Подарок тяти

Глава 1

— Вот и ты, — Роман Юрьевич ухватился за штакетину в оградке. Та шершавая, по краям покрыта жёлто-зелёной махрой. Пенсионер посмотрел на покосившийся от старости дом, где прошли его детство и юность.

Дом пуст. Последний хозяин, дядя Митяй, помер два года назад. С тех пор никому не приглянулся посеревший, с маленькими облупленными ставенками дом-старичок.

Роман Юрьевич, а для местных просто Юрич, взялся за витое кольцо. Калитка дала петуха, не веря своему счастью. — Тише ты! — сворчал Юрич. — Я токмо повидаться. Надо же, три десятка лет в городе прожил, а вернулся домой, и родной деревенский говор вернулся, будто и не исчезал. «Дивно!» — заметил он.

Крылечко поросло крапивой. Того гляди укусит. Юрич стянул пиджак — на кой он теперь старику — и помахал им, отгоняя вездесущую траву. Как в детстве, когда с пацанятами лезли в овраги, играя в войнушку. — Кыш! — припугнул он зелёную нечисть.

В сенях прохладно и темно. Вязаные со старых матушкиных юбок круглые коврики всё ещё лежат на своих местах. Они покрылись толстым слоем грязи, но оранжевые в горошек полосочки он узнал сразу.

В этом платье мамка гуляла на свадьбе Никифоровны, совала ему под стол калачи с кусками сала, чтоб не ёрзал лишнего. Потом они шли домой наугад в непроглядной деревенской ночи. Она — сменив белые туфли на калоши и горько выводя сильным голосом «Калину». Он — ковыряя палкой землю в стороне от дощечек, переброшенных через болотину. От его палки вскрикивали лягушки, и ему становилось весело, а не страшно.

Кухня оказалась муторно пустой. Стол куда-то девался. Верно, забрал кто из соседских. Ладный был стол. Тятя ещё делал после войны. Приступок к печке изгнил и лежал трухлявый, вытянувшись вдоль облупленного дровника. Лавки остались: засиженные мухами, с намертво впечатавшейся в сиденье газетой «Правда».

Над одной из лавок висит старый перекидной календарь. «25 ноября 1980 года. День гармониста в России», — гласит невырванный листок. Левее его — прямоугольное зеркало. Небольшое. Так, только бороду или виски причесать карманным гребешком, прежде чем из дому выйти.

Юрич хлопнул себя по груди. Не имеется такого. — Жаль, хорошая штука, — заметил он.

Чуть сгорбился, чтоб попасть лицом в зеркало. Оттуда на него взглянул он сам. Только совсем молодой. Щерится белыми зубами, подмигивает. Юрич не из робких, да и в призраков не верит. — Чё скалишься, баломутень? — огрызнулся пенсионер. — Ишь, явился! — с издёвкой произнесло отражение. Голос у того был звонкий, крепкий. — Нешто звали тебя? Уехал за лёгкой жизнью, ну и наше вам с кисточкой! — А сам-то! Не ты ли в райцентр за корочками механика поехал да и Люську-библиотекаршу привёз Катюхе на слёзы? — поддевает за больное Юрич. У отражения враз глаза потемнели, на лоб упал тёмный локон. — Тебе с ней не пожилось, не мне укор, — голос у молодого Романа жёсткий.

Юрич с каким-то остервенением махнул кистью и сел на лавку. Молодой Роман подошёл ближе, не желая отпускать из виду нечаянного гостя. Тут уж обижайся — не обижайся, а свой в кои-то веки заглянул. — Чё случилось-то хоть? Хорошая баба была, — пошёл на мировую молодой.

Юрич достал платок из штанов и громко высморкался, отчего нос у него стал чуточку сизым, какой бывает у стариков. — Деловитее нашего брата нашла. Сказала, что из меня деревня вся не вышла, — пожаловался он отражению. А кому ещё, коли не себе? — Вот-те и раз! — поскрёб в кудрях Роман. — Вот-те и два! — ворчливо сказал Юрич. — Самое обидное, что права. Зря я из деревни подался. Не место мне там было.

Зеркало замолчало. Что тут скажешь, коли человек сам всё понимает? Не травить же душу, ей-богу.

Юрич убрал платок на место и пошёл в горницу. Как же она ему нравилась прежде! Пять окон в две стороны — умно дед дом ставил! И главное — солнышко так бочком в самое пекло пройдёт, а ранним утром и к вечеру в аккурат в светёлку смотрит. Радость!

— Охохонюшки, и здесь гарствовали, лешак их задери! — это Юрич ругается, что вынесены из дому кровать металлическая с высокой спинкой и кручёными шишечками, диван-книжка и шкаф трёхстворчатый с зеркалом посерёдке.

Только комод остался. Нижний ящик вынут и опрокинут на ребро. — Что, тяжёлый оказался, гады? — злое удовольствие поднимается в душе у Юрича.

Он подходит к комоду между двумя окнами, проводит крючковатыми пальцами по гладкой крышке. Все годы он под клеёнкой был, так что вид у того — хоть куда! Даже лак не треснутый. — Родненький ты мой! — гладит он комод, точно собачонку.

На крышке лежит лось из чугунного литья. Тятя привёз этого лося из города в подарок мамке. Мать ругалась на него, что «такую тяжисть догадался привезть, а лучше бы в чемодан полезного поклал».

Мелкому Ромке, видевшему скандал, было обидно за тятю. И вспомнилось ему, как у того так же упал на высокий лоб локон, отчего он походил на их коня Фимку, злого и несговорчивого. — Видать, во мне тятиного много было, а я и не замечал, — сказал вслух Юрич.

В тот же миг в огромном зеркале некрасивого коричневого цвета, нависающем над комодом, появилось отражение мальчика. На вид лет семи. В руках у ребёнка игрушка — маленький грузовичок с откидным кузовом и крутящимися колёсами.

У Юрича глаза на лоб полезли. Не от вида мальчонки, а от этого грузовичка, про который он тыщу лет позабыл.

— Это ж мой! — потянулся он руками. — Ага, — невозмутимо сказал ребёнок и прижал игрушку к себе. — Щас!

Юрич почти со слезами смотрел на машинку своего детства. Ему хотелось крикнуть: «Отдай!» Да разве поможет?

— Своё иметь надобно, — наставительно ответил мальчик, смешно оттопырил верхнюю губу, и Юрич заметил щербинку между зубами. — Так это же я, — ошеломлённо пробормотал он.

Мальчишка, глядя на жадные глаза гостя, на всякий случай убрал руки с грузовичком за спину. А всё же уходить не торопился. Скучно мальчонке. — Ромка, Ромыч, — заискивающе начал Юрич. — Дружище ты мой! Мальчик насупился. — Какая у тебя славная машина! Откуда она? — Тятин подарок, — деловито отвечает тот.

И правда. Старик уж забыл, что это отец привёз ему игрушку, и он так дорожил своим подарком, что никому не давал в руки. Только расщедрившись, со своих рук позволял потрогать и попробовать приподнять кузовок.

— Ромка, такую драгоценность ты бы ни за что не потерял. Наверное, прячешь где, чтоб даже мамка не нашла? Взгляд у мальчонки упал туда, где комод придвинут к стене. Один короткий взгляд — и ребёнок понял хитрость: — Ах ты!.. — Я никому! Чесслово! — Юрич закрывает воображаемым ключом рот и выбрасывает его далеко-далеко, размахнувшись.

Ромка обижается и убегает, а старик решает пошарить под комодом. — Вот ведь старость не в радость, — кряхтит он, с трудом подгибая колени. Пыльно. Темно. Далёко. Но что-то у стеночки и правда лежит. Он оглядывается в поисках чего-нибудь сподручного. Только бы не вставать, второй раз может и не изогнуться. А вот и мухобойка. Ручка длинная, из ивового прутика, чтоб до занавесок на полатях достать можно.

Он шебуршит ею под комодом, выгребает всякую требуху: старые засаленные карты, нитки всяких цветов, пластиковые белесые цветы — и, наконец, с глухим звуком тяжело выходит грузовичок.

Юрич спешно достаёт из кармана носовой платок, обтирает колёса, сдувает пыль с кузова, заглядывает в кабину, будто там кто-то может быть. В детстве ему ужасно хотелось, чтобы там был шофёр навроде его тяти: в клетчатой фуражке, пиджаке нараспашку и больших кирзовых сапогах.

— Ё-моё, сколько же ты меня ждал! — прижимает он игрушку к груди и качает, словно младенца. Потом идёт через кухню на выход, бережно неся вновь обретённое сокровище. На всякий случай оглядывается на небольшое зеркало в кухне. Оттуда лыбится молодой Роман. Старик отвечает ему улыбкой, показывает, мол, вот что у меня есть. Потом суровеет и грозит Роману пальцем: — Не будь дураком! И идёт вон из дома.