Поединок №34. Александра Довгулёва и Лидия Дударева

Месть судьбы

Да, конечно! Оставить личное письмо, адресованное Лаврентию в бухгалтерии было самым «умным» ее поступком. Стоило посмотреть на выражение из-всех сил сдерживаемой радости на физиономии главной бухгалтерши. Старая сплетница едва не треснула пополам, схватив Ленкин конверт коротенькими пухлыми пальчиками в перстнях.

Но иного выбора судьба Ленке не оставила. Теоретически все они могли бы встретиться в бухгалтерии института археологии, получая расчет и книжки. Могли встретиться, а могли и нет. И, конечно, Ленка пришла раньше всех. Еще одной встречи с парнем ей судьба не подарила. И вот, узнав, что Лавр еще не получал расчёта, Ленка отважилась попросить бухгалтершу передать ему письмо. Вряд ли она решилась бы отдать его при личной встрече, как собиралась. Ленкино письмо оригинальностью не отличалось. «Я к вам пишу, чего же боле…»

В день возвращения в Питер, внезапно осознав на перроне Витебского вокзала, что она, вероятно, видит этого парня в последний раз, Ленка невольно представила мраморный лик Судьбы, затаившей в уголках губ коварную усмешку. Судьба не раз и не два именно так улыбалась девчонке.

Но кто нам запрещал спорить с судьбой! Ленка настрочила желанному письмо, тщательно его запечатала, не перечитывая, и отправилась навстречу с очень популярными сущностями: «будь, что будет» и «была не была».

Будь что будет и была не была, они такие ребята. Могут выручить из любой беды. Если только будет угодно судьбе. Бестолковой Ленке ведь не было почему-то известно, что эти ее давние друзья-выручалочки у судьбы на побегушках.

***

На этот раз Судьба не улыбалась. Хохотала в голос. Ох, давненько ее так не смешили.

***

Лаврентий получил в бухгалтерии расчет, трудовую книжку и… письмецо в конверте. Парень даже глазом не моргнул.

- Ага, вернула мне мои стихи, я забыл забрать, - широко улыбаясь отнесся он к Василию, стоявшему в очереди следующим.

- А… Не, ну а чо. Ленка, она обязательная. Ничего не забудет. Адрес оставила… обратный?

Лаврентий мельком глянул на конверт:

- Маркса пятьдесят шесть.

***

Ленка вернулась в общежитие и как ни в чем не бывало принялась заниматься привычными делами. Ниночка, которая не только дождалась подругу из экспедиции, а еще и сохранила для нее койко-место в своей комнате номер тридцать три, настоятельно велела Ленке с устройством на завод не тянуть. И быстренько оформить лимитную прописку. Девчонки одноклассницы срезались на вступительных экзаменах, но домой возвращаться не спешили. Нашли работу, которая гарантировала им койко-место и лимитную прописку на два года. После были шансы получить постоянную и даже встать в очередь на жилье. Вот только Ленка скатала на месяц в Полтаву, на раскопки. И именно там влюбилась так безоглядно, что даже сама не сразу осознала насколько. Теперь это чувство, которое она попыталась выразить словами в своем письме, перво-наперво необходимо было скрыть от любопытной Нинки.

- Ты что влюбилась что ли?

Ленка чуть не рухнула. Любопытная Нинка, вернувшись со смены, прямо с порога выстрелила в центр мишени.

- С чего это вдруг?

- Взгромоздила на стол табуретку, взобралась на нее и потолок моешь?

- Да ну тебя! Грязь с плафона оттираю. Лепнина же. А потолки высокие.

- А окно? Тоже помыла?

- И что теперь? Новые правила придумали? Только влюбленные имеют право уборкой заниматься?

- Уборкой… Ну, ну… Слезай, пока шею не свернула.

Потом они пили чай с лимонным пирогом из булочной на углу. Ленка с невинным видом листала какую-то брошюрку, а проницательная Ниночка не сводила с нее пристального взгляда.

- Надеюсь ты хоть в этой своей экспедиции никому тот проклятый анекдот про скелеты Маркса и Энгельса не рассказывала? Завод режимный, если за тобой воронок приедет, то и меня заметут.

Ленка, посмеиваясь, нагнулась к розетке и прошептала:

- Товарищ полковник, она шутит, никаких непристойностей про великих основоположников марксизма-ленинизма я не знаю и знать не хочу.

Потом была первая в жизни Ленки бессонная ночь. Лаврентий не мог не получить ее письма. Получил и… и не пришел. Адрес обратный она написала, точно ведь написала! Своей рукой. Проспект Энгельса пятьдесят шесть, комната тридцать три. Не пришел. Он так и не пришел!

***

Далеко за полночь в общежитии истфака на Мытнинской набережной Лаврентия, расстроенного и мрачного как лермонтовский демон принимали Василий и Леха. Прослонявшись весь день по Питерским проспектам, набережным и мостам, Лавр заглянул к парням, с которыми только вот провел сезон раскопок в проклятой Полтаве. Век бы ему там не бывать.

Пили чай. Только без лимонного пирога. С бутербродами. Молчали. Пока Василий не спросил:

- Ну, как. Побывал на Маркса пятьдесят шесть? Навестил эту бестолковку? Как она устроилась?

Лаврентия передернуло как от разряда в триста вольт.

- Побывал… Понаведал! Убью, если встречу! Змея подколодная эта ваша Ленка.

Парни расхохотались.

- Чего так?

- Ага! Письмо Татьяны к Онегину, мать их обоих так! Жаль только, что у Онегина шансов нет Татьяне ответить! Роман в письмах, етить-колотить!

- Рассказывай, - пробасил Василий.

- А что рассказывать! Получил письмо от тайно любимой девушки, с которой расстался, не успев объясниться. Письмо не покажу, даже не просите. Намылся в бане на Марата. Побрился, постригся в парикмахерской. Ненавижу теперь я эти парикмахерские. Да чего вы ржете, демоны! Ну, да. Я бы тоже ржал. Купил три астры. Да хватит ржать, там только три и оставалось. Ну, купил. Такси поймал, Маркса пятьдесят его в душу шесть! Ну, приехал… Сейчас вы еще не так ржать будете. У меня, кретина такого, даже хватило ума спросить там с порога: «А где здесь женское общежитие ЛПНО имени Климова?» Чтоб этому Климову, кем бы он ни был! Да хватит ржать! Ну, да, с первого взгляда было ясно, что там мужская парикмахерская. И сидят в креслах люди непростые, уважаемые. Сходняк у них там. Цеховики наверное. Типа бриться пришли все разом. А тут я. С букетом! В поисках женского общежития. Ну, уважаемые люди так и слегли все в покат в своих креслицах. Вам с вашим ржачем до них куда! Мастер в уголочке полотенчиком мордочку трет и стонет:

- Видал я в жизни бабских подлостей, но чтоб такое!

Вылетел я оттуда как ошпаренный.

- Послушай, может она номер дома перепутала?

Лаврентий затравленным волком зыркнул на доброхота Леху:

- Да я, блин весь этот чертов проспект прочесал и по четной и по нечетной! Развела, змея, как кутенка, поманила и… Нет, ну за что? Что я ей такого сделал?

- Непохоже это на Ленку, - настаивал на своем Леха, - она бы так не поступила. Тут какая-то ошибка.

Василий поскреб потылицу и изрек:

- Кто знает? Может и впрямь порезвилась. Ты ведь, Лавр ты наш раскудрявый на свидания не Ленку зазывал. Светлану с Питерской пропиской заманивал. И то! Зачем тебе, лимите, Ленка, тоже лимита?

- Да пропади оно все пропадом! Я просто дразнил эту недотрогу. А со Светланой мы только курили и болтали. Никакой романтики.

- Письмо покажь.

- Нет. Я вот только одного теперь в своей жизни хотел бы. Отца этой змеюги навестить. И потолковать с ним как мужик с мужиком - за что он на нас эту погибель зеленоглазую выпустил? А, уже не смешно?

- Погибель, это точно, - вздохнул Василий, - уж она, поди, еще не такого наворотит. Ладно, утро вечера мудренее. Бери из шкафа спальник и раскладушку. Преклони свою бедовую голову. А Ленку я тебе найду, не боись. Не бином Ньютона. Где-нибудь да объявится.

Лаврентий постелил себе постель и, когда парни, приютившие его уже спали, вышел на лестницу покурить. Сидел на подоконнике и вспоминал строки из Ленкиного письма, которые ему ввек не забыть. «В метро, отражение в темном окне. Перегон длинный. Бесконечный. И как нестерпимо знать, что и ты может быть сейчас тоже в метро. Может быть даже во встречном поезде. И тоже смотришь на свое отражение в темном окне. А вокруг тебя те, кто может тебя видеть. Им это не возбраняется. Но почему же я не среди них. Невыносимо не видеть тебя!»

***

Судьбе, у которой к Ленке был длинный счет, даже стало немного жаль незадачливого Лаврентия. Он с ней дерзок не был никогда. Служил в погранвойсках. Не раз и не два мог нарваться и на нож, и на пулю. Но нарвался только лишь на бестолковую девчонку, которая перепутала Маркса с Энгельсом.

Ещё одно лето

Река Огда нуждалась в людях, а люди нуждались в ней. В её силах было защитить всякого, кто чтил землю у её берегов. Однако, взамен, нужен был дар, иначе река слабела. Оттого раз в год, когда последняя зимняя льдинка таяла даже в самой густой тени, дети человеческие собирались в священном месте. Песни лились над водой, костры полыхали, стремясь дотянуться до самого неба. Люди радовались уходу зимы, освобождению реки от прибрежных льдин. С рассвета до поздней ночи праздник не утихал, а когда на небе всходила луна, достойный муж заходил в реку, неся на руках крепкого ягнёнка. Юная жизнь бессловесного зверя нужна была реке, чтобы возродиться. Люди знали это и понимали.

Так шли годы. За весной приходило лето, поля полнились ростками нового урожая. В жару люди вновь вспоминали о реке, принося к её берегам полевые цветы, да венки из зелёных трав и берёзовых ветвей, а осенью реке отдавали часть поспевшего зерна. Этого было достаточно.

Однажды, правда, пришла большая беда. Из далёких краёв, она проникла невидимо вместе с редким торговцем под крики перепуганного воронья. Имя ей было ­ гибель, лихорадка, отнимавшая жизни без разбору. Тогда люди молились богам, духам, земле и воде, чтобы беда ушла. Огда пыталась помочь, но обычных сил её не хватало. Наконец, не сумев спасти людей, воды её стали отходить всё дальше от берега, уходить под землю. Когда река превратилась уже в маленький ручеёк в середине пересыхающего русла, люди поняли, что сил Огды недостаточно. Скорбь людская была велика ­этого было мало, но им явился ответ. Чтобы спасать жизнь, чтобы вода реки стала целительной ­ нужна была особая плата. Та, что была готова заплатить за спасение народа нашлась не сразу.

Она не была взрослый. Русоволосая, тонкая, на пороге своей двенадцатой весны… Худая, а глаза её, казалось, были слишком велики для бледного личика со впалыми щеками. Уже не дитя, но ещё не женщина. Девица-сирота со слишком понимающим взглядом и слишком тяжёлым сердцем…

В тот день, как и прежде, горели костры, но никто не осмеливался петь. Когда в небе по-весеннему ясном появилась луна, голоса и вовсе стихли. Девочка назвалась именем реки, поклонилась тем, кто собрался подле её берегов и вошла в воду. С этого момента ей нельзя было считаться дочерью человеческой. Её не было страшно. Только холодно. Вода казалась ей ледяной.

Когда Мая открыла глаза, прямо перед ней стоял незнакомец. Она не испугалась. Может, только на какую-то долю секунды… Парень был темноволос, по-мальчишески неопрятен и едва ли старше её самой. Пятнадцатилетнего подростка не стоило по-настоящему бояться. «Классно поёшь», сказал он вместо приветствия. Будто бы он знал: не было способа лучше Мае понравиться. Она улыбнулась ему и удобнее перехватила гитару. «Хочешь, споём вместе?». Он отказался. Сказал, что мало кому из людей нравится, как он поёт, а вот послушает ещё с удовольствием.

Мая умела петь, да и играть получалось здорово. Пальцы легко запоминали сложные комбинации, учителю редко приходилось показывать ей новый аккорд больше двух раз. Однако, ей было трудно, когда кто-то слушал, а уж тем более наблюдал, как она поёт. Так было всегда, вплоть до этого момента.

Темноволосый парень в растянутой футболке оказался хорошим слушателем, да и собеседником – тоже. Он жил где-то неподалёку. Должно быть, в ближайшем дачном посёлке. Она приехала сюда с отцом. У него здесь была срочная работа. Мама где-то на берегу Чёрного моря. Мая никак не могла запомнить название того места. У Маи каникулы, гитара и полное отсутствие компании.

Папа строит коттеджный посёлок. Мая плохо понимала, в чём именно заключались его обязанности. Знала, что он, вроде как, из руководства, а на стройке какие-то проблемы… На вопрос, почему мама так далеко, Мая ответила без утайки: у неё медовый месяц со вторым мужем. Нет, она на маму не обижалась, даже рада за неё.

Парень жил в этих местах круглый год. У него большая семья, шумная настолько, что, порой, хочется сбежать от неё на пару часов, но и представить невозможно, чтобы кто-то из её членов в одиночку уехал так далеко! Даже его уже повзрослевшие братья и сёстры селятся где-то неподалёку, строят новые дома сами и не покидают остальных. Дружная семья – это здорово! Моря он никогда не видел, зато любил побыть на берегу Огды, так звали эту реку. Он многое о ней знал.

Мая тоже уже кое-что слышала от строителей. Якобы, она выходит из берегов всякий раз, когда работа возобновляется, как по волшебству, а по ночам над её поверхностью голоса слышатся. Девушка, к огромному огорчению рассказчиков, не пугалась подобных историй, скорее, ей становилось любопытно… Однако, то, что описывал деревенский парень было совсем другим.

Раньше люди всерьёз разговаривали с рекой, а та помогала им в час нужды. Летом, когда поля уже давали первые всходы, к реке приходили сотни молодых людей с окрестных деревень, чтобы опустить в её воду пёстрые полевые цветы в знак благодарности. В такие дни, река становилась разноцветной – алой, как полевой мак, голубой, как незабудки, зелёной, как летняя трава… Река в этой истории была живой. Она радовалась шумным песням и сочувствовала людским неприятностям. Глядя на искрящуюся на летнем солнце воду, Мая легко могла поверить, что где-то в её глубине, может среди донного ила или тонких перепутанных стеблей водорослей, билось настоящее сердце.

«А это правда, что здесь и людей в жертву приносили?», спросила девушка и тут же пожалела об этом. Вся лёгкость, вдруг, куда-то испарилась, сменившись чем-то совершенно противоположным. Ей хотелось спрятаться за деку гитары, или вовсе исезнуть ­ лишь бы не видеть выражение лица собеседника.

«Однажды», так ответил он.

Со стороны деревьев раздался голос отца. Тот звал Маю. Парень тут же сорвался с места, сбежал не попрощавшись. Не удивительно: влез на стройку за большим забором из сетки, влез без спроса и боялся попасться. Мая понимала и, потому, никому не сказала, что в это утро была у реки не одна. Да и, о ком говорить: как-то так вышло, что парень не назвал даже своего имени.

Вечером Мая не могла заснуть. Её мысли возвращались на берег реки. Ей представлялась вода, усеянная цветами, похожая на пёстрый шёлковый платок. Она думала о маме, голос которой по телефону вовсе не казался счастливым; об отце, с которым за день не обменялась и двумя десятками слов. Отчего-то, вновь в её голову лезла река. Мысли возвращались к незнакомому парню в растянутой футболке, к тому, как именно он сказал «однажды». Так, что Мае даже стало не по себе. Будто он верил в то, что говорил. В конце концов, поняв, что сон к ней идёт, она вылезла из-под одела, натянула спортивные брюки и вышла. Даже если отец в полусне и слышал, как открылась дверь бытовки, едва ли насторожился: и туалет, и душ здесь были на улице. Хорошо, что хоть были – так думала Мая…

Она не любила загородных поездок. Она боялась клещей, плохо переносила многочасовые путешествия на машине. Просто выбора особо не было. Мама уже успела уехать, а папу вызвонили из отпуска, который он планировал провести вместе с дочерью…

Ночь была по-летнему тёплой, кроссовки пружинили на ковре из хвои и прошлогодних листьев, небо было ясным. На его фоне легко различимы были очертания гнёзд в кронах придорожных тополей. Мая спрашивала отца, что это за птицы. Он ответил: какое-то вороньё. Сейчас они спали, а днём их голоса были громкими настолько, что умудрялись перекрикивать звуки стройки.

Девушка пришла к реке. В этот час она выглядела спокойной и совсем не страшной. Не было ни призраков, ни таинственных голосов… Глаза уже совсем привыкли к скудному свету звёзд и луны, отчего всё окрасилось в цвета чёрно-белого фильма. Она подошла к прибрежным зарослям тростника. Ей хотелось коснуться речной воды. Ощутить её хотя бы кончиком пальцем. Зачем? Спроси, что попроще. Когда она присела на корточки и протянула руку, ничего таинственного не случилась. Разве что рукав спортивной куртки, всё-таки, немного промок.

Вода оказалась ледяной…

Утром поднялся ветер. Он трепал стоявшие вдоль дороги деревья и шумел шифером; он унёс большой навес, под которым завтракали рабочие, будто это был крохотный детский зонтик; он волновал реку, ворчливо рокотавшую где-то за деревьями. Мая проснулась под взволнованный голос папы. Голова гудела после бессонницы, пальцы горели из-за двух дней постоянных упражнений на гитаре. Штормовое предупреждение, не отходи от бытовки, не ходи под деревьями и на стройке… Эти наставления нехотя заползали в её сонную голову, пока отец говорил.

Утро девушка провела, сидя на ступеньках у входа. С чашкой чая в руке и одеялом, накинутом на плечи поверх спортивной куртки. Рядом лежал блокнот. Кожаный, как в фильмах про американских певцов кантри, подарок от мамы на конец учебного года. По задумке, в нём Мая должна записывать новые стихи и тексты песен, но молочно-белые листы оставались чистыми. В голове Маи было пусто.

Стихи рождались из сердца, девушке было это знакомо. Она писала их, перебирая струны гитары или сидя в автобусе. Она писала их на листах в клетку, вырванных из тетради по английскому, писала неровным почерком, за который ругали учителя.

Теперь у Маи был шикарный блокнот, но нечего было туда записать. Маю это не особо волновало, может, чуть-чуть… Тем ни менее, материнский подарок всюду был с ней последние дни, так же, как и чёрная гелиевая ручка.

Ветер был холодным, влажным и колючим. Будто какой-то северный вихрь заблудился и попал в леса средней полосы вместо Исландии. Тополя у дороги кренились и раскачивались. Бедные птицы цеплялись крючками тёмно-серых лап за ветви, но никак не могли удержаться. Их крылья с трудом раскрывались на ветру. Мае казалось, порой, что они могут сломаться в любой момент. Но сорвавшиеся птицы неизменно возвращались к своим гнёздам вместо того, чтобы где-нибудь спрятаться от непогоды.

Кто вообще придумал, что люди должны завидовать птицам? Мая не завидовала. У неё в этот день, когда небо стало пепельно-серым, а воздух – неприветливо холодным, была возможность согреться. В бытовке стоял бойлер с горячей водой, в руках была чашка чая…

Вдруг, одно из гнёзд пришло в движение. Оно, вместе с ветками и листвой, полетело вниз, плавно и бесшумно, на удивление медленно. Мая вскочила с места, позабыв и о холоде, и о запрете отца. Она бежала к тополям. Ветер гудел гулко, она почти ничего не слышала, кроме этого монотонного шума…Гнезда нигде не было. Зачем её вообще нужно было его увидеть она даже не задумывалась. Девушка искала его: она была уверена, что падение клубка веток, похожего на чернильную кляксу, ей не привиделось.

Ветер отнёс его далеко. Оно лежало по другою сторону дороги, там, где начинался лес. Мая нашла его, и к горлу подступила тошнота. Лишь сейчас девушка представила мёртвых птенцов с переломанными маленькими телами, их круглые головы, безжизненно раскинутые в стороны крылья… Но гнездо оказалось пустым.

Над головой послышался слабый треск, кто-то толкнул её, на землю упала здоровая ветка, Мая стала падать тоже. Она повалилась вместе с безымянным парнем. Хотела поблагодарить, но не успела: он разразился такой бранью, что уши загорелись. «Тебе жить надоело, что забыла в такой день под деревьями?», в конце концов спросил он. «Так ты-то тоже здесь», ответила Мая. Парень был прав, от этого было обиднее вдвойне. Он показал взглядом в сторону упавшего гнезда.

«Оно пустое», сказала Мая. «В нём никто и не жил в этом году», ответил парень. Девушка спросила, откуда он знает, но тот ничего не ответил. Лишь плечами пожал.

Они вышли на дорогу. Ветер здесь был сильнее, зато деревья остались далеко. Парень, вдруг, стал спрашивать о работе отца, и Мая рассказала о том, что знала. Берег реки часто размывало в этом году. Из-за этого срывались сроки. Папа помогает проектировать укреплённые набережные, чтобы наводнений больше не было. Может, ещё платину поставят… Собеседник явно не был рад тому, что она говорила. Он выглядел мрачным и задумчивым. Может, он из тех фанатов живой природы, которые устраивают митинги и голодовки? Мае он нравился, но она ведь ничего о нём не знала.

«Как тебя зовут?», к собственному удивлению, спросила она.

«Олег», ответил он. Простоя имя, ничего необычного и таинственного. Даже обидно как-то. «Значит, эти люди не собираются уходить?» Мая рассмеялась такому наивному вопросу: это же очевидно, они здесь работают, но Олег не выглядел убеждённым. Мая спросила, что не так, что его так удивляет, но не получила вразумительного ответа. Только какой-то странный рассказ, похожий на тот, про цветы. Люди совсем недавно считали это место святым и чистым, он не ожидал, что, похоже, кроме его семьи никто этого не помнит.

На этот раз они успели попрощаться. Мая вновь думала о случившемся до глубокой ночи. Должно быть семья Олега старообрядцы или кто-то в этом роде? Может, они цыгане? В нём было что-то такое: волосы тёмные, кожа смуглая, черты лица необычные. По всем законом логики, Мае пора было испугаться и решить держаться подальше от странного парня. Однако, любопытство было сильнее. Он был будто бы родом из другой реальности, из мира, где реки умели говорить, а люди верили в то, что вода может быть волшебной. Теперь Мая понимала ясно: и Олеги верил в то, что рассказывал.

Ветер утих к вечеру, его гул сменился шумом стройки. Потом и он затих, но ей не спалось. Мир казался теперь неестественно тихим. Девушка вновь пошла к реке. Что-то в ней менялось в эту ночь, внутри больше не было пустоты. Слова и мелодия звучали в её голове и стали отчётливыми сразу, как она дошла до поваленного дерева на берегу. Однажды, в будущем она осознает, что для стихов нужно время. Они зарождаются где-то в душе или на грани подсознания – называй как хочешь. Им надо дозреть где-то внутри прежде, чем появиться на свет. Сейчас Мая не понимала этого, но в эту ночь она с радостью встречала новую песню, рождённую где-то внутри неё самой. Небо было ясным. Девушка едва успевала записывать… Когда первые строки были готовы, она принялась петь, глядя на заполненную неровными буквами страницу. Наивные, нежные, искренние – такими были эти строчки. Они рассказывали о пёстрых цветах, опущенных в воду реки и о людях, которые пели на её берегу; о том, как всё забывается со временем.

Когда она оторвала взгляд от страницы, напротив стоял Олег. Мая почти не удивилась. «Хорошо выходит», сказал он. «Я ещё не закончила», ответила она.

Олег пришёл попрощаться. Ему было жаль, что Мая не споёт ему новую песню полностью, когда она будет готова…Нет, вряд ли получится созвониться. Они с семьей, можно сказать, уезжают очень далеко.

Они уйдут, а Мая останется с другими людьми. Олег будет её вспоминать, особенно то, как она поёт. Ей явно надо делать это чаще!

Когда он уже собрался уходить, Мае стало не по себе. Она отчётливо осознала, что больше его не увидит, что то, что кажется в нём таким чудесным, так и останется для девушки неразрешимой загадкой. Это пугало намного сильнее самых тревожных историй! Она окликнула его. Ей хотелось что-то сказать, узнать его тайну в последнюю минуту. Попросить, чтобы он не уходил? Но вместо этого, она задала ужасно глупый вопрос: «Кто ты такой?».

Он улыбнулся ей.

«Я Олег, помнишь?».

Новое утро не принесло новостей. Так же, как и следующее. Не было штормовых предупреждений, ясное небо путалось среди ветвей деревьев лазурными лоскутками. Всё шло тихо-мирно, разве что птицы казались ещё более шумными, чем обычно. «У них молодняк на крыло встал, рано как-то», сказал ей папа.

В эти дни и он стал выглядеть намного спокойнее. Даже обещал, что скоро закончит дела и уйдёт, наконец, в отпуск! Они успеют вернуться в город к началу кинофестиваля, на который так хотела сходить Мая…

В какой-то из дней птицы исчезли. Дерево с гнёздами оказалось совершенно пустым, а хриплого карканья нигде не было слышно. «Должно быть, улетели из-за шума на стройке, так бывает», сказал папа. Мае тогда, отчего-то, вспомнился Олег.

Начались жаркие дни. Река стала отступать от берега всё дальше. В день отъезда, когда Мая пришла к поваленному дереву у зарослей тростника, ­ та больше походила на широкий ручей посреди пересыхающего русла. Река теряла силу, будто уходила под землю, будто пыталась спрятаться от людей, задумавших заковать в камень её берега.

«Пусть у Олега с семьёй всё будет хорошо», сказала она реке, надеясь, что она и впрямь её услышит.

Позже, разбирая свои вещи, Мая найдёт в футляре гитары чёрно-чёрное птичье перо. Ей вспомнится тихий голос Огды, сияющая в свете ночных светил поверхность воды, звучание собственной песни, парень с волосами такими же тёмными, как крылья исчезнувших однажды утром птиц.

Пройдёт лето, потом ещё одно, и ещё….