Под крылом айдахара

Глава первая, в которой герой лишается усов

Фиолетовый свет солнца слепил глаза. Кишкентай слегка покусывал усы, стремясь скрыть от учителя дремотное состояние.

— Итак, ребята, сегодня мы погрузимся в тайны истории. В те дни, когда зло ещё ходило по земле. Эти времена называют Темными веками...

Кишкентай зевнул в ладошку. Бу-бу-бу, бу-бу-бу. Нет в мире предмета скучнее истории. Кому оно надо изучать всю эту труху? Эх, махнуть бы к сестре в айдахарник! И почему женщинам разрешено заниматься айдахарами, а мужчинам — нет?

— Дурак, у тебя слюна капает! — прошипела Калкам, самая красивая девочка класса.

Кишкентай сглотнул. Зачем девочки всегда такие грубые? Но невольно залюбовался её кустистыми бровями. Наверное, девочки такие сварливые, потому что у них усов нет. Ведь усы — что? Правильно! Усы любое неразумное слово удерживают. А у женщин — что? Вот-вот, у женщин усов нет. А что тогда может удержать грубое слово, коли усов нет? Ничего.

Но до чего же Калкам хороша! Розовые щечки из-за спины видны, ножки округлые, даже юбка не скрывает жирных ляшечек. А животик, должно быть, мягче подушки. Но особенно ему нравились её волосы. Черные, блестящие, они были собраны и на руках, и на ногах в косички, а на голове закручены в фигу. И это ведь она ещё совсем ребенок, а что будет, когда ей сто двадцать исполнится? Кишкентай зажмурился от удовольствия.

Учитель всё зудел и зудел про Эпохи Зла, Рабства, Освобождения и Счастливую Эру, но Кишкентай, пригретый солнцем и тёплыми мыслями, окончательно задремал.

— Мы их увидим?!

Пронзительный вопль разбудил его. Жюкя. Ох, как же это неприятно, когда у девочки такой высокий голос. Другое дело — бархатный бас Калкам. Он снова скосил глаза на красавицу и увидел, что та, вишнёвая от возбуждения, пританцовывает на коротеньких ножках.

— Да. Но помните: свет включать нельзя. От света они просыпаются.

Маленькие дворфы замерли от сладостного ужаса. Кишкентай хмыкнул: «Ага-ага, конечно. Так я и поверил. Покажут нам манекены, а скажут, что это живые злобники. А свет велят не включать потому, что в темноте не видно, что в саркофагах лежат куклы».

***

— Чё встал на проходе, чучело? — Калкам больно пихнула его толстеньким локотком. - Эй, слюнотворец, тебе рано смотреть на злобников, а то захлебнешься слюной от страха.

Одноклассники захихикали. Коленки Кишкентая задрожали от ярости, но усы вновь сдержали обидные слова, рвущиеся наружу. Эх, дернуть бы её за косичку на локте, да нельзя — вдруг ответит? Но обида оставалась, грызла изнутри обида-то.

В Хранилище стояла вековая тишина. Айдахары не отапливали эту пещеру своим огненным дыханием, и юные дворфы быстро заклацали зубами от холода. Девочкам-то хорошо: распустили волосы и живо оказались в шелестящих шубках, учитель замотался в бороду, а что делать мальчикам? Усы-то едва до плеч доросли — не закутаешься.

Кишкентай попробовал было прислониться к горячей "шубке" Калкам, но та больно лягнулась. Эх, зачем он вообще сюда пошел?

— Вот этот рубильник не трогаем! — Учитель вытащил из бороды руку и быстро показал на хрустальный жезл, торчавший из камня: — Он включает свет.

Ученики приуныли. Дети есть дети, даже дворфы в детстве любят шалить. Наверняка, каждый из экскурсантов втайне мечтал включить свет и внезапно испугать одноклассников. А теперь, когда на рубильник показали — уже нельзя.

Они подошли к балюстраде, за которой в мерцании зеркал поблескивали хрустальные гробы. В каждом из них лежал злобник. Всего двенадцать особей. Кишкентай поморщился. До чего ж противные! Длинные, как богомолы, и такие же тощие. Он наклонился, чтобы лучше их разглядеть. Неужели когда-то именно эти задохлики были бичом их расы? Не верится.

— Ты меня пихнул! — вдруг зарычала Калкам, сверкая глазками из-под волос.

— Я не пихал!

— Нет, пихнул. Учитель, он пихается!

— Кишкентай!

— Я не пихался!

— Выйди вон!

— Но я не пихался!

— Ты осмеливаешься препираться со мной? А ну-ка, дайте мне ножницы!

— Нет, пожалуйста, учитель... — Мальчик задрожал от ужаса.

— Да-да, — злобно захрюкала Калкам.

— Дерзость должна получить заслуженное наказание, — припечатал учитель.

Ребята схватили Кишкентая и насильно подтащили к самой учительской бороде. Злобно сверкнули серебряные ножницы. Кишкентай зажмурился. Класс взорвался смехом, и особенно громко хохотала красавица Калкам.

На глаза навернулись горячие слезы. Усы... Как же так?! Как теперь он пойдет домой, безусый? Его гордость, его сила. Кишкентай горько заплакал, сжимая в руках безжалостно остриженное сокровище.

— Плакса и слюнтяй, — издевалась Калкам.

Неожиданно ярость накрыла парня, и не было усов, чтобы остановить злые слова.

— Ах так? Я — не толкался! — закричал он тоненьким голоском: — Я не виноват, что спорил, но вы отрезали мне усы! Я не сделал ничего плохого, а вы опозорили меня! Знаете, кто вы? Вы — мерзкие злобники!

— Кишкентай! — взревел учитель: — Немедленно... — но не успел договорить.

Оскорблённый живо подпрыгнул к рубильнику:

— Да, вы злобники, злобники, злобники! И оставайтесь тут со злобниками! — и рванул вниз жезл.

Раздался звон хрусталя. Вспыхнул яркий белый свет.

Что тут началось! Дворфы забегали, размахивая руками, девочки завизжали, мальчики заплакали. Засвистела сирена.

— Всем немедленно покинуть помещение, — скомандовал учитель.

Кишкентай испугался. Что он наделал? Как... как он мог ослушаться? Он закрыл руками лицо и сел в уголок. Что скажет мама?

Свет погас. Сирена замолкла. Мальчик всё сидел, ожидая возмездия за свой поступок. Но было тихо. Совсем тихо. Никто не спешил ни спасти его, ни наказать. Кишкентай открыл глаза. Напротив него сидело тоненькое существо и смотрело на него неестественно огромными глазами. Злобник.

— Привет, — сказало оно, — ты кто?

Кишкентай сглотнул. Первый порыв был завизжать, но он сдержался. Во всей пещере кроме него и злобника никого не было — так зачем тогда визжать?

— А ты кто? — хрипло спросил он.

— Я — Женя, — ответил злобник, — но я ничего не помню. Не знаешь, где мои родители?

Где его родители? Конечно, он знает где они. Из них давным-давно выросли деревья, вот где! Саркофаги в Хранилище находятся не первую сотню лет. Но можно ли это сказать злобнику? Вдруг тот его съест или что похуже?

— Мы вас победили, — на всякий случай напомнил Кишкентай.

— А мы что, сражались? — удивился злобник.

— Э-э... Да. Тысячу лет назад. — Он постарался наскрести в памяти жалкие ошмётки знаний по истории своего мира: — Злобники пытались уничтожить мой народ, но мы защитились и...

— А мы что делали в это время?

— Э-э... Так вы и есть... того... злобники, — закончил дворф отчего-то шёпотом.

— Мы — злобники? И пытались вас уничтожить? Но как же? — огромные глаза распахнулись ещё шире. Кишкентай даже поежился. — Мы же вас создали...

— Сначала создали, а потом хотели уничтожить!

— Почему?

— Откуда мне знать? — Кишкентай разозлился: что за глупые вопросы?

Злобник обнял колени ручками-хворостинками и часто заморгал. Внезапно дворф вспомнил, что бубнил учитель: Эпоха Зла, Эпоха Рабства, Эпоха Освобождения и Счастливая Эра. Точно, значит...

— Вы нас создали, что бы мы были рабами, а мы не захотели быть рабами, и тогда вы решили нас уничтожить! — радостно вскричал он.

Невозможные глаза глядели на него озадачено.

— Я ничего не знаю, — расстроено признался злобник, — я помню, что была больна и... А теперь меня убьют?

Ну, конечно, убьют. Странный вопрос. Не оставят же вот так запросто злобника жить? Чтобы он взял и расплодился? Нет уж, спасибо! Хватило нам Эпох Зла и Рабства. Довольно вы попили нашей крови! Можно было бы, конечно, погрузить злобника обратно в вечный сон, но... знания о гибернации были утрачены.

Внезапно Кишкентаю стало холодно. Получается, что включив свет, он не только разбудил злобника, но и убил его? Ему стало не по себе. До сих пор он ещё никого не убивал.

— Я тебя спрячу, — неожиданно для себя прохрипел он.

ПРИМЕЧАНИЯ переводчика для любознательных:

*Кишкентай (татар) — Маленький

*Айдахар (татар.) — существо навроде дракона, используется дворфами для парового отопления своих пещер.

*Калкам (татар.)- красавица

*Жюкя (татар.)- плакса

*Злобники - ужасные существа, населявшие в Тёмные века планету. Создали дворфов. В результате Освободительной войны были свергнуты и уничтожены. Сохранилось двенадцать живых особей, погружённых в вечный сон в саркофагах Исторического музея.

Глава вторая, в которой вскрываются социальные проблемы бытия

— Аждырбкрдыш! — грязно выругалась Ержурек и со всей силы лупанула кулаком в рогатую морду. Морда вежливо подвинулась и чихнула.

— Ты совсем охренел, рогатый? А если я на тебя дыхну? А? Тебе понравится, да?!

Морда заморгала в недоумении. То ли не понимала, куда конкретно существо в двадцать раз её мельче собирается дышать и, главное, чем, то ли размышляла над бренностью бытия.

— И за что ты свалился на мою голову, горе луковое? — жалобно всхлипнула Ержурек и подула на свежий ожог: — Другие айдахары как айдахары: послушные, нормальные. Лежат себе и дышат в трубы. А ты? Не, куда морду заворотил-то, а?

Ержурек, лучшая из всадниц, горестно взглянула на руку, стремительно покрывающуюся волдырями. Да, прошло детство, как и ни бывало. Не плести ей больше косичек из волос на руках — все волосы в айдахарне обгорели. Да что там косички! Не до жиру, быть бы живу. Руки бы остались целыми, а уж волосы... Да злобники с ними, с волосами. Нехай подавятся.

Ержурек снова взяла скребницу и начала скрести медную чешую айдахара. Вот зачем, скажите, она, золотая медалистка астанасийской школы, выбрала айдахарник? Говорила же ей мама: "Дочка, у тебя чё, мозги сплавились? Ты с утра кактус протухший съела или шо? Какой айдахарник, какие айдахары?!" А она, Ержурек, не послушалась матери. И теперь ей всю жизнь скрести плотную чешую да уворачиваться от пламени из пастей подземных чудищ. А то ещё хвостом зашибут. А что? И такое бывало. Всего годиков десять назад Темён, старшую сестру Калкам, айдахар зашиб насмерть своим медным хвостом.

— У-у, чудище, — пнула она в бок подопечного.

Айдахар запыхтел. Молодой ещё. Хочется ему, понимаешь, резвиться да шалить. И почему именно ей выпал айдахарий жеребенок? Лишь раз в пятьсот лет чудища рожают, и, гляди ж ты, именно ей "повезло".

— Ержурек, пойдешь каменные яблоки есть? Южная пещера обвалилась, новые насыпались. Пока свежие...

Свежее круглое личико подруги, заглянувшей в хлев, лучилось от счастья. Она крутила светлую ручную косичку — густую, будто не на руках, а на ногах выросла.

— Не, лопайте сами, — фыркнула Ержурек.

— Чё ты всё пашешь, да пашешь? Скоро из медной чешуи твоего айдахара золото посыплется, — засмеялась Кинильди и убежала.

Счастливая. Её айдахару в обед восемьсот лет. Лежит себе целыми днями, греет трубы. Ержурек вздохнула и снова замечталась.

Эх, если бы только она была поумнее, когда выбирала после 124-б класса кем стать! Непременно получила бы образование ювелира. Красота! Знай себе — обрабатывай вкусные камешки. У неё бы точно получилось. Школьный учитель ей всегда ставил высший бал за кулинарию. Однажды приготовленный ею браслет подали на завтрак королеве! Вполне вероятно, что Ержурек могла бы со временем стать королевским ювелиром...

И почему так несправедливо устроена жизнь? Низшая каста добывает драгоценности в глубинах гор, высшие — придают им аппетитный вид, а едят самоцветы только избранные. Попробовать бы хоть раз в жизни на вкус изумруд. Ну, или яшму...

— Ержурек, Ержурек! — хрипло прокатилось под низкими сводами.

Наездница вздрогнула, возвращаясь из мечтаний. Отложила скребок в сторону. Айдахар заворочался. Его изумрудные глаза заблестели в предвкушении.

— Здеся я, — зарычала Ержурек, — кто ищет? Кто на завтрак айдахару угодить хочет?

В скальном проеме показались две девочки. Они робко держали друг друга за руки и пританцовывали. Калкам и Жюкя, вроде так зовут одноклассниц младшего брата. Что за злобник принес их?

Ержурек вытерла руки о фартук, заменявший ей волосы, и неспешно, вразвалочку направилась к ним.

— Говорите. Живо и ёмко. Если глупость — скормлю айдахару.

— О, великая Ержурек! Кишкентай...

— .... он злобников оживил...

— ...его надо наказать...

— ... учитель наказал, усы...

— ... остриг, но мало..

— ... ты ведь скормишь его айдахару?

И обе выжидающе уставились на неё.

Ержурек сдвинула к переносице то, что осталось у неё от некогда густых и прекрасных бровей.

— Что за бред вы несёте, бесстыжие?

— Не бред, о, великая, — захныкала та, что пожирнее. Кажется, её зовут Калкам. — Мы тебе первой рассказали. Мы правду рассказали, да. Кишкентая учитель наказал — обрезал усы, а он свет включил, и злобники ожили!

Ержурек растерялась. Усы обрезали? Что ж братец натворил такое? Убил кого? Или, может, на учителя плюнул? Краем уха она услышала, как за спиной завозился айдахар, потягиваясь и тихонько звеня чешуйками. Приглядывается, вечно голодная сволочь.

— Обрезали и обрезали, — фыркнула она: — А то, что злобников оживил — не ко мне вопрос. Это королева пусть решает, что дальше делать. Только отчего-то я не слышу свиста сирен и боевого сбора, а? Давно бы уже тут бойня началась, кабы злобники ожили.

Если б. И она, и её айдахар уже устали протирать брюхом пещеру да отапливать огненным дыханием жилища дворфов. Война — это хорошо. Война — это весело.

Девочки затряслись. Видимо, встретили глазюками гипнотический взгляд айдахара. Хорошо. Жюкя захныкала от ужаса.

— Он прячет их! — выпалила вдруг Калкам.— Он прячет их в Зловонной пещере, я знаю! Я видела, как он шел туда и оглядывался! Кто ж по своей воле пойдёт туда, если не спрятать чего хочет? А?

В Зловонную пещеру не ходили даже добытчики камней, это верно. Ержурек задумалась. Не то, чтобы она поверила Калкам. Бред ведь полнейший про ожившего злобника, согласитесь. Но с другой стороны — дыма без огня не бывает. С чего бы Кишкентаю ходить туда, куда не ходит никто? По какой такой надобности?

— Ступайте домой, — наконец решила она, — и не вздумайте трепать языками: обрежу языки и скормлю айдахару. Сама разберусь.

Девочки побелели, косички их затряслись. Миг — и нет никого в пещере. Быстро.

Ержурек недолго думала. Путь в Зловонную пещеру дальний, времени терять жалко.

— Эй ты, лупоглазый! — зычно крикнула она.

Айдахар опустил к ней клыкастую морду. Наездница ловко запрыгнула меж прямых рогов, схватилась за них и завопила. Чудовище поползло по полу пещеры, вихляя хвостом, затем побежало, миг — и они выскочили в "наружу". А через мгновение где-то там позади неё распахнулись тяжелые грязно-жёлтые крылья, земля содрогнулась, небо упало на них. Айдахар взлетел.

Как же это хорошо — свежий, морозный ветер в лицо. Ержурек зажмурилась. Да плевать, если честно, и на самоцветы, и на тех, кто их ест. Что может быть лучше вот этого полета в ледяных струях, когда земля исчезает, когда горы становятся как куличики в детской песочнице?

ПРИМЕЧАНИЯ переводчика для любознательных:

*Аждырбкрдыш — непереводимая игра слов на дворфском диалекте, не переводится ни на какие другие наречия. Весьма непристойное выражение, непонятно откуда Ержурек его знает.

*Ержурек (татарск.) — смелая, отважная, храбрая (у дворфов все имена имеют значение)

*Айдахар (татарск.) — существо навроде дракона, используется дворфами для парового отопления своих пещер.

*Темён (татарск.) — старшая

*Калкам (татарск.) — красавица

*Кинильди (татарск.) — весёлая

* Жюкя (татарск.) — плакса

*Кишкентай (татарск.) — Маленький

*Злобники — ужасные существа, населявшие в Тёмные века планету. Создали дворфов. В результате Освободительной войны были свергнуты и уничтожены. Сохранилось двенадцать живых особей, погружённых в вечный сон в саркофагах Исторического музея.

Глава третья, в которой Король угощает карамельками

— "В повести "Лаки Старр и океаны Венеры" на Венере имеется огромный океан — тогда его наличие считалось по крайней мере возможным". Ты видишь? Ты видишь, сколько эротики в этом тексте! Нет, ты только вчитайся: на Венере имеется огромный океан... М-м-м!

Его Величество пожамкал пухлыми губами, закатив в экстазе глаза. Собеседник повторил этот жест. Оборванный листок, пропитанный специальным клеем, благодаря которому он не рассыпался вот уже тысячу лет, мирно почивал на бархатной подушке. Это был единственный артефакт, дошедший с Эпохи Зла, не считая музейных саркофагов с дремлющими в них злобниками. Королевские археологи бились над разгадкой текста вот уже не одну сотню лет с тех пор как Акымак Магниебородый, сотрясаясь каждой волосинкой своей бороды, вытащил из руин полуистлевший лист.

— В повести… океаны Венеры... Как же прекрасно, как изумительно и тактично намекает древний поэт на девичью невинность. О нет, он не пишет прямо, он избирает для этого экивоки и образные выражения, непонятные грубым невеждам. "Повесть" это, можно не сомневаться, на древнем наречии — "пояс". Пояс Венеры, то есть женщины. Тот самый, который по обычаю расстегивает муж, когда остается наедине с женой после свадьбы... Ох и шалунишка этот древний поэт!

Сардельками пальцев король взял из фарфоровой вазы конфету из лазурита в золотой фольге, развернул её, съел сначала камешек, а затем фольгу и снова театрально взмахнул рукой.

— А как изящно выделил он загогулинами Женщину и её Мужа с древними непонятными именами Лаки и Старр... Оставил их наедине друг с другом среди остальных буковок текста, таким образом намекнув на первую брачную ночь. "Огромный океан на Венере", разумеется, океан женских слез, которые проливает девица на брачном пире. И снова: воздушно и тонко "считалось... возможным". И даже ядовито, да-да. Кто же видел плачущую дворфийку? А? Не в наши времена, ох, далеко не в наши!

Ему взгрустнулось. Он вдруг вспомнил, как полсотни лет назад на выпускном балу астанасийской школы увидел золотую медалистку, выпускницу Ержурек. Бочкообразная, лохмобровая, с золотистыми косичками, свисающими из прорезей рукавов, она неуклюже топталась с двумя кирками в традиционном танце выпускниц. Глазки-колючки, почти утонувшие в жирных щечках, горели будто угли под наковальней. Эх. Никогда ни до, ни после Его Величество не видел такой красавицы. И что? Ушла в айдахарник!

Потом он не раз видел ту, из-за которой единственный раз в жизни едва не поссорился с матерью. На айдахарских парадах она была лучшей из наездниц. Алый плащ, расшитый золотом, малое электрическое копье для понукания айдахара — мечта многих девушек. Но — какой ценой?! Величество горестно вздохнул. Пышные формы красавицы от физических нагрузок растаяли, как жир на сковороде. Золотые волосы обгорели начисто, кожа покраснела. Без слёз не взглянешь. Недаром айдахарницы испокон веков бреют головы. И что манит девушек к чудовищам-айдахарам? "...на Венере имеется огромный океан..." — прошептал он в сладкой горечи. Вот уж лучше и не скажешь, чем древний поэт.

Внезапно дверь распахнулась, полы затряслись под грузными шагами и в покои вошла Королева. Её лоснящееся от жира лицо было сурово.

— Сын мой, какого злобника ты киснешь в одиночестве? — прорычала она. — Снова бумажки мараешь?

Король вздрогнул. Его отражение в зеркале тоже засуетилось.

— Матушка, как почивали?

— Скверно, — рявкнула Королева и швырнула со стола фарфоровую вазу.

Бзинь — ваза разбилась. Король затрепетал.

— Когда был жив твой отец, бездельник Жалкаул Пятьдесят Второй, чтоб его труп айдахары сожрали, всё было так, как должно было быть! Дворфы работали, камни добывали — с мой кулак. А сейчас что? Вот что это, а? Руки бы вырвать у того, кто осмелился такую шелупень собрать для королевского стола, и вставить туда, откуда у него эти руки растут!

— Но, Матушка... — пролепетал Жалкаул Петьдесят Третий, пряча дрожащие руки в бороду.

— Негодяи! Довели страну! До чего довели страну, ироды! — завопила королева, и стёкла в окнах покоев осыпались мелкими осколками.

Она упала в каменное кресло. Кресло застонало.

— А я говорила Жалкаулу. Не тебе, отцу твоему. Да и тебе, впрочем, говорила: в ежовых руках их держать надо, в ежовых!

— Матушка, но я...

— Да заткнись ты!

Но она уже отбушевала. Ярость, плеснув, улеглась.

— Пока ты дурака тут валяешь, там злобники проснулись, — по-деловому холодно сообщила королева.

— Как?! — вскричал Король. — Вы шутите, Матушка?

Злобники спали не одну сотню лет, их тела хранились в саркофагах в Музее истории. Невозможно, немыслимо даже вообразить что кто-то из них может проснуться.

— Я когда-нибудь шучу? — глаза совершенно скрылись в грозных бровях.

— Простите, Матушка, я не хотел Вас оскорбить... но... Но что же теперь с нами будет? — прошептал Король.

— Конец всему. Апокалипсис, — изрекла Королева зловеще.

— Но, как же это...

— Мелкий мерзавец, один из учеников, по имени Кишкентай включил свет во время школьной экскурсии. Скорее всего, он сектант или террорист из Неприсоединившихся дворфов. Стражники уже посланы. Думаю, он всё расскажет на дыбе. А может и нет, может, дыбы будет недостаточно, — мечтательно добавила она. — У него есть сестра: айдахарница Ержурек. Я уже велела схватить её. Думаю, она заодно с братцем.

Король задрожал. Королева-Мать не скрывала злорадства, и он понимал: даже если Ержурек ни в чем не виновата, её сделают виновной во всем. Пытки, муки и казнь, жестокостью превосходящая все доселе виданные казни, ждут отважную наездницу. Королева не простила девушке того, что много лет назад из-за Ержурек сын осмелился спорить с ней.

Ему захотелось закричать, выхватить ритуальный кинжал из ножен и вонзить ей прямо в пышную грудь. Или позвать стражников и велеть заключить вдову под стражу. Ну или хотя бы ответить достойно: "Матушка, Вы неправы", — но он лишь жалко улыбнулся и проблеял:

— Да, коне-ечно, Матушка. Не желаете ли нефритовую карамельку?

ПРИМЕЧАНИЯ переводчика для любознательных:

*"В повести "Лаки Старр и океаны Венеры" — здесь и далее Король заблуждается. Это слова Айзека Азимова, человеческого фантаста из предисловия к одной из его книг.

*Злобники — ужасные существа, населявшие в Тёмные века планету. Создали дворфов. В результате Освободительной войны были свергнуты и уничтожены. Сохранилось двенадцать живых особей, погружённых в вечный сон в саркофагах Исторического музея.

*Акымак (татарск.) — глупец

*Ержурек (татарск.) — смелая, отважная, храбрая (у дворфов все имена имеют значение)

*Айдахар - существо навроде дракона, используется дворфами для парового отопления своих пещер. Он выдыхает пламя.

*Жалкаул (татарск.) — лентяй

*Кишкентай – Маленький

Глава четвёртая, в которой мы встретим Ужасного Врага

В пещере было темно. В пещере было тихо. В пещере воняло так, будто все кошки округи выбрали это место для блевательных процедур. Женя сидела, обняв свои колени и дрожа. Ей было страшно. И холодно. А еще хотелось есть, до спазмов в желудке, из-за чего тошнота подкатывала к горлу, и девочка боялась присоединиться к мифическим кошкам.

А, может быть, тошнило совсем и не от голода, а от мыслей, что с момента, как её обнимали ласковые мамины руки, прошло около тысячи лет. "Около" – потому, что Кишкентай, парень, который её разбудил и привел сюда, почти совершенно не знал историю своего мира и плавал в датах, как щепка в горном ручье: суетливо и бессвязно.

Ясно было лишь одно: все люди погибли в войне с дворфами, осталось лишь двенадцать человек, беспробудно спящих в специализированных саркофагах. Уже одиннадцать, так как она, Женя, проснулась.

Слёзы стыли на ресницах. Есть ли среди них мама? Та ужасная болезнь, смогли ли её вылечить, или… А… папа, что с ним? Женя помнила только, что он, прощаясь с ней, сказал, что улетит на Космическом корабле. Воспоминания ворочались тяжело, как булыжники, которые ей притащил Кишкентай на завтрак. Она провела рукой по шершавой поверхности осколка камня. Честно говоря, девочка решила было, что странный парень издевается над ней, но мальчик на её глазах съел кусок камня, да ещё и похрустел аппетитно.

Неожиданно по глазам резанул свет. Он был робок и тускл, но после долгих часов пребывания в темноте, Жене показалось, что в пещеру заглянуло солнце. Она закрыла руками глаза. Под низкими свободами гулко загрохотали шаги. Кто-то шёл, и кто-то явно недружелюбный. Женя юркнула за сталагмит, похожий на гнома, застывшего с молотом в руке.

Когда глаза немного привыкли, она поняла, что то, что показалось ей солнечным светом, было отблесками то ли костра, то ли факелов, и оно приближалось. Это явно был не Кишкентай, а значит... Женя попыталась слиться с камнем и в то же время не потерять из виду врага. А уж в том, что это не был друг, девочка была уверена.

Внезапно из узкого коридорного лаза вырвался карлик, весь будто закутанный в язык пламени. Женя моргнула и поняла, что "пламенем" оказался яркий плащ, трепыхавшийся от порывистых движений низкорослика. Человечек был чуть выше её пояса, а вот в плечах — в два раза шире. Одет в полотняную рубаху и штаны, сверху — медные пластины доспехов. В левой руке он сжимал странный металлический посох, вокруг которого искрили вспышки электричества. Однако, у воинственного малыша не было ни факела, ни фонарика. Откуда же тогда этот свет, бликующий на его лысой голове и безбровом лице?

Меж тем, свет усилился, и вскоре тени задёргались на стенах, будто куклы в фантастическом фильме ужасов. В пещере ощутимо потеплело.

— Выходи, — прорычал карлик, — мы чуем твою тёплую плоть.

После этого приглашения Женя, разумеется, потеряла последнюю решимость показаться гостю на глаза. Она затаила дыхание и зажмурилась. Для надёжности.

* * *

Ержурек под страхом смерти никому бы не призналась, что испытывает ужас на грани паники. Она, властительница айдахарьих дум, и какой-то жалкий злобник! Но где-то внутри — в сердце что ли? — плескался первобытный страх из детских легенд. Ещё бы, столько столетий детей пугали, что за непослушание их сожрет злобник и выплюнет косточки в кратер вулкана.

Она повыше подняла электрическое копьё и увидела в неверном свете пламени своего айдахара невообразимо огромную, просто чудовищную тень, падавшую из-за одного из сталагмитов.

— Выходи, — прорычала она, — мы чуем твою твою тёплую плоть.

В реальности, почувствовать запахи в этой вонище было невозможно даже айдахару с его супер тонким обонянием, но именно так общались между собой злобники — Ержурек хорошо помнила это из рассказов бабушки.

Враг молчал.

Наездница знала, что лучший способ преодолеть страх — броситься в него с головой. Например, если вы боитесь высоты — прыгните в самую глубокую штольню. Другой вопрос, останетесь ли вы живы. Но если и погибнете, то с чувством глубокого удовлетворения своей отвагой.

"Что он задумал?" — лихорадочно соображала Ержурек, с трудом удерживаясь, чтобы не заорать. Ужас сгущался под каменными сводами. Казалось, злобник может броситься на неё из любого угла. И вдруг отблески айдахарьего огня погасли. Злобник напал на её айдахара? Неужели такое возможно? Вопль ужаса сорвался с губ девушки.

* * *

Страшный крик сотряс пещеру, песок заструился с потолка. Женя распахнула глаза, затем протёрла их. Нет, так и есть: свет исчез. Осталось лишь электрическое мерцание посоха.

— Мамочка, — прошептала девочка дрожащими губами: — это сон, сон. Я продолжаю спать... Пожалуйста, можно это будет сон?

Она встала на колени и начала молиться, снова закрыв глаза и раскачиваясь от ужаса.

* * *

Королева скучающе грызла горный хрусталь — придворный лекарь прописал ей хрустальную диету от прыщей. Придворные дамы бесшумно двигали спицами. Дворец погрузился в зловещую тишину. Вдруг двери в тронный зал приоткрылись, и в них просунулся длинный нос Первого Советника. Как обычно, он замер в ожидании.

— Схватили? — нетерпеливо рявкнула Королева.

Тогда Советник просочился весь: сначала нос полностью, затем брюшко, а потом уже и всё остальное. Он нижайше поклонился и льстиво залебезил:

— Ваше Величество, моя Прекраснейшая Королева, их везут. Схватили тёпленькими, — хихикнул почтительно: — заговор, почитай, раскрыт: наездницу застали в компании злобника, так что теперь ей не отвертеться. Что может быть очевидней их сговора против Вашей короны? Позвольте ручку-с!

Королева довольно крякнула.

— Что ж, вели палачу приготовить инструменты. И пусть захватит "Напольный Справочник Пыток". Я лично буду присутствовать на допросе.

Советник отлобызал пальцы Её Величества, ещё раз низко поклонился и вышмыгнул за дверь, не забыв её аккуратно прикрыть.

Королева откинулась на спинку кресла и мечтательно улыбнулась, вспоминая самые изуверские и жестокие рецепты из Справочника Палача. О, мерзкая девчонка Ежре... Ежру... Как там её... Да, не важно уже. Из пыточной никто ещё не выходил, помня собственное имя. Надо будет велеть королю присутствовать при допросе его былой возлюбленной. Для смирения.

И она велела придворным дамам подать ей парадное облачение.

ПРИМЕЧАНИЯ переводчика для любознательных:

* Кишкентай (татарск.) — Маленький (у дворфов все имена имеют значение)

* ... как булыжники... — как ни странно, люди не едят камни.

*Ержурек (татарск.) — Смелая, Отважная, Храбрая

*Айдахар — существо навроде дракона, используется дворфами для парового отопления своих пещер. Он выдыхает пламя.

* Злобники — ужасные существа, населявшие планету в Тёмные века. Создали дворфов. В результате Освободительной войны были свергнуты и уничтожены. Сохранилось двенадцать живых особей, погружённых в вечный сон в саркофагах Исторического музея.

Глава пятая, в которой много воды и огня

Солнце садилось за горы. Море лизало берег, как собака лижет руку хозяина: истово и преданно. Женька в белом муслиновом платье взбиралась на взморье. Платье парусило и хлопало. Содранные о камни коленки уже перестало саднить. Она торопилась: кажется, собирался дождь: небо всё сморщилось от туч.

На скале, далеко врезавшейся в холодные воды, стояла женщина в чёрной шали и неотрывно смотрела в море. Женя поёжилась. Несмотря на то, что Чёрная вдова, как местные прозвали несчастную, казалось, уже срослась с этим берегом, девочка всегда старалась суеверно отвести взгляд в сторону. Угрюмая фигура пугала её.

— Почему она не уходит? — спросила Женька как-то у матери, собирающей сети.

Та разогнулась, вытерла со лба едкий пот тыльной стороной ладони.

— Ждёт мужа, который не вернулся из полёта.

— Так ведь он давно погиб, — простодушно изумилась Женька, — зачем ждать, если понятно, что он не вернётся никогда?

Мать вздохнула:

— Сердце никогда не может до конца смириться с потерей. Кто-то, зажав рукой раны и стиснув зубы, движется вперёд шаг за шагом, а кто-то теряет рассудок, не в силах принять случившееся.

Женя испуганно раскрыла глаза. Как же это страшно: потерять рассудок и стоять всю жизнь на берегу, кутаясь в чёрную шаль. Мать коснулась тёплой рукой её волос.

— Всегда жалей того, кто не смог, дочка. Всегда помогай тому, кто пытается выкарабкаться. И никогда, слышишь, никогда не сдавайся. Помни: ты — не одна.

Хлопает чёрная шаль Вдовы. Женьке и страшно, и жалко. Ей хочется сказать, что сумасшествие — не выход, что жизнь — прекрасна. Она касается рукой чёрного рукава, и женщина оборачивается.

— С-смерть, — шипит она, и губы обнажают кривые длинные зубы в злобной ухмылке, — с-смерть. Горе и страдания. Ты готова к этому, девочка?

Вместо глаз у нее — дыры, вместо лица — череп.

Женя вскрикивает, отшатывается, нога её скользит по камню, и девочка срывается в море, нелепо взмахнув руками.

…мама любила... любит одевать голубое платье с белым отложным воротником, а волосы укладывает тяжелым венцом на голове. Её руки пахнут луком и яблоками. Они мягкие и теплые…

Женя погружается в море. Оно тёплое и ласковое, как парное молоко. Как мамины руки... Оно баюкает, и шепчет, смеясь:

— Ёженька, девонька моя...

Жене не хочется выныривать из тёплого моря. Она погружается всё глубже и глубже. Там, на дне — она знает — ждёт мама. Улыбается и волнуясь поправляет выбившиеся из-под платка пшеничные волосы. А рядом с ней стоит отец. Высокий, широкоплечий, как все в их роду, светловолосый. Он только что закончил выстругивать деревянный кораблик и стоит, опершись о верстак. Черты отцовского лица немного стёрлись из Женькиной памяти, но она помнит запах его рук: аромат крепкого кофе и свежей древесной стружки.

На сердце нисходит покой. Скоро она будет с ними...

— И никогда, слышишь, никогда не сдавайся! — внезапно прямо в уши кричит мать. Голос её полон боли и тревоги.

Чёрная шаль хлопает и хлопает на ветру, будто ворона — крыльями.

* * *

Девочка слизнула с губ солёную воду и открыла глаза. Но нет, это было не море. Это пот стекал с её лба. Прикованные к стене руки ужасно затекли. С колен по икрам струилась тёплая кровь. В глазах всё расплывалось, превращаясь в цветные пятна. "Мама..." — прошептала Женя беззвучно. А ведь она могла бы остаться с родителями навсегда...Там, на ласковом дне...

"Безумие. Вот она, доступная всем существам без исключения, магия, — с грустью подумала Женя, продираясь сквозь осколки мельтешащих воспоминаний: — стоит только сойти с ума и больше нет ни смерти, ни страданий. Чем не волшебство?"

Но надо жить. Надо бороться. Надо куда-то идти. Непременно... Но — куда?

— Очнулась-таки, — раздался злобный скрежет, — не сдохла.

Чехарда разноцветных кругов в глазах потускнела, и Женя увидела грузную карлицу, разряженную, словно попугай ара. Из разрезов пышных рукавов свисали разноцветные косички, переливавшиеся бисером. Маленькие глазки смотрели с торжествующей ненавистью. На голове жирным золотом отсвечивала корона.

— Небось, думала умереть, гадина? — Королева ткнула пленницу посохом.

Измученное тело будто насквозь пронзило острой болью. Женя слабо застонала.

— А ты, уродина, признавайся живо в своих коварных планах. Хотела свергнуть Короля, а? Что молчишь, бесстыжая? Ещё огоньку хочешь?

Девочка с трудом перевела взгляд влево и увидела еще одну жертву, к которой и обращалась мучительница. Та самая бритоголовая карлица, которая так напугала её в пещере. Она тоже висела на цепях и выглядела просто ужасно. Буро-красное от крови тело уродовали страшные раны, одна рука явно было сломана. И, тем не менее, воинственная карлица стояла на собственных ногах, гордо подняв голову.

— Что молчишь, тварь?! Отвечай.

Бритоголовая сплюнула.

— Если вы сами всё уже наперёд придумали, смысл мне что-то говорить?

— Ах ты, Аждырбкрдыш! Пала-а-ач! Тащи железо, да погорячее!

— Дурак, оно красное, а нужно белое, — расхохоталась "жертва": — кто тебя, такого неумеху, взял в палачи?

— Ты слышал? — завизжала попугаистая дама: — Сделай хоть что-нибудь! Если эта мерзавка не упадет на колени и не зарыдает о пощаде, ты сам окажешься на её месте.

... чёрная шаль. Вдова. С губ Жени сорвался беззвучный крик. Её сумасшедшие видения снова обрели реальность. Нечто чёрное и огромное надвинулось на них из угла...

— Ты — дура? — поинтересовалась бритоголовая, с трудом двигая разбитыми губами и через слово сплёвывая пузырящуюся кровь: — Ты всерьёз считаешь, что железо горячее, чем пламя из пасти айдахара?

... нет, это была не Вдова. Нечто оказалось верзилой в черных одеждах, которые воспалённое сознание девочки приняло за шаль. Совершенно седые волосы жалкими белесыми сосулькам липли ко лбу. С рыхлого лица смотрели мутные глаза идиота. Такой даже и не поймет, что причиняет боль другому живому существу.

Лицо мучительницы покрылось бурыми пятнами.

— Отрежь мне её пальцы по одному! Самой тупой пилой режь!

... что-то неуловимо знакомое почудилось Жене в одутловатом лице Королевского палача, в голубых потухших глазах, в том жесте, с которым верзила аккуратно поставил у камина с огнём щипцы с раскалённым до красна железом. Изувеченные пальцы с профессиональной нежностью взялись за тупую пилу.

Подождите... Нет, не может быть...

— Папа! — пронзительно закричала Женя, теряя сознание.

Тьма сомкнулась над ней, и девочка не видела, как внезапно стена темницы содрогнулась и разлетелась вдребезги, а в образовавшуюся дыру хлынуло пламя, заливая всё вокруг смертоносным газом. Как тонко и жалобно заблеяла Королева, прячась за тупо хихикающего Палача. Как Бритоголовая протянула руки прямо в огонь и закричала:

— Коян, айдахар мой! Иди ко мне, ласточка!

Солнце село и мир погрузился во тьму.

***

Айдахары в айдахарне жадно жрали телятину, разрывая её на куски. Камнееды вкуснее, но…

Старый дракон, насытившись и развалившись, рассуждал вслух.

— Вы думаете, что айдахары не способны любить? Зря. Расскажу вам, друзья, одну историю...

... Однажды, молодой айдахар ждал свою наездницу у входа в пещеру. Он привычно раскрыл пасть и пламя, бурлящее в ней, освещало камнеедке мрак. Внезапно будто молнией ужалило его в бок, и дракон стрелой взвился в дождевые тучи. Он носился меж водяных масс с громким обиженным рёвом, а когда вернулся, то обнаружил, что камнеедки нигде нет.

Как всем известно, у айдахаров лишь три слабости: электрический ток, лень и пожрать. Многие камнееды думают, что летающие ящеры не умеют разговаривать. Это не так, просто драконы слишком ленивы, чтобы говорить. Когда камнееды догадались «приручить» их, айдахары, недолго думая, с радостью «приручились». Теперь можно было валяться целыми днями и горячо дышать в трубы отопления, а за это айдахар получал свежее мясо, уход и пещерный уют.

Испугавшись, молодой айдахар полетел в привычное ему стойло, лёг среди сородичей и стал терпеливо дышать в трубы. Внезапно в пещеру вбежал маленький камнеед с обрезанными усами.

— Ты бросил мою сестру в беде! – рыдал он. – Королева убьёт её. Тогда сожри и меня!

И камнеед подскочил к самой драконьей пасти, думая, что умрёт. Но Айдахар осторожно взял малыша в лапу и полетел к королевскому замку.

Он долго кружил вокруг, не понимая, где его наездница. Вдруг вблизи одной из острых башен его сверхнюх «услышал» камнеедку. Однако к родному запаху примешивался ещё один: боль. Жуткая боль.

Айдахар взревел и ударил головой в стену. Ничто не может противостоять мощи драконов! Пламя ярости вырвалось из его груди.

— Коян, айдахар мой! Иди ко мне, ласточка! – радостно услышал он любимый голос…

— Да врёшь поди, — лениво ответил один из сотрапезников старого айдахара. – Сказки это всё.

***

ПРИМЕЧАНИЯ переводчика для любознательных:

* ... в белом муслиновом платье ... — читатель понимает, что намек на саван, да?

*… голубое платье с белым отложным воротником — намек на небеса очевиден же, да?

*... та самая бритоголовая карлица... — дворфы значительно уступают людям в росте, поэтому Жене все дворфы кажутся карликами.

* Аждырбкрдыш — непереводимая игра слов на дворфском диалекте, не переводится ни на какие другие наречия. Весьма непристойное выражение, непонятно откуда Королева его знает.

* Дракон — то же, что айдахар. Айдахары используются дворфами для парового отопления своих пещер. Они выдыхает пламя.

* Коян — Зайка

Глава шестая, в которой будет много слёз

День догорал. По склонам гор бежали огненные сполохи заката. В селении ночь уже опустилась на дома, огни погасли, собаки спали. И лишь в одном окошке горела свеча. Здесь ждали и надеялись.

О, Мейримди умела ждать лучше, чем кто-либо в селении. А может быть, не только в селении, но во всём Дворфстане. Она могла ждать долго-долго и верно-верно.

После смерти мамы, они жили вдвоем с отцом. Маму девочка почти не помнила. Перед смертью та сжала руку дочери и прошептала: "Оставляю папу на тебя... Его надо любить и жалеть... Он — великий дворф, и скоро все об этом узнают. Береги его". И Мейримди жалела. И любила.

Вечером дня, когда умерла её мать, отец домой не пришёл. Сначала Мейримди, испуганная, голодная долго плакала, но потом поняла: папа просто очень переживает, нельзя на него обижаться. Кое-как она нашла в погребе луковку. Теперь нужно было растопить печь. Мейримди забила её дровами под завязку и долго возилась с кремнями, чтобы высечь огонь.

Пропели вторые петухи, когда у пламени, наконец, появился аппетит, и дрова затрещали. Но вместе с пламенем в дом пополз чёрный, едкий дым. У мамы печка никогда не дымила. Мейримди испугалась и вытащила горящие дрова в снег. Затем она прочистила всю печь, вытащила золу на огород и снова попробовала разжечь пламя. Результат был тот же...

На второй день отец вернулся. Он сполз по косяку и, пьяно рыдая, долго рассказывал Мейримди, что скоро всё изменится. Девочка не очень хорошо понимала его. Она дрожащей рукой протянула сбережённую луковицу отцу. Больше из еды в доме ничего не было.

— Что это за дрянь?

— Луковица... Папочка, у нас больше ничего нет! А печка...

— Какая гадость! Ты теперь старшая женщина в доме, что ты делала весь день? В куклы играла? Лентяйка! — разозлился он и, отшвырнув бедную луковицу, добавил с упреком: — Так-то ты любишь папочку?

Мейримди зарыдала.

Соседка изумилась, увидев на пороге маленькую, красную, дрожащую девочку. А выслушав её всхлипывания, пришла в негодование и поспешила на помощь. Оказалось, что печь нельзя забивать дровами доверху, а заслонку на трубе нужно открывать. И Мейримди, слушая, как радостно зашкворчала на плите сковорода, наполненная луком, нефтяным салом и опаловыми яйцами, была очень благодарна доброй дворфине. Но...

— Вставай, пьянчуга, — соседка затрясла храпящего мужика, — у тебя дитё голодное! Ты сам должен был печь растопить! А грязища-то... А ну-ка вставай!

— Не смейте! — пропищала девочка, схватив соседку за подол: — Не смейте трогать моего папочку, вы, мерзкая, ужасная женщина!..

Так они и стали жить вдвоём. Отец лечил своё горе в кабаке, Мейримди хлопотала по хозяйству. Она рано научилась готовить, стирать, убирать за скотиной.

Прошли годы, её ровесницы, заплетая косички на руках и украшая себя драгоценностями перед зеркалом, убегали водить хороводы, звонко хихикая, а Мейримди торопилась с работы домой. Перешивая и заштопывая в очередной раз своё единственное платье, она только мечтала украсить косички хотя бы малюсеньким изумрудиком.

Дома её ждала или тишина, или ворчание всегда и всем недовольного отца.

— Ты ходишь, как мужик, — шипел он, — того и гляди, дом развалится!

— А вот твоя мать всегда кормила меня мраморным мясом, а ты — неумеха. Почему в доме нет мяса?

— У меня рукава грязные, а тебе дела нет! И кто тебя такую грязнулю возьмёт замуж?

Мейримди бежала на рынок и на последние деньги покупала небольшой кусочек мяса для отца. Она вставала ещё раньше и уходила на штольни, чтобы заработать деньги. А после работы, ночью, шла на берег горной речки, чтобы дочиста отстирать одежду папочки.

О, Мейримди умела любить, как никто другой.

Однажды она поскользнулась на мокрых камнях и упала в ледяную воду. С берега раздался истошный крик:

— Утопла! Дворфы добрые, утопла девчонка!

"Это обо мне, я утопла!" — испугалась девушка и отчаянно заколотила по воде руками и ногами, но платье, намокнув, тяжело потащило её под камни. "Конец, — поняла Мейримди. — А как же ... папа?" Но в момент, когда сознание её гасло, твёрдая рука, ухватив за косы, повлекла её вверх.

Так она познакомилась с Бактызом. Он был высок, плечист и красив. И работал ювелиром, а не в штольне. По вечерам, когда отец засыпал, Мейримди бегала к каменной берёзе, у которой её ждал Бактыз.

Вскоре отец заметил, что дочь изменилась. Она больше не ходила в обносках. На красивом зелёном шерстяном платье красовался белый вышитый фартук, косички были переплетены бисером, а ножки, обутые в мягкие кожаные тапочки, ходили по дощатому полу пританцовывая. На столе поселилось мясо и разные вкусности.

— Ты там того... честь не продала? — поинтересовался отец, вытащив из-под подушки бутылку горькой.

— Нет, папочка, я...

— Не продешеви, — захихикал он, а затем пригорюнился: — переедешь к мужу, а я останусь один...

— Нет, нет, я никогда не брошу тебя! — Мейримди испуганно упала к его ногам и прижалась головой к руке отца.

— Ну-ну...

Ветер трепал березовые косы. Небо собиралось заплакать.

— Почему, почему ты этого не видишь? — Бактыз сжимал и разжимал кулаки: — Зачем тебе этот паразит? Поедем со мной, Мейримди! Мы будем счастливы.

— Баки... ты не понимаешь! Смерть мамы подкосила его! Он великий инженер, он очень талантлив...

— Может быть, в своё время он и был перспективен, но разве это имеет какое-то значение? Ты не видишь, что он просто паразитирует на тебе, выжимая из тебя все соки?

— Неправда! Он меня любит! Он просто очень тонко чувствует, он не смог пережить смерть мамы...

— Сто шесть лет прошло, Эйри! Сто шесть лет!

— Ну и что? Любовь не умирает!

Бактыз вздохнул и внезапно успокоился.

— Я не потерплю дома пьяного нахлебника, унижающего мою жену, — тихо сказал он: — выбирай: он или я.

Вернувшись домой, Мейримди устало сползла по косяку и села на пороге. Отец спал. Его одутловатое лицо было по-детски беззащитным. "Никогда не оставлю тебя," — нежно подумала девушка и поправила на отце байковое одеяло.

Больше они с Бактызом не встречались. А спустя два года молодой ювелир погиб: в день, когда он спустился в штольню, чтобы проверить качество редкого агата, произошел обвал. После похорон почерневшая от горя Мейримди едва доползла домой. Она вся дрожала.

— Папочка, так холодно, — проклацала зубами девушка, — я немного полежу, а потом приготовлю обед...

Когда она очнулась, то с трудом сползла с постели, упала на пол и заплакала слезами слабости. Отца не было. Мейримди, цепляясь за стену, тяжело поднялась. По дому гулял ветер. Еды не было, печь была не топлена уже несколько дней.

Отец вернулся вечером следующего дня. Его ноги с трудом удерживали тело. Дворф находился в том редком душевном настроении, когда дочери перепадало от него немного нежности и ласки.

— Чего у нас на ужин, дочка? — пролепетал он. — Ты уж потерпи, родная, скоро всё изменится...

— Еды нет, — странным голосом ответила Мейримди.

— Ах ты... стерва! Что ты делала весь день?! — заорал отец, и, размахнувшись, влепил ей затрещину.

"Стерва" ответила крепким ударом в челюсть. Он упал и удивленно захлопал глазами:

— Ты... ты ударила меня?! Мама бы никогда... — и заплакал.

— Мама умерла. А ты слушай меня внимательно. Отныне никогда больше ты на меня не поднимаешь руку, понял? Есть будешь то, что заработал сам.

— Ты не любишь меня! — пьяные слезы обильно струились из глаз.

— Не люблю, — призналась Мейримди.

Прошло десять лет. Мейримди, унаследовавшая по завещанию Бактыза часть его немалого состояния, стала ювелиром. Однажды стареющий Жалкаул Пятьдесят Второй, Король Дворфстана, обратил внимание на мудрую статную красавицу, и, к удивлению всего селения, недавняя Золушка стала королевой. Гуляли всей деревней, гадали: что изменится теперь для сельчан.

Не изменилось ничего. Не простила Королева невиновным своего детского позора и унижения. Вычеркнула из памяти. И вскоре односельчане перестали ждать королевских милостей.

А вот отец ждал. После неожиданного бунта дочери, он бросил пить и начал работать на штольне камнерубом. Закончив работу, бежал домой, чисто мылся, расчесывал бороду и допоздна ждал, когда за ним прилетят королевские айдахары.

— Вот увидите, она скоро за мной пришлёт! — рассказывал он сельчанам. — Моя дочка — королева! Ха! Простой ювелир хотел жениться! Да мы не такие, мы — птицы высокого полета!

Он хватал сотоварищей по работе за рукава и снова и снова рассказывал, как заживет теперь в королевском замке. Прежние собутыльники звали в кабак, он — смеялся.

— Не-ет, прежнее всё в прошлом. Пришлёт дочка за мной наездниц, а я в кабаке? Нет уж! Вот потом отпируем, это да.

И бежал домой — мыться и расчесывать бороду. Затем надевал чистую рубаху, зажигал свечу и — ждал.

День догорал. По склонам гор бежали огненные сполохи заката. В селении уже опустилась ночь, огни погасли, собаки спали. И лишь в одном окошке горела свеча. Здесь ждали и надеялись.

ПРИМЕЧАНИЯ переводчика для любознательных:

* Мейримди (татарск.) — добрая

*...луковку — щебень, еда бедных дворфов. Как правило, бедняки готовят луковый суп с камнями.

*...заплетая косички на руках... — девушки дворфов любят заплетать длинные волосы на руках и ногах в косички. Богатые переплетают их драгоценным бисером.

*...мясом — дворфы в селах так называют мрамор.

* Бактыз (татарск.) — несчастный

* Айдахар — то же, что дракон. Используется дворфами для парового отопления своих пещер. Он выдыхает пламя. Ездить на них и дрессировать айдахаров могут только женщины.

Глава седьмая, в которой открываются некоторые тайны

Женя сидела на высоком кресле, сгорбившись и закрыв лицо руками. Плечи её вздрагивали. Дворф с ужасом понял, что подозрительные звуки производила она. Он долго-долго в панике смотрел на неё , а затем неуклюже обнял и притянул к себе...

... Они долго брели по каменистым тропам, с трудом минуя пропасти и ущелья. Айдахар шёл за ними, груженный самодельным палантином. Смешно, конечно, брести пешком, сбивая ноги в кровь, когда рядом с тобой идёт огромный крылатый айдахар. Но Ержурек в беспамятстве валялась в палантине, а кроме неё никто не решился бы даже коснуться медной чешуи. Правда однажды, когда узкий путь преградил бурный горный проток, дракон лёг поперёк русла, и ребята, замирая от ужаса, перебрали на другой берег прямо по хребту айдахара.

Кишкентай не знал, куда они идут. Ясно было лишь одно: им нельзя возвращаться домой. Когда-то он слышал, что где-то там, на севере, живут эльфы. Никто не видел ни одного эльфа вживую, кто-то считал их сказочными персонажами, но если никто в тебя не верит, это же не значит, что тебя — нет, верно? И мальчик упорно шёл, выверяя путь по солнцу. В любом случае — больше идти им было некуда.

В ближайшем же селении дворф смог подслушать, что королева выжила после нападения айдахара на башню, и нападавшие объявлены изменниками. И если срезанные усы еще можно было бы как-то подклеить, злобника одеть во что-нибудь мешковатое, то куда спрятать айдахара? Пришлось выбирать безлюдные тропы. Благо камней, пусть даже это был обычный щебень, по краям троп было достаточно для пропитания.

Не повезло только Жене. Бледная до синевы, она с трудом брела, покачиваясь от голода и усталости. Кишкентай с жалостью поглядывал на неё, и, в принципе, было уже очевидно, что единственный в этом мире живой злобник скоро перестанет быть таковым.

Внезапно Женя вскрикнула и схватила Кишкентая за руку. Дворф залился краской. Впервые в жизни девочка взяла его за руку. Ну ладно, пусть не девочка, а злобник, но всё равно существо женского пола!

— Может сядешь всё же на хвост айдахара? — грустно спросил он, не зная — придержать ли падающую.

Женя задыхалась, она хваталась за горло, глаза её выпучились. Это безумно некрасиво, когда у девочки такие большие глаза. Кишкентай стыдливо отвел взгляд, вспомнив маленькие буравчики красавицы Калкам. Эх, как там она сейчас? Наверное, презирает его...

— Там... там станция, Кишкентай... Людская станция, понимаешь? — наконец смогла произнести злобник: — То есть, бывшая станция злобников.

Кишкентай затрепетал. Нет, они еще в школе проходили, что все злобники были истреблены в Освободительной войне, но... вдруг... А Женя, как будто вид белых куполов придал ей силы, птицей взлетела вверх по склону. Ну, это Кишкентай, конечно, потом рассказывал, что она взлетела птицей, а на самом деле людская девочка бежала, спотыкаясь, падая, разбивая коленки в кровь, хватаясь руками о корни и ветви терновника и дикой ежевики. Дворф подумал-подумал, и пошел следом. А что ему ещё оставалось делать? Айдахар предпочел остаться снаружи.

Под пластиково-стеклянными сводами было тихо. Здесь царила уютная прохлада. Оборудование станции сохранилось в неприкосновенности. Кишкентай нервно оглядывался. Повсюду мигали разноцветные лампочки. Прямоугольные экраны тускло мерцали. Чем-то всё это напоминало Исторический музей или храм.

Женя, сойдя с ума, с громкими воплями носилась по помещениям и наконец упала в кресло перед белесой коробкой с тёмным плоским прямоугольником. Минут пять она тупо смотрела на него, а затем обернулась с дворфу:

— Кишкентай, если бы ты придумывал пароль, то какой?

— Э-э... смотря для чего. Если для стука в дверь...

— Нет, письменный.

— Ну-у... Я бы просто написал "пароль", — осторожно ответил мальчик.

Женя застучала по странному музыкальному инструменту, лежащему перед экраном и напомнившему Кишкентаю ксилофон. Вот только звук у злобниковского инструмента был неважный. Но дворф деликатно придержал своё мнение при себе.

Прямоугольник вспыхнул и засветился. Оказалось, это была просто картина: пейзаж какого-то побережья с пальмами. Такие обычно изображают в детских книжках. Дворф подошел ближе. Вроде как станция безлюдна. Может быть, им стоит здесь даже остановиться? Ержурек требовался покой. Да и Жене нужно восстановить силы, а в дороге это сделать весьма...

Внезапно картинка исчезла, и в пластиковой рамке появился... Палач. Кишкентай тоненько взвизгнул и бросился к выходу.

— Ну где же тут включается звук? — лихорадочно прошептала совершенно обезумевшая Женя. — А, вот же... балда!

Дворф замер и снова обернулся.

— ... таким образом, проект оказался крайне неудачным. — вполне рассудительно заговорил Палач с картины. Глаза у него, кстати, были синие, и в них не было тупого безумия. — В данный момент аборигены на драконах осаждают станцию. Оружие я приказал не применять. Мы ждём поступления сил от Центра, но не можем быть уверены, что Центр не захвачен камнеедами. По крайней мере, на радиосигнал город не отвечает. Сигнал был продублирован на Землю, но чтобы транслировать происходящие события, не хватит всей энергии планеты. Командованием Опытной Космической Станции было принято решение записать все данные на компьютер. Так же решено сохранить жизнь одиннадцати членам обсерватории, заморозив их в криогенных камерах до прибытия землян. Всего камер будет двенадцать, в одной из них — ребёнок. — Лицо на экране дрогнуло, вдруг закашлялось, но затем продолжило тем же ровным и чётким голосом: — Ребёнка две недели назад, ещё до начала восстания местных племен, я взял к себе на школьную практику. Вкратце о девочке: её зовут Евгения, ей двенадцать лет, и она — моя дочь. Получила ранение ядовитым шипом улышника. Учёные пока не нашли противоядия, способного исцелить от этого специфического яда, и командование приняло решение о заморозке жизнедеятельности и транспортировке ребёнка на Землю.

— Ты — дочь Палача? — ошарашенно спросил Кишкентай, зачарованно взирающий на говорящую картину.

Злобник не ответила. Дворф обернулся к ней и сразу отвернулся, густо покраснев. По щекам Жени катилась вода. Слёзы? Да разве ж девочки тоже плачут?! Это было настолько дико и неприлично, что Кишкентай не знал, куда девать взгляд.

— Я остаюсь единственным не спящим человеком на станции, — продолжал Палач. — Моя задача проконтролировать все процессы погружения в заморозку и сохранения информации. Решение принято мной единолично на правах капитана корабля. А теперь, коллеги, приношу извинение, пару последних минут я хочу посвятить жене и дочери.

Что-то неуловимо изменилось. Голова заговорила совсем другим голосом. Каким-то надломленным и запинающимся, будто виноватым.

— Наташенька, Женя... Простите меня, мои девочки. Я должен был поступить именно так, а не иначе. Если вы сейчас смотрите эту запись, значит, всё произошло по плану. Я погиб, но вы живы. Помните, я люблю вас. Надеюсь, вы вернулись домой. Женя, детка, береги маму. Если она… если она выжила в городе. Прощайте, мои хорошие.

Голова мигнула и замерла неподвижно. Дворф всё пялился на неё надеясь, что голова снова оживет. Он был совершенно околдован магией злобников. А еще говорят, что волшебства на свете нет! Ну вот же оно! Но что за странный звук? Будто кто-то скребется. Мыши? Кишкентай вздрогнул и оглянулся.

Женя сидела на высоком кресле сгорбившись и закрыв лицо руками. Плечи её вздрагивали. Дворф с ужасом понял, что подозрительные звуки производила она. Он долго-долго в панике смотрел на неё , а затем неуклюже обнял и притянул к себе.

— Ну... Ты это... Чего ты? Ты — не одна... Мы с тобой же...Ну...

Внезапно Женя обхватила его лысыми руками, уткнулась лицом и громко, совершенно некрасиво разревелась. Кишкентай замер. Он не знал, что делать. Было неудобно, страшно и очень не по себе. И в то же время... Какая-то странная, тёплая волна поднялась от его пяток и зашевелила начинающие отрастать усы. Почему-то дворфу стало неожиданно тепло и уютно.

ПРИМЕЧАНИЯ переводчика для любознательных:

* айдахар — существо навроде дракона, используется дворфами для парового отопления своих пещер. Он выдыхает пламя. Размер его просто ужасающ.

* Ержурек (татарск.) — Смелая, Отважная, Храбрая (у дворфов все имена имеют значение)

* Кишкентай (татарск.) — Маленький (у дворфов все имена имеют значение)

* эльф — сказочное существо

* злобники — ужасные существа, населявшие в Тёмные века планету. Создали дворфов. В результате Освободительной войны были свергнуты и уничтожены. Сохранилось двенадцать живых особей, погружённых в вечный сон в саркофагах Исторического музея, одного из них случайно разбудил Кишкентай в первой главе

* Не повезло только Жене — злобники не умеют есть камни.

* когда у девочки такие большие глаза — у злобников нереально огромные глаза, они раза в четыре крупнее, чем глаза среднего дворфа, что выглядит, согласитесь, очень не эстетично.

* Калкам (татарск.) — Красавица

* Людская станция — "люди" — самоназвание злобников, смысл слова неизвестен.

* лысыми руками — у злобников на руках практически не растут волосы, и они не заплетают ручных кос.

Глава восьмая, в которой неожиданно появляется Леголас

Ержурек открыла глаза. Яркий белый свет в айдахарне? Что это? Даже если все драконы разинут огненные пасти и станет настолько светло, то свет будет оранжево-красным, но никак не белым. Она сжала руками раскалывающуюся голову. Пальцы коснулись курчавых завитков. Волосы? Что?!

Наездница резко села в кровати, и от этой поспешности мир качнулся и поплыл. Кровати?! Ержурек почувствовала себя несчастной. То ли она сошла с ума, то ли мир.

Дождавшись, когда он перестал плясать вокруг неё галопом, айдахарница встала и пошла, придерживаясь рукой за слишком ровную и слишком светлую стену из незнакомого ей материала. Толкнула двери, оказавшиеся неожиданно легкими, будто из материи, ставшей твердой. Где она?

Дворфиня шла и шла по незнакомым, странным помещениям, даже отдаленно не напоминавшим айдахарник, и внезапно оказалась во дворе. От холода горы укрывались в снеговые шапки и шарфы. Под ногами хрустел снег. Она оглянулась: незнакомое бело-голубоватое здание с круглыми куполами. Где-то вдали прозвенел смех, а потом звук, похожий на отрыжку айдахара.

Пьяно шатаясь, Ержурек пошла на звук, и вдруг по металлу балкона загрохали шаги, а затем прямо на наездницу скатилось странное существо, похожее на дворфа, только в полтора раза выше и раза в четыре тоньше. Несуразные руки-плети размахивали, делая из воздуха ветер, тощие ножки почти не соприкасались с землей. За ней следом выбежал... Кишкентай?

Братец топал ногами и хохотал. Его румяное лицо лучилось довольством. Он махнул рукой и — фьють — снежный камешек угодил прямо в ошалевшую Ержурек.

— Где шапка? — почему-то именно эти, а не другие слова вырвались из её уст.

— Ержурек! — завопил братик и, упав с лестницы, заключил сестру в мощные объятия.

Несуразное существо замерло, улыбка погасла на его лице.

— Перестать... Я... — воздуха не хватало закончить фразу.

Кишкентай отпустил её.

— Сестрёнка, ты очнулась! Ты так долго спала. Теперь ты с нами, и мы всех победим! Эгей-эгей!

Он вёл себя абсолютно недопустимо для дворфа. Откуда только набрался таких словечек?

— Победим кого? И... что это?

— Это Женя, она человек. — Кишкентай отчего-то смутился и покраснел. — Мы называли их злобниками, но она совсем не злая, и на самом деле они — люди, а не злобники, а ещё она умеет обращаться с компьютерами... И мы смотрели этих... как их... И там одна утонула на болоте. И это было ужасно! Я так плакал! Но Женя сказала, что на самом деле она не утонула, хотя я этого не понял, потому что сам видел: бульк! — заторопился он.

— Помолчи! — крикнула Ержурек: — Я ничего не поняла.

— Потому что перебиваешь, — обиделся брат.

— Ты как со мной разговариваешь?! Ты, мужчина! Значит так, отвечай на мои вопросы. Первый: где мой айдахар?

— Там, за опс... абс.. апсерторией. Валяется на снегу.

Ержурек вздрогнула:

— Убит?

— Нет, просто чешую чистит о камни.

— Хорошо.

От сердца отлегло: айдахар жив, а, значит, жизнь продолжается.

— Тебя схватила Королева в плен, а мы тебя...

— Я помню это. Дальше. Где мы?

— Здесь.

Ержурек вздохнула. Мужчина он и есть мужчина, даже мальчик. Ждать от них чёткого доклада обстановки бесполезно...

— Мы поднялись высоко в горы, — продолжал Кишкентай, подрагивая отрастающими усами, — и это было очень тяжело. Мы чуть не сдохли по дороге. И нашли апс... В общем, пришли сюда. А тут уже Женя помогла. Потому что это злоб... людское строение. Здесь есть ледники, в которых за тысячу лет не испортилась людская еда. И лекарства. Еда, честно, дерьмо полное. Я попробовал, и у меня заболел живот. Она очень мягкая и больше всего напоминает отходы. Но Женя только её и ест.

Ержурек недобрым взглядом глянула на съёжившуюся Женю. Вот эта нелепица и есть — злобник? Страшный и ужасный злобник из её кошмаров? И она — женщина?

— Сколько тебе лет? — сухо поинтересовалась наездница.

— Двенадцать хотя... Скорее тысячу двенадцать, — грустно ответила девочка.

— Айдахары королевы выследили нас. И вот уже неделю они осаждают этот замок, — продолжил Кишкентай. – Но мы нашли оружие.

Он протянул сестре сломанную металлическую палочку.

— Оружие? — хмыкнула Ержурек. — Вы закидываете воинов Королевы металлическим хворостом?

— Смотри! — гордо возразил дворф.

Он поднял игрушку вверх, прицелился из неё, будто из арбалета. Где-то рыгнул айдахар.

— Вот, гляди! — Братец подбежал к деревянном щиту и показал ей на отверстие: — Оно пробивает дерево насквозь. Стреляет шариками.

Ержурек с любопытством глянула на дымящуюся "игрушку". Магия злобников? Внезапно взгляд её, скользнув по склонам, зацепил нечто чёрное в облаках.

— Айдахары... Всем в укрытия! — закричала она.

Они бросились обратно в здание. Последней вбежала Женька и, остановившись у двери, приложила руку к черному прямоугольнику размером с ладошку. Двери и окна начали сами закрываться железными гармошками. Дрожащие галочки в окнах стремительно росли, превращаясь в бронированных чудовищ. Небо вспыхнуло и вмиг залилось кровавым цветом. Атакуют.

— Коян! — завопила Ержурек.

— Не бойся, сестренка, — прошептал Кишкентай, — у него отдельный лаз в подземелье.

Мир перевернулся с ног на голову. Где это видано, что мужчина успокаивает перепуганную женщину? А младший братишка ведёт себя так, как должна была старшая сестра?

— Покорми меня, — приказала Ержурек, внезапно почувствовав, как живот закрутило от голода. Сколько недель она не ела? Две? Три? — Занавеси на окнах выдерживают огонь айдахаров?

— Да. Они не первый раз пытаются атаковать нас, — признался брат. — Пока что бронь выдерживала.

— Странно, что тысячу лет назад злобники потерпели поражение. С таким-то оружием и бронью, — прошептала Ержурек.

Кишкентай вздохнул.

— Всё было не совсем так, как нам рассказывали, сестрёнка.

Ержурек проглотила "сестрёнку". Мир изменился и уже никогда не станет прежним.

* * *

Ночью, ворочаясь в бреду, она всё убегала и убегала от королевских айдахаров. Она летела на Каяне, пряталась в ущельях и пещерах. Но королевские воины их находили, и приходилось снова бежать, лететь.

Вдруг Ержурек увидела хрустальный замок на вершине одинокой горы.

Каян подлетел к сверкающей башне. Высокий мужчина в развевающемся бирюзовом плаще обернулся к ней и поднял приветственно руку.

— Я — Леголас, сын Трандуила, — торжественно сказал он. Ветер развевал его серебряные волосы. — Вы под моей защитой. Больше вас никто не обидит.

Ержурек облегченно вздохнула и уснула крепким, здоровым сном.

ПРИМЕЧАНИЯ переводчика для любознательных:

* Ержурек (татарск.) — Смелая, Отважная, Храбрая (у дворфов все имена имеют значение)

* айдахар — существо навроде дракона, используется дворфами для парового отопления своих пещер. Он выдыхает пламя. Размер его просто ужасающ.

* Пальцы коснулись курчавых завитков — наездницы наголо бреют голову, во избежание воспламенения волос от пламени айдахара.

* Кишкентай (татарск.) — Маленький

* злобники — ужасные существа, населявшие в Тёмные века планету. Создали дворфов. В результате Освободительной войны были свергнуты и уничтожены. Сохранилось двенадцать живых особей, погружённых в вечный сон в саркофагах Исторического музея, одного из них случайно разбудил Кишкентай в первой главе

* Леголас — персонаж человеческих сказок, фиг его знает, каким образом он попал в сны Ержурек.

Глава девятая, в которой Ержурек протестует

... Кишкентай захрипел и повалился на правый бок, зажав рану рукой. Между пальцами вскипела бурая кровь и заструилась на землю.

— Ержурек... сестрёнка, — прошептал он, — я никогда не говорил тебе, что...

— Не надо, прошу! Помолчи!

Ержурек — пыльная, грязная — упала рядом с ним на колени.

— Я люблю тебя, сестрёнка... Вы с Женей должны уходить... Этот бой вам... не выстоять...

— Я не оставлю тебя! — простонала айдахарница.

Слезы прочертили грязную дорожку к бороде, Кишкентай вздрогнул и затих.

Женя, стоя на одном колене, перезаряжала "калаш". Ей важно было не заплакать, потому что невозможно целиться, когда слезы застят глаза. Ержурек привалилась головой к трупу айдахара:

— Коян... Скоро мы все будем вместе... Полетим на небо...

— Журка! — прохрипела Женя: — Прости. Мне одной не сдержать их напор.

Наездница глянула на затихшего брата, подняла автомат и встала плечом к плечу с девушкой. Вставал рассвет. Из боевого строя навстречу обречённым вылетел королевский айдахар. Золотом горела его чешуя. На нём возвышалась сама королева.

— Вы проиграли, — провозгласила она в рупор: — Ержурек, сдавайся, и я, может быть, пощажу остальных.

Ержурек гордо вскинула голову и встретила гневным взором взгляд королевы.

* * *

В глазах рябило от мерцания экрана. Я зажмурилась, затем потерла веки. Бессонная ночь приближалась к концу, за окном серело. "Кофе!" — пришла спасительная мысль. Зевнув, я встала и взяла упаковку ароматных зёрен.

— Аурз-ж-ж-ж — завизжала кофемолка.

Засыпав получившееся крошево в кофемашину и снова зевнув, я задумалась. Надо было убить Женю и Ержурек как-нибудь особенно красиво. Ни одна светлая мысль не приходила в голову. Я привычно была недовольна текстом. Слишком просто, банально умер Кишкентай. Может, переписать главу?

Наконец-то, кофе был готов. Я достала открытую пачку, добавила в кофе молока. Душа просила кровавого месива.

— М-да, — пробормотала я: — Ержурек должна погибнуть эффектно. В пламени айдахара, может быть?

— Ты всегда убиваешь своих героев? — пропищал тонкий голосок.

На мышке сидела маленькая, ростом с мою ладонь, крепко сбитая бритоголовая девица и злобно смотрела на меня. Я моргнула. Девица продолжала сидеть.

— Так... Надо ложиться спать...

— То есть, ты нас убьешь, а потом ляжешь и спокойно будешь смотреть сны про зайчиков? И как, совесть тебя не беспокоит? — не успокаивалось видение.

— Ну... Э-э, видишь ли, — виновато пробормотала я, — такова судьба литературных героев. Вы всегда погибаете. Ну кто-то же должен...

— Почему тогда сама не погибнешь?

— Так я же... того... автор...

— То есть, чтобы выжить в этом мире, нужно взять в руки перо и просто писать? Да я вытреплю всего совоклюя и раздам перья братишке и злобнику!

Я тяжело вздохнула и опустилась на вертящееся кресло. Предстоял серьёзный разговор.

— Видишь ли, всё не так просто, Ержурек. Я — ваш автор. Честно признаться, я и сама очень привязалась к вам, и мне, как вашему создателю, безусловно не хочется лишать жизни героев, с такой любовью придуманных...

— С любовью? — возмутилась Ержурек. Она быстро засучила рукава, оголив жуткие шрамы на руках: — Вот это ты называешь любовью? Сильно, видать, ты меня "любила", когда подвесила в башне королевы на цепях и жгла огнём!

Я почувствовала, что уши и щеки запылали.

— Э-э, ну, это была не я, а Королева...

— Но ты могла нас с Женькой спасти! — гневно перебила Ержурек. — Спасти еще до пыток, а не после!

— Послушай, давай начистоту. Я — писатель. Моя профессия — сочинять миры и описывать приключения героев. Читателям будет скучно, если в книге нет острых перипетий, драк, схваток и погонь. Если с героями всё хорошо, нет ни драмы, ни борьбы — о чём тогда переживать? Да на третьей же странице самый терпеливый из читателей зевнёт и закроет книгу. Людям нужны экшн и страдания героев...

— Перестань мельтешить, — снова прервала Ержурек мои оправдания.

Я заметила, что хожу из угла в угол и бурно жестикулирую. Айхардарница задумалась. Я тоже остановилась и с надеждой уставилась на неё.

— Ты пойми, мне лично вы все нравитесь...

— Заткнись!

Пришлось замолчать. Молчали мы минут пять. Наконец, она легко спрыгнула с мышки и, скрестив руки на груди, замерла в наполеоновской позе. Взгляд её был мрачен.

— Всё у вас, злобников, не как у дворфов. В наших сказках и легендах у героев всегда всё хорошо. Почитает такую книгу дворф, улыбнется радостно за героев и пойдет спать счастливый. А вам, злобникам, обязательно нужны злобные переживания. Тьфу! Злобники и есть злобники. Женька не в счет, но она пока маленькая.

— Ну, не знаю. — Меня зацепило её замечание, и я ехидно возразила: — Наш президент не пытает узников огнём в каменной башне.

— А ты там была?

— Где?

— В каменной башне, где ваш президент пытает узников?

— Но у нас нет такой башни.

— То есть, не была?

— Нет, ведь её не существует.

— Если ты не была, значит, не видела и не знаешь, — насмешливо свистнула девица. — И потом, наша Королева стала такой не просто так. Это ты убила её возлюбленного, вот она и ожесточилась. Чем тебе помешал Бактыз, а?

Я смутилась и снова начала объяснять про фабулу, кульминацию и сюжет, но она только фыркнула.

— Признайся, вы, злобники, просто одержимы жаждой крови.

— Подожди... А ты откуда знаешь про Бактыза? — вдруг спохватилась я.

— Я почитала тут... Пока ты издавала неприличные звуки, — призналась Ержурек.

Видимо, она это про кофемолку -—догадалась я.

— Ну хорошо. И как, по-твоему, должен развиваться сюжет?

Я вздохнула и села за клавиатуру. В конце концов, Ержурек в чём-то права...

* * *

Они стояли друг против друга, и каждая сверлила противницу взглядом.

— Слушай, ну, ты ваще! — наконец фыркнула Ержурек. — Тебе самой не стыдно так себя вести?!

Королева покраснела. Ей стало стыдно.

— Понимаешь, — прошептала она, — я не злая. Я просто очень несчастна. Бактыз погиб, а отец, как оказалось, никогда меня не любил. Вот я и ожесточилась.

— Слушай, подруга, — айдахарница хлопнула её по плечу, — я тебе сочувствую, ясень пень. Но это тоже не выход. Да и не стоит оно того, честное слово. Мужики... Сама понимаешь.

Девчонки разом вздохнули.

— И что мне теперь делать? — с грустью поинтересовалась королева.

Ержурек задумалась, затем ухмыльнулась.

— А нафиг тебе корона? Брей башку и айда в айхайдарник. Ты не поверишь: когда под тобой тучи мечут молнии, ветер в лицо, и только свист от маха айдахарьих крыльев в ушах, всё настолько по-барабану!

— А знаешь... Ты права. Нафиг корону! — радостно воскликнула королева, и подруги, обнявшись, пошли в кабак жахнуть пенной нефти.

* * *

— Да не может такого быть, — отодвинула я клавиатуру, рассердившись: — Так могла бы поступить ты, но не королева. У неё другой характер, понимаешь?! Ты сейчас допускаешь типичную ошибку начинающих авторов: ломаешь характер персонажа через колено, чтобы он вписался в нужный поворот сюжета.

Ержурек, лихорадочно горя глазами, пожала плечами:

— Ну и чё? Глянь, зато как клёвенько получается! Особенно про это: "когда под тобой тучи мечут молнии". Зашибись же!

— Ни разу не "клёвенько" — разозлилась я. — Тупо, неправдоподобно и не интересно. Весь сюжет — коту под хвост, персы — туда же! Возьму и сотру всю книгу — будешь знать, как всё портить!

— Не ори, — миролюбиво хмыкнула айдахарница, и только тут я заметила, что действительно кричу. — А если вот так?

* * *

Они стояли друг против друга и каждая сверлила противницу взглядом.

— Вы проиграли, — злобно прошипела королева. — Если ты сдашься, я, может быть, пощажу остальных.

— Айдахарницы никогда не сдаются!

— Тогда они умрут. Что вы можете противопоставить мощи моих войск? Жалкие пукалки, не способные пробить айдахарью чешую? Неприступные стены апси... арбсе.. тьфу, крепости злобников? Я их смету ураганом айдахарьих хвостов.

Ержурек расхохоталась.

— Мимо, Величество, мимо! Так было бы вчера, но сегодня мы кое-что нашли в тайниках абси... злобниковской крепости. Ты опоздала, королева!

Она вынула из-за пазухи сверкающий камушек.

— Это секретное оружие злобников, которым они не успели воспользоваться в своё время. В нём - твоя погибель, Мейримди!

Мятежница быстро проглотила изумруд. Внезапно, она рыгнула и стала расти. Королева завизжала и бросилась бежать. Упала, оглянулась: Ержурек всё росла и росла, покрываясь чешуёй. Из-за спины выросли два отростка, похожие на кости, затем они раскрылись чёрными кожаными крыльями.

— Ты проиграла, Королева! — рычала и хохотала Ержурек, превращаясь в айдахара.

* * *

— Стоп! Послушай, я писала фантастику, а не фэнтези. Земляне, устав от войн и несправедливостей жизни на Земле, согбенные грузом кровавой истории, решили начать всё заново. Основать новый мир на другой планете. Чтобы не было ни войн, ни Каина, ни Авеля. Чтобы история стала чистой и светлой. Чтобы детям её можно было читать на ночь, как сказку. Они собрали экспедицию из ста избранных человек — проверенных, обученных. Но на нужной планете уже жили аборигены. Предполагалось, что люди станут как бы старшими братьями местным. Научат их добру и справедливости, милосердию и искусству. Задача была — ни в коем разе не применить оружие. Двенадцать лет им это удавалось, а потом всё пошло не так. Вот она — идея. Вот столп, на котором зиждется сюжет этой книги, понимаешь? Какая магия? Какая таблетка, ёжики зелёные?

Странно. Мне не возражали. Я обернулась к соавтору и икнула. На мышке сидел маленький айдахар и щурил на меня золотистые глаза.

— Как-то так, — пожал он крыльями, — в общем, ничего, жить можно. Только хвост непонятно куда девать: постоянно путается и перевешивает.

Я завопила. Нет, это уже слишком! Вackpace, backpace, backpace...

— Слушай, а если вот так... — шепнула Ержурек, обретя привычный вид.

* * *

Ержурек открыла глаза. "Ну и дурацкий же мне сон приснился!" — подумала она, зевая. Пора было приниматься за чистку айдахарника. Да еще напомнить Кишкентаю взять в школу учебник вседворфовской истории. Сегодня ребят должны повезти в Музей истории и показать злобников. Двенадцать замороженных навеки особей, оставшихся после полного истребления их расы.

— Эй, соня, хватит дрыхнуть, на уроки опаздываешь уже — она грубо пихнула брата.

Кишкентай зевнул, длинные усы попали в рот, и он чихнул. Как же братик похож на мать!

— На вот, возьми с собой на обед.

Ержурек пихнула ему сэндвичи с гранитом и молотым песчаником. Дворф живо вскочил, за минуту оделся и схватил школьный рюкзак.

— До вечера, Ержурек!

— До вечера, братиш. Стой!..

Он обернулся, замер на пороге в недоумении.

— Ты это... Свет не включай. Выпорю, понял?

— Ага.

Мальчишка похлопал глазами, но с девочками не спорят. Особенно, если девочка — старшая сестра.

* * *

— То есть, ничего этого не было? — я аж задохнулась от возмущения. — Все девять глав, по-твоему, я описывала сон?!

— А почему нет? Зато неожиданно получилось, — довольно ухмыльнулась Ержурек.

— Да на месте читателя я бы выбросила такую книгу и больше никогда, никогда не покупала бы книг данного автора.

— Да блин, тебе не угодишь.

Я соскочила со стула и заметалась по комнате. Ну нет, это ни в какие ворота не лезет. Сон! Сон длиной... в девять глав! Ержурек надулась и замолчала. Весь ее лысый затылок выражал обиду. Взяв себя руки, я подошла к ней.

— Послушай... Давай так... Ты вернёшься обратно к своим. А я закончу книгу самостоятельно. Обещаю, всё закончится хорошо. Ладно?

— Обещаешь?

— Клянусь!

— Ну ладно, — вздохнула дворфиня и... исчезла.

Я налила себе кофе и снова опустилась перед компом.

— Всё закончится хорошо, честно... — бормотала я, стуча по клавишам: — но не для всех...

ПРИМЕЧАНИЯ переводчика для любознательных:

* Ержурек — Смелая, Отважная, Храбрая (у дворфов все имена имеют значение)

* Кишкентай — Маленький

* айдахар — существо навроде дракона, используется дворфами для парового отопления своих пещер. Он выдыхает пламя. Размер его просто ужасающ.

* Коян — Зайчик

* злобники — ужасные существа, населявшие в Тёмные века планету. Создали дворфов. В результате Освободительной войны были свергнуты и уничтожены. Сохранилось двенадцать живых особей, погружённых в вечный сон в саркофагах Исторического музея, одного из них случайно разбудил Кишкентай в первой главе

* Мейримди — Добрая

* Сегодня ребят должны повезти в Музей истории — то есть, Ержурек возвращается в начало истории, до Первой главы

Глава десятая, в которой мода начинает меняться

В королевском замке пахло корицей и заговорами. Ну, если заговоры — дело привычное, то корица... м-м... «Корица-корица, красная девица…» — пробормотал Король просыпаясь. Он сладко потянулся, шевеля ноздрями, и резко сел. Вспомнил. О, злобники подери! Сегодня ему придется терпеть резь стоячего воротничка, полтора часа выслушивать занудную речь представителей магистериума, а затем — на солнцепёке! — лучших из мастеров. За что? Сто пятьдесят четыре года одно и то же.

Он встал, грустно снял ночной колпак и засунул ноги в штаны. Из-за ширм слышался храп камердинера. Вообще-то, по всем законам этикета, король не должен одеваться сам. Куча народа под руководством камердинера подает ему панталоны, нижнюю рубашку, верхнюю рубашку, самую верхнюю рубашку, ту, что из тончайшего батиста. Затем нижнюю тунику, верхнюю тунику, а поверх неё — парчовый камзол. Ну и так далее. В завершение ритуала Великий магистр на коленях подносит Королю корону на бархатной подушечке.

Всё так, всё так... Именно поэтому Король так ценил своего дряхлого камердинера, одевавшего четырёх королей. Сколько раз королева предлагала сменить старика, возмущаясь, что тот всегда просыпает утренний ритуал, но в хоть этом вопросе монарх смог настоять на своём.

Тайком, как вор, Величество быстро натянул все три рубашки, не зашнуровывая золотых шнурков, набросил камзол на плечи и, путаясь в веревочках, привязал пышные рукава... И почему только не изобретут, наконец, одежду, которую можно одеть быстрее, чем за полчаса?

Король залез под подушку и достал томик в кожаном переплете. Он любовно провёл пальцами по тиснённой коже и воровато оглянулся. Здесь, на жёлтых страницах, хранилась его тайна. Вот уже сто тридцать один год он лелеет и хранит её, и бдительному оку королевы-матери ни разу не удавалось туда заглянуть.

— Сын мой! — прокатилось контральто по коридору.

Легка на помине! Король судорожно запихнул свою прелесть под парчу камзола.

Массивные двери покоев распахнулись, будто были сделаны из картона. Королева, внося с собой вихрь и смятение, ворвалась в опочивальню.

— Где камердинер? Опять дрыхнет, тварь?!

Бледный и дрожащий камердинер показался из-за ширм и рухнул на колени.

— Матушка, Мы уже встали, — поспешно соврал Король, — Великий магистр со свитой только что оставили нас.

— Ритуал был соблюден полностью? А, ладно. Хорошо, что сегодня вы раньше обычного. Сын мой, мои верные слуги поймали мятежников, и я хочу, чтобы Вы лично присутствовали при их казни.

Король поморщился. Он терпеть не мог эти жалостные крики и рыдания.

— Сегодня Наш День рождения, — вяло напомнил он, — магистериум ждёт и…

— Подождёт, — обрезала мать.

— А как же День королевской милости?

— Милосердны только дураки. Но ненадолго. Хватит перечить матери. Следуйте за мной.

Она развернулась и двинулась тем же стремительным шагом прочь. Юбки едва успевали за ней.

Монарху-сыну пришла было крамольная мысль: «А что, если не последовать за ней?..» — но тотчас испугалась и исчезла, и он поплелся за матерью, бормоча: "милосердны дураки, дни их жизней коротки". От запаха корицы в нём сегодня пробудился поэт.

* * *

Казни Королева любила устраивать с помпой. Пятьсот стражников, двести айдахарниц на айдахарах, парящих в небе. Народ, пригнанный из штолен и кузниц на главную площадь, воздушные шарики, сладкая минвата, хрустящие кварцевые лепешки — словом, веселые народные гуляния.

На выстланном багровым бархатом центральном помосте к железным столбам были прикованы три дворфа. Впрочем, при ближайшем рассмотрении, оказывалось, что один из них — несовершеннолетний мальчик, другая — дворфиня, а третий — вообще не пойми что: слишком высокий и тощий для дворфа. Палача в этот раз не было. После нападения на Королевскую башню, он занемог и находился на попечении врачевательницы.

Король, уютно разместившись в ложе, махнул платком, чтобы начинали. В его голове теснились рифмы, и он мечтал быстрее очутиться в собственных покоях.

Герольд поднял красный флажок и замер. Теперь настало время речи королевского обвинителя. Старикан любил поболтать, значит, час... Наверное, всё-таки не больше. Затем красный лоскут опустится, айдахары разом выпустят огонь, народ завизжит, слабонервные потеряют сознание, карманники найдут потерянное, пара-тройка дворфинь тут же на площади разрешатся от беременности. Затем — шарики, выступления фокусников и так далее. Пока служители, одетые в чёрное, сметают с помоста угольки, детишки устроят хоровод, а потом уже и взрослые вступят в танцы... Словом, через полтора-два часа можно будет вернуться в королевские покои.

— ...разгневали богов своей гордыней и вопиющей...

«Вопиющей — проклятущей. Неплохо, — размышлял Величество, — в какую бы поэму вставить?»

— ... неблагодарность монархам возмутительна!... требуем... народ... власть от богов... кощунство... — доносилось до него.

«Власть — пасть, народ — бород...».

Рифмы брыкались и не укладывались в нужном порядке. Королю стало скучно. От занудной речи обвинителя пегас превратился в осла. Уже прошло полчаса, а верноподданная речь всё не кончалась. С тоски он начал разглядывать преступников и... вздрогнул.

Тоненькая, жилистая фигурка — никак не больше пятидесятого размера! — крепко упёртые в бархат короткие ноги в подранных кожаных штанах. Лысые руки и задорные маленькие кудряшки соломенного цвета... А главное — глаза. Вызывающе-дерзкие и так трогательно, наивно гордые... Ержурек... Школьные выступления... Танец милой толстушки с кирками. Воспоминания нахлынули на него.

Ержурек встретила растерянный взгляд королевских глаз, улыбнулась и вскинула голову.

— Король, дозволь сказать последнее слово, — громким, хорошо поставленным голосом провозгласила мятежница на всю площадь.

У девушки, работающей с айдахарами тихого голоса и быть не может.

Королева побагровела, оскорблённая дерзостью, но взволнованный король успел подать знак: «Пусть говорит».

— Дворфы, и ты, король, — загремела девушка, — вам врут. Вам врут уже не первое столетие. Единственные, кто знают правду о вас и злобниках, это — мы. Через несколько минут от нас останутся лишь угли. И вам снова будут врать.

— Что она говорит? Что за чушь... Заткнитесь, дайте послушать! — толпа разделилась во мнениях.

— Сын мой, велите ей молчать, — прошипела Королева, — пусть огонь заткнет её лживую глотку!

Король сделал вид, что не услышал.

— Мой брат случайно разбудил злобника. Но он не враг нам. Это — ребенок, девочка. И она знает правду.

— Она лжёт! — завизжали в первом ряду.

— Нет. У неё есть доказательства. У злобников были волшебные машины, которые могли запоминать все события. Мы с братом видели наших прапрадедов в этих машинах. Тысячу лет назад дворфы и злобники были друзьями. Тогда наши предки называли их "добриками". Но потом один дворфёнок заболел, и у добриков не получилось вылечить его. Дочь короля, мерзкая Этирика, да будет проклято её имя над горами и под горами, повела народ на братьев-добриков, обвинив их в злонамеренности гибели ребенка. Простодушные дворфы поверили дочери короля. И даже сам король не смог остановить народного гнева, и был подло убит собственной дочерью. С тех пор вам постоянно врут, что злобники начали войну, и что мужчины должны повиноваться женщинам. А раньше было не так. Мы никогда не были рабами! И нами правил король.

— Это ложь! — завизжала Королева. — Айдахары, огонь!

— Девчонки, — крикнула Ержурек, и голос её отразился от гор. Она запрокинула голову, не щурясь на солнце. В голубом небе простирали крылья двести айдахаров. — Король молчит. А повиноваться королеве вы не обязаны.

Королева обернула разъяренное лицо к сыну:

— Ты слышишь?! Твою мать оскорбляет навозная девка! Это бунт! Что ты молчишь?!

Король встал. Дворфы замерли. Впервые в жизни он ощутил тысячи обращенных на него глаз, надеющихся, растерянных, просительных. Незнакомое тёплое чувство залило его от пяток до макушки. Он поднял руку. Народ ахнул.

— Моим именем и по-моему повелению, — тихо, но отчетливо вымолвил Король, сладостно перекатывая каждое слово. «По-моему повелению — ух-ты!»: — повелеваю освободить приговорённых. Желаю выслушать их наедине.

Гул пронесся от гор до гор. Гул восторга и изумления.

— Сын мой! — прошептала королева, широко раскрывая глаза.

— А Вам, матушка, пора отдохнуть от бремени власти, — кивнул он ей. — И... я не давал вам права говорить в присутствии короля без повеления Короля.

Он величественно запахнулся в мантию и направился к выходу. Королева опустилась в кресло и растерянно икнула.

* * *

— Так, хорошо, а зачем все эти шнурки? Почему сразу не вырезать ткань по нужным размерам и не сшить? — несколькими часами позже спрашивала Женька, листая блокнот с эскизами костюмов.

Король заглядывал ей через плечо и немного смущался.

— А как потом надевать?

— Ну, можно сделать вот тут, у горла, разрез, а сюда пришить пуговицу.

— Блестяще! Просто блестяще, — благоговейно прошептал король, — а как скрыть уродливый шов на плечах?

— Ну, можно сделать внутренний шов, например. Я покажу... Или ленточку пришить... А ещё есть молнии, но это уже совсем иная эпоха...

Ержурек, ещё не оправившаяся от ран, дремала в королевском кресле. Сон сморил и Кишкентая. Положив голову сестре на колени, дворф притулился на пушистом ковре. Женя проследила за ласковым взглядом короля и улыбнулась.

— Смелее, Величество, — шепнула она, — только смелым покоряются моря.

— Ч-что? — покраснел монарх.

— Ну, в смысле: неприступные горы покоряют мажоры.

ПРИМЕЧАНИЯ переводчика для любознательных:

* Сегодня ему придется терпеть резь стоячего воротничка — если кто не понял: у короля День варенья )) На это намекает и корица.

* День королевской милости — по традиции, в День рождения короля некоторых преступников милуют и отпускают. Казнь в День королевского рождения это некомильфо!

* айдахар — существо навроде дракона, используется дворфами для парового отопления своих пещер. Он выдыхает пламя. Размер его просто ужасающ.

* Лысые руки и задорные маленькие кудряшки соломенного цвета — волосы на руках айдахарниц не росли из-за пламени. По этим же причинам, наездницы брили головы налысо. Но в данном случае, волосы героини успели немного отрасти за время их бегства и странствий.

* Ержурек — Смелая, Отважная, Храбрая (у дворфов все имена имеют значение)

* злобники — ужасные существа, населявшие в Тёмные века планету. По мифам, создали дворфов. В результате Освободительной войны были свергнуты и уничтожены. Сохранилось двенадцать живых особей, погружённых в вечный сон в саркофагах Исторического музея, одного из них случайно разбудил Кишкентай в первой главе

* не щурясь на солнце — наездницы быстро привыкают смотреть на пламя айдахаров, и свет солнца им становится нипочем.

*навозная девка — в обязанность айдахарниц входит не только дрессировка и объезд айдахаров, но и уборка за ними, в том числе — экскрементов.

* Почему сразу не вырезать ткань по нужным размерам и не сшить? — в раннее средневековье одежду не шили. Куски материи пришнуровывались друг ко другу. Женя сейчас производит революцию в моде.

* Кишкентай — Маленький

Глава одиннадцатая, в которой мы расстаемся с героями

— Папа, папа, смотли, я лечу-у!

Золотисто-красный дракон взмыл вверх. К его рогам намертво были прикручены трое деток, визжащих от восторга. Король схватился за сердце.

— Не ссы, батяня, — королева Ержурек хлопнула супруга по плечу, не сводя взгляда с круглых мордашек, в чём-то уже перемазанных.

— Не слишком ли рано, милая? — обморочным голосом прошептал король.

— Ай, да ладно, — отмахнулась наездница, — что с ними станется? Дракон дряхл и смирен, что твоя королева-мать.

И она захохотала басом. Король вежливо захихикал. Он обожал супругу, но не мог не признаться, что порой королева несколько резковата в выражениях.

— Коян, вперёд! — раздался тоненький голосок где-то слева.

Ержурек подпрыгнула. Старшая дочь, десятилетняя Махаббат, махала одной рукой родителям, а другой крепко держалась за рог верного дракона Королевы.

— Аждырбкрдыш! — грязно выругалась Величество: — Коян! Стой!

Но дракон в свисте полета уже не слышал её. Ержурек бросилась к другой твари, громко крича айдахарницам команду перехвата.

* * *

Старик сидел у подоконника и грустил, глядя в окно незрячими глазами. За много десятков лет он вспомнил всю свою жизнь, каждый день, каждый час... Как много было пустых разговоров в кабаках. Ему казалось: вот-вот, и он придумает такое! Великое, величайшее, величественное изобретение. На века. Нет, на тысячелетия. Такое, чтобы дворфятам в школе седые учителя, вздыхая, рассказывали: "он опередил свое время. Некоторые его изобретения до сих пор ученые разгадать не могут!" На простое изобретение он был не согласен и с презрением смотрел на коллег. Ну что такое "держалка для кирки, в момент обеда рудокопа"? А "не разбивающаяся чашка", или "облегчитель удара кирки", а? Всё это так... просто, так по-бытовому, обыденно...

И вот, он у пустого корыта. Только сейчас старый дворф понял: великие изобретения рождаются из маленьких. Это как лестница: невозможно забраться на верх, если не ступить на первую ступень...Ему вспоминались ласковые руки жены и любящие чёрные глазки доченьки. Слезы одна за другой поползли по морщинистым щекам. Самовлюблённый дудак! Ах, если бы можно было вернуться... "Она не позовет тебя, дурень" — шепнул внутренний голос. — "Она любит меня, я-то знаю! А любовь не может исчезнуть!" — "Да, но любовь можно убить. Сложно, но ты справился". Старик закрыл лицо руками и зарыдал.

Скрипнула дверь.

— Папа, — раздался уставший, настороженный голос. Его плеча коснулась тяжёлая рука.

Он припал к ней губами:

— Мейримди... Прости меня, я...

— Не надо. Я вернулась. Тебе будет тяжело со мной. Я даже не знаю, уживемся ли мы вместе. Я очень изменилась. У тебя есть что поесть?

— Прости, я...

— Неважно. Где моя кирка?

* * *

Солнце садилось прямо в снежные вершины. Так человек, уставший после тяжелого дня, ныряет в наполненную ванну. На берегу реки стояла стройная девушка в тёплой зимней шубке и смотрела на догорающее светило. Хрусть-хрусть — захрустел потревоженный снег.

— Привет, — ломающимся басом прохрипел Кишкентай. — На вот... Это — тебе...

Он протянул девушке диадему из флюоритов. Долгими вечерами сидел дворф на работой, мечтая и фантазируя, представляя как она наденет сияющую корону на густые волосы.

— Эт-та... Ну она не очень, да. Скромненькая, конечно, но...

Девушка завизжала от восторга и повисла на шее юноши. Кишкентай покраснел и робко обнял пушистую шубку.

— Кишкентай, я... Я думала, ты сердишься и вообще... Ты будешь моим мужем?

Казалось, даже борода дворфа залилась багрянцем. А может это был закат...

— Я... Того... Я согласен, Калкам... И эта... Я не сержусь, да.

* * *

Весь санный путь они молчали. Борис сердился. Женя дремала.

Избушку замело снегом по самые слюдяные окошки. Похрустывая, они поднялись по певучим ступенькам, веником по очереди сбили снежинки с валенок и, низко сгибаясь под притолокой, вошли внутрь.

В комнате плавал сизый дым. Чайник натужно свистел. Восемь мужчин и трое женщин оживленно спорили. Чай в их кружках давно замерз.

— Женька? Ух, красная какая с мороза! — радостно встрепенулся седой старик моложавого вида, вскочил, уронил табурет и бросился помогать раздеваться. — Представляешь, мы получили сигнал с земли! Спасательный экипаж отправился, и мы тут сидим, гадаем: когда за нами прилетят.

Она ласково обняла сутулящегося отца, поцеловала его в лоб. Бортинженер Андрей починил аппаратуру и смог, наконец, отправить сигнал о помощи на Землю. Долгие четыре года выжившие люди с волнением ждали ответ. Было отчего волноваться: жива ли Земля через тысячу лет? Забыла ли о своих блудных детях, затерянных в космосе?

— А я вот не понимаю: зачем нам улетать? — продолжал отец говорить, вешая её шубку на крючок: — работа ведь только началась. Я не согласен с мнением коллег. У нас чудесные отношения с местным населением. Маленький бунт не в счет. Ведь целых десять лет уже прошло, верно? С тех пор — тишина, и всё хорошо...

— Да, папа, — отозвалась Женя, — но Земля вызывает обратно. И потом... Мама. Ты же не забыл, что она тяжело больна? Помочь ей смогут только на Земле. Не отправишь же ты её одну?

Борис скривился. Женя сделала вид, что не заметила.

— Да вы проходите, проходите, молодые люди, — суетился хозяин избушки, неловко двигая стулья. — Да, Женёк, мама... Ты, как всегда, права.

Несколькими часами позже, Борис и Женя встретились у поленницы во дворе, залитом лунным светом. Борис нервно курил дворфийский табак. Она подошла, положила голову ему на плечо.

— Спасибо, что удержался, — шепнула тихо.

— Зачем, Боже, зачем? — простонал он: — Я так не могу. Смотреть ему в глаза и врать. Он же как ребенок, Жека! Ну как можно так много врать? Он имеет право знать всё. И что жены его больше нет. И что нас всего двенадцать человек из всей команды осталось. Блин, да и то, что прошло тысяча, а не десять лет! Зачем вы держите его в неведении, как ребёнка? Это подло, Жек!

— Он был палачом, Бор. Ты не боишься, что осознав всё то, что происходило с ним тысячу лет, он не тронется умом снова?

Борис сжал зубы. Желваки заходили. Глянул ей хмуро и остро в глаза, затем отвел взгляд.

— Всё равно, — пробормотал тихо и упрямо, — всё равно. Никто не имеет права обманывать человека. Даже для его блага.

* * *

Грузный человек в очках устало посмотрел на меня.

— Ну, вы же понимаете, что этого никто не опубликует?

— Почему? По-моему, замечательно написано, — настаивала я.

— Так считает каждый автор. Каждый! Вы поймите меня, Анастасия. Ну что за муть... Какие-то дикие имена. Какие-то дворфы. И потом... Ну согласитесь же: глупо. Как могла примитивная цивилизация уничтожить более развитую? Да один автомат Калашникова мог бы разогнать всю эту дворфийскую свору. Почему они просто не перестреляли мятежников, а? Не логично.

— Так в том и смысл, — объясняю терпеливо, — они не хотели убивать! Они для этого и летели за охреллион парсеков!

— Ага-ага, и дали поубивать себя? Бред!

— Они надеялись на лучшее, они не поняли, что всё так серьезно. Ну бывает, ошиблись. Вон Сталин тоже в сорок первом...

Редактор нервно зашагал по кабинету, теребя ладони.

— Ну ладно, положим. А эта Ербужек? Ебру... Тьфу ты! Да одно её имя без вискаря не выговоришь! Ругается матом, и вообще... Прости Господи... Нет, нет, и не просите.

Он остановился, глянул на меня поверх очков:

— И потом, к чему вот эта вставка с тем, как герой вылазит из другой реальности в нашу?

— А если эту главу убрать? — начинаю сдаваться я.

— Можете не убирать. Не опубликую. И никто не опубликует. Напишите что-то лёгкое. Ну, принцессы, маги. Ну вот смотрите, — он потряс толстым томиком Роулинг: — Вечная история Золушки. Она всегда востребована и в цене. Вот тут, гляньте, ребёнка унижают, а вот тут — оп! — чудо. А персонажи, а колорит! А описания, чёрт возьми! Движущиеся портреты и всё такое. А что у вас? Айдахарник!

Я молчала. Ну что ж. Нет, так нет. Значит пойдем в другое место. Во мне проснулась внутренняя Ержурек.

"Аждырбкрдыш", — ругнулась я, забрала рукопись и вышла в дождь.

ПРИМЕЧАНИЯ переводчика для любознательных:

* Ержурек — Смелая, Отважная, Храбрая (у дворфов все имена имеют значение) Об истории отношений её и короля можно прочитать в третьей и одиннадцатой главах

* айдахар — существо навроде дракона, используется дворфами для парового отопления своих пещер. Он выдыхает пламя. Размер его просто ужасающ.

* Коян — Зайчик

* Махаббат — любовь.

* Аждырбкрдыш — грязное ругательство, непереводимое с дворфского на иные языки и диалекты

* Старик сидел у подоконника — предысторию можно почитать в главе Седьмой

* Мейримди — Добрая

* Кишкентай — Маленький

* Калкам — Красавица. Историю их взаимоотношений можно прочитать в Первой и Второй главах

* выжившие люди — об этой истории можно прочитать в восьмой и одиннадцатой главах.

* Он был палачом — об этом можно прочитать в пятой главе

* герой вылазит из другой реальности в нашу — об этом эпизоде можно прочитать в десятой главе