Подъемная сила

Глава 1

1

Он терял, терял высоту, но так и не смог ее набрать.

Земля вернулась. Растеклась, как блин, встала перед глазами необъятным морем. И море сделалось твердым, и самолет из большой красивой машины превратился в плоскую черточку. Обычный значок на авиагоризонте.

Удар.

Яр не сразу увидел пламя. Сначала он инстинктивно зажмурился, но тут же открыл глаза — и тогда оно распустилось чудовищной, багряно-черной розой. И небо, разрезанное надвое гигантским облаком, из серого стало бурым, а мир необратимо изменился — в очередной раз…

2

— Падение этого треклятого «Боинга» далеко не единственная наша проблема, — важно заявил Филин.

Он с удобством расположился в кресле: нога на ногу, вид самодовольный — аж врезать хочется «лопатой по короне», как говорится, чтоб был ближе к народу.

— Я считаю, — продолжал он, — что главная проблема — это падение времени.

Яр устало пощипал переносицу. Ну да, сказал — так сказал, а то мы не знаем! Но возражать Филину не стал — сил катастрофически не хватало, глаза слипались, в левом виске гнездилась тупая боль. Ребята — его крошечная команда — тоже маялись в душной аудитории. Рина — корректор, подтянутая, серьезная, непривычно бледная. Филин — консультант, последние час-два изрекает одни лишь прописные истины. «Тебе-то хорошо, — подумал Яр с отчетливой завистью, — твое дело маленькое. Если мы завалим экзамен и этот самолет, меня и Ринку сразу попрут из института. А вот тебя, пожалуй, оставят…»

— Ну знаешь, Фили… — Рина нервно смяла в руках тетрадный лист. — Время так и будет падать, это неизбежно, мы ведь работаем с катастрофой. Работали бы с чем-то безобидным — еще туда-сюда…

— Фили прав, — неожиданно для самого себя заявил Яр.

Рина мельком взглянула на него — испытующе, из-под длинных ресниц. Он не стал продолжать. Отвернулся, прислонился бедром к подоконнику. За толстыми стеклами аудитории маячили дома — одноэтажные, нежилые. В темных окнах никогда не загорался свет, наглухо закрытые двери казались запертыми навечно. Только там, метров через четыреста, где улица поднималась на дыбы и уходила в небо, закручиваясь гигантской спиралью, окна и двери были распахнуты настежь.

Яр нахмурился, покусывая губу. Улица представляла из себя тамбур, своеобразный переходник в искусственную реальность, которая называлась Закольцовкой. В Закольцовку помещали какую-нибудь ситуацию из обычной жизни, и тогда ее можно было изучать, изменять, рассматривать со всех сторон. Вот, например, сейчас они изучают падение самолета. А у параллельной группы было крушение поезда. Но поезд — это легкотня, Яр знал все эти поезда на отлично. Отредактировать сухопутную катастрофу для него было раз плюнуть, не так уже много параметров. Но вот самолет… Скорость, потеря времени, зыбкость пространства и вообще пространственно-временных связей, высота…

— Фили прав, — помедлив, повторил он. — Нехватка времени связывает нам руки. Помните, в первый раз, когда мы выходили в Закольцовку, на работу с самолетом было порядка четырехсот секунд. Теперь это время сокращается, каждый новый выход уменьшает нам лимит. Сейчас у нас всего полторы минуты — примерно три попытки, — а мы до сих пор не знаем, почему он падает. Значит и изменить ничего нельзя.

Он замолчал. Хотелось добавить: «Если мы срочно что-то не придумаем, время закончится, Закольцовка закроется, самолет разобьется, а меня и Ринку попрут из института». Но вслух, конечно, он этого не сказал.

Филин хмыкнул. Ему-то казалось, что Яр сейчас начнет штамповать идеи, а он, Филин, будет их опровергать. Но Яр выдохся. Впрочем, и Рина выдохлась — она лишь напряженно хмурилась, все так же терзая в руках ни в чем неповинный тетрадный лист.

— Хорошо, — сообразив, что ему надоело слушать тишину, сказал Яр. — Предлагаю немного изменить тактику. Ринка — корректор, вот пусть и ищет ошибки, как и раньше, но теперь я не буду ей помогать. На корректорской работе я малоэффективен, лучше займусь редактированием времени. Надеюсь, у меня получится увеличить лимит.

— Уверен? — засомневался Филин.

В его голосе отчетливо прослеживалось желание опровергать.

Яр кивнул. Вот бы сорваться и заорать: «Нет, Фили, ни черта не уверен!» Вот бы стукнуть кулаком по столу — так, чтобы все тут вздрогнули! А потом плюнуть на все, закрыть Закольцовку и отправиться спать. И будь что будет, и пусть этот «Боинг» разбивается к черту, пусть выгоняют из института! Яр бы так и сделал, ей Богу, потому что сил уже никаких не было, он бы вот сейчас и вывесил белый флаг. Но Рина…

Рина сидела, опустив голову, разглядывая измятую бумажку в собственных руках. Яр вздохнул. Нет, нельзя. Она же непременно скажет: «Там живые люди, Ярик! Сто шестьдесят восемь человек, и они все умрут». Или: «Это мы сдаем экзамен, а у них жизнь и смерть. Они никогда не увидят своих близких: детей, мужей, матерей или друзей… Понимаешь?»

О да, он понимал! Знал, что тогда почувствует себя полным дерьмом —без права восстановления из этого дерьмового состояния.

— Угум, — согласился Филин. — Ну ладно, хозяин — барин. В конце концов, ты же у нас редактор реальности. Тебе и решать.

В его голосе сквозили обиженные нотки. Он встал. Яр тоже поднялся со своего места. В общем-то, он понимал Филина — обидно, когда не годишься в редакторы по состоянию здоровья. Но зато его дело маленькое. Не надо ни за что отвечать.

— Проверим еще раз хвостовую часть, — скомандовал Яр. — Самолет все время валит на левое крыло, и я не могу перестать думать про рули направления. Может, мы упустили из виду какую-нибудь деталь, какой-нибудь сервоклапан, и дело как раз-таки в нем?

— Надейся! — хмыкнул Филин.

Яр с хрустом сжал кулак. Рина быстро взглянула на него и отвела глаза. Измятый тетрадный лист беспомощно висел у нее в руках — как никому не нужные, изломанные крылья…

3

…В Закольцовку он всегда заходил первым. Таков порядок: сначала редактор, потом корректор, а после уже консультанты и техники, если они есть. Альтернативная реальность — штука довольно странная, это сразу чувствуется, когда видишь перед собой улицу, вставшую на дыбы. А над головой вместо неба — печные трубы, черепичные крыши, — вечный, зацикленный сам на себе город.

Яр остановился, прислушался. Тихо. В Закольцовке нет ветра, нет пространства и нет перспективы. По-хорошему, и атмосферы-то нет, только ее актуальная модель. Раньше его это удивляло: как это так — дышать моделью? Потом способность удивляться притупилась — обтесался, привык.

Он пересек улицу, его шаги надрывно звенели, словно подошвы были обиты металлом. Вот и нужная дверь, Яр всегда узнавал ее по круглой старинной ручке. Повернуть. В лицо ударило холодом и сыростью. Там, за этой дверью обитал его структурный Кокон — нечто или некто, что позволяло редактировать реальность. А все эти Коконы обожают воду и не любят тепло.

«Он словно плесень», — подумал Яр.

Кокон притулился в углу погруженной в полумрак комнаты. Большая серебристая пирамида — он уже во всю пустил корни, и эти корни кое-где вспороли пол. Яр помнил его еще семечком — легким, бестолковым, неспособным сгенерировать даже самую слабую Закольцовку. Он получил это семечко на первом курсе и вот через пять лет Кокон так разросся, что мог воспроизводить не только завернутый в вечную спираль город, но даже и падающий самолет.

— Ну что, — сказал ему Яр. — Привет.

Кокон ответил по-своему: серебристые струны-щупальца дрогнули, шевельнулись. Когда-то Яр удивлялся тому, что их можно потрогать. Вот же они — настоящие, невероятно гибкие, нити основных модельных параметров: времени, скорости, расстояния, высоты. На теле Кокона они сплетались, перекручивались, завязывались в лихие узлы. «Кокон, — подумал Яр, — что же ты за штука? И как мы раньше обходились без вас, как жили лишь в одной базовой Реальности еще до того, как вы спустились на Землю? Никто ведь тогда не умел видеть мир структурно, воздействовать на его хрупкие связи — на все эти нити действий, следствий, нити причин…»

— Какой-то он взъерошенный, — сказала Рина. Она подошла неслышно, было у нее такое свойство. — Прямо как подушечка с иголками. Это ты его разозлил?

Щупальца Кокона топорщились, настороженно подрагивая. Самые толстые и крепкие ползли по полу, оплетали две большие стеклянные капсулы, будто корни сказочных деревьев — камни.

От капсул веяло сыростью. Обычное рабочее место любого редактора и корректора, не слишком-то и комфортное. В капсулах морщилась, подернутая нервозной рябью, амортизирующая жидкость — амниат.

— Ты в порядке? — спросил Яр. — Сильно устала?

Рина отрицательно покачала головой. Он видел: это неправда. Просто она добрая и вежливая, проблема в этом. И конечно же понимает, что он дерьмо. Только никогда не скажет об этом, хотя это было бы и зашибись как честно. Просто скажи: «Яр, ты дерьмо. Зачем ты только вытащил тринадцатый билет? Все ведь знают, что билеты надо тащить не правой, а левой рукой!»

— Хорошо, — резюмировал он с фальшивой бодростью в голосе. — Тогда загружайся.

Рина кивнула, повела плечами, подошла к капсуле. Яр хотел повернуться и идти к своей, но стоял и пялился, как дурак. Раньше Ринка занималась балетом — еще до поступления, профессионально. Он любил смотреть, как она двигается: шагает, спускается по лестнице или просто поднимает руку. Любое ее движение было легким, уверенным, любой шаг — грациозным, словно она танцевала с воздухом и солнечным светом. Сильная, хрупкая фигурка. Тонкие руки, изящная шея…

— Руль направления, тросы и сервоприводы, — на всякий случай повторил он. Собственный голос казался шершавым, терся о горло, будто наждачная бумага. — Я все силы брошу на время. Фили, мы идем!

Рина набрала воздух в легкие и послушно нырнула. Амниат пошел мелкими пузырями, ее волосы взметнулись тяжелым каштановым облаком. Ругая себя за медлительность, Яр повернулся, прыгнул в свою капсулу, подняв целый фонтан брызг.

— Готовность! — объявил Филин. — Замещение!

…И замещение пришло. Вторглось в капсулу, навалилось, легло на грудь тяжелым камнем.

Тридцать процентов. Пятьдесят. Семьдесят.

Яр постарался расслабиться, чтобы не нервировать Кокон. Всего тридцать секунд, а потом самолет разобьется окончательно — прощай работа и перспективы! Да еще и родственники хором скажут: «Ну конечно, какой из тебя редактор реальности? Нечего заниматься глупостями! Иди и поступай в нормальный ВУЗ».

— Девяносто восемь процентов, — голос Филина был уже едва слышен. — Готовность. Готовность, Носатый!

Яр открыл глаза. Амниат был мутным, в вихре пузырьков он с трудом различал потолок — непривычно высокий. Кровь пульсировала в ушах в ритме нелепого, сбивчивого вальса.

— Сто процентов. Все. Можете дышать.

Он открыл рот и вдохнул в себя воду — широко, полной грудью. Почему-то амниат был горьким на вкус, а еще — липким. То ли жидкость, то ли липкий туман.

Черт. Как же все-таки плохо видно!

Он поднялся на неуверенных, вялых ногах. Внизу подрагивала серебристая паутинка — струна. Она тянулась в никуда и из ниоткуда, капсула осталась где-то очень далеко — в другом измерении, в другой жизни.

— Рина! Я здесь! Видишь его?

Туман сгустился. Теперь его можно было рассмотреть структурно: сотканный из мельчайших связей, как ткань — из тонких нитей. Яр видел все: связи воды и воздуха, миллиарды капель, миллиарды параметров. Плотность, сила тяжести, температура, давление, высота.

Он шел по направляющей струне, и она вела его и слабо мерцала, кое-как освещая путь. Вот и самолет — огромная машина, так же, как и туман, опутанная струнами — гигантской сетью следствий и причин. Отсюда, с изнанки, он казался нелепым — сплошной клубок серебристых нитей. Яр принялся искать струны времени, действовать надо было быстро и осторожно. Ведь струны времени всегда хорошо спрятаны и опасно тонки.

— Я на месте, — это Рина. — Все в порядке. Проверяю стабилизатор.

Яр вздрогнул, заставил себя переключиться на темпоральную сетку.

30 секунд.

Вот она, повезло, он ее быстро нашел. Тонкая, с ажурным плетением, паутинка. Время всегда неуловимо, его очень трудно зафиксировать, вытянуть из хранилищ, увеличить лимит.

29 секунд.

— Не знаю, что делать, — голос Рины был разочарованным, — все сервомеханизмы в норме.

— Проверь тросы, — скомандовал Яр. — Может быть, это тросы сорвало.

24 секунды.

Он взмок. Темпоральная сетка не поддавалась, как будто в Коконе что-то заклинило. Ажурная паутинка была нестабильной. Порви ее — и они лишатся даже того времени, которое есть.

23 секунды.

— Тросы тоже целые. Слушай, может, это рули высоты?

— Нет, — ответил он сквозь зубы. — Тогда самолет не заваливался бы влево, а сразу ушел бы в пике. Проверь все снова, Рина!

— Принято. Как у тебя?

Он не ответил. Пару секунд получилось вытянуть — Яр вымученно усмехнулся. Зашибись, какое достижение! Самолет — огромная машина, слишком много приборов, людей, слишком много связей. Все это мешает, путается, темпоральная сеть ускользает из пальцев. «Ну же, давай! — командовал он себе. — Ты просто не можешь опять всех подвести!

— Я что-то вижу… Но это не хвост. Ближе.

26 секунд.

О, пошло дело!

27, 28, 29!

Он слишком поздно понял, что у него больше не осталось сил. Что Кокон, поддавшись на короткий миг, опять стал неуступчив, будто разобиженная женщина. Что левое крыло самолета наклоняется все ниже, и нет смысла уже бороться, и время снова, как бешенное, рвануло вперед.

— Ярик! Держи нас! Еще немного…

«Опасный крен! — услышал он рев системы оповещения. — Опасный крен!»

9 секунд.

Яр вцепился в темпоральную сетку что было сил. Поражение настигало его. Время струилось, убегало, как вода — меж пальцев, как осенние листья, которые — придет срок! — неизбежно сдувает ветром…

Но он не сдастся. Он даст Рине возможность проверить все!

7 секунд.

Истошные вопли системы оповещения: «Земля! Тяни вверх! Земля! Тяни вверх!»

Крик второго пилота: «Тяни на себя!»

3 секунды.

Рев двигателей. Голос капитана: «Нет».

Яр увидел, как лопнула основная, несущая струна. Удар. Удар, сминающий все: и струны, и контуры, и связи. И сплющивается хрупкий узор человеческих жизней, и секунды-листья шуршат под ногами — никто не вернет их обратно на дерево. И оборванные струны закручиваются спиралями — ни одна игла не сошьет уже прежний, красивый узор.

Если чем-то и страшна смерть, то только нелепостью. Уродством. Безвременьем.

— Носатый, твою же мать! Носов! Ярослав!!!

…Яр смотрел на Филина и на Рину сквозь воду. Филин был испуганный — мутный. А Рина наоборот казалась прозрачной. До того прозрачной, что сквозь нее просвечивало небо. По этому небу ползла нитка — белый инверсионный след. И нитку тянула за собой черточка самолета — острая, как игла…

4

— Если так работать, знаешь что себе наработаешь? Какого черта ты там сидел? «Боинг» ушел в сваливание — все, надо ловить направляющую струну и выходить! Что ты из себя строишь, а?

Яр гордо промолчал. Перед ним маячило сливное отверстие — черная дыра на дне раковины. Безразличный ко всему, немигающий глаз.

— Ладно, — подытожил Филин. — Я понял, ты ненормальный. Разбиваться с «Боингом» — развлекуха для ненормальных. А если бы Кокон заклинило? А если бы ты остался ТАМ?

— Слушай, отвали уже! Уйди, пока не двинул! — разозлился Яр.

Он повернулся обратно к раковине. Горло по-прежнему жгло, но желудок больше не выворачивало. Там наконец-то воцарился долгожданный покой.

— Это ты просто не видел, что с тобой было, — обиженно возразил Филин. — Как ты, словно стекло, прозрачный стал! Мы уж думали: все, кранты, исчезнешь теперь из всех реальностей! Вот заблокирует тебя Кокон, станет качать энергию, как из темпоральной сетки, попляшешь тогда! Он же у тебя слабый, Кокон-то! Давай, думай, почему слабый? Ты же редактор реальности, что ты делаешь не так, а?

Яр скрипнул зубами. Вытер ладонью губы. Разогнулся.

— Я все делаю правильно, — без особой уверенности в голосе сказал он. — И я не буду больше ничего искать. Я буду редактировать — сразу. Стабилизаторы, закрылки… Сколько успею.

— Две попытки, — поддел его Филин. — По тридцать секунд на каждую. Редактировать он собрался! Закрылки, стабилизаторы… Ну-ну! Ага!

Яр до боли сжал в кулаки пальцы.

— У нас сваливание, — сказал он сквозь зубы и шагнул на Филина, а Филин опасливо попятился. — Если на одном крыле условно 30 градусов, а на другом — 15, уже разница, уже кренящий момент!

— Закрылки ты проверял, — напомнил Филин, — сколько уже раз?

— И что?! — заорал Яр, ничем уже больше не стесняясь. — Ты же у нас чертов консультант! Ты, мать твою, должен знать! Почему этот самолет переворачивает? Что мы должны делать? Ну?!

— Да у меня у самого мозги уже кипят! — защищался Филин. — Я же не работаю с Коконами, как вы, я не вижу всю эту структурную хрень! Ну не знаю, может, это ветер виноват. Турбулентность, нисходящий поток!

— Я иду в Закольцовку, — отрезал Яр.

Филин потрясенно уставился на него.

— Ты совсем дурак? Подожди хотя бы полчасика. Ты же столько сил потерял!

Яр повернулся. У дверей бледной тенью стояла Рина. Мокрые волосы (амниат сохнет очень медленно), бледное, измученное лицо.

— Все в порядке, — быстро сказала она. — Я готова.

Филин демонстративно фыркнул, нахохлился. Адресовал Яру тяжелый, упрекающий взгляд.

— Ладно, — сдался Яр. — Ты прав. Перерыв тридцать минут. И учти: с тебя пиво, когда я сдам.

— Сначала сдай, — буркнул Филин.

Но Яр уже закрыл дверь и не слышал его.

5

…Они начали работать вместе на третьем курсе, Яр хорошо помнил этот день. На дворе стояла поздняя осень, только-только начал выпадать снег. Рину он заприметил еще на вступительных, но по-настоящему оценил только теперь, когда грязное ноябрьское небо спустилось на землю, да так и осталось лежать — закопченными черно-белыми сугробами.

Но он не замечал ни холода, ни слякоти. Он бежал от проходной к остановке, и ноги его не касались земли. Под ним была грязь, снежное месиво, снежная сутолока: окурки, лужи, крупинки реагента. А он летел, как на крыльях, потому что Рина согласилась вступить в его команду. Потому что Рина сказала: «Да».

«Мы будем лучшими!» — заверил ее Яр.

И они действительно стали лучшими — выиграли новогодние соревнования. А потом Яр расслабился, забросил учебу. Досадная ошибка, как же дорого теперь она обходится ему!

— Вы не должны расслабляться, — говорил Мастер по авиапроисшествиям, заложив руки за спину и меряя шагами аудиторию. — Помните, главное для вас — это поиск. Поиск себя, своих новых возможностей, как и резервов, чтобы преодолеть трудности. Мы должны научиться прыгать выше головы, ведь мы те, кто может и хочет изменить мир.

Потом он обычно резко разворачивался и громовым голосом добавлял:

— Повторите, что я только что сказал! Носов! Ярослав!

Яр вздрагивал, поднимал глаза от телефона — от их с Риной вчерашней переписки.

Мастер удрученно вздыхал. Он видел Яра насквозь. Он каждого видел насквозь, студенты не любили его. Сухой, сморщенный, с желтым лицом — всегда он задавал втрое больше заданий, каждый зачет был похож на допрос с пристрастием. Его фамилия была Померанцев, и студенты звали его Помиранец. Не от слова «мир» конечно же. Скорее, от слова «помирать».

— Итак, — объяснял он, — запомним: самолет летит, потому что его тянет вверх подъемная сила. У крыла — аэродинамический профиль. При достижении определенной скорости возникает разница давлений: низкое давление над крылом и более высокое — под ним. А теперь подумайте, — он останавливался, окидывал аудиторию своим цепким взглядом, — ведь в жизни все точно так же. Нашей с вами жизни тоже свойственна определенная аэродинамика. Например, есть низкое давление — это неудачи. А есть высокое — наши победы. Одно не существует без другого. Следовательно, нужна подъемная сила, чтобы преодолеть притяжение нашей с вами обыденной реальности, чтобы над ней — взлететь.

Но Яру больше не хотелось ни взлетать, ни учиться. Вместо того, чтобы зубрить теорию или работать с Коконом, он почему-то начал провожать Рину до дома. Она жила очень далеко — на окраине, он тратил на это все свободное время. И, конечно же, ничего не успевал.

— Очень жаль, Носов, — как-то сказал ему Помиранец. — К сожалению, вы бездарно губите, вы уже загубили свой талант.

— Ничего подобного, — огрызнулся Яр. — Почему вы?..

…А теперь, закрыв глаза, он снова увидел пыльную аудиторию, нескладную фигуру Помиранца, увядшую укоризненную улыбку: «Нет, Носов. Мой предмет вам ни за что не сдать».

— Черта с два! — воскликнул Яр.

Он вскочил, пнул ножку стола, зарычал от боли, бешенства и бессилия. Почему этот самолет падает? Что ему не нравится? Что сломалось? Закрылки, элероны, интерцепторы? Что редактировать? Гидравлику? Сервоклапаны? Механизацию крыла?

Рина смотрела на него, как на сумасшедшего: с тревогой, непониманием и страхом.

— Перестань! — воскликнула она. — Дело в чем-то другом. Проблема там, ближе к кабине! Эх, нам бы побольше времени…

Яр покачал головой. Хрустнул мускулами, сел. Время. Нет, Рина, нет у тебя времени. Твой редактор — полная хрень.

— Фили говорит про сдвиги ветра, — она нахмурилась, соображая. — Но мы с тобой не отследили никаких сдвигов. Это не турбулентность, не двигатель, не след другого лайнера и не птица.

— Знаешь, — сказал он. — Это просто наваждение.

Она удивленно посмотрела на него.

— Я все вспоминаю те слова Помиранца, — пояснил Яр. — Ну, про то, что нужно искать свою подъемную силу, потому что без нее невозможно двигаться дальше, невозможно разрешать проблемы и невозможно взлететь.

Она грустно улыбнулась, протянула ладонь и положила ему на руку. Яр вздрогнул. Пальцы Рины выглядели фантастично сквозь голограммы всех самолетных чертежей — исчерченные тонкими нитями, отпечатками схем, словно струнами следствий и причин.

— Он как будто про наш экзамен тогда сказал, правда?

Яр кивнул. Ее рука была прохладной — и в то же время излучала тепло.

— Весь последний год мне кажется, — вздохнул он, — что каждый из нас просто бежит в своей Закольцовке. Как белка в колесе. Утро, день, вечер, ночь. С лекций — домой, из дома — на лекции. А потом все заново: дом, учеба, дом…

— Ну да, — она кивнула. — Такова Реальность. Тебе не кажется, что мы тоже похожи на Коконы, потому что Коконы всегда генерируют вокруг себя Закольцовку? И человек, живя в Реальности, поступает так же. Он это делает, потому что непрерывно осмысляет все вокруг. Сначала анализирует, потом переделывает Реальность под себя. И, наконец, строит свою Закольцовку.

— И в этой Закольцовке он уже не редактор, — подытожил Яр. — Он — модель, опытный материал.

Рина кивнула. Ее лицо было бледным и серьезным. Она смотрела ему в глаза, не мигая.

— И чтобы этого не было, мы должны искать, — сказала она. — Мы все испробовали, но наши попытки — будто замкнутый круг. Нам нужно что-то, что выведет нас за границы этой построенной нами же «закольцовки». Подъемная сила, если хочешь. Нестандартное решение. Другая стратегия, другой план.

— И что ты предлагаешь? — спросил он.

Рина ответила не сразу. Она сильно волновалась, ее рука стала холодной, как лед.

— Помнишь, как мы выиграли наши самые первые соревнования?

Яр нахмурился. Тогда тоже было сложное задание, надо было вскрыть причинно-следственную связь, но только на примере автомобильной катастрофы. Ни одна команда не могла с этим справиться. Коконы были еще подростками — нестабильные, мало мощности. И тогда Рина решила рискнуть, добавить мощности в Кокон, поделиться с ним своей энергией. Она легла в капсулу и спустила для этого весь амниат.

— Ярик, — продолжала она, — подумай. У нас времени — ровно минута на две попытки. Кокону нужна энергия, и он берет ее из темпоральной сетки. Но если я зайду в капсулу без амниата, он возьмет эту энергию из меня. Тогда мы справимся. У нас с тобой появится дополнительный шанс!

— А если ты потеряешь направляющую струну? Без амниата это очень просто сделать. Ты хоть представляешь себе, что будет? Что будет, если Кокон оставит тебя там? — забеспокоился Яр.

Рина молчала. Она сидела, закусив губу, нахмурив свои черные, тонкие брови.

— Потеряешь струну — и станешь реальным пассажиром этого самолета, — продолжал Яр. — Тогда ты не сможешь выйти. Ты не боишься разбиться вместе с ним?

Она не ответила. Голограмма мигнула, переключая чертеж, это были электрические схемы, очень похожие на тонкую сетку времени. И вдруг Яр увидел: время лежало между ними, струилось по столу ажурным плетением, тусклыми бусинами — десятками прожитых, отработанных, закатившихся в прошлое дней.

— Ярик,— спросила Рина. — А зачем тогда это все?

Он будто очнулся и хмуро посмотрел на нее.

— Зачем этот Кокон, — продолжала она, — тренировки? Зачем это редактирование реальности?

Он молчал. Рина тряхнула головой, убрала за ухо мокрую каштановую прядь.

— Для кого мы это делаем, Ярик? Зачем мы это делаем? Для того, чтобы кому-то помочь? Или тебя интересуют только баллы?

Он убрал свою руку из-под ее ладони, отвернулся. Ну да, баллы — это все. Баллы — это не просто оценки. Это будущее, самоуважение, карьера…

Но ничего из этого он не сказал Рине. Он чувствовал себя абсолютным дерьмом.

6

— Все. Не знаю. Сдаюсь.

Филин сидел в позе глубокого отчаяния — запустив пальцы в волосы. Яр ходил по аудитории из угла в угол. От усталости и нервного напряжения его всего трясло.

— Фили, — сказал он, — ты же знаешь. Неразрешимых загадок нет.

Филин подавленно ухнул, развел руками. Яр вспомнил, как еще на третьем курсе он все носился с планшетом, где у него была видюшка со взлетом «Ил-96». Фили приставал ко всем, и к Яру в том числе: «Закрылки, предкрылки, посмотри! Это же не самолет, это просто песня!»

А Яр тогда тупо спросил: «Да? А почему тогда он называется “Муковоз”»?

— Послушай, Фили, — сказал он. — Представь, что это не «Боинг». Представь, что это — «Тушка». Или твой любимый «Ил».

— Да ты что, как же можно?! — оскорбился Филин. — «Тушка» и «Боинг»! Небо и земля! Несопоставимые вещи.

— Да блин, как хочешь! — взорвался Яр. — Сделай хотя бы это, чем тупо критиковать! Ты же эксперт!

Филин моргнул раз, другой. Уставился тупо, по-совиному.

— Угум. Ну ладно, попробую, чего ты?

И тут же закудахтал:

— Ну хорошо, допустим, разнотяг двигателей. Один тянет мощнее, чем другой, хотя рычаги стоят в одинаковом положении. Но срыв потока на крыле… Мммм… Обледенение-то мы уже исключили.

— Ринка говорила, проблема ближе к кабине.

— Да? — Филин поскреб макушку. — А что конкретно она видела? Ее тут нет? Может, позовешь?

Яр повел плечами, стряхивая усталость, вышел в коридор. Он оставил Рину в комнате отдыха — небольшой аудитории с мягкими креслами, где обычно любили собираться студенты. Сейчас тут было пусто — во время экзаменов всегда так. Из экспериментального корпуса всех выгоняют, территорию изолируют. Теперь здесь только Кокон, Закольцовка, редактор и его команда.

— Рина!

Никто не ответил. Он заглянул в пустую комнату, помялся на пороге, отчаянно соображая. Соображалось с трудом. Потом случайно кинул взгляд на окна, за которыми царила безумная реальность Закольцовки… И обомлел. Дверь с круглой медной ручкой была приоткрыта.

— Фили!

Они ринулись наружу, не сговариваясь. Яр в два прыжка пересек улицу — с черепичных крыш, висевших над головой, капало — рванул на себя скрипучую дверь…

Капсула без амниата выглядела странно. Да и сама Рина выглядела странно, похожая на зародыша-киборга, скукоженная, опутанная щупальцами, как проводами.

— Зашибись… — пробормотал Филин.

Яр кинулся к Кокону. Дышать! Дышать глубоко, рассуждать трезво. Кокон все еще теплый — значит, в работе. Но что-то идет не так: щупальца нервно вздрагивают, да и цвет он поменял, весь какой-то зеленоватый, мутный. Сколько времени прошло?

— Носатый!

Рина дернулась. Веки ее не открывались, зеленые щупальца сжимались вокруг ее тела все сильнее.

— Я вытащу ее! — крикнул Яр. Он прыгнул в капсулу без гидрокостюма — в чем был, амниат возмущенно зашипел. — Быстро, Фили! Запускай!

— Замещение! — скомандовал Филин. Он следил за позициями амниата. — Три… Два…

…Ему казалось, он смотрит на все сквозь мутную воду, сквозь толщу всех возможных реальностей. Вот самолет, его двигатели ревут, на сумасшедшей скорости он несется к земле. И ничего уже не сделать, и вновь бежит проклятое время, а он — редактор! — бестолково бьется среди всех этих связей следствий и причин.

— Рина!!!

Он с трудом разглядел ее в салоне — маленький, зеленовато-белый клубок. Вот струны, которые держат ее во времени и пространстве. Но не было главной, направляющей струны.

— Рина! Я здесь! Возьмись за мою руку! Скорее!

15 секунд.

Она смотрит на него, но не видит, не понимает…

Сигналы системы оповещения:

«Опасный крен! Опасный крен! Опасный крен!»

Панический крик второго пилота:

— Убери, убери, убери, убери!

Ответ капитана:

— Сейчас! Вывожу…

10 секунд.

Связи дрогнули. В какой-то миг Яру показалось, что Рина увидела его, протянула к нему руку. Тонкие пальцы неуверенно, будто с немым вопросом, сжались вокруг его ладони.

Нет. Это была чья-то чужая рука.

— Ринка! Где ты?!

9 секунд.

Вопли системы оповещения:

— Земля! Тяни вверх! Земля! Тяни вверх!

Крик второго пилота:

— На себя, на себя, на себя, на себя! Тяни на себя!

Голос капитана:

— Боже! Нет.

Он не слышал ее. Не видел ее связей. Он путался в хаосе и панике, но все равно сражался до последнего. Отчаянно, как мог.

Секунда до столкновения. Сигнал об опасно малой высоте. Крик. Удар.

Яр вынырнул в свет, в жизнь, прочь от смерти и рева пламени. В ушах все еще стоял грохот. Ноги и руки не гнулись, с носа капало. Он провел по лицу ладонью — это что, кровь?

— Носатый!

Филин был бледен. Круглые, похожие на совиные, глаза казались бездонными провалами на белом лице.

— Носатый, Ринка…

Она все-таки открыла глаза. Она была слабой, как первая весенняя былинка, как бабочка, которая долго билась о стекло и наконец лишилась всей пыльцы. Он склонился над ней. Он взял в свои ладони ее легкую, прозрачную, уже не принадлежавшую этой реальности руку.

— Дура! — выругался Яр сквозь зубы. — Дура! Зачем?..

Взгляд Рины стал умоляющим. Кокон тянул из нее силы, и она таяла на глазах, как тонкая льдинка в теплой весенней воде. Яр думал, она хотела сказать: «Прости». Или: «Так надо». «Мы должны». «Иначе нельзя».

Но она сказала только:

— Гори… зонт…

Точнее, он прочитал это по ее губам.

7

Она всегда была странной. Она находила где-то брошенных котят, а потом пристраивала их по знакомым. Зимой подбирала на улице пакеты и тащила их до ближайшей мусорки, чтобы никто не поскользнулся и не упал. Пока была жива, она делала много странных вещей. Он часто не понимал ее, но запомнил именно такой.

Рина!

Хотелось бежать. Чтобы под ногами — небо, чтобы над головой — трава. Чтобы дождь…

Нет, не так. Он снова все напутал. Он опять…

Настоящее воспринималось фрагментарно — урывками. Перекошенное лицо Филина, призрачное, исчезавшее на глазах тело Рины. Собственный хриплый голос: «Дура! Дура! Зачем ты это сделала?!» И он сам — деморализованный в хлам кретин.

Яр ударил кулаком в стену. Он не мог справиться с собой. Он бил и бил разбивая костяшки пальцев, не чувствуя боли, потому что был сам по себе, а боль — сама по себе. Они с ней существовали отдельно.

— Носатый! Перестань!

Его схватили за руку. Филин? Яр тяжело дышал, с пальцев капало — настойчиво, быстро. Опять эта проклятая кровь!

— Надо звать медиков! — Филин кинулся к двери. — Она уходит! Она…

Яр успел поймать его за шиворот. Слава Богу, хоть что-то в этой жизни успел.

— Нет! Стой! Стой, где стоишь. Ринка жива!

Филин растерянно заморгал. Яр указал на Кокон.

— Она жива там, в самолете! — объяснил он. — Кокон еще в работе, понимаешь?

— И что? — спросил Филин тупо.

И тогда Яр заорал:

— У нас одна попытка! Она умрет, если мы не посадим самолет, кретин!

Филин замер, как осаженная лошадь. Гигантским усилием воли Яр взял себя в руки. Он старался, чтобы его голос звучал убедительно. И он звучал.

— Мы сможем, Фили. Думай! Она сказала: «Горизонт». Авиагоризонт? Приборы? Приборы мы не проверяли. Мы, идиоты такие, прошерстили всю механику, а насчет приборов даже не почесались! Что может быть с авиагоризонтом? Что с ним не так?

— Хм… — пробормотал Филин. Он пошарил рукой в воздухе насчет стула, не нашел его и сел прямо на пол. — Погоди. Кажется, было что-то такое в истории… Сильная облачность, туман, ни хрена не видно. Если автопилот отключен, и они садятся «на руках»…

— Что? — поразился Яр. — Ты хочешь сказать, они сами?..

Филин с досадой поморщился.

— Не совсем. Ну вот представь. Авиагоризонт показывает положение самолета в пространстве, так? А если он завис? Или глючит навигационный блок? Ориентиров не видно, земля в тумане. Авиагоризонт второго пилота? Да кто его знает, может, он тоже выдает неверные данные?

— Ну-ну, — сказал Яр. Ему стало жарко. — Продолжай.

— Они пытаются повернуть, чтобы выйти на круг, — хмыкнул Филин, — а горизонт показывает, что самолет не реагирует. Тогда они еще доворачивают штурвал. Система орет про опасный крен, но возможности выйти из пикирования уже нет — запас высоты слишком мал.

Яр сжал разбитые в кровь кулаки:

— А у нас — слишком мало времени. Даже зная про горизонт, мы уже не успеем их спасти.

Они с Филином посмотрели друг на друга. Филин с отчаянием вцепился в свою шевелюру, кивнул:

— Да. У тебя одна попытка. С учетом теперешнего падения времени, ты войдешь уже в момент пикирования. 13 долбанных секунд.

— Мне хватит, — железным тоном ответил Яр.

Филин моргнул, удивленно посмотрел на него. Яр сжал зубы, развернулся. Решительным шагом подошел к Кокону.

— Эй! — крикнул Филин. — Ты чего?

«Ничего», — подумал Яр. Он положил руку на едва теплые струны. Вот оно, оказывается, как бывает. Ты ждешь в аэропорту, самолет задерживается, хотя должен был сесть час назад. А потом тебе говорят, что он разбился. Но ты все равно тянешь из кармана телефон, негнущимися пальцами набираешь номер. «Абонент недоступен», — сбрасываешь, набираешь опять. Хоть это и глупо, но надеешься: вот сейчас щелчок, и чудо свершится, и такой знакомый голос скажет: «Мы сели, Ярик! Иди, встречай».

— Я думал, это просто экзамен, — сказал он. — Я думал, это просто какое-то будущее. Какая-то карьера. Какие-то баллы…

Он вцепился пальцами в мутные струны Кокона. Рина! Ринка! Как же ты была права…

— Ты чего?! — заорал Филин. — Тоже собрался без амниата? В Кокон полезешь? Собой кормить будешь?! Вы оба рехнулись, да?!

— К черту! — сквозь зубы сказал Яр. — Теперь мне нужна только мощность.

Он напряг мышцы и рванул струны Кокона на себя.

7

Замещения не было. На этот раз Кокон вел себя по-другому, ведь энергию он брал напрямую из Яра, и амниатом теперь была его кровь. Яр даже не выходил на струну, вместо этого его выбросило прямо в самолет. Он очутился в проходе между сиденьями. Это было странно. Он мог дотронуться до них — и ощутить под пальцами шершавую обивку. И в то же время видел ее структуру, волокна ткани, связи: вода, красители, синтетика, шерсть.

— Рина!

Она ждала его. Испуганная, бледная, сидела, вжавшись в надежное кресло. Он сделал шаг, другой. Он понимал: надо торопиться. И в то же время не мог отвести взгляда от ее лица.

— Ярик! Скорее!

Он бросился вперед. Сначала медленно, точно против течения, потом все быстрее и быстрее. Двигатели ревели. Тревожным голосом орала система предупреждения о сближении с землей: «Земля! Тяни вверх! Земля! Тяни вверх!»

6 секунд.

Мощность. Больше мощности. Не бойтесь, вы не разобьетесь. Он заставил Кокон показать ему ВСЮ реальность. Он увидел тучи — темные снизу, точно вобравшие в себя всю грязь земли. Он увидел землю, которая стремительно приближалась.

3 секунды.

— Мы разобьемся!

— Нет, — сказал Яр.

Он знал: теперь все в его руках. Он отдал Кокону всего себя, без остатка. Гибкие щупальца впились в его тело, и теперь он вырос, поставил ноги на крылья, взялся за струны — струны скорости, струны времени, струны высоты. Он сгреб все нити исполинской, всесильной рукой. И если бы он мог говорить в тот момент, он бы сказал:

«Слушай меня! Я твои крылья. Я твой ветер. Я твоя подъемная сила. Я не дам тебе разбиться, как бы близка ни была земля!»

8

Наверное, нас очень мало. Тех, кто знает, каково это — возвращаться. Это тяжело, как будто идешь из моря, из синей воды — в земное притяжение. А там… давит. И думаешь: нет, еще одну волну, еще пять минут.

Четыре минуты.

Три.

Две.

Одну.

Он сжал кулак. Он вернулся. Белая комната, белый потолок. Только окна немыслимые — зеркальные.

В окнах отражалась кровать, капельница, кафельные плитки пола. На них так просто поскользнуться, подвернуть ногу, упасть…

Он в больнице. Хотя очень странное чувство. Как будто это больница — в нем.

Яр глубоко вздохнул, сделал над собой усилие, приподнялся на локтях. Мир закачался. С миром творилось невообразимое. Только приглядевшись, он понял, что видит ее — сеточку тонкого, как паутинка, времени. А вот и решетки базовой реальности, толстые и незыблемые, но одновременно такие хрупкие, стоит лишь какой-нибудь условности вступить в силу. Например, короткое замыкание. И виснет, останавливается авиагоризонт…

Он вздрогнул. Самолет. Что-то случилось с самолетом. Он ничего не помнит, память — как чистый лист.

— Пришел в себя? Молодец.

Яр медленно повернул голову и посмотрел влево. Там, в углу, на стуле… Он прищурился. Знакомый голос, знакомая высохшая фигура. Опутанный серебристыми струнами, Мастер по авиапроисшествиям казался еще более далеким и неприступным. Яр не мог разгадать его мысли, хотя это не трудно, если видишь все структурные связи. Но даже теперь Помиранец был нечитаемым, однотонным.

— Сергей Николаевич, — Яр говорил медленно — губы разлеплялись с трудом, их тоже держали призрачные струны. — Что с самолетом? Скажите, я… посадил самолет?

Помиранец встал. Серебристые нити послушно колыхнулись, побежали перед ним, обозначая его путь к кровати. Не доходя двух шагов, он остановился.

— Видишь ли, Ярослав…

Яр смотрел на него со все возрастающей тревогой. Почему Помиранец не отвечает сразу? Что с самолетом? Он разбился?

— Да, — Помиранец тяжело вздохнул. — Мне очень и очень жаль.

— Но почему?!

Яра прошиб холодный пот. Это невозможно! «Боинг» должен был приземлиться! Ведь там, в Коконе, Яр был так силен!..

— Сожалею, — повторил Помиранец. — Он бы сел, конечно, просто… Видишь ли, Кокон лопнул раньше.

Яр уставился на него. Он все смотрел и смотрел на Помиранца, и ему казалось, что сейчас он тонет, захлебывается, путается, как в паутине, в собственных струнах…

Кокон лопнул. Как он мог лопнуть? Кокон пил его кровь, будто амниат!

— Не надо, Ярослав. Пожалуйста, успокойся.

Яр с ужасом смотрел на него. Успокоиться?! Там, в самолете, погибла Рина! Она разбилась, сгорела заживо — и теперь это единственная реальность!

Окончательная. Навсегда.

Он закрыл глаза. Тишина. Зловещая, мертвая. Руку протяни — и она окажется меж пальцев.

— Помнишь, — продолжал Помиранец, — помнишь, я говорил, что каждый должен найти свой путь? Что у жизни — аэродинамический профиль? Что неудачи нужны, чтобы взлетать?

«Зачем? — мысленно простонал Яр. — На кой черт мне это? Мне не надо было взлетать! Мне надо было всего лишь приземлиться!»

Помиранец задумчиво хмыкнул. Сунул руку в карман, вытащил оттуда телефон. Протянул ему узкую черную трубку:

— Звони.

Яр непонимающе посмотрел на него.

— Куда?

Помиранец тяжело вздохнул.

— В аэропорт. Скажешь, что ты новый Мастер от Померанцева. Что сегодня приедешь и отредактируешь у одного борта навигационный блок.

— Приеду? — тупо переспросил Яр. — Отредактирую?

Помиранец хмыкнул.

— Твой «Боинг» собирается упасть только завтра.

Яр смотрел на него, не мигая.

— Неужели ты думаешь, что на экзамен вам бы дали реальный отрезок времени? — удивленно спросил Помиранец. — Или реальный самолет?

Яр молчал. Помиранец бледно усмехнулся.

— К сожалению, ты плохо учился, в этом твоя беда. Кокон — на то и Кокон, что однажды должен раскрыться. Если у редактора хватит решимости перейти границу возможного, то он, пожалуй, сможет стать Мастером. Но ты ленив, Ярослав. Ты очень любишь себя жалеть. Твои шансы, честно говоря, были ниже плинтуса. Поэтому, постарайся, — он кивнул на телефон. — Докажи мне, что это не так.

— А Рина?..

Мастер по авиапроисшествиям обернулся. Он был уже у двери, уже открыл ее. Яр видел пустой, длинный коридор.

— Что «Рина»? Для нее пришлось сделать отдельную Закольцовку. Сейчас подлечится — и будешь вытаскивать. Но сначала самолет. В нем сто шестьдесят восемь человек как-никак.

— Сто шестьдесят девять, — поправил его Яр.

Дверь закрылась за Помиранцем с тихим, утробным щелчком. Яр взял телефон, сел на кровати, превозмогая слабость. Руки слегка дрожат, но это ничего. Ведь если теперь он и правда Мастер, то некогда валяться в постели. Надо заняться, наконец, самым главным. Хватит медлить, пора что-то менять.

Он нажал на кнопку включения. Экран зажегся.

— Теперь, — сказал Яр, и в его голосе ему самому почудилась угроза всем авиакатастрофам мира. — Теперь я изменю все!