почтигрустный рассказ

Глава 1

Город назывался Стынь, и жизнь в нём была такой же угловатой и серой, как бетонные плиты нашей пятиэтажки. Но дед застал другие времена. На старых фотографиях, которые бабушка прятала в коробке из-под конфет «Ассорти», он выглядел совсем чужим: аккуратная челка, ярко-красный пионерский галстук, чистая школьная форма. Он хорошо учился, закончил восемь классов, потом техникум. Бабушка с гордостью вспоминала, что у него был редкий талант - парня тянуло к языкам, он легко запоминал иностранные слова и вполне мог бы поступить в МГИМО, чтобы улететь из нашей глуши как можно дальше. Но вместо института его призвали служить на флот. Там, на холодном балтийском ветру, навыки полиглота деду не пригодились. Вся его служба быстро свелась к простой, изматывающей ручной работе: бесконечное мытье палуб, наряды по столовой и жестокие армейские порядки. Дед был крепким, но на флоте ценилась не индивидуальность, а умение подчиняться. Все сломалось в один из самых обычных вечеров, когда над частью уже сгустилась полярная темень. Дед возвращался в казарму. Из темноты, со спины, на него напала пара местных мудаков. Они не собирались говорить - просто легко, но страшно и точно ударили его чем-то тяжелым по голове, укоротив его нормальный человеческий век за долю секунды. Его отпиздили сильно, без жалости, оставив умирать на промерзшей земле. В милиции потом, как водится, написали скупое эссе о том, что нападавшие до сих пор не установлены.Дед проснулся в госпитале совсем другим человеком. Вместо внятных слов из его рта вырывалось только глухое, животное мычание. Он крутил головой, пугался яркого света и совершенно не осознавал, куда его занесло и что же с ним стряслось. На этом его прежняя жизнь закончилась. Мать плакала и стонала над больничной койкой: её умный, подающий надежды сын превратился в калеку. Будущее казалось страшным, немыслимым и серым, как рыжий снег за окном, а в медицинской карте впервые появилось это холодное, приговорное слово - шизофрения. В самом начале, когда его только привезли с флота после той больницы, он действительно просто сидел. Мать тогда ещё билась, вызывала каких-то профессоров из области, совала ему блокноты, чтобы он писал, раз не может говорить. Он не писал. Он сидел на кухне, глядя на синий язычок газовой конфорки, и утробно, низко мычал - будто внутри него работал маленький, запертый в грудной клетке заводик. Потом мать, привыкнув, перестала замечать. Обходила его с чайником, перешагивала через обмякшие ноги, как через половик .А потом время пошло дальше, Совок треснул и осыпался, как штукатурка в подъезде, и дед... ожил. Но как-то неправильно, боком. Речь вернулась, но слова из него теперь выходили рубленые, злые, перемешанные с матом. К концу девяностых, когда я родился, дедовский мир окончательно усох до размеров нашей угловой комнаты. Там всё застыло в каком-то вечном, выцветшем режиме. Из мебели - черно-белый комод, скрипучая панцирная кровать и старое трюмо, зеркало которого дед заклеил страницами «Советского спорта» за восемьдесят девятый год. Говорил, что оттуда сквозит. Большую часть дня он проводил в движении. Это была его личная работа: он ходил по комнате кругами, наворачивая километры от двери к окну. В руках у него всегда была свежая газета - он не читал её, а просто держал, свернув в плотную трубочку, как дубинку. На кассетнике «Международный» по кругу крутился Цой. Плёнку зажёвывало, кольцо кассеты вращалось с сухим пластиковым хрустом, а Виктор Робертович сипел из динамика про то, что его дому катафалк привезли. Дед под этот хрип кивал головой, в такт своим мыслям. Иногда круг его маршрута расширялся, и дед выходил на балкон. Наш третий этаж нависал прямо над пешеходной дорожкой, ведущей к ржавым гаражам. Дед вставал у перил - огромный, жилистый, с буграми мышц на плечах (он до сих пор тягал старые советские гантели) - и внимательно осматривал прохожих. Если ему кто-то не нравился, он не таился. Он набирал в легкие воздуха и на всю улицу, густо и отчетливо, посылал человека нахер. Просто так. За то, что тот шёл не с той ноги или шапка у него была дурацкая. Соседи знали деда и обычно просто ускоряли шаг, втянув головы в куртки. Но иногда попадались заезжие мудаки. Они останавливались, кричали что-то в ответ, обещали подняться и вскрыть нам дверь. Тогда дед молча разворачивался, брал в прихожей обувную рожковую ложку или просто выходил как есть - с голыми кулаками - и спускался вниз. Без жалости и страха. Болевой порог у него, кажется, выжгло вместе с куском мозга на флоте. После таких выходов в его комнате всегда пахло корвалолом, а на полу оставались капли чужой или его собственной крови. Потом, конечно, вызывали спецбригаду. Приезжали хмурые санитары в серых от частых стирок халатах, дед «отъезжал» в дурку на месяц-другой, и в квартире наступала тишина. Мы с матерью наконец-то спали не вполхаза, не прислушиваясь к скрипу половиц за стеной. Мать мыла его комнату, находила под матрасом спрятанные отвертки, лезвия от безопасных бритв, обломки ножовочных полотен. Зачем они ему были нужны - бог ведает. Может, отбиваться от тех, кто пришел за ним сквозь заклеенное трюмо. в последний раз дед вернулся с клиники более спокойным, взгляд его стал более вдумчивым, мысли он стал формулировать не только односложные, даже купил мне мороженое. час назад его нашли у себя в комнате повесившимся.