мне мудрость Небо, я

все сделал, чтобы шад каганом тюрков стал.

«Пусть станет Тоньюкук — бойла бага таркан[97],

он будет, буду с ним я — Ильтериш-каган[98]...»

Направо он ходил табгачей воевать,

вперед — киданей[99] бить, налево — усмирять

огузов[100], с ним делил я мудрость, славу, честь.

То помнит Чугай-куз[101] и знает Кара-кум[102]:

там жили мы тогда — то заяц, то олень

служили пищей нам, народ был все же сыт.

Кругом — полно врагов: теснясь, как воронье —

над падалью, они тогда слетались к нам.

Так жили мы, когда наш соглядатай к нам

с огузской стороны пришел и так сказал.

«Народ токуз-огуз[103] кагана заимел.

Куны-сенгуна[104] тот к табгачам отрядил,

а Тонгра Сем[105] пошел к киданям — повелел

им так сказать каган: «В степях, в горах бродя,

ничтожными досель казались тюрки нам.

Но стал у них каган — и мужествен, и храбр,

советник у него — и доблестен, и мудр.

Пока у тюрков есть два этих мужа, жди,

что захотят они табгачей потеснить,

что захотят они киданей истребить,

что захотят потом огузов покорить...

Табгачей я зову — пусть справа нападут,

киданей я зову — пусть спереди зайдут,

я слева навалюсь, — мы тюрков упредим:

все враз ударив, мы, конечно, победим.

Пусть тюркские сильны властители теперь,

но уничтожить их мы первыми должны!»

Как только рассказал лазутчик все, что знал,

как только вник я в то, что нам он передал,

мне ночью не спалось и не сиделось днем.

Кагану своему тогда сказал я так:

«В отдельности все те, что нам войной грозят,

слабы, но если вдруг сплотятся против нас,

то вывернут из нас наружу все нутро.

Все мягкое собрать, наверное, легко,

все тонкое порвать, наверное, легко.

Но мягкое, когда успеет отвердеть,

а тонкое, когда успеет потолстеть,

то разорвет их враз лишь подлинный герой.

Так двинемся вперед — киданей усмирять,

направо — воевать табгачей, а потом

пойдем на остальных врагов — но для войны

не маловато ли у нас, каган мой, войск!»

Кагану так сказал я, мудрый Тоньюкук.

Он выслушал меня и повелел: «Веди

войска мои туда, куда

Закладка:

Я переплыл Кёк Онг[106] и в Отюкен[107] вступил.

Огузы по Тогле[108] пришли со всем скотом.

Три тысячи у них, две тысячи у нас

насчитывалось войск, но мы вступили в бой.

Нам Небо помогло — мы одержали верх:

огузы вдоль реки рассеялись, и смерть

косила их, пока не запросились в плен...

Я, Тоньюкук, тогда ввел тюрков в Отюкен!

Я, мудрый Тоньюкук, устроил дело так,

что после битвы к нам стекаться принялись —

в безлюдный до того, лесистый Отюкен —

кочевья всех родов, народы всех земель.

Два войска собралось со временем у нас —

две тысячи бойцов, отважнейших мужей.

До местности Шантунг[109] доселе никогда

не доходили мы, на море-океан

не выходили мы, не кочевали мы —

там тюркский никогда не восседал каган.

Я рассказал о том кагану моему.

Я войско сквозь Шантунг провел на океан.

Разрушив города, их было двадцать три,

остались тюрки там — живут в земле Усын[110].

Мы знали трех врагов: один — кто возглавлял

народ табгач, другой — степной народ «он ок»[111],

а третий был — каган кыргызов[112], главный враг.

Все три врага тогда сказали, рассудив:

«Пойдем-ка мы войной в Алтунскую[113] тайгу!

Соединив войска, их двинем на восток.

Пока они слабы, их нужно окружить —

сраженье тюркам дать, кагана их убить!»

Сказали: «Если мы на тюрков не пойдем —

у них каган герой, его советник мудр —

как бы не вышло так, что тюрки нас самих

сумеют разобщить, а, разобщив, разбить...»

Сказали: «Нужно нам совместно выступать —

кагана их убить, а тюрков истребить!»

Каган тюргешей[114] так об этом говорил:

«Народ тюргеш я весь на тюрков подниму —

начнем войну, пока меж тюрками раздор,

пока огузы их в рассеянье, слабы...»

Как только услыхал я эти все слова,

как только понял их губительную суть,

мне ночью не спалось и не сиделось днем.

Тогда подумал я: «Пойдем скорей в поход —

начнем войну тотчас!» — кагану я сказал.

От нас вела одна дорога на Кёгмен[115],

она была в снегах, и, разузнав о том,

я воинству сказал: «Иным путем пойдем!»

Был найден проводник из азов[116], он сказал:

«Я сам отсюда, я округу исходил

и земли азов я все знаю, как себя[117].

Дорога на Кёгмен есть по реке Аны[118]:

один лишь переход, одна стоянка днем,

ночевка — и уж вот завидится Кёгмен...»

Я долго размышлял идти ль рекой Аны,

затем я попросил кагана моего,

чтоб разрешенье дал мне выступить в поход.

Он мой одобрил план — и я, отдав приказ,

все воинство свое направил на Кёгмен.

За речкой Ак-Термель[119] я на стоянку встал.

Затем через снега пробились мы, затем

пошли пешком, коней вели мы в поводу.

Держась за дерева, взошли на перевал.

Передние мужи с горы спустились вниз —

вослед за ними мы в долину потекли

и десять дней еще, завалы обходя,

на ощупь шли, ища, куда ступить коню.

Ошибся проводник, за что зарезан был.

Чуть что в войсках, тогда приказывал каган:

«Скачи и посмотри!» — и я спешил туда,

где трудно, где нужны и знание, и власть.

«Пойдем рекой Аны!» — решил я, и пошли

мы по Аны, затем, войска остановив

и привязав коней к деревьям, стали мы

считать, кто жив, кто мертв, кто может в бой идти.

Мы проскакали ночь и проскакали день —

и на врагов своих напали в ночь, врасплох.

Мы копьями сквозь них себе пробили путь.

Но хан с войсками вновь для битвы собрались.

Сразились мы с врагом и одержали верх.

И хан их был убит, и весь народ кыргыз

был подчинен мечом кагану моему, —

вот лишь когда коней поворотили мы.

Затем, пройдя в обход Кёгменскую тайгу,

все воинство свое я возвратил в орду.

С тюргешской стороны лазутчик прибыл к нам

и сообщил: «Каган тюргешей говорит,

что тюрков-сиров он намерен воевать.

Он говорит, когда на тюрков не пойти,

то — их каган герой, его советник мудр —

как бы не стало так, что тюрки нас самих,

народ тюргеш, начнут теснить и подчинять...»

Лазутчик продолжал: «Каган тюргешей взял

отборные войска и выступил в поход,

народ «он ок» — в пути, табгачи — начеку...»

Услышав те слова, каган мой так сказал:

«Я тороплюсь в орду, ведь умерла катун[120] —

там погребальный кто обряд над ней свершит?

Идите с войском вы в Алтунскую тайгу,

сидите в дебрях там, пусть будут во главе

стоять Инель-каган[121] и с ним — тардушский[122] шад.»

А мне велел каган: «Ты, мудрый Тоньюкук,

наиглавнейшим будь: веди мои войска.

Виновных ты карай, достойных отличай

и поступай во всем, как посчитаешь сам.

Придут войска — прими, а не придут — сиди

и вести собирай от всех и обо всем,

чтоб знаньем о врагах мы сделались сильней...»

И долго простоял в Алтунской черни я.

Лазутчики пришли, и

Закладка:

«Народ «он ок» идет — их войско сам каган

ведет сюда, на вас, и говорят они,

что соберутся все в большой степи Ярыш[123]...»

Как только услыхал тогда я эту весть,

то отрядил гонца к кагану своему.

«Что делать?» — я спросил кагана своего,

и он прислал ко мне обратного гонца.

«Стой прочно, где стоишь! — приказывал каган. —

Перемещай войска, охрану укрепи,

не допускай, чтоб враг застал тебя врасплох», —

так мне передавал с гонцом Бёгю-каган[124].

А втайне сам письмо апа-таркану[125] слал,

где сообщал: «Хоть мудр и знающ Тоныокук,

но ведь коварен он в намереньях своих,

так что приказ его исполнить не спеши...»[126]

Узнав об этом, я тотчас пошел в поход.

Алтунскую тайгу прошли мы без дорог,

реку Иртыш прошли без переправы, вброд —

шли ночью на рысях, к утру пришли к Болчу[127].

Был пленный взят и так сказал: «В степи Ярыш

сто тысяч собралось — готовы, боя ждут».

Услышав те слова, все вместе, как один,

сказали беки мне: «Вернемся-ка назад:

стыд чистого хорош, но стыдно битым быть...»

Но думал я не так и говорил не так.

Я, мудрый Тоньюкук, ответил бекам так:

«Пришли, преодолев Алтунскую тайгу,

пришли, преодолев стремительный Иртыш, —

все, что пришли сюда, — герои!» — я сказал.

«Не ждет нас враг, а мы — уж вот они: пришли.

Священная земля-вода[128], и Небеса,

и светлая Умай[129], — все покарают нас:

они раздавят нас за трусость пред врагом.

И стоит ли бежать, коль враг сильнее нас?

И стоит ли робеть, коль мы слабей врага?

Мы победим! Вперед!» — так тюркам я сказал.

Напали мы — и впрямь рассеяли врагов.

Но через день они, собравшись, подошли:

пылая, как огонь, грозя спалить, пришли.

Мы встретили врага, и мы сразились с ним.

Нас было сколько есть, их — вдвое больше нас.

Но, видно, Небеса благоволили — нам.

Мы смело в бой пошли, столкнулись, налегли.

Еще тардушский шад вмешался в битву сам.

Враги бежали прочь, каган их был пленен,

их шад и их ябгу[130] убиты были там.

В ту ночь к народам всем послов я разослал.

На мой призыв прийти пришел народ «он ок» —

все беки, весь народ повиновались нам.

Когда же нам пришлось устраивать их жизнь,

то кое-кто из них откочевал от нас.

Я сам тогда повел народ «он ок» в поход,

чтоб их врагам воздать за козни и разор.

Врагов рассеяв, мы преследовали их.

Переплывя Йенчу[131], мы подошли к горе,

к священной Бенглигек[132], где пребывал тогда

сын Тинэси[133], и там, взломавши строй врагов,

их до Темир Капыг[134] преследовали мы.

Поворотив войска, Инель-кагану я

таджиков передал, тохаров[135] подчинил,

а после во главе с достойным Ерюки[136]

согдийцы[137] подошли, чтоб нашу власть признать.

Так тюркский мой народ достиг Темир Капыг,

к священной Бенглигек пришел, где пребывал

сын Тинэси, — туда народ мой не ходил,

там не было его властителей досель.

А так как тюрков вел я — мудрый Тоньюкук,

то был вознагражден: нам злата, серебра,

верблюдов, и рабов, и девушек, — всего

без меры и числа доставили тогда.

Был доблестен и мудр мой Ильтериш-каган:

семнадцать раз ходил табгачей воевать,

семь раз ходил каган киданей усмирять,

пять раз он выходил огузов подчинять.

В то время у него советником был — я,

водил его войска в сраженья — тоже я.

Служил я Ильтериш-кагану моему,

служил я Капаган-кагану моему,

Бёпо-кагану мне хватало сил служить,

Бильге-кагану[138] мне достало сил служить...[139]

Я ночью не имел ни отдыха, ни сна,

я днем не знал утех, покоя не искал —

я красную свою кровь щедро проливал,

служа, свой черный пот я щедро проливал.

Трудов и сил не счесть, что отдал службе я:

границы охранял, дозор Аркуй[140] крепил

и покорял врагов — никто другой, как я.

С каганом вместе я водил его войска,

Да будут Небеса и их забота — с ним!

Я к тюркам никогда не приводил врагов

в доспехах боевых и с копьями в руках.

Не заставлял бежать клейменых скакунов.

Когда бы Ильтериш-каган не умножал

земель, когда бы я не помогал ему,

тогда бы не возник наш тюркский каганат,

в нем тюркский наш народ народом бы не стал.

А так как Ильтериш-каган приобретал,

а так как вслед за ним я земли умножал,

то государством стал наш тюркский каганат,

в нем тюркский наш народ тогда народом стал.

Стал старым я и сам, хоть и великим стал.

Но если б где-нибудь какой-нибудь каган

в советниках имел бездельника, то как

несчастен был бы он, а с ним — его народ!

Я, мудрый Тоньюкук, все это написал —

для тюрков, что теперь Бильге-кагана чтут.

Когда бы Ильтериш-каган не умножал

земель и если б сам средь тюрков не возник,

когда бы я ему в трудах не помогал

и если бы я сам средь тюрков не возник,

Закладка:

то в землях, чем владел наш Капаган-каган,

народ, что есть теперь, вовек бы не возник:

не народиться бы тому, кто здесь живет,

не появиться бы тому, кто правит здесь.

Так Ильтериш-каган и мудрый Тоньюкук

приобрели для вас, о тюрки, это все,

чем славен, чем силен был Капаган-каган,

чем, тюрки-сиры, вы и славны, и сильны...[141]

Теперь Бильге-каган силен и знаменит —

крепит закон и власть, что дали Небеса,

народ и тюркский мир от всех врагов хранит.

НАДПИСЬ В ЧЕСТЬ БИЛЬГЕ-КАГАНА

Фрагменты

...когда каганом я над тюрками воссел,

кто к смерти был готов, о жизни думать стал.

Воспрянули тогда все беки и народ:

утихли мятежи, установился мир.

Каганом тюрков став, я подчинил себе

народы и роды всех четырех углов

и присоединил все земли их — к своим.

В семнадцать лет своих ходил походом я

к тангутам[142] — там, в боях, тангутов одолел

и юношей, и дев, и всякого скота,

и прочего добра у них я много взял.

Я в восемнадцать лет к согдийцам[143] вел войска,

я шесть их округов карал и усмирял —

все воинство врагов на их земле разбил.

Табгачский Онг-тутук[144] явился с войском к нам.

Сразившись при Святой вершине, я сумел

все пять туменов[145] их разбить и распылить.

Я в двадцать лет ходил басмылов[146] воевать:

их ыдукут[147] нам был родней, но прегрешил.

«Он нам заплатит дань!» — сказал я и пошел

и, наказав, его вновь тюркам подчинил.

Я двадцати двух лет табгачей[148] воевал.

Я вышел против их восьмитуменных войск,

что вел Чача-сенгун[149]: сразившись, разгромил.

Мне было двадцать шесть, когда нам племя чик[150],

с кыргызами[151] сдружась, взялось грозить войной...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

А в двадцать семь я вел с кыргызами войну.

Преодолев снега, что глубиной в копье,

поднялся в горы я, Кёгменскую[152] тайгу

прошел — и на врага напал, когда он спал.

Сразившись и убив кагана их в Сунге[153],

кыргызский эль[154] включил я в тюркский каганат.

Тогда же я ходил к тюргешам[155], одолев

Алтунскую[156] тайгу и перейдя Иртыш.

Напал я на врага врасплох, когда он спал.

Тюргеши налегли, как буря и огонь, —

жестоко с войском их мы бились при Болчу...[157]

НАДПИСЬ ОНГИНСКОГО ПАМЯТНИКА

Фрагменты

Наш предок был Бумын[158], народы всех земель

он победил, поверг, привлек и подчинил.

Когда же умер он, то наш могучий эль[159]

быть перестал — погиб, распался на глазах.

Кагана потеряв, мы, тюрки, разбрелись

на запад, на восток, на север и на юг:

к табгачам подались одни, другие все

рассеялись в лесах, попрятались в горах.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Так наш могучий эль пришел в упадок, но

сказало Небо нам: «Да не погибнешь ты,

о тюркский мой народ! Да не случится так,

что жертвой станешь ты для собственных врагов!»

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Воспитанный в любви к кагану своему,

я предан был тебе, о Ильтериш-каган[160].

Сабра Тамган[161] был сын ябгу[162], что создал эль,

Ёга Бильге Сабра[163] был младший брат его,

и было шестьдесят и пять мужей в родне ...[164]

На севере, где жил народ огузов[165], нам

врагами стали семь могучих беков их.

Другие, чтя отца, как своего бага[166],

там жили, дань платя и верность нам храня.

Каган сказал отцу: «Божественному ты

не пожалел трудов и сил!» — так шадом[167] стал

отец, но и среди огузов девять их

могучих беков к нам исполнились вражды...[168]

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Мы были несильны, негодны для войны,

и малое порой нам виделось большим.

«Пойдем войной на тех!» — отец мой призывал.

Но беки выступать боялись, говоря:

«Нас мало, подождем!» — и никуда не шли.

Отец их умолял: «Кто Небом избран, тот

не будет побежден!» — но беков страх объял.

Тогда-то сам народ поднялся на войну.

Огузских много я разрушил городов

и многие, напав, не сжег, а захватил.

Огузские войска пришли — я их разбил,

и, смерти убоясь, бежали беки их.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Табгачи[169] стали нам врагами — я пошел

войной на них: разбил, рассеял, победил.

Преследуя врага, я не щадил его.

Меж этими двумя походами возник

раздор — пошла грызня средь беков и у нас.

Я думал так: «Вражда и смута

Закладка:

и отдавал свои все силы и труды,

чтоб поддержать тебя, о мой Бильге-каган[170].

Немало воевал тогда Бильге-каган,

и я с ним покорял народы всех земель,

а, возвратясь домой, всем опытом своим

я младшую родню учил и наставлял.

«Был Ильтериш-каган — мы были вместе с ним,

не посягали мы восстать на власть его.

С божественным теперь Бильге-каганом мы

пребудем вместе!» — так я поучал родню.

Не раз народ, что вел в поход Бильге-каган,

чужие бил войска и подчинял врагов,

и я был вместе с ним в походах и в боях —

кагану отдавал все силы и труды...

... и год Дракона[171] был, и месяц был седьмой,

когда ты, мудрый мой отец, от нас ушел

и отделился от кагана своего.

Как погребли тебя, о мудрый мой отец,

имуществом твоим владеть принялся — я...

ЭПИТАФИИ

VII-XII века

1. ПАМЯТНИК ИЗ СУДЖИ

Яглакар-хан-ата[172], я к уйгурам пришел.

Я — кыргыз, сын кыргыза, Счастливец-ярган[173].

Я огя-буюруком[174] таркану[175] служил.

Всем живущим под солнцем известен я был.

Нажил к старости десять загонов скота,

младших братьев своих семерых воспитал,

трех сынов народил я и трех дочерей,

всех сынов, одаривши скотом, оженил.

Дочерей я без выкупа замуж отдал,

а наставнику дал и стада, и рабов.

Я племянников видел и внуков своих,

а теперь я увидел, что умер я сам.

Младший сын мой, во всем, как наставник мой, будь!

Старший сын мой, мужайся и хану служи!

Жаль, ушел, не увидев...[176]

2. ПАМЯТНИКИ С РЕКИ БАРЫК

Йегин Алп-Туран[177] — это имя мое,

его я по праву героя ношу.

Тринадцати лет от людей отделился —

с властью бека своей и с родней разлучился.

Кюни Тириг[178], в три года я остался без отца.

Мой старший брат Кюлюг-тутук[179] воспитывал меня.

Не знал я горя, а теперь от жен в жилище их

и от сестер моих родных ушел навеки я.

Был я сын Байна Сангуна[180], назывался: Кюлюг Чур[181].

Вырос я, не зная горя, — вот оно и подошло:

солнцем в небе и народом на земле не насладился

и от жен, и от любимых сыновей я отделился.

3. ПАМЯТНИК ИЗ УЮК-ТУРАНА

Жены мои — о, горе! — все мои сыновья,

вами не насладился, от вас отделился я.

Горе! — мои наложницы, родичи и друзья,

поясом золоченым перепоясан я.

Элем своим божественным не насладился я.

Ото всего — о, горе! — теперь отделился я.

Горе! — Учин Кюлюгу[182] жизненный вышел срок:

в эле своем божественном нынче я погребен.

Я шестьдесят три года жил — отошел теперь:

умер в Эгюк-Катуни[183] — в землю родную лег.

Элем своим божественным не насладился я.

Собственными и прочими милыми мне детьми,

ханом, простым народом племени Тюльбери[184],

родичами по элю, вами, зятья, друзья,

жены, невестки — горе! — не насладился я.

4. ПАМЯТНИК С РЕКИ ЭЛЕГЕСТ

С вами, жены, — горе мне! — разлучился я.

С вами, дети, сыновья, разлучился я.

Сто сородичей моих бились против ста

диких яростных быков — горе! — умер я.

Перестал я ощущать солнце и луну,

с собственной моей землей нынче разлучился.

Вами, хан и эль мои, я не насладился.

С вами, хан и эль мои, воин разлучился.

Скот четвероногий был — не считал его,

восьминогий скот[185] имел — не считал его.

Горя в жизни я не знал, а оно пришло —

проявилось быстро так, что не упредил.

Умер я — о, горе мне! — вашей жертвой стал.

От родни, колчана, стрел и от табунов

отделился — от всего эля моего.

Отделившись от всего, я о всем скорблю.

5. ПАМЯТНИК ИЗ ПОС. ОЗНАЧЕННОЕ

Я отделился от родни и жен.

Не в добрый час я был среди врагов.

Кюч-Кюль-тутук[186] — я — с миром разлучен.

Я нынче с элем разлучен и с ханом,

с конем своим и с золотым колчаном.

Мне было тридцать пять, герою, лет.

Эль Ынанчы[187], ты знай, я верным был.

Пусть благоденствует наш славный хан!

Пусть здравствует мой род и мой народ!

Врагов моих не счесть, а я ушел...

6. ПАМЯТНИК ИЗ КЫЗЫЛ-ЧИРАА

Я — сын Учин Кюлюг Тирига[188], я —

Кюлюг Тоган[189], увы, не насладился

своим геройством, доблестью своей

и в сорок лет от жизни отделился.

Сородичи и жены, верный мой

народ! — от вас навек я отделился.

Мой эль родной, мой хан, и вами я,

как солнцем и луной, не насладился.

Божественному элю я служил:

с врагами бился, затевал походы.

Прекраснейший из боевых коней,

мой благородный Ак-Кулым[190], увы мне...[191]

Закладка:

7. ПАМЯТНИК ИЗ КЁЖЭЭЛИГ-ХОВУ

Мне дали имя детское — Шубуш[192],

а взрослое мое — Кюмюль-огя[193].

В пять лет своих оставшись без отца,

я в девятнадцать потерял и мать.

Как воин, возмужав, я в тридцать лет

по праву принял звание огя.

Я в сорок лет уже тутуком[194] был.

Я воевал и побеждал врагов.

Но вот, на шестьдесят втором году,

луну и солнце в небе голубом

я ощущать и видеть перестал.

О, мой народ — мой племенной союз,

священная моя земля-вода,

мои — о, горе! — жены в их дому,

наложницы, сородичи мои,

мои сыны, мой скот и табуны,

вы, сто пятнадцать боевых коней,[195]

вы, тысяча табунных лошадей,

не насладившись вами, я ушел.

8. ПЕРВЫЙ ПАМЯТНИК С АЛТЫН-КЁЛЯ

Потомок «Барсов»[196], на земле людей

я доблестью своей не насладился.

Когда стрелял, то был героем я.

Когда приобретал, был сильным я.

Волк от волчат навеки отлетел.

Не покидай нас, Барс! О, горе нам!

Мы — от Умай[197], мы — беки: испокон

мы воинами были средь мужей.

С собою не возьмешь ведь все свое:

упитанных коней и всех людей...

Обычай, заветы, чем я жил,

пусть не исчезнут с гибелью моей.[198]

В честь доблести моей, благодаря

могуществу моей большой родни,

мне вечный памятник сооружен.

Нас, братьев, было четверо досель.

Нас сильный отдалил — о, горе нам!

Ушел наш барс шестидесяти лет.

Зовите ланей[199] плакать и рыдать:

он разлучился с нами, — горе нам!

И десять месяцев[200] утробных я,

и все другие — ради эля жил.

Печалься, мой народ: громя врагов,

я умер — горе! — но погиб в бою.

Я тяготы — большой верблюжий вьюк —

на братьев, чтоб несли, переложил.

9. ВТОРОЙ ПАМЯТНИК С АЛТЫН-КЁЛЯ

Был воином отважным я, был сильным мой народ.

Эрен Улугом[201] звался я и высоко носил

мужское имя: ведь и сам во всем героем был.

Был доблестен мой эль, могуч и воинством силен,

и потому народ всегда послушен хану был.

Но разлучился нынче я с людьми: в своих домах

остались жены, а в своих владениях — друзья.

Сынами и народом я не насладился, нет:

ведь отделился от живых я в тридцать восемь лет.

Мать десять месяцев меня носила, чтобы я,

родившись мальчиком, в боях великим мужем стал.

Четыре раза покидал божественный мой эль,

чтоб доблесть проявить свою — прославить свой народ.

Благодаря геройству я с победою вошел

в Алтун-Капар[202] и совершил, что должно совершить.

Благодаря геройству я ходил послом в Тибет —

с добычей и с почетом я пришел, чтоб в землю лечь.

10. ПАМЯТНИК С РЕКИ БЕГРЕ

Тёр-апа-ичраки[203] — это имя мое.

Я, табгачами взятый, воспитан у них.

Умерев, я от всех своих жен отделился,

также солнце с луной перестал ощущать

и тремя сыновьями я не насладился.

Так мужайтесь, о вы, дорогие мои!

Восьминогий откормленный скот я имел,

на конях я ходил хорошо и легко, —

этим всем насладиться — увы! — не успел:

светлым, темным своим[204] обладать перестал.

Я к кагану табгачей пятнадцати лет

сам пошел, чтобы доблесть свою проявить, —

тканей, золота, разных рабов и коней

в государстве табгачском добыл для себя.

Семь волков[205] я убил — семь искусных бойцов,

но, как барс[206], я не трогал ни барса, ни лань[207].

От земли и воды я своих отделился.

Горе, горе! — от вас, дорогие мои,

мой народ и родня, жены, девы мои,

отделился — и вами я не насладился.

Элем, ханом своими не смог насладиться.

Шестьдесят и семь лет, возраст жизни своей,

перестал ощущать: срок пришел отдалиться

на чужбине — от мира, друзей и родни.

Там, вдали от всего, мне пришлось от всего

дорогого, родного — навек отделиться.

ГАДАТЕЛЬНАЯ КНИГА

IX век

Я — «Сын Неба»[208], восседаю

на престоле золотом,

власти радуясь своей...

Знайте: это — хорошо.

Я — Бог Судеб на пегом скакуне[209],

без остановок вдоль времен скачу.

Но встретился мне мальчик на пути,

сын человеческий, и испугался он

лица, одежд и скакуна моих.

«Не бойся, отрок, — я ему сказал, —

ты будешь счастлив!» — так пообещал.

Так знайте, люди: это — хорошо.

Я — золотокрылый властитель высот,

стремительный беркут, покуда ношу

свое оперенье, не знаю забот.

Я ловок в полете, удачлив в охоте:

на море, на суше добычу ищу —

лечу, догоняю, ловлю, что хочу,

и птицы сильнее меня не найдете...

Так знайте, что это — весьма хорошо.

Я — светлый сокол, в крапинах, как барс,

воссевши на сандаловом

Закладка:

нарадоваться жизни не могу...

И знайте: это — очень хорошо.

Бек пошел к стадам — там белая[210] кобыла

жеребенка родила.

«Обладатель золотых копыт,

будешь ты хорошим жеребцом!»

Белая верблюдица, на счастье беку,

верблюжонка родила.

«Обладатель золотой узды,

будешь ты хорошим вожаком!»

Бек домой вернулся — там опять удача:

сына родила ему жена.

Радовался сердцем знатный муж:

«Будешь ты хорошим беком, сын!..»

Знайте, люди: это — хорошо.

На перевале, на крутой тропе

кабан с медведем встретились, и вот —

у одного располосован бок,

а у другого сломаны клыки...

И знайте: это — плохо, говорят.

Человек возвращается быстро —

он желанные вести несет...

Знайте: это — весьма хорошо.

Я — змея[211] златоглавая, мне

златокожее брюхо мое

рассекли беспощадным мечом,

и теперь: мне — ползти из норы,

голове моей — дом покидать...

Это, знайте, — совсем не к добру.

Огромный дом сгорел — и ничего

не сохранилось ни от стен его,

ни от полов, пристроек и оград...

Так знайте: это — плохо, говорят.

Я — храбрый тигр, стою, зевая,

потягиваясь, в камышах.

Чуть видно голову, а тело

все для прыжка напряжено...

И знайте: это — хорошо.

На соловой лошади посланец[212],

на коне белохребтинном всадник

доставляет нам благие вести...

Знайте: это — очень хорошо.

Пошел охотник на охоту в горы —

сорвался вниз, выслеживая зверя.

«Всесильно Небо!» — люди говорят.

И это, знайте, вовсе не к добру.

Благочестивую старуху[213],

оставив, на смерть обрекли.

Тогда старуха ковш для масла

лизать взялась — и тем спаслась...

И знайте: это — хорошо.

Все те, кто к древу ворона[214] вязали:

Притягивай получше! — наставляли.

Привязывай покрепче!» — повторяли.

И это — плохо, люди говорят.

Вверху стояла облачная мгла,

а понизу, как туча, пыль плыла.

Летели птицы и с пути сбивались,

бежали звери и с пути сбивались,

а люди шли и в мороке терялись.

По милости Небес на третий год

увидел солнце чистое народ —

возрадовался он, возвеселился...

И знайте: это — очень хорошо.

Тощий конь о месте, где жирел,

вспомнил и отправился туда.

Там его прохожий вор поймал —

для себя взнуздал и оседлал.

Вплоть до холки конь покрыт паршой,

вплоть до ребер в ссадинах — стоит:

сдвинуться, заржать не стало сил...

Это — очень плохо, говорят.

На восточной стороне горы

конь, пасясь, до смерти исхудал.

Небо вдохновило, чтобы конь

стал пастись на южной стороне —

там увидел чистые ручьи,

там нашел он сочную траву.

Конь поел травы, попил воды —

и о смерти думать перестал...

Знайте, люди: это — хорошо.

Что за юрта посреди степей!

Что за дымник, что за дым над ней!

Как она красива и легка!

Прочные веревки и шесты

крепко держат юрту на земле.

Это, знайте: очень хорошо.

Белый конь в трех бытиях возможных

взял по духу противоположных —

и направил к покаянью их.

Говорят: «Молись! — всего достигнешь,

к праведности грешника подвигнешь...»

Знайте: это — очень хорошо.

Я — верблюд-бактриец мощный.

Белой пеной брызжу я —

и слюна достигнет неба

или в глубь земли уйдет.

Я бегу, тревожа спящих,

заставляя встать лежащих —

равных мне по силам нет...

Это, знайте: хорошо.

Птенец-удод, пока не повзрослел,

птенец-черныш, пока не посветлел,

кричал: «Не трогайте! И не пугайте!..»

Так знайте: это все ж — не хорошо.

Уронивши в озеро

зеркальце свое,

утром плачет женщина,

вечером рыдает...

Знайте: это — плохо,

плохо и печально.

Юноша в лесу нашел пестрый хвост кукушки —

пусть он перья[215], как султан, водрузит на шапку...

Это — очень хорошо, говорят, что к счастью.

В табуне жеребцов жеребенок слепой

материнские вздумал сосцы отыскать:

к полдню был изможден,

в полночь был он избит —

и не знает, бедняга, что делать, как быть...

Это, видимо, люди, отнюдь не к добру.

Два быка в одном ярме:

им и двинуться нельзя

и не сдвинуться нельзя...

Это — плохо, говорят.

Золотая занялась заря,

осветилась от нее земля,

а потом и солнце поднялось —

свет небесный засиял вокруг...

Знайте: это — очень хорошо.

Испугавшись, овца богача забрела

в дебри — там повстречался ей волк.

Он сосал

Закладка:

благодарна судьбе, что осталась жива...

Это все — безусловно, к добру, говорят.

Сев на ханство, многомудрый хан

создал ставку, укрепил ее,

в государство племена сплотил.

И, собравшись с четырех углов[216],

радуются беки и народ —

радуются, веселятся все...

Знайте, люди: это — хорошо.

Игрок азартный сына своего,

свою жену легко поставил на кон —

и обыграл соперника, однако,

сняв кон, впридачу взял он сто баранов.

Кого он ставил на кон, были рады,

что не проиграны, азарта ради...

И это, знайте: очень хорошо.

Сын бедняка покинул отчий дом,

на заработки он пошел, и путь

его удачлив был — ведь в отчий дом

сын бедняка вернулся богачом...

Так знайте, люди: это — хорошо.

На охоту вышел тигр,

и была ему удача:

он с добычею в зубах

в логово свое вернулся...

Знайте: это хорошо.

Из таволги одной — сто проросло,

и тысяча — из ста, и десять тысяч —

из тысячи, — ведь в прибыли есть польза...

И говорят, что это все — к добру.

Положили войлок в воду и кричат:

«Бей сильней! Вяжи покрепче, чтоб не всплыл!..»

Знайте: это — очень плохо, говорят.

Хан повел войска свои в поход —

всех врагов в сраженье победил,

побежденных всех переселил.

Хан вернуться в ставку с войском рад,

войско тоже радо, говорят...

Люди, знайте: это — хорошо.

Отправился мужчина воевать —

и конь в походе выбился из сил.

Но вскоре лебедь[217] встретился ему —

и, на спину мужчину посадив,

взлетел, пустился с ним в обратный путь.

К родителям доставлен был их сын,

и счастливы они, что сын их жив...

Так знайте, люди: это — хорошо.

В обладанье табуном радости не знаешь,

при отсутствии коня страха ты не знаешь,

приближенный к божеству, счастья в том не видишь...

Это, люди говорят, — очень, очень плохо.

Старого огромного быка

маленькие твари-муравьи

так заели — сдвинуться нет сил...

Это — плохо, люди говорят.

Та, кого оставили гибнуть в камышах,

та, кого заботами Небо обошло,

та рабыня все-таки станет госпожой!..

Знайте: это — к лучшему, люди говорят.

Спутали неправильно коня —

двинуться не может он, стоит...

Знайте: это все — нехорошо.

Смелый отрок, боевым копьем

скалы рассекая, вдалеке

бродит одиноко, говорят.

Вот какой он, маленький герой!..[218]

Так и знайте: это все — к добру.

Пестрая корова собралась

отелиться, думала: «Помру!»

Но бычка счастливо родила —

белого, со звездочкой во лбу.

«Пусть угоден будет божеству

жертвой стать родившийся телок!»[219] —

думала, в живых оставшись, мать...

Так и знайте: это — хорошо.

Женщина однажды вышла в путь,

ничего не взявши из посуды.

«Как же быть мне без моей посуды,

отправляясь в этот дальний путь?» —

сокрушаясь, думала она.

А вернулась — и свою посуду

целой, где оставила, нашла.

Оттого же, что нашла посуду

невредимой, — счастлива была...

Знайте: это — очень хорошо.

Хищная речная птица

за добычей погналась,

да не знает, что за нею

хищный беркут полетел...

Это — вовсе не к добру.

Быстрый сокол с неба вниз

падал — зайца настигал:

когти хищно выпускал,

прятал, снова выпускал.

Когти сокола впились

в зайца — и, поднявшись ввысь,

сокол зайца поволок,

только шерсть летела вниз...

Это — худо, говорят.

Олененок горевал:

«Что я буду есть и пить?

Без травы и без воды

как я дальше буду жить?..»

Это — плохо, говорят.

В трясину угодив, верблюд старался есть

траву вокруг себя, потом пришла лиса —

и стала есть верблюда самого...

И это — очень плохо, говорят.

Калека, по земле влачась,

предстал пред Богом и молил,

чтоб счастье даровал ему.

Бог повелел: «Иди домой —

и приумножатся стада,

и будешь долголетен сам...»

И знайте: это — хорошо.

Я — черный Бог Судеб[220], и все,

что сломано тобой, соединю,

что порвано тобой, восстановлю.

Я создал и народ, и эль его —

да будет благо им, пока живут!..

Так знайте: это — очень хорошо.

Тигр вышел на охоту, но ему

путь преградила пестрая змея.

Опешил тигр, но ядовитый враг

поднялся в гору, уступив тропу, —

тигр, смерти избежав, возвеселился...

И говорят, что это — хорошо.

Закладка:

Хвост подвязав каурому, гони —

заставь стелиться под копыта степь,

потом, девятислойным потником

накрыв, заставь коня ты пропотеть...

И это все — не так уж хорошо.

Хищный беркут, летом я живу

на горе зеленой, а зимой

я живу на красной: так живя,

так перелетая каждый год,

радуюсь гнездовьям горным я...

Знайте, люди: это — хорошо.

Человек в печали был —

небо было в облаках.

Солнце вышло из-за туч —

тает в радости печаль...

Знайте: это — хорошо.

Серое облако сбоку зашло —

дождик обрызгал тебя и народ.

Черное облако сверху нашло —

дождь заструился на все, что вокруг.

Злаки созрели, трава подросла —

люди и скот задышали легко.

Сам ты, и люди, и скот — от дождя

счастливы, рады, и всем хорошо...

Все это — точно к добру, говорят.

Слова раба — все с просьбой к беку,

а ворона — с мольбою к Небу[221].

Вверху услышит божество, внизу

услышит человек, — да будет так!..

И это, люди, знайте: хорошо.

Сын героя собрался в поход.

«Не держите его — пусть идет!

Коль живым возвратится домой,

то не мальчик вернется — герой!

Сам придет, приведут молодцы

боевого коня под уздцы», —

так о том прорицатель сказал.

Это все — хорошо, и весьма!

Я — жеребец, и сила мне дана

плодиться — множить славу табуна.

Летую я в ореховых лесах,

зимую я в лесах, где много птиц, —

и, так живя, я жизни этой рад...

И — хорошо все это, говорят.

Водоем иссяк, сосуд замерз...

Как иссякнет водоем? — ведь он

беку испокон принадлежит.

Как сосуд замерзнет? — ведь стоит

под прямым горячим солнцем он...

Знайте: было плохо, но потом

непременно станет хорошо.

Сын, рассердившись на отца и мать,

покинул дом, но стал грустить без них.

Стал думать на чужбине: «Я хочу

прислушаться опять к словам отца

и наставленьям матери внимать!» —

и, так сказавши, возвратился сын...

И это, люди, знайте: хорошо.

Достигших лет преклонных не заставлю

гнить посреди степей и умирать,

достигших дней и месяцев — младенцев —

не погублю: пусть благо будет всем...

И знайте: это — очень хорошо.

Я — марал с лесистых островов:

осенью всегда во время гона

на колени падаю — реву,

чтобы Небо слышало вверху,

чтобы слышал человек внизу,

чтобы знали все, как я силен...

Говорят, что это — хорошо.

Журавль в гнездо спустился с неба —

и не заметил, как попал

в берестяной силок: теперь он

не в состоянии взлететь...

И это — плохо, говорят.

Я — зверь-яргун[222]:

по скалам я брожу,

в горах высоких лето провожу,

не зная горя...

Это — хорошо.

Вышел с войском на охоту хан —

множество косулей обложил,

множество косулей отловил.

Войско радо, радуется хан...

Так и знайте: это — хорошо.

Я — сизый сокол, сидя на скале,

осматриваю зорко мир вершин.

Спустившись вниз, к ореховым лесам,

на ветках сидя, лето провожу,

осматривая зорко мир долин...

И это, знайте, люди: хорошо.

Рот жирной лошади однажды

так отвердел, что умерла от жажды,

и ей хозяин не сумел помочь...

И это — плохо, люди говорят.

* * *

Возлюбленный мой сын, ты знай,

что эта книга хороша

и что на благо создана.

Темна судьба, но человеку

подвластна все-таки она.

В год Тигра[223], месяца второго, числа пятнадцатого здесь, в священном Тайпонтане[224], я для младшего динтара[225] для бурвагуру[226], для Исиг-сангуна[227] с Итечуком[228], слушателей наших, все это написал.

СТИХОТВОРЕНИЯ ИЗ ТУРФАНСКОГО ОАЗИСА

IX-XII века

Апрынчур-тегин

ЛИРИЧЕСКОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

Больно: горюю — прекрасные брови жестокой моей вспоминаю.

Больше горюю, когда единенья с любимой моею желаю.

Бремя желаний меня заставляет с пути возвращаться,

время торопит вернуться — с возлюбленной снова обняться.

Выйти хочу, чтоб обняться с возлюбленной деткой моею.

Выйти, чтоб встретиться с крошкой моею, я сил не имею.

Рвусь я войти к моей маленькой, чтобы обнять дорогую.

Грустно! — войти к сладкопахнущей сил моих нет, не могу я.

Пусть приказали бы светлые боги, чтоб мы повстречались.

Пусть повелят, чтоб с моей благонравною не разлучались.

Пусть бы всесильные ангелы счастье земное мне дали —

пусть повелят, чтобы мы с черноглазой в любви пребывали!

МАНИХЕЙСКИЙ ГИМН[229]

Щедрость Господня — она, говорят, самоцвет.

Щедрость Господня — ее драгоценнее нет.

Но драгоценней сапфиров мой Бог — ты, могучий

Закладка:

Но драгоценней рубинов — могучий герой мой, Бог мой.

Твердый алмаз, говорят, никогда не острят —

твердый алмаз без заточки остер, говорят.

Но ведь алмаза острее ты, мудрый, могучий, свет мой.

Но и алмаза острее — мой свет животворный, слон мой.

Солнцеподобный, как Бог, мой боец, мой мудрец —

солнца светлее, как Бог, мой мудрец, мой боец.

Вечный, прекрасный, мой Бог Благородный мне дан —

вечнопрекрасный и недостижимый бурхан[230].

Пратьяя-Шри

С ПОЧТЕНИЕМ СКЛОНЯЮСЬ ПЕРЕД БЛАГОДАТЬЮ ДОБРОДЕТЕЛИ МУДРОСТИ[231]

Перед тобою, безгрешная мудрость благая,

перед тобою, бурханами[232] всеми воспетой,

перед тобою, недостижимо-желанной,

перегибаюсь в поклоне, исполнен почтенья.

Ты, словно небо, чиста, вознесясь над страстями,

ты бестелесна всегда, неохватна словами,

ты непостижна для взора, но можешь являться

ты не любому из смертных, а — чистым бурханам.

Мой ли избранник, высокого ранга достойный,

мой ли бурхан, почитанья и славы достойный,

может быть, очень различны, но так отличаться

Может лишь светлая лунность от лунного Бога.

Корень познанья священного, мать наша мудрость[233],

Кое-кому удавалось в глубины твои забираться;

коль добирался, то было благое познанье

коротко: мудрость всегда оставалась бездонной.

Тот, кто сердечен, бесхитростен и любознатен,

тот, кто за мудростью понаблюдать согласится,

тоже откроет сокрытое и причастится

точному знанью и пользе — высокому сиддхи[234].

Высших бурханов, которые мир посещают,

выйдя на круги добра, и другим помогают,

высшая мудрость лелеет, ко всем милосердна:

вызванных к жизни приумножает и холит.

Будет ли знать нам дано, сколько новых бурханов,

будучи матерью им, ты явишь нам, о мудрость?

Будучи выше, яснее и чище всех прочих,

будишь высокое в душах и всем ты желанна.

Нет у тебя ни изъяна, ведь ты безгреховна —

не от луны ли и звезд родилась ты, о мудрость?

Неисчислимо у нас добродетелей, все же

нет среди них выше мудрости и достославней.

Если в сообществе равных один будет выше,

если он в главном отличен, то всенепременно

единороден и в малом: в чертах и в оттенках, —

есть толкованье об этом у высших бурханов.

Как от лучей Бога Солнца, тепла и сиянья,

каждая тает снежинка и льдинка, вот так же,

кажется, беды и горе нас могут оставить,

как лишь родитель наш мудрость могущество явит.

Ты устрашаешь глупца и невежду, о мудрость.

Ты нерадивых и праздных караешь, о мудрость.

Ты отрешившимся радость даруешь, о мудрость.

Ты умудренным покой посылаешь, о мудрость.

Без твоего безразличия, мать моя мудрость,

без отрешенья от низких страстей и желаний

бедный умом не способен познать благодати:

бесперерывной надеждой он с вечностью связан.

Ни из чего, ниоткуда придя, зародился,

не для кого-то навечно средь нас утвердился,

непостижимый, бессмертный родитель наш мудрость, —

не для того, чтоб прислуживать мудрым, явился.

В облике явном никто тебя, мудрость, не видел,

воображению разве лишь можешь предстать ты;

вооруженные мыслью о мудрости тоже спасутся, —

вот в чем твоя бесконечная благость, о мудрость.

Одушевленные, видя, в тебя проникают,

оком не видя, другие к тебе приникают.

О Божество мое, те и другие внимают

опыту мудрости — воздух свободы вдыхают.

Мудрость, ты редкостна, сладостна и благодатна.

Мудрость, ты вечно сильна, глубока, неохватна.

Мудрость, ты — благо, и слава твоя незакатна.

Мудрый тебя добродетелью высшей считает.

Точно известно: спасение — в знанье неложном.

Только лишь став благородным бурханом, возможно

то, что иным недоступно: достичь благодати,

то, что другим непосильно: быть людям опорой.

Ставши опорой речам, чародейству подобным,

станут бурханы нести всем живущим на свете,

старым и малым, волшебную проповедь знанья.

Станут ли их понимать — это даже не важно.

Так как, о мудрость, ты цвета и форм не имеешь,

так как немало уж сказано, что ты имеешь,

так как сама никогда ты поддержки не просишь,

таинства, силу твои кто решится восславить?

Славными, полными звуков волшебных стихами,

славными, полными высшего смысла словами

сладко иному воспеть тебя, мать моя мудрость.

Слабый, дарю тебе это лишь стихотворенье...

От моего восхваления мудрости выйдут

одушевленные в путь, чтоб искать совершенства.

Очень хочу, чтобы мост добродетели вел их

от суеты к благодати — пусть цели достигнут!

Перед мудрейшим Нагарджуной[235] я преклоняюсь:

первым он нам по-арийски[236] в своей «Нирвикальпе»[237]

передал эти заветы, что нынче стараюсь

переложить я, Пратьяя-Шри, тоже стихами.

Перед талантом наставника низко склоняясь,

передавая грядущим векам эти строки,

переиначить не смея, я, Асыг-тутунг[238], лишь

переписал, ради славы поэта стараясь.

Неизвестный автор

«В ТАКИХ МЕСТАХ»[239]

Среди распадков и ущелий, объединенных кругом гор,

среди покойных рощ тенистых и, уж конечно, посреди

сребристых кущей можевела, под сенью сладостною их,

Среди ручьев — у вод их светлых, вблизи неугомонных вод,

среди прохладных рощ, где птицы порхают и поют в ветвях,

слетевшись без боязни, надо всем избранным спешить туда,

сходиться надо, не завися от жизни бренной и пустой, —

сбираться надо в этих, вот в таких местах!

В глубинных складках потаенных прижавшихся друг к другу гор,

в старинных, ну а лучше в

Закладка:

внутри ущелий, под прикрытьем нависших над тропинкой скал,

в безмолвии земли и неба, где звуков лишних не слыхать,

в тени высоких кипарисов и лавров благородных, — там,

в глуби лесов, где много узких, таящихся в камнях ручьев,

в желанье в дхьяну[240] погрузиться и отрешиться от всего

сбираться надо в этих, вот в таких местах!

Под склонами, в глухих распадках и в пазухах глубоких гор,

под кронами деревьев милых, в тенистых рощах и лесах,

поддавшись музыке журчанья в камнях сочащихся ручьев,

поддавшись благости безлюдья средь первозданной тишины,

под неподвижными ветвями, где восемь ветров мирно спят,

покой вкусить и терпеливо длить одиночество свое,

пойдите, чтоб умножить знанье, чтоб сердцем благодать принять,

сбираться надо в этих, вот в таких местах!

У тихих гор, прекрасных видом и свежей зеленью своей,

уйдя в места, что дарят сердцу лишь наслаждение одно,

уйдя в ивняк, густой и терпкий, расположившись размышлять

у пенящихся вод холодных и небольших лесных озер,

уверившись, что отрешился от чувств и зрения своих,

угадывая мир окрестный таким, каким он прежде был,

утехи позабыв, чтоб чуять, как в душу сходит благодать, —

сбираться надо в этих, вот в таких местах!

ИЗ «ДИВАН ЛУГАТ АТ-ТУРК» МАХМУДА АЛ-КАШГАРИ

XI век

1. БИТВА С ТАНГУТАМИ[241]

Катунсини[242] криком огласился —

тюркский бек с тангутами сразился,

красный сок с журчаньем заструился

из тангутских шей, что мы рубили.

Там единоборства возникали,

там глаза враждебностью сверкали,

там мечи под ребра проникали

и от крови в ножны не входили.

Множество голов в траву скатилось,

множество врагов с душой простилось.

Ослабев, не так их войско билось.

Наши сабли в ножны не входили.

Хан тангутов бека Катунсини

обманул — тангуты потеснили

бека: он, еще сражаясь с ними,

смерть завидел, а себя — в могиле.

Бек мой отступил, и войско скрылось:

силы поднабравшись, вновь явилось.

Бог простер свою над беком милость —

счастье и удача с нами были.

Бек привел врагов в оцепененье,

остудил их пыл, ослабил рвенье:

дал коней, рабов и угощенье, —

задарив, врагов мы покорили.

Враг дремал, а бек пошел на приступ.

Враг опешил: был напор неистов.

Смерть нашла тангутов в поле чистом —

яд ее там многие испили.

Бек настиг врагов, мечом врубаясь

в строй, с мольбой несчастных не считаясь.

Всадники его, обогащаясь,

радовались и врагов душили.

Крикнул я, и мой отряд собрался.

Натянул я лук и в бой помчался.

Видимо, я доблестно сражался:

многих мы тангутов усмирили.

Но один бодрил коня, кичился,

мерял степь шагами, горячился.

Он был загнан в горы и смирился —

так врага мечом мы устыдили.

Мой скакун ускорил бег: он ведал,

где и как должно спешить к победам.

Но объяли тучи землю с небом,

а туман и град нам путь заметили.

Встал я ночью, рядом волки выли:

черные и красные там были.

Снял я лук тугой — они следили,

по холмам с оглядкой отходили.

Волка гнал, не мешкая нимало,

скачкой истощил — он шел устало.

А прижал — на звере дыбом встала

шерсть, и перед схваткой мы застыли.

Тут мой пес на волка навалился,

рвал его и в голову вцепился,

горло прокусил и отступился,

задавив, как мы врагов давили.

Я хотел тяжелый сон развеять,

черную хотел я ночь рассеять,

бег Плеяд ускорить — день взлелеять, —

он пришел во всей красе и силе.

Я, поднявшись, шел через вершины,

а, приблизившись, в глуби долины

вражеские разглядел дружины

за стеной взметенной ими пыли.

Если пожелал бы вновь сражаться,

стал бы войско распылять, и драться,

и, рубясь, за пленными гоняться,

но враги мне выкуп предложили.

Враг продать дома свои собрался,

милость заслужить мою старался,

лишь бы только сам в живых остался, —

для него дни горя наступили.

Воинов прислал — они в смиренье

преклонили предо мной колени.

Враг сказал: «Пощады и прощенья —

не убей!» — и мы его простили.

Так, освободив, в живых оставил,

передать имущество заставил,

не позорил их я и не славил.

Выкуп сами же и погрузили.

2. БИТВА С УЙГУРАМИ[243]

Мы бунчуки[244] надежней укрепили —

и на уйгуров с татами[245], что были

ворами все и нам противны были,

как стая хищных птиц, помчались мы.

Вверху, алея, знамя развевалось,

внизу, чернея, пыль степей взвивалась.

Орда ограков[246] нам в пути попалась —

сражаясь с ними, задержались мы.

Коням хвосты мы крепко подвязали,

восславив Бога, дальше поскакали.

Коней пришпорив, вновь врагов нагнали,

нагнав, обманно испугались мы.

Бежав притворно, сами в лодки сели,

через Или мы переплыть успели,

а там уйгурский стан, и мы — у цели.

Войдя в Мынглак[247], не растерялись мы.

Мы, как поток с вершины, устремились.

У городов их разом появились

и, руша храмы

Закладка:

над идолами изгалялись мы.

На спящих темной ночью мы напали,

в засады заманив, пообрывали

чубы врагам — мужей поубивали, —

за все с Мынглаком рассчитались мы.

3. БИТВА С ЯБАКУ[248](1)

И вот Будрач[249] войною бредить стал:

взъярился, и богатырей призвал,

и, повернув войска, на нас погнал —

вот-вот они нагрянуть собираются.

Будрач коварство, видно, затаил,

когда он к нам посланца отрядил,

а сам войска в долине разместил.

Богатыри туда к нему стекаются.

Залоги он у покоренных брал,

сам должников своих он объезжал,

хоть в дружбе вряд ли с кем-то состоял.

Теперь войска Будрача умножаются.

Имеки[250], что живут на Иртыше,

огонь отваги разожгли в душе

и, засучивши рукава, уже

на битву выступать намереваются.

Хотят имеки договор писать —

союзникам на верность присягать,

у хана покровительства искать.

Басмылы[251] к ним, чомулы[252] направляются.

Спалить, наверно, хочет солнце нас:

недавний друг решил рассеять нас

и перейти Иртыш в полночный час.

Беды народ и беки опасаются.

И если вовремя таркан[253] придет

и воинов на помощь приведет,

то не рассеян будет мой народ...

А уж войска для битвы собираются.

4. БИТВА С ЯБАКУ (2)

Мы выступим, как только ночь придет,

реку Ямар[254] переплывем, в поход,

воды испивши, двинемся: грядет

врагу беда, — пусть это с ним случится!

Коней под утро станем погонять,

будрачевой крови начнем искать,

сожжем сперва басмылов, будем ждать —

пусть к нам подмога свежая примчится.

Коней взбодривши, с криком налетим,

мечами по щитам мы загремим,

взбурлив, обманно стихнем, отбежим —

пусть, утомясь, жестокий враг смягчится.

Врага искусно станем окружать —

то спешиваться, то от стрел бежать,

рычать, как львы, и двигаться мешать, —

пусть он, ослабнув, нас настигнуть тщится.

Да будет неразумный вразумлен,

да будут крепнуть эль, народ, закон,

да будет волк с ягненком примирен, —

и пусть несчастье с нами разлучится!

Он всей громадой войска налетел,

и подчинил, и отнял наш надел,

и сверх того — над нами же воссел.

Стал слаб и стар, а все еще сидит.

Вновь осмелев, он вскачь пустил коней

и натравил на нас своих мужей —

ошеломил нас дерзостью своей.

Кто пред такою силой устоит?

И вот мужи, взбодривши кровь свою,

возмездья ищут и вражды в бою,

рвут бороды друг другу то в строю,

то в свалке, — их душа огнем горит.

Безжалостно они друг друга бьют,

объединяются и в бой идут,

борясь, хвалу друг другу воздают, —

бесстрашных меч или стрела разит.

Враг бился что есть силы и взывал

к сородичам, теснил и окружал —

и к войску нашему вплотную встал.

Придя, не ищет мира он, а мстит.

Теперь как будто пробудился он,

стал каяться, затем винился он,

что не сложился наш союз племен.

Кто недруга такого победит?

Разгневавшись, я в бой с врагом вступил:

рыча, как лев, я головы рубил —

и множество героев распылил.

Кто мне теперь дорогу преградит?

В сраженье я их старшего нашел,

мой белолобый конь был храбр и зол.

И я врага в уныние привел,

сказав: «Утар, тебя мой меч сразит!»

И рана воспалилась у него,

и запеклась на ране кровь его —

он побежал от мщенья моего.

Кто беглеца нагонит, кто пленит?

Сам сдался враг, пощады сам искал,

от униженья горько он рыдал —

себя за то, что сделал, проклинал:

от горя, словно каменный, стоит.

Из ран его обильно кровь текла,

вся кожа продырявлена была —

душа его в мир мертвых отошла

и свет его померк: ведь он убит.

Дыханье прервалось его, сдались

мне воины его, что к нам стеклись.

А ведь, хвалились, с ним на нас рвались.

Кто речь его сегодня повторит?

Погибло дело тех, кто враждовать

с ограками решил и воевать:

согнув им шеи, в рабство продавать

воителей былых кто запретит?

Свой стяг над ханским золотым шатром

я водрузил под барабанный гром.

Враг скошен, как трава, разбит кругом,

он будет взят, куда ни побежит.

Мужей-героев всех я распылил,

а не убитых всех я покорил,

их серебро и злато захватил.

Остался ль там хотя б один йигит?

По мудрости равнялся он со мной,

советовался пред большой войной,

бесстрашно выходил с врагом на бой —

и, как мячи, вниз головы катились.

Врага сломив, уничтожал и гнал,

а, окружив его, подстерегал —

и волосы с черноголовых драл...

Как шакалье, враги опять сплотились.

Тат пришел, и я сказал:

«Ляжешь неживым, — сказал, —

чтобы гриф тебя клевал,

чтобы волк в тебя вцепился.

Почему ты не бежал

за Ямар и не собрал

выкупа? Гиену ждал,

жертвой стать ты торопился?»

Войско в бегство обратил,

Закладка:

жизнь врага укоротил:

зелье смерти тат испил —

лик от горя исказился.

Басмылы все пришли, все собрались —

всем воинством на битвы поднялись

и, бросив скарб, к Арслану подались.

От страха головы у них кружатся.

Когда узнают, что он — тюрк, Арслан,

тогда и скажет весь басмыльский стан:

«Да, этому великий жребий дан!» —

и здесь конец всем тяжбам, может статься.

От пыли из-под множества копыт

снег почернел, что на горах лежит:

увидев войско, Алп Ая бежит —

сгорая со стыда, в лесах спасается.

Когда под ливень стрел он встал насупротив,

я так сказал: «Молись! Ведь будешь ты не жив!

Отдав за выкуп все, пощады ты не ждешь.

Вооружась, окреп, но кровь свою прольешь!»

Наконечником стрелы руку ранил я;

много стало камыша около ручья.

Ты только щедрость мне оставь —

пусть отличат по ней меня,

потом коня ты для меня

найди — и в бой пошли меня!

13. НА СМЕРТЬ АЛП ЭР ТОНГА

Алп Эр Тонга, ужели умер он,

а злобный мир шумит со всех сторон?

Уж не Судьбой ли он приговорен?

Теперь от горя сердце надрывается.

Да, время стало случай торопить,

чтобы его в ловушку заманить, —

с пути земного бека беков сбить.

Спастись он хочет? Пусть и не пытается!

Дни времени диктуют нам закон:

жить, истощаясь, юности вдогон,

и смерть берет даже таких, как он.

От смерти все бегут, а кто спасается?

Таков обычай времени, предел

земных забот: у всех — один удел.

И если мир пошлет одну из стрел,

то ею даже камень рассекается.

Когда Судьба стрелу свою пошлет,

кто остановит роковой полет?

Когда стрела во грудь горы войдет,

то грудь горы на части разрывается.

Загнали беки скакунов своих,

печаль и горе изнурили их,

шафрановыми стали лица их, —

так скорбь наружу выходить старается.

Мужи, как волки, воют, ставши в ряд,

рвут вороты у платья и кричат,

их голоса, как песнь одна, звучат, —

рыдают, взор слезою застилается.

Он сердце мне зажег — нельзя терпеть,

былые раны начали болеть.

О прошлом он заставил пожалеть,

и ночь моя от дня не отличается.

Как видно, ослабели времена,

и добродетель в людях не видна,

вокруг — разврат и глупость лишь одна.

Бек беков от живущих отдаляется.

Кто мудрым был, тот в униженье впал,

кто сильным был, тот подчиненным стал,

кто благородным был, тот мертвым пал, —

влекомый по земле, с людьми прощается.

Ослабли времена: порок и зло

усилились, все доброе ушло

из душ людей — там стало несветло.

От нас Бек мира нынче отделяется.

14. НА СМЕРТЬ НЕИЗВЕСТНОГО ГЕРОЯ

Огонь врага он быстро пригасил,

изгнал из ставки, войско распылил

и, вызвавшись на бой, врага сразил.

Вот тут стрела его и подкосила.

Великие дела он затевал,

великие пиры он задавал,

зимой надежды в души он вселял,

чтоб людям в холода теплее было.

Еду, питье он щедро раздавал,

врага всегда он в бегство обращал,

ограков не однажды побеждал.

И смерть его, повергнув, победила.

Еду, питье он щедро всем дарил,

не одного врага он покорил

тем, что хватал за шею и давил,

а смерть — его, повергнув, придавила.

Стихи правительнице нашей вручи, скажи, что госпожу,

ей преданный слуга, нижайше о новой службе я прошу.

О, это облако, что ближних не влагой — золотом кропит:

когда оно дождем прольется, то сердце счастьем напоит.

Мир всюду мне силки расставил, изранена душа моя.

Прося у госпожи лекарства, его обрел — и ожил я.

Сердце его сгорело, высохла кровь, открыт

рот — иссушенный страстью старый глупец скорбит.

Тугощекий, румяный, с темной родинкой лик,

взор пленительный, томный — искушенья родник.

К красоте совершенной всем бы сердцем приник,

да прелестница снова от меня убегает.

Поклонившись однажды, знак мне тайный дала,

слезы мне осушила, добротой привлекла.

Исцелив раны сердца, повернулась, ушла —

словно странник, проходит, от меня ускользает.

Глядя вслед несравненной, я в тоске погибал,

раны сердца разверзлись — я покоя не знал,

убежавшее счастье понапрасну искал:

кровь струится, как дождь, — жизнь моя иссякает.

В сеть поймавши, прошу я: не бросайте меня!

Обещая усладу, не терзайте меня!

Глаз, слезой переполнен, морем стал у меня —

вкруг него одиноко птица горя летает.

Свет глаз моих ушла — не хочет быть со мной,

и душу отняла и унесла с собой.

Где мне ее искать? О, горек жребий мой!

Одна лишь мысль о ней надолго сна лишает.

Страсть в сердце у меня кипит, встает волной,

печаль ко мне пришла и овладела мной,

все существо мое стремится к ней

Закладка:

а сам желтею я — тоска меня снедает.

Смотрела на меня, вниманием целя,

давала тайный знак, огонь любви суля.

Ушла — и без нее пуста моя земля,

и горе, словно лед, стоит в груди, не тает.

Перекипев не раз, в сердечной глубине

страсть вроде улеглась, а все ж бурлит на дне.

Но вот свет глаз моих вернулась вновь ко мне —

опять играет мной, посулами терзает.

Мой бедный сын, зачем покинул ты меня?

Отец тебя любил и холила родня.

Теперь же откажись от славы и коня,

коль сделался таким, каким ты быть не должен.

Ушел тайком, молчком, обнять не захотел,

не обернулся ты, на нас не поглядел —

ты смолоду душою и сердцем отвердел:

такую жизнь избрал, какою жить не должен.

Ее глаза — волшебная страна,

ее душа — беспечная волна,

ее лицо — округлая луна.

Она мне сердце бедное разбила.

Я ей сказал: «Ты как меня нашла,

любимая, как все превозмогла

и как, идя, равнины перешла

и перевалы как перевалила?»

Ответила: «Мой путь на свет из тьмы

мучительней был лета и зимы,

но размягчились твердые холмы —

ведь мной любовь к тебе руководила».

Как ни таи любовь, как ни скрывай,

а в разлуке чувства обозначатся.

Глазную рану как ни прикрывай,

а слезы все наруже: льются, катятся.

Днем и ночью плачу я:

страсть душою завладела.

Но любимая ушла —

и душа осиротела.

Как привязанное, вслед

за любовью полетело

сердце — вот и в горе я,

вот и плачу то и дело.

Ты, что с темной родинкой, как крупица соли,

подари хоть слово мне, хоть словечко, что ли,

я тобою заболел — исцели от боли,

я страдаю по тебе: знай же, знай о том!

Стремясь, не видел я, куда ступал, —

так в скрытую ловушку я попал.

От этого надолго захворал.

Спаси, любовь! Ведь я — тебя искал.

Кто вместе с ней, сплетясь в объятье, на жарком ложе не лежал,

тот от речей ее и ласки ума, наверно, не терял.

Из тысячи мужей достойных ни одного я не знавал,

кто б ради глаз ее прекрасных себя, как жертву, не заклал.

Ее пленительной красою я дух и тело услаждал,

а прах от ног ее целебный мне счастье зренья возвращал.

Из тысячи мужей достойных ни одного я не знавал,

кто б ради глаз ее прекрасных себя, как жертву, не заклал.

Она свой натянула лук, рука ее дрожит,

но клеветы ее стрела меня не поразит.

Моя же цель так далека — взор к лучнице летит:

ее небесной красотой пленен я, смят, убит.

Из глаз моих текут ручьи, и на воду спешит

спуститься стая уток, — но уж если кто решит

узнать, что люди говорят, пусть на нее глядит:

как ореол вокруг луны, копна волос блестит.

«Буч-буч», — выводит соловей

и жадным клювом корм клюет.

Как перепел, душа моя

в огне трепещет, не поет.

Мне пламя страсти все нутро

неугасимой болью жжет.

И днем, и ночью плачу я —

река тоски из глаз течет.

Соблазнила и обманула та, чей стан, словно ива, прям,

та, чьи волосы — можжевельник, нос с горбинкой, а нрав упрям.

В шелк наряженный льстивый демон входит в твой заповедный храм,

мед протягивает тебе он — стань безумным и слабым сам.

Кувшины, чаши выстроились в ряд,

начнется пир — и струны зазвенят.

Друг, без тебя я сам себе не рад,

зову: приди, мы развлекаться будем!

Похож на гуся длинношеий мой

кувшин и, как печальный глаз слезой,

наполнен кубок влагой огневой —

и ночь, и день ей услаждаться будем.

Мы трижды выпьем, трижды прокричим

и о сосуд сосудом застучим,

и, прыгая, как львы, мы зарычим, —

с печалями так расставаться будем.

Йигитов отрядим — пусть в сад пойдут

и нам плодов сладчайших натрясут,

куланов и кийиков пусть набьют, —

мы продолжать пиры стараться будем.

Мы скакунов прикажем объезжать —

их дикий норов в скачках укрощать,

собак напустим — нам косуль гонять, —

а мы смотреть и наслаждаться будем.

Мы сокола запустим птиц сбивать,

пошлем борзых кабана загонять,

лису велим камнями забросать —

так доблестями похваляться будем!

Он познакомился со мной, вошел, как равный, в дело,

товаром торговать моим принялся ловко, смело,

стал в караван-сарае свой — и в тайности, умело

он жеребенка моего, увы, к рукам прибрал.

Он долго случая искал, как бы в доверье вкрасться,

со мною не переставал то спорить, то ругаться.

Когда же кражу совершил, со мной решил расстаться.

И лучшую мою овцу он у меня украл!

Я говорил не раз:

Закладка:

того, чем грешен был Кулбак, прошу, не повторяй ты —

гнилой вонючею водой себя не орошай ты!»

Невольника из рода Кай[255] он у меня отнял.

Мы свояками стали с ним и в дружбе жить старались,

наложницами мы тогда друг с другом обменялись.

Он Турумтая моего украл — и мне остались

печаль и горе: оттого я сам как мертвый стал.

О ты, кому презренный вор однажды попадется,

глаза открой ему — пускай, увидев, ужаснется

он злодеянью своему, вдруг совесть в нем проснется:

он продал моего слугу — меня он обобрал.

Пса моего не накормив, он все же постарался

мне лошадь в скачке запалить, и я навек расстался

со счастьем: радость он увел, с печалью я остался —

он пеликанов и гусей всех у меня отнял.

Зачем знакомился я с ним, зачем он мне попался?

Зачем я подружился с ним, зачем так доверялся?

Зачем потворствовал ему и с чем теперь остался?..

Он лето загубил мое — и неживым я стал.

Господа славя, всем сердцем люблю,

знанья о мире бессмертном коплю,

думы к возвышенному стремлю —

и к добродетели сердце склоняется.

Старшего в жизни хочу отыскать —

всем, что имею, его поддержать.

Вот! снизошла на меня благодать —

скот из-за этого мой расхищается.

Знаний о мире безмерном взыскал,

в учителя мудреца выбирал —

этим себя от людей отделял:

конь, отвязавшись, в бега устремляется.

Перенапрягся я беды бороть.

То, чего ждал я, придвинулось вплоть:

знаньем судьбы удостоил Господь —

знаньем от смерти никто не спасается.

Я выкуп за невесту дал, так знайте,

что возвращаю весь вам: получайте!

А также тайну мук моих узнайте —

свояк от вас решил откочевать.

Воины ограков доблестны, крепки,

пища их — козлята, лучшие куски,

и кумыс — питье их, с верхом бурдюки,

а земля их — степи: камни да пески.

Жир и сало варятся в котлах,

чашки, миски у людей в руках.

Просо поредело на полях.

Сняты сливки с молока в домах.

35. СПОР ЗИМЫ С ЛЕТОМ

Зима и Лето ссориться взялись:

друг в друга взором огненным впились,

приблизились, едва ли не сплелись —

друг друга побороть намереваются.

Сошлись для битвы Лето и Зима,

лук доблести натянут — и весьма

обозлены и Лето, и Зима:

пускать друг в друга стрелы собираются.

Зима тихонько Лету говорит:

«Коня и мужа мой мороз крепит,

болезнь и леность мой мороз целит,

а дух и тело в стуже закаляются.

Зимою выпав, мой обильный снег

в рост гонит злак и травяной побег.

Зимой враги не совершат набег —

лишь только летом битвы затеваются.

Лишь летом вылезают на простор

все жалящие, что до сих пор

скрывались в темноте корней и нор, —

задрав хвосты и жала, разбегаются...»

В ответ ей Лето: «Стужа, как придет,

к теплу ревнуя, снегом заметет

все, что живет, и все, что не живет.

От холода плоть и душа смерзаются.

Под снегом глина копится, дрожит

убогий люд от холода, не спит

и, пальцы обморозивши, скулит, —

все тянутся к огню, теплом спасаются.

Задул холодный ветер — налетел

бураном, и народ едва успел,

стуча зубами, скрыться, где сумел,

как потемнело: тучи надвигаются.

И навалилась туча, свет померк,

и морок воды на землю изверг,

и люди смотрят изумленно вверх,

как в громе молний ливни изливаются.

Дождем пролившись, туча отошла,

сеть белую набросив, натрясла

сугробы снега — вся земля бела,

а под снегами реки зарождаются.

Но вот растаяли и снег, и лед —

в долины с гор, звеня, вода течет.

И серых туч медлителен полет:

дожди проливши, как челны, качаются.

Во впадинах блестит вода озер,

виднее сделались вершины гор,

стал наносить тепло степной простор,

глаза цветов повсюду раскрываются.

В венце лучей в ночи луна взошла,

цепь облаков, белея, поплыла,

друг друга обгоняя; ночь светла,

и слышно, как потоки разливаются.

И множество цветов, за рядом ряд,

рождаясь из бутонов, в рост спешат:

намучились в земле, теперь хотят

над ней подняться — дружно распускаются.

Цветов все больше: к свету торопясь,

под грузом завязей к земле клонясь,

они вступают в родственную связь —

чем больше их, тем все тесней сплетаются.

Дождь плодотворный землю пропитал,

и мир цветов преображаться стал:

жемчужины раскрылись — там сандал

по воле Неба с мускусом мешаются.

Не счесть цветов — пурпурных, золотых,

лиловых, синих, желтых: как родных,

их травы обвивают, нежат их,

и люди, видя это, удивляются.

Стрелою молния упала вниз;

клубясь, туманы потянулись ввысь;

заржали жеребцы, отозвались

кобылы — табунами собираются.

Зазеленели горы и бугры,

полны водой озера, трав ковры

раскинулись кругом, пышны, пестры, —

быки мычат, коровы отзываются.

Куланы взбудоражились, сошлись,

архары на летовку подались.

Сайгаки возле речек собрались —

их

Закладка:

Живут раздельно самки и самцы,

а в дойном стаде матерям сосцы

телята теребят — пока отцы

вдали, они играть не наиграются.

Спешит за лето выгуляться скот,

от сочных трав тучнеет, в рост идет.

Бек в табуне коней себе берет —

те, сытые, от радости кусаются.

Щегол — и тот бежит тебя, Зима!

Меня же любит ласточка сама,

мне соловей поет, сводя с ума, —

во мне начала жизни зарождаются!»

Талые воды весной растеклись,

в пене потоки с горы понеслись,

яркие звезды на небе зажглись.

Слушай, без смеха внимая словам.

Туча над нами, гремя, пронеслась,

градом на нас и дождем пролилась.

Ветра над тучей невидима власть —

где она будет, неведомо нам.

Первых цветов расстелился ковер —

неисчислимых оттенков узор.

Райской землею любуется взор.

Стужи не знать этим пышным цветам.

Ожили все и резвиться взялись,

самки с самцами любить собрались —

выйдя из нор, по земле разбрелись.

Их не найти по укромным местам.

Не обольщайся красою весны,

не опирайся на гребень волны.

Зло и несчастье тебе не нужны —

делай добро, верь хорошим словам!

Когда взойдет лучистая звезда,

я просыпаюсь: мне всегда не спится,

когда, свистя, звеня и щебеча,

так сладостно поют ночные птицы.

Река Итиль[256] стремительно бежит,

подножье скал разрушить норовит,

там стая рыб вверх из глубин глядит —

и к омутам, и к отмелям спешит.

Бог создал мир низин и мир высот,

чтоб там всегда вращался небосвод,

чтоб звезды там вершили свой полет, —

там ночь исправно день сменяет.

Бог небесам цвет бирюзы придал,

нефриты звезд по небу разбросал,

созвездие Весов он нанизал, —

и ночь исправно день сменяет.

Скакун Судьбы над миром проскакал —

огонь он высек, и заполыхал

мир травяной: стал жарок, дымен, ал...

И пламя до сих пор не затухает.

Выйдя наружу, воды реки тело горы прогрызают,

а можжевельника ветки легко морды коня достигают.

Там пеликаны, лебеди там вместе гнездятся, летают,

там же вороны, сороки галдят — голос от крика срывают.

Прими совет, мой милый сын, и к добродетели стремись,

а станешь старшим, с младшим ты нажитым знанием делись.

Не начинай, не оглядясь, дела — в делах нельзя спешить:

поспешно высечешь огонь — светильник можешь потушить.

До битвы верный меч точи и зорко за врагом гляди,

а если он к тебе пришел, навстречу с войском выходи.

Не бойся встать насупротив, но первым сам не нападай,

а отвлекай богатырей, от общей массы отсекай.

Заставь над головой врага сверкнуть смертельно верный меч

и так руби, чтоб он сквозь щит и шею рассекал до плеч.

А если гость к тебе придет, то не кропи его золой,

но будь внимателен к нему, улыбкой гостя успокой.

А если нищий забредет, попросит есть и пить, то будь

готов отдать свою еду и проводить из юрты в путь.

Сын мой, невежество гони: кто толокно имеет,

тот, верно, патоку к нему подмешивать сумеет.

Когда приходит смута в мир, то разум слепнет, глохнет.

Когда болтун неудержим, язык его отсохнет.

А если на охоте я неловко буду красться,

то утка, углядев стрелу, уйдет, нырнет, не дастся.

Подымет озеро волну, ударит в стену, в двери —

однажды это увидав, мудрец и слову верит.

Кто золото имеет, тот себе жилище ставит,

потом, в жилище поселясь, смиренно Бога славит.

Живущий на горе к себе стада перегоняет,

у татов и уйгуров он козлят перекупает.

Архаров беркутом гонять коня он в горы правит.

В долинах он кийиков бьет и лис борзыми травит.

Я зелье радости храню, в нем все печали тают.

Дворец мой — это рай земной, друзья мои считают.

Ворона, если хочет жить, то клювом пробивает лед;

когда охотник отойдет, она приманку всю склюет.

Гриф, увидав добычу, вниз нацеленно стремит полет;

мудрец, когда дают совет, мгновенно суть его поймет.

Уж нет достойных, кто считал за счастье,

если гость придет,

а есть дурные: тень беды над мужеством их верх берет.

Наглец, как вор, глядит в лицо

тому, кто в дом войдет, —

Прочь странника гоня, ему хлеб в голову швырнет.

Как странники, дни и ночи проходят, в глазах мелькая

того, с кем пересекутся, здоровья и сил лишая.

Не радуйся, что шелками богат, и скотом, и златом;

не радуйся, еще больше богатства приобретая.

Имущество — враг, и можно ль, об этом помня и зная,

врага любить и лелеять, судьбу ему доверяя?

Богатство скопив, подумай, что сам, как в потоке горном,

сам, будто валун, в богатстве влачишься, им обладая.

Слезы струятся из глаз у меня — вниз их поток

Закладка:

собрана вместе, вся мука земли в сердце моем умещается.

Что человек без мучений? Ничто. Это старинная истина:

он еще счастия не испытал, как умирать собирается.

Люди, родившись, еще никогда не оставались бессмертными.

Это Вселенная только одна вечно преображается.

Ежели боги рабу своему счастье дают и везение,

то с каждым днем, не хирея от бед, дело его возвышается.

Он табуны и стада по лугам перегоняет бессчетные.

Все, что лишь можно от них поиметь, в юрте его собирается.

Тот человек, что испорчен навек жаждой наживы проклятою,

только завидит, что плохо лежит, грифом на падаль бросается.

Держит имущество он взаперти, сам до него не дотронется —

плача от скупости, приумножать то, чем владеет, старается.

Близкого гонит, а дальних своих не подпускает к имуществу

и на родню, как собака, рычит, ну а порой и кусается.

Не памятует о Боге богач — было богатство бы в целости,

и сыновей от себя отделить или отринуть пытается.

Мудрые речи прими, как совет, к доброму слову внимательным

будь, потому что оно — для души: им человек укрепляется.

Ты добродетели не растеряй, но не гордись и достигнутым:

кто похваляется тем, что он свят, тот в испытаньях ломается.

Стараясь соплеменника возвысить,

стремись ему почтенье оказать.

Принявший дар, дарителя готовься

в ответ двойною мерой одарять.

Случится гость — дай спешиться, в жилище

веди его с дороги отдыхать.

Коню его задай соломы вволю,

чтоб стал он свежим, всаднику под стать.

Любого человека, что приходит,

умей и привечать, и угощать,

ведь гость, не испытав гостеприимства,

всегда готов хозяина ругать.

Когда смеется кто тебе в лицо,

ты, затаив обиду, улыбайся.

Дурное слово с языка гоня,

ты с добрым словом к людям обращайся.

Знай, что вражда и месть — как бы долги:

их получить насильно не пытайся,

но, сколько хватит сил, свое добро

приумножать, пока живешь, старайся.

Когда придет разруха иль беда

навалится — терпеньем запасайся

и, зная, что судьбы не избежать,

несчастью все-таки не поддавайся.

Любя все то, что в жизни приобрел,

богатством без ума не наслаждайся.

О том, что потеряешь, не грусти.

О том, что не вернуть, не сокрушайся.

Когда тебя наставник призовет,

скорее перед ним предстать старайся.

Куда кочует в засуху народ,

иди за ним — и вместе поселяйся.

Красивую одежду — сам носи,

а жирный кус — отдай, кому придется.

Гостей своих с почетом принимай —

пусть слава впереди тебя несется.

Народ на голодранцев не глядит,

не любит скряг, над важными смеется.

Будь скромен, сын, пусть память о тебе

хорошая — надолго остается.

Знай: человек — телесному слуга.

Знай: что раздашь, с тобою остается.

Когда в могилу труженик сойдет,

то все его — другому достается.

Слушай родителей — добрый совет родственный не отвергай:

разбогатевши, гордыне своей ум твой смутить не давай.

Дружбу цени: вместо старых друзей временных не приближай:

курица — лучше в руках, чем фазан — в поле, непойманный, знай.

Дело свое, знай, на плечи других ты со своих не слагай.

Голоден если, то прежде себя, а не других насыщай.

Совершенствуйся в добродетели — сыну я велю моему, —

выбирай по себе наставника и в ученье следуй ему.

Умножая свои познанья, ежедневно ходи к нему —

не гордись, а служи в смирении воспитателю своему.

Растащили без остатка все твое зерно

мыши с крысами — трудились в темноте, в тиши.

Почему зерно ты прятал и чего ты ждал?

Вот теперь, скупец, над пылью от зерна — дрожи!

Беки доблести и горы знаний — вот кто были

те мужи, что нашу землю прежде населяли.

Мне немало наставлений мудрых подарили —

до сих пор целю я этим все мои печали.

За жемчуг сколки льда не принимай,

подарок от оплаты отличай,

своим добро чужое не считай, —

все это мудрецы не одобряют, знай.

Лето приходит — готовься к зиме, так обычай велит:

дни проплывают, годы минуют, время летит.

Знай: как только жеребенок превратился в скакуна,

успокоится кобыла — станет счастлива она.

Днем и ночью поклоняйся Богу, будь благим —

и робей, и устрашайся, не шути лишь с ним.

Кто сердцем нищ, то это — навсегда:

богатым он не станет никогда.

Великим став, ты, как закон велит,

будь рядом с теми, кто добро творит.

Кто умножает свой надел, тот беком может зваться,

а, нищим став, рискует он без воинства остаться.

Мудреца привечай, приближая, откровеньям его

Закладка:

добродетели научаясь, к делу жизни ее применяй.

Врагом, что малочислен, слаб, не следует пренебрегать —

он втайне может сильным стать и все твое завоевать.

КОММЕНТАРИИ

НАДПИСИ В ЧЕСТЬ ГЕРОЕВ

НАДПИСИ В ЧЕСТЬ КЮЛЬ-ТЕГИНА

Малая и Большая надписи в честь Кюль-тегина входят в комплекс его погребальных сооружений, который расположен в урочище Кошо-цайдам, на берегу Кокшин-Орхона (приток р. Орхон), в 400 км западнее г. Улан-Батора (Монголия).

Погребальные сооружения представляют собой сложную постройку. Памятник Кюль-тегину расположен на прямоугольной площадке, вымощенной сырцовым кирпичом и ограниченной рвом глубиной в 2 м, за которым идет стена также из сырцового кирпича. Вход обращен на восток (здесь ров не был прокопан), и к востоку же тянутся две цепочки камней, в начале которых установлены две высеченные из камня человеческие фигуры: это балбалы, их было 169, по числу убитых Кюль-тегином врагов. По обе стороны от входа расположены два мраморных изображения баранов. Неподалеку от входа, к западу, находится огромная мраморная черепаха, на спине которой стоит стела с надписью. От входа внутрь площадки к заупокойному храму вела аллея, вдоль нее установлены мраморные фигуры людей. Заупокойный храм возвышается в центре площадки на фундаменте из обожженного кирпича. Его стены оштукатурены и украшены снаружи орнаментом, нанесенным красной краской, и лепными изображениями драконов, внутри стены покрыты фресками, посвященными подвигам Кюль-тегина. Черепичную крышу храма поддерживали шестнадцать деревянных колонн на каменных основаниях. В середине храма находилось святилище, обнесенное внутренней стеной. В святилище были найдены портретные изображения Кюль-тегина и его жены. Голова Кюль-тегина в тиаре из пяти щитков с изображением орла, расправившего крылья. Вход в святилище и в самый храм — также с востока. К западу от храма расположен огромный гранитный куб с углублением в верхней части. Это — жертвенник. Стела с надписью имеет форму усеченной пирамиды, высотой более 3 м. Верхушка сделана в виде пятиугольного щита, обрамленного драконами. На стеле высечены рунические тексты — Малая и Большая надписи в честь Кюль-тегина и надпись на китайском языке, неидентичная руническим надписям. Об открытии, дешифровке, первом прочтении и переводе надписей см. вступит, статью.

НАДПИСЬ В ЧЕСТЬ ТОНЬЮКУКА

Памятник Тоньюкука находится в урочище Баин-Цокто, на правом берегу р. Толы, в 66 км к юго-востоку от г. Улан-Батора (Монголия). Надпись входит в комплекс погребальных сооружений Тоньюкука, высечена на двух врытых в землю прямоугольных каменных столбах, расположенных друг против друга параллельно восточной стене посвященного ему храма, в нескольких метрах от нее. Погребальные сооружения в честь Тоньюкука выглядят скромнее, чем построенные в память представителей правящего рода каганов, но, судя по обнаруженным при раскопках предметам, заупокойный храм Тоньюкука также был произведением искусства.

Памятник Тоньюкука найден Е.Н. Клеменц в 1897 г. Первый перевод и публикацию надписи сделал В.В. Радлов в 1899 г.

НАДПИСЬ В ЧЕСТЬ БИЛЬГЕ-КАГАНА

Памятник Бильге-кагану расположен там же, где и памятник его брату Кюль-тегину. Погребальные сооружения и стела с надписью имеют аналогичный вид. Об открытии, первом прочтении и переводе см. вступит. статью.

НАДПИСЬ ОНГИНСКОГО ПАМЯТНИКА

Памятник найден Н.М. Ядринцевым в 1891 г., в бассейне р. Онгин (приток р. Орхона), в 180 км к югу от Кошо-цайдама. Надпись входит в комплекс погребальных сооружений, аналогичный памятнику в честь Тоньюкука. Первый перевод и публикацию сделал В.В. Радлов в 1895 г. Предполагается, что надпись посвящена одному из полководцев Капаган-кагана и Бильге-кагана, умершему в 731 г. Текст надписи плохо сохранился. Возможное чтение имени погребенного — Алп Элетмиш.

ЭПИТАФИИ

ПАМЯТНИК ИЗ СУДЖИ

Памятник найден в урочище Суджи в Северной Монголии в 1909 г. финским ученым Г.И. Рамстедтом, издан им же в 1913 г. Переиздан С.Е. Маловым в 1951 г. (текст и перевод).

ПАМЯТНИКИ С РЕКИ БАРЫК

Река Барык — левый приток реки Улуг-Хем (Верхний Енисей). Надписи найдены Д.А. Клеменцем в 1891 г. Первый перевод сделал В.В. Радлов в 1895 г. В 1961 г. вновь найдены И.А. Батмановым, доставлены в Тувинский республиканский краеведческий музей (г. Кызыл).

ПАМЯТНИК ИЗ УЮК-ТУРАНА

Памятник найден в 1886—1887 гг. крестьянином И.Г. Фунтиковым, в 1888 г. повторно — финским ученым И.Р. Аспелином на территории современного города Туран (Тува). Прочитан и переведен в 1895 г. В.В. Радловым. В 1943 г. доставлен в Тувинский республиканский краеведческий музей.

ПАМЯТНИК С РЕКИ ЭЛЕГЕСТ

Памятник обнаружен на левом берегу реки Элегест в 7 км от устья в 1888 г. И.Р. Аспелином. Первый перевод сделал в 1895 г. В.В. Радлов. В 1915 г. надпись доставлена в Минусинский краеведческий музей (Хакасия).

ПАМЯТНИК ИЗ ПОС. ОЗНАЧЕННОЕ

Пос. Означенное, недалеко от г. Саяногорска в верховье Енисея. Надпись найдена в 1786 г. акад. П.С. Палласом и Г.И. Спасским, в 1847 г. заново обнаружена М.А. Кастреном, в 1880 г. перевезена в Минусинский краеведческий музей. Первый перевод сделал в 1895 г. В.В. Радлов.

ПАМЯТНИК ИЗ КЫЗЫЛ-ЧИРАА

Кызыл-Чираа — местность к востоку от реки Баян-Кол (правый приток реки Улуг-Хем). Надпись найдена в 1916 г. А.В. Адриановым, трижды издана С.Е. Маловым (текст и перевод), в 1961 г. И.А. Батмановым доставлена в Тувинский республиканский краеведческий музей.

ПАМЯТНИК ИЗ КЁЖЭЭЛИГ-ХОВУ

Кёжээлиг-Хову — местность на правом берегу реки Эжим (приток реки Улуг-Хем). Надпись найдена в 1916 г. А.В. Адриановым, в 1943 г. скопирована директором Тувинского музея Д.В. Данзыноолом, передана С.Е. Малову, издавшему надпись с переводом в 1952 г. В 1961 г. памятник доставлен И.А. Батмановым в тувинский республиканский краеведческий музей.

ПАМЯТНИКИ С АЛТЫН-КЁЛЯ

Алтын-Кёль — букв. «Золотое озеро», находится в Хакасии на правом берегу реки Абакан. Две надписи найдены в 1878 г. крестьянами Е.Ф. Корчаковым и Е.П. Марковым. В 1881 г. доставлены в Минусинский краеведческий музей. Первый перевод сделал В.В. Радлов (1895 г.).

ПАМЯТНИК С РЕКИ ВЕТРЕ

Бегре — правый приток реки Бий-Хем (Большой Енисей, река в Туве, правая составляющая Енисея). Надпись обнаружена в 1892 г. В.А. Ошурковым, в 1916 г. доставлена А.В. Адриановым в Минусинский краеведческий музей. Первый перевод сделал В.В. Радлов (1895

Закладка:

ГАДАТЕЛЬНАЯ КНИГА

Рукопись на бумаге, написанная руническим письмом, найдена в 1907 г. в Дуньхуане (Северо-Западный Китай) в «Пещере Тысячи Будд» английским археологом М.А. Стейном. Переведена и издана в 1912 г. датским тюркологом В. Томсеном. Хранится в Британском музее (Лондон).

СТИХОТВОРЕНИЯ ИЗ ТУРФАНСКОГО ОАЗИСА

Апрынчур-тегин

ЛИРИЧЕСКОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ, МАНИХЕЙСКИЙ ГИМН

Листок бумага с текстами двух стихотворений, написанных уйгурским письмом, найден немецким ученым А. фон Лекоком в развалинах г. Турфана во время одной из экспедиций в Восточный Туркестан. Впервые оба стихотворения переведены и опубликованы Лекоком в 1919 г. Рукопись хранится в Берлине.

Пратьяя-шри

С ПОЧТЕНИЕМ СКЛОНЯЮСЬ ПЕРЕД БЛАГОДАТЬЮ ДОБРОДЕТЕЛИ МУДРОСТИ

Стихотворение находится в рукописном сборнике уйгурской поэзии, который хранится в Британском музее (Лондон). Текст и перевод на турецкий язык изданы в 1965 г. турецким ученым Р. Аратом.

Неизвестный автор

«В ТАКИХ МЕСТАХ»

Стихотворение находится в сборнике уйгурской поэзии (Британский музей, Лондон). Опубликовано Р. Аратом в 1965 г.

ИЗ «ДИВАН ЛУГАТ АТ-ТУРК»

Махмуда ал-Кашгари

Сочинение «Диван лугат ат-турк» написано в 1072—1083 гт. на арабском языке в Багдаде. Единственная сохранившаяся рукопись книги, переписанная Мухаммедом ибн Абу-Бакром ад-Димашки в 1266 г. в Дамаске, куплена на стамбульском рынке старой книги в 1915 г. турецким ученым библиофилом Али Эмири-эфенди и хранится в Национальной библиотеке Стамбула. Текст ее издан в 1915—1917 гг. в Стамбуле Килисли Рифатом (Рифатом Бильге). Книга переведена на турецкий, узбекский, английский языки. Русский перевод не издавался.

Notes

Бильге-каган (букв. «Мудрый каган») — имя, которое принял старший сын Ильтериш-кагана Могилян (брат Кюль-тегина) при воцарении, правил 716—734 гг.

Эль — племенной союз, государство.

Беки — князья, правители.

Апа — здесь: старейшины.

Таркан — титул крупного вельможи с суверенными правами.

Токуз-огузы — союз девяти племен тюрков-огузов.

Обозначение у древних тюрков стран света, основанное на ориентации лицом на восток (восход солнца) — «вперед»; юг — «направо» (полдень); «назад» (закат) — запад; «налево» (полночь) — север.

Отюкен — горная лесистая местность, часть горной цепи Хангай в Северной Монголии, где находилась ставка тюркских каганов.

Шантунг — Шаньдун, полуостров и провинция в Восточном Китае.

Девять эрсенов — название одного из тюркских племенных союзов.

Йенчу («Жемчужная») — река Сырдарья.

Темир-Капыг («Железные Ворота») — проход Бузгала в горах Байсунтау, юго-западном отроге Гиссарского хребта, Узбекистан.

Йир-Байырку (Байырку) — название местности.

Табгачи, народ табгач — древнетюркское обозначение Китая, китайцев.

Чугай — название местности.

Тюн — название местности.

Он ок («десять стрел») — десять родов западных тюрков-огузов.

Таты — древнетюркское название иранцев.

Йолыг-тегин — имя собственное, тегин — титул младшего члена каганской семьи, принц.

Бумын-каган (ум. в 552 г.) — основатель и правитель древнетюркского государства — Тюркского каганата.

Истеми-каган (Исиги-каган, ум. в 553 г.) — преемник Бумына.

Кадыркан — горы Большой Хинган.

Темир-Капыг — см. примеч. 12 к Малой надписи в честь Кюль-тегина.

Кёк тюрк («голубые тюрки») — название тюрков, вокруг которых сложилось военно-политическое объединение племен — Тюркский каганат.

Бёкли — государство Когурё на севере Кореи.

Татабы — название народа.

Отуз-татар («Тридцать татар») — название одного из объединений древнемонгольских племен.

Уч-курыкан («трое курыкан») — объединение курыканских племен, северо-восточных тюрков — предков якутов, живших вокруг Байкала и по Ангаре.

Кидани (китаи) — племена монгольской группы, впоследствии образовавшие могущественное государство (X—XII вв.).

Ильтериш-каган («Каган — собиратель государства») — имя, которое принял Кутлуг, возглавивший восстание против владычества Китая и основавший второй Восточнотюркский каганат (ум. в 691 г.).

Ильбильге-катун — жена Ильтериш-кагана, мать Бильге-кагана и Кюль-тегина.

Баз-каган — имя предводителя токуз-огузов.

Тогуз-огузы («девять огузов») — союз девяти племен тюрков-огузов.

Кыргызы — тюркский народ, живший по Енисею и образовавший государство енисейских кыргызов — Хягас (существовало VII—XII вв.).

Балбалы — установленные на могиле погребенного каменные изображения или просто камни, обозначавшие убитых им врагов.

Капаган-каган — имя, которое принял Мочжо, младший брат Ильтериш-кагана, его преемник (правил в 691—716 гг.), дядя Бильге-кагана и Кюль-тегина.

Шад — один из высших военных и административных титулов в Тюркском каганате, наместник кагана.

Тардуши — один из тюркских народов.

Яшыл-огюз («Зеленая река») — тюркское название реки Хуанхэ.

Шантунг — см. примеч. 9 к Малой надписи в честь Кюль-тегина.

Кёгмен — гряда гор и местность в Западных Саянах.

Тюргеши — западные тюрки, владевшие в начале VIII века землями от долины Таласа до Алтая.

Барс-бек («Тигр-князь») — имя одного из тюркских предводителей.

Азы — название одной из ветвей тюргешей.

Кенгю-Тарман (Тарбан) — название местности в Средней Азии по среднему течению Сырдарьи.

Бильге-каган —

Закладка:

Кюль-тегин — младший сын Ильтериша-кагана, знаменитый полководец (годы жизни 685—731).

Умай — женское божество тюрков, богиня-мать, олицетворение плодородящего начала.

Онг-тутук — китайский военный чин и титул (онг — из кит., ван — «князь», тутук из кит. дуду — «военный правитель области»), имеется в виду принц Ли Дан, главнокомандующий китайской армией во время войны тюрков против Китая в 701—702 гг.. будущий китайский император.

Чача-сенгун — имя и титул военачальника, главнокомандующего китайской армии в войне тюрков против Китая в 706 г.

Тадыкын-чур — имя собственное и титул одного из тюркских военачальников.

Ышбара-Ямтар — имя собственное.

Йегин-Силиг — имя собственное.

Улуг-Иркин — имя одного из враждебных тюркам предводителей.

Йир-Байырку — см. примеч. 13 к Малой надписи в честь Кюль-тегина.

Тюрги-Яргун — название озера.

Сунга — название нагорья, черни.

Алтунская тайга (чернь) — горная местность на территории Алтая.

Болчу — название местности.

Башгу — кличка коня.

Эти две строки памятника сильно испорчены, поэтому перевод приблизителен.(Прим. переводчика.)

Табар — название местности.

Кенгересы — одно из тюркских племен, жившее по среднему течению Сырдарьи.

Алп-Шалчы — кличка коня («Отважный Шалчы»).

Кушу-тутук — собственное имя и титул военного правителя области.

Карлуки — одна из тюркских народностей, населявшая в Средней Азии область Семиречья.

Тамаг — название горной вершины (или реки), скорее всего в Тарбагатае.

Кара-кёль («Черное озеро») — место, где тюрки в 715 году сразились с азами.

Эльтебер — титул военачальника у азов.

Изгиль — название одного из народов (возможно, ветвь булгар).

Тогу — название города.

Азман — кличка коня.

Кушлагак — название местности.

Эдизы — тюркская народность, ветвь огузов.

Чуш — название реки (или горной вершины).

Тонгра — название племени.

Тонга-тегин — собственное имя («Леопард») и титул младшего члена хаганской семьи.

Эзгенти Кадаз — название местности.

Магы (Амгы)-курган — крепость, место зимовки войск Кюль-тегина.

Огсиз — кличка коня («Безумный, бешеный»).

Катун — госпожа, правительница.

Удар-сенгун — имя и титул военачальника.

Исьи Ликенг — имя посланца китайского императора.

Ненг-сенгуи — имя и титул военачальника.

Огул-таркан — имя и титул крупного военачальника.

Тамгачи — хранитель печати.

Макарач (из санскр. махараджа) — здесь: имя собственное.

Огуз-Бильге — имя собственное.

Ынанчу-Тардуш — имя собственное.

Чанг-сенгун — имя и титул военачальника.

Год Овцы — восьмой год двенадцатилетнего животного цикла летосчисления.

Год Обезьяны — девятый год двенадцатилетнего животного цикла летосчисления.

Тоньюкук — советник, первое доверенное лицо последовательно трех тюркских каганов: Ильтериш-кагана (ум. 691 г.), Калаган-кагана (годы появления 691—716) и Бильге-кагана (годы правления 716-734), отчасти также руководил военными походами тюрков.

Табгач — см. примеч. 14 к Малой надписи в честь Кюль-тегина.

Тюрки-сиры — этническое название одного из тюркских племен.

Шад — см примеч. 16 к Большой надписи в честь Кюль-тегина.

Бойла бага таркан — титул Тоньюкука.

Ильтериш-каган — см. примеч. 11 к Большой надписи в честь Кюль-тегина.

Кидани (китаи) — см. примеч. 10 к Большой надписи в честь Кюль-тегина.

100

Огузы — один из тюркских народов.

101

Чугай-куз — название местности.

102

Кара-кум — название степной местности.

103

Токуз-огуз — см. примеч. 6 к Малой надписи в честь Кюль-тегина.

104

Куны-сенгун — собственное имя и титул.

105

Тонгра Сем — собственное имя.

106

Кёк Онг — название реки.

107

Отюкен — см. примеч. 8 к Малой надписи в честь Кюль-тегина.

108

Тогла — река Тола в Северной Монголии, правый приток Орхона.

109

Шантунг — см. примеч. 9 к Малой надписи в честь Кюль-тегина.

110

Усын [Бунтату] — местность в северо-западной части Ордоса, на границе с Китаем (к северу от Великой китайской стены). Ордос — плато в излучине реки Хуанхэ.

111

«Он ок» — см. примеч. 17 к Большой надписи в честь Кюль-тегина.

112

Кыргызы — см. примеч. 15 к Большой надписи в честь Кюль-тегина.

113

Алтунская тайга (чернь) — см. примеч. 39 к Большой надписи в честь

Закладка:

114

Тюргеши — см. примеч. 23 к Большой надписи в честь Кюль-тегина.

115

Кёгмен — см. примеч. 22 к Большой надписи в честь Кюль-тегина.

116

Азы — см. примеч. 25 к Большой надписи в честь Кюль-тегина.

117

Текст памятника испорчен, перевод двух строк весьма приблизителен.(Прим. переводчика.)

118

Аны — название реки.

119

Ак-Термель — название реки.

120

Катун — госпожа, правительница.

121

Инель-каган — второй сын Капаган-кагана, ум. в 716 г.

122

Тардуши — см. примеч. 19 к Большой надписи в честь Кюль-тегина.

123

Ярыш — название местности в северной части Семиречья.

124

Бёпо-каган — старший сын Капаган-кагана, ум. в 716 г.

125

Апа-таркан — титул крупного вельможи, главнокомандующий.

126

Строка в памятнике испорчена — перевод приблизителен. (прим. переводчика.)

127

Болчу — см. примеч. 40 к Большой надписи в честь Кюль-тегина.

128

Священная земля-вода — Совокупность родовых божеств-духов гор, скал, рек, озер, лесов, связанных, по древним представлениям тюрков, с местами их исконного расселения.

129

Умай — см. примеч. 29 к Большой надписи в честь Кюль-тегина.

130

Ябгу — титул верховных правителей у западных тюрков.

131

Йенчу — см. примеч. 11 к Малой надписи в честь Кюль-тегина.

132

Бенглигек — место горной резиденции (?) правителя Согда (ираноязычное государство в Средней Азии).

133

Тинэси (тэнси) — кит. тяньцзы, букв. «Сын Неба» — титул китайского императора. Сын «Сына Неба» — речь идет о правителе Согда.

134

Темир-Капыг — см. примеч. 12 к Малой надписи в честь Кюль-тегина.

135

Тохары — народ, живший в Средней Азии, говоривший на одном из вымерших индоевропейских языков.

136

В оригинале — Ерюки-Сук — собственное имя.

137

Согдийцы — восточноиранская народность, жившая на территории Средней Азии.

138

Бильге-каган — см. примеч. 1 к Малой надписи в честь Кюль-тегина.

139

Текст всей строфемы испорчен, перевод весьма приблизителен.(прим. переводчика.)

140

Аркуй — название местности (?).

141

Строка оборвана, перевод приблизителен.(Прим переводчика)

142

Тангуты — народ в Центральной Азии, создавший в X в. сильное государство, которое просуществовало до первой четверти XIII в., когда было уничтожено войсками Чингисхана.

143

Согдийцы — см. примеч. 43 к Надписи в честь Тоньюкука.

144

Онг-тутук — см. примеч. 30 к Большой надписи в честь Кюль-тегина.

145

Тумен — десять тысяч.

146

Басмылы — один из тюркских народов, живший в Восточном Туркестане.

147

Ыдукут — титул верховных правителей у басмылов.

148

Табгачи — см. примеч. 14 к Малой надписи в честь Кюль-тегина.

149

Чача-сенгун — см. примеч. 31 к Большой надписи в честь Кюль-тегина.

150

Чик — народ, живший в верховье Енисея, в Западных Саянах.

151

Кыргызы — см. примеч. 15 к Большой надписи в честь Кюль-тегина.

152

Кёгменская тайга (чернь) — см. примеч. 22 к Большой надписи в честь Кюль-тегина.

153

Сунга — см. примеч. 38 к Большой надписи в честь Кюль-тегина.

154

Эль — см. примеч. 2 к Малой надписи в честь Кюль-тегина.

155

Тюргеши — см. примеч. 23 к Большой надписи в честь Кюль-тегина.

156

Алтунская тайга (чернь) — см. примеч. 39 к Большой надписи в честь Кюль-тегина.

157

Болчу — см. примеч. 40 к Большой надписи в честь Кюль-тегина.

158

Бумын — см. примеч. 1 к Большой надписи в честь Кюль-тегина.

159

Эль — см. примеч. 2 к Малой надписи в честь Кюль-тегина.

160

Ильтериш-каган — см. примеч. 11 к Большой надписи в честь Кюль-тегина.

161

Сабра Тамган — собственное имя.

162

Ябгу — титул верховного правителя у западных тюрков.

163

Ега Бильге-Сабра — собственное имя.

164

Далее строка не поддается прочтению.(Прим. переводчика.)

165

Огузы — один из тюркских народов.

166

Бага — высокий титул.

167

Шад — см. примеч. 18 к Большой надписи в честь Кюль-тегина.

168

Далее строка испорчена.(Прим. переводчика.)

169

Табгачи — см. примеч. 14 к Малой надписи в честь Кюль-тегина.

170

Бильге-каган — см. примеч. 1 к Малой надписи в честь Кюль-тегина.

171

Год Дракона — пятый год двенадцатилетнего животного цикла летосчисления.

172

Яглакар-хан-ата — собственное имя и титул.

173

В тексте: Бойла Кутлуг ярган — собственное имя и титул (ярган — исполнитель приговоров суда).

174

Огя-буюрук — титул и должность (буюрук — приказный).

175

В тексте: Кутлуг бага таркан — собственное имя и титул; таркан — см. примеч. 5 к Малой надписи в честь Кюль-тегина.

176

Закладка:

177

Йегин Алп-Туран — собственное имя.

178

Кюни Тириг — собственное имя (кюни — зависть, тириг — живой).

179

Кюлюг-тутук — собственное имя и титул (кюлюг — знаменитый, славный; тутук, из кит. дуду — военный правитель области, может быть компонентом собственного имени).

180

Байна-сангун — собственное имя и титул (сангун, сенгун, из кит. цзянцзюнь — военачальник, полководец).

181

Кюлюг-Чур — собственное имя и титул.

182

Учин Кюлюг — собственное имя.

183

Эпок-Катун — название местности.

184

Тюльбери — одно из тюркских племен.

185

Восьминогий скот — т.е. сытый скот; сохранилась казахская пословица «У сытого коня восемь ног».

186

Кюч-Кюль-тутук — собственное имя и титул.

187

Эль Ынанчы — букв. «доверенный государства».

188

Кюлгог Тириг — собственное имя (букв. «знаменитый», «живой»).

189

Кюлгог Тоган — собственное имя (букв. «славный сокол»).

190

Ак-Кулым — букв. «Белый мой раб», по-видимому, кличка коня.

191

Далее строки памятника испорчены.(Прим. переводчика.)

192

Шубуш — собственное имя.

193

Кюмюль-огя — собственное имя и титул.

194

Тутук — см. примеч 4 к Памятникам с реки Барык.

195

Строки памятника испорчены, перевод весьма приблизителен.(Прим. переводчика.)

196

Потомок «Барсов». — Барс — тотем (животное-прародитель и дух-покровитель) кыргызов и название одного из кыргызских родов.

197

Умай — см. примеч. 29 к Большой надписи в честь Кюль-тегина.

198

Строка памятника испорчена, перевод приблизителен.(Прим. переводчика.)

199

...зовите ланей... — Имеется в виду, по-видимому, женская половина родственников.

200

... десять месяцев ... — по лунному календарю.

201

Эрен Улуг — собственное имя (букв. «воин великий»).

202

Алтун-Капар — название местности.

203

Тёр-апа-ичраки — собственное имя и должность (ичраки — букв. «внутренний», служащий «внутри» двора, придворный).

204

... темным своим ... — Имеется в виду рогатый скот.

205

волков я убил... — Волк — тотем (т.е. животное-прародитель и дух-покровитель) рода Ашина, к которому принадлежали каганы Восточнотюркского каганата.

206

Барс — см. примеч. 2 к Первому памятнику с Алтын-Кёля.

207

... не трогал ни барса, ни лань — т.е., по-видимому, не причинял вреда соплеменникам и женщинам.

208

«Сын Неба» — титул китайского императора.

209

Бог Судеб (букв. «путей») на пегом скакуне отождествляется с зороастрийским божеством Зерваном, олицетворяющим безначальное и бесконечное вечнотекущее время. Это божество вошло в манихейскую религию в качестве верховного, иногда соотносимого с главным манихейским божеством «Отцом света». Чередование светлых и темных пятен в масти коня символизирует смену дня и ночи. В дальнейшем в литературах Передней и Средней Азии быстроскачущий пегий конь стал аллегорией быстротечности времени.

210

Здесь собраны характеристики положительного ряда двоичной символической классификации (белый: «белая кобыла», «белая верблюдица»; мужской: жена родила сына; жизнь: рождаются жеребенок, верблюжонок, мальчик), нашедшей выражение в дуализме манихейской религии: добро и зло, которые находятся в постоянной борьбе.

211

Змея — один из знаков зодиака в древнекитайской астрономии, входит также в двенадцатилетний тюрко-монгольский животный цикл летосчисления. Понятия «дом» и «нора» обозначают расположение светил в системе зодиака.

212

На соловой лошади посланец, или вестник — мифологический персонаж, обладающий способностью мгновенно преодолевать пространство; позднее встречается в туркменских сказках.

213

Благочестивая, а также «небесная старуха» — мифологический персонаж, встречающийся в поверьях разных тюркских народов, например, туркменская бабушка-громовница (когда старуха рвет свой бурдюк — кожаный мешок, — гремит гром); в поверьях казахов: радуга — это старухин косаг (веревка с петлями по обе стороны, к которым привязывают овец).

214

Ворон у ряда тюркских и других народов Северо-Восточной Азии является мифологическим персонажем, имеющим функции культурного героя и помощника творца при сотворении мира. Например, в алтайской легенде о сотворении мира ворон испрашивает для людей души, выступая как помощник верховного доброго божества Ульгеня. Плохо обращаться с вороном — плохая примета.

215

Счастливая примета, связанная с обычаем украшения перьями птицы.

216

... собравшись с четырех углов... — Имеются в виду четыре стороны света. Понятие «угол» как «страна света» связано с символикой геометрических форм, сложившейся у тюрков под влиянием китайской культурной традиции. Согласно этой традиции, геометрическим образом земли является квадрат, образованный четырьмя линиями (число инь), каждая из которых ограничена двумя углами (число инь), что вместе выражает идею ограниченности и множественности земли в отличие от неба, геометрическим образом которого является круг, очерченный одной линией (число ян), что выражает идею бесконечности и единства неба; ян — воплощение мужской силы, инь — женской силы.

217

... лебедь ... на спину мужчину посадив... — образ птицы — помощницы человека в тюркской среде — элемент тотемизма, вошедшего в шаманскую религиозную традицию, которая учитывалась манихейской религией у тюрков. Образ птицы — помощницы человека, сохранился в тюркских сказках.

218

Мотив геройских поступков отрока отражает здесь, по-видимому, обычай инициации, обязательно присутствует в качестве первоначального подвига богатыря в тюркских героических эпосах. Здесь можно видеть и аналогию с героями тюркских сказок, совершающих в одиночку свои подвиги.

219

У многих тюркских народов существовал обычай при молениях божеству Неба делать жертвоприношения животным, в частности приносились в жертву ягнята или бараны белой масти с черной головой. В этом

Закладка:

220

Черный Бог Судеб (букв. «путей») — древнетюркское божество, наделенное медицинской и созидательной функциями.

221

См. примеч. 7.

222

Зверь-яргун — название какого-то хищного зверя, м.б. пантера или барс.

223

Год Тигра — третий год двенадцатилетнего животного цикла летосчисления.

224

Тайпонтан — название местности в Восточном Туркестане.

225

Динтар — священнослужитель.

226

Бурвагуру — титул в манихейской общине.

227

Исиг-сангун — собственное имя.

228

Итечук — собственное имя.

229

Манихейская религия была официальной в Уйгурском каганате (середина VIII — середина IX в.), затем в качестве неофициальной сохранялась среди уйгуров государства Кочо (середина IX — середина XIII в.). В основе манихейской религии лежит учение о борьбе света и тьмы, добра и зла. Верховное божество манихеев — Отец света.

230

Бурхан — здесь: пророк, посланник, вестник, имеется в виду основатель манихейской религии пророк Мани.

231

Добродетель мудрости — одна из шести буддийских добродетелей, которые необходимы на пути к достижению* состояния будды (букв. «просветленный», личность, достигшая нирваны, т.е. «освобождения» от оков материального мира, сансары — последовательной цепи рождений и смертей, перерождения).

232

Бурхан — здесь: пророк, вестник, посланник, личность, достигшая нирваны.

233

Персонификация образа «мудрости», уподобляющейся то заботливой, милосердной «матери», то могущественному, всесильному «отцу» (см. четверостишие 10 и др.).

234

Сиддхи — будд. термин (букв. «процветание», «успех», «достижение», «завершение»), обозначающий достижение полубожественных, магических сверхъестественных способностей; личность, ставшая саддха (т.е. обладающим сиддхи), обретает мистическую силу.

235

Нагарджуна — древнеиндийский (ок. II в.) философ, основатель одной из школ буддизма, получившей распространение не только в Индии, но и в Тибете, Китае, Японии.

236

По-арийски — т.е. на санскрите, древнеиндийском языке.

237

«Нирвикальпа» (санскр. «Несомневающийся», «Неколеблющийся») — название сочинения, приписываемого Нагарджуне.

238

Асыг-тутунг — имя переписчика уйгурским письмом поэтического произведения Пратьяя-Шри и автора собственного четверостишия-приписки к основному тексту.

239

Стихотворение написано в буддийской среде, по-видимому, в государстве Кочо (Восточный Туркестан).

240

Дхьяна — медитация, религиозное созерцание.

241

242

Катунсини — название города.

243

Уйгуры — по-видимому, имеются в виду уйгуры, жившие в государстве Кочо (Восточный Туркестан), официальной религией которых был буддизм.

244

Бунчук — древко с навершием, прядями конских волос и кистями, знак власти военачальника.

245

Таты — древнетюркское название иранцев.

246

Ограки — один из тюркских народов.

247

Мынглак — название местности.

248

Ябаку — один из тюркских (возможно также, монгольских) народов, живший по реке Ямар (см. примеч. 14).

249

Будрач (Бука-Будрач) — предводитель союза народов (преимущественно тюркских) во главе с ябаку, против которых, как язычников, сражалось в XI в войско тюркской династии Караханидов, уже принявших ислам.

250

Имеки — один из тюркских народов.

251

Басмылы — один из тюркских народов, живший в Восточном Туркестане.

252

Чомулы — один из народов, который во время битвы на реке Ямар (см. примеч. 8) был союзником ябаку.

253

Таркан — титул правителя, крупного вельможи с суверенными правами.

254

Ямар — название реки (возможно, реки Эмиль или Эмель, впадающей в озеро Алаколь к югу от хребта Тарбагатай в Восточном Казахстане).

255

Кай — один из тюркских народов, живший восточнее енисейских кыргызов.

256

Итиль — тюркское название Волги.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге