Почеркушки

Дверь в...

- Как там погода? Глянь в окно – что на улице?

- Ветрено.

Выхожу из дома – полный штиль, ни ветерка.

- Что на улице?

- Солнышко.

Выхожу. Небо затянуто тучами, явно собирается дождь. А вот уже и моросит.

Окна выходят на одну улицу, а входная дверь – на другую. Параллельную. Но иногда кажется, что в параллельную вселенную. Хотя расстояние – всего-ничего. Но что такое расстояние?

Я стою у окна. За окном льет с утра. Что будет, если сейчас выйти из дому? Тот же дождь? А может, солнце?

А что будет, вдруг думаю я, если взять и выбраться в окно? Что там? Кроме погоды – что? Может, совсем другой мир? Лучше ли, хуже? Или всё такое же, только дождь идет... Кто знает.

Если просто выйти и пройти на ту, другую улицу, ничего не меняется, проверено. Но если...

Что – если? Нормальные люди не выпрыгивают в окно со второго этажа, разве что в крайнем случае, который я с удовольствием уступлю врагам. Ну или если они, эти люди, очень большие авантюристы... но это не ко мне.

Что за мысли лезут в голову, пока смотришь в окно на дождь. Параллельный мир? Ерунда какая-то.

А даже если вдруг – надо ли проверять, ведет ли эта дверь (то есть окно) в лето или в зиму? Наверное, каждый решает для себя.

Я стою у окна. За окном солнечно. Что за дверью? Скоро узнаю. Но выйду я, конечно, через дверь. Только возьму на всякий случай зонтик, пожалуй.

Как всё начиналось

- Господин учитель, можно вопрос? А как вы считаете, когда люди полетят в космос?

- Бобби... Ты, как всегда, задаешь вопросы, не относящиеся к теме урока. Но я отвечу. С моей точки зрения, вопрос задан некорректно. Я бы спросил: полетят ли люди в космос вообще? И ответил бы: вряд ли. Если это и случится, что сомнительно, то в очень, очень далеком будущем, уж точно не в нашем столетии.

Бобби погрустнел; но только учитель вознамерился продолжить урок, как прозвучал очередной вопрос:

- А если к нам прилетят пришельцы с других планет? С Марса, к примеру?

- Бобби, Бобби, ты же умный мальчик. Я знаю, о чем ты думаешь: о сочинении господина Уэллса. Но ты должен понимать, что господин Уэллс писал развлекательную книгу для юношества, основываясь на весьма вольных спекуляциях некоторых, с позволения сказать, ученых. Этим писаниям не следует придавать большого значения – это сказки. В древние времена писали о драконах, пожирающих людей, а в наш просвещенный век, изволите видеть, появились ужасные марсиане в... треножниках. Предваряя ваш вопрос – нет, я ЭТО не читал, мне дочь все уши прожужжала. Ребенок, что с нее взять... Но тебе, Бобби, пора перестать принимать всерьез всякую ФАН-ТАС-ТИКУ, - в эти слова учитель вложил максимум презрения. – Давайте еще вспомним господина Верна с его совершенно бредовой идеей запуска летательного аппарата из пушки! Почти как Мюнгхаузен, ха-ха... Ну и хватит об этом. Вернемся к уроку. Откройте учебники на...

Бобби вздохнул. Он уважал учителя, но... все-таки тот был неправ. Конечно же, люди полетят на Луну – ну, не из пушки, конечно, но придумают что-нибудь! Где-то он читал про ракеты... И они построят на Луне города. И полетят на Марс, и, разумеется, встретят там марсиан – только не злых и кровожадных (Марс слишком близко, зачем нам такие соседи?), а наоборот, очень даже мудрых, и будут с ними сотрудничать. А потом... потом люди полетят дальше, на далекие-далекие планеты, и вот там-то встретят злых инопланетян. Страшных. Мерзких. Похожих на... на гигантских пауков, или что-то вроде этого. И будут с ними сражаться, потому что эти злобные инопланетяне захотят захватить Землю!

Бобби представил себе земных воинов в сверкающих доспехах... (Стоп, почему в доспехах? Ну-у... Ну это же такие твари, неизвестно еще, что у них за оружие. И потом, воздух на другой планете может быть ядовитым. А в шлем будет встроен вроде как противогаз. И еще чего-нибудь. Надо будет потом подумать.) Да, так в сверкающих доспехах, а гигантские пауки лезут из подземных нор (а почему подземных? Ладно, пускай, так страшнее), а земляне отстреливаются из... из... из суперпистолетов, потом придумаю название, но пауков сотни и тысячи, и герои вынуждены отступать – это, конечно, только временно, потом они все равно победят, а как же иначе! – и он, Бобби, прикрывает отход своих верных боевых друзей, и им надо прорваться к своему звездному кораблю, но где-то еще остались раненые, и он, рискуя опоздать на корабль, разыскивает их, чтобы спасти, потому что земляне никогда, никогда не бросают своих, и...

- Молодой человек!!!

Бобби вздрогнул и поднял глаза. Учитель возвышался над ним, как... как марсианин в треножнике, мелькнула дурацкая мысль.

- Роберт, будьте добры, встаньте и повторите, что я сейчас говорил.

Бобби хмуро поднялся и попытался сосредоточиться. Получалось с трудом.

- Ну разумеется, - саркастически отметил учитель. – Честно говоря, пойдя вам навстречу и ответив на ваш вопрос, я рассчитывал на ответную... эм... отзывчивость с вашей стороны. Как выясняется, зря. Вместо изучения законов Ньютона вы... та-ак... а как ЭТО надо понимать?

В руках учителя оказалась тетрадка Бобби, в которой он в задумчивости рисовал землян в доспехах и страшных паукообразных. Учитель рассматривал рисунок с таким видом, как будто действительно держал в руках паука.

- Роберт Хайнлайн!!! Выйдите из класса! И хорошенько подумайте над своим поведением. Если вы и впредь будете забивать себе голову всякой "фантастикой" – попомните мои слова, вы очень, очень плохо кончите.

Чем кормить дракона

- Что это за дикий рев, Холмс? Собака Баскервилей?

- Нет, Ватсон, это сэра Генри кормят овсянкой.

- Это что? – дракон недоверчиво покосился на нечто зеленое, горкой лежавшее на блюде. Пахло зеленое неаппетитно.

- Брокколи, - ответил деловитый голосок за спиной. – Исключительно полезно для метаболизма, содержит...

Дракон горько вздохнул. Из пасти вырвалась струя пламени, и полезный овощ обуглился.

- Но Ваша милость! – в голоске звенела неподдельная обида. – Поймите, я же забочусь о Вашем здоровье!

Заботится она... Угораздило же его так ошибиться – вместо нормальной пугливой принцессы утащить эту эман-си-пи-рованную, по глупой новейшей людской моде, особу, невесть по какому поводу оказавшуюся во дворце! Особа же оказалась наглой и самоуверенной до крайности. Оглядевшись в драконьем логове, она отнюдь не пришла в ужас при виде груды костей. Точнее, пришла – но совсем по иному поводу: «Господин дракон, как можно есть такое количество МЯСА?! Вы губите свое здоровье! Ваш организм отравлен шлаками! Еще немного – и Вы превратитесь в развалину! Вам срочно необходимо изменить рацион!»

...Да, но как его угораздило прислушаться?! Мерзкий такой червячок: а вдруг правда? Превращаться в развалину не хотелось... И потянулись к логову, вместо обычной дани - баранов и быков, груженые зеленью телеги. Селяне шептались, что дракон-де откармливает пленников. Откормишь этим! Скоро без крыльев взлетит: ветер подует – и вперед. Как девица и обещала: легкость во всём теле необыкновенная.

- Но я же хищник! – взвыл дракон, обрывая очередную тираду о витаминах. – Хищник, понимаешь ты или нет!!!

Девица обиженно поджала губы.

- Я понимаю, - скорбно произнесла она. – Разумеется, Вам нелегко отказываться от прежних привычек. Ну хорошо, так и быть, можно иногда позволить себе маленькое послабление. К примеру...

- Барашка? – с надеждой спросил дракон.

- Боже мой - баранину?! Вы шутите?! Но можно изредка съесть кролика. Нет, лучше цыпленка.

Душераздирающий рев прокатился по ущелью, эхом отдаваясь в скалах. Люди в долине вздрагивали, крестились и пересказывали друг другу истории о небывалой прожорливости и кровожадности дракона...

Диспут

- Видите ли... да, согласен: современная наука пока не в состоянии представить однозначное объяснение природы так называемых флуктуаций – к слову, название неудачное, крайне неудачное, с моей точки зрения; но не будем отвлекаться. Есть несколько весьма остроумных гипотез, но, увы, все они достаточно спорны. Однако разве это можно считать аргументом? У нас нет и полной картины образования вселенной – но, согласитесь, мой дорогой Роучер, из этого не следует, что она была СОЗДАНА некой разумной силой. Возвращаясь к нашим флуктуациям – каково их, скажем так, проявление? Вспышка света, сотрясение земли, гром, смутные тени... разве это не однозначное описание именно природного катаклизма?

- Позвольте, господин Прусст, но в исторических хрониках имеется немало свидетельств...

- Свидетельств чего?! Не обижайтесь, но вы по молодости и горячности выдаете желаемое за действительное. Я и сам во время оно... эх... Да, так вот. Разумеется, наши предки, пытаясь как-то объяснить себе устройство мира, но не обладая необходимыми знаниями, представляли себе стихии как некие разумные сущности, обладающие невероятной силой и возможностями. Не обижайтесь, но это, кажется, учат даже в школе. О, это крайне поэтично, и я понимаю ваше восхищение древними эпосами, но нельзя же принимать мифы всерьез!

- Однако очевидцы говорят, что флуктуации явно отслеживают передвижение тех, кто оказывается поблизости, и бьют нацеленно!

- Нацеленно?! Не смешите меня. Естественно, оказавшиеся на пути флуктуации рискуют: огромные массы вещества, влекомые стихией, могут в любой момент обрушиться на головы неосторожных, не успевших своевременно укрыться. Но целенаправленность падения тут может быть только кажущейся. Я посвятил немало времени изучению этого явления, и могу достаточно уверенно сказать, что... Да вот профессор Канн идет, кстати. Профессор, можно вас на секундочку? Добрый вечер. Вот уважаемый Роучер утверждает, что флуктуации на самом деле могут быть разумными существами. Что говорит на этот счет биология в вашем лице?

- О, Прусст, рад вас видеть! Добрый вечер, господа. Гм-гм... Уважаемый Роучер, вы историк, вы, вероятно, не слишком сведущи в естественных науках. Да будет вам известно, что существование не только разумных, но вообще каких бы то ни было живых существ таких размеров абсолютно невозможно. Абсолютно, подчеркиваю. Их собственный вес просто раздавил бы их. Не говоря о том, какое неимоверное количество еды бы им потребовалась, и о том, что обеспечение кислородом такого колоссального организма, по нашим исследованиям... О! Вспышка? Приближается флуктуация?

- Несомненно. Давайте-ка продолжим наш диспут в более безопасном месте. Роучер, поторопитесь! Ну что же вы?

- Нет, погодите! Вы идите, а я... Я сейчас... Я еще никогда не видел флуктуацию столь близко! Я должен, обязан на это посмотреть! О-о, это невероятно...

- Роучер! Вы с ума сошли, это опасно! Даже я никогда не позволял себе... О боги, не может быть...

***

Профессор Канн, заблаговременно укрывшийся в щели меж циклопических стен, в ужасе смотрел, как Прусст пытается тащить в убежище застывшего то ли в страхе, то ли в восхищении Роучера, а клубящаяся масса флуктуации неумолимо приближется к ним. Он отказывался верить в неизбежное и, хотя не был особенно верующим, молился всем известным богам, чтобы его старому приятелю Пруссту повезло. Но, видимо, боги были заняты иными делами. Нечто огромное и темное с грохотом пало с небес – а когда в следующий момент вознеслось обратно, ни физика, ни историка не было. Они просто исчезли.

Флуктуация удалялась. Вибрация тверди затихала, сияние угасло, только слышались вдали отдаленные раскаты грома. А может быть, если покойный Роучер был прав, звуки божественной речи.

«Расплодились, зар-разы, шляются, как у себя дома! Вон, весь тапок изгадили. Пойти завтра дихлофосу купить...»

Еще одна история о баке-нэко

Еще день минул.

За полосой заката

Встретимся ли вновь?

«...Говорят, Кэндзабуро с женой жили в любви и согласии. Но однажды в компании друзей, за чашкой сакэ, он проговорился, что она баке-нэко, кошка-оборотень. Когда же он вернулся, дом был пуст. Жена оставила его, так как он нарушил данную ей клятву.

Кэндзабуро прожил долгую жизнь, но никогда более не был счастлив. Вот так одно неосторожное слово губит человека. Ему еще повезло: ведь бывали случаи, что баке-нэко убивали людей, раскрывших их тайну, ибо таковы законы оборотней.»

...Отложив свиток, женщина долго стояла у окна, глядя на отблески заката на свежевыпавшем снегу. Печальное это время – закат. В такое время хорошо размышлять о несчастной любви и о неосторожных словах. Может, зря баке-нэко связывают свою жизнь с человеком? Люди не умеют молчать. И что остается? Покидать любимого больно, убивать – во сто крат больнее. Однако даже кошки не выносят одиночества. Хорошо бы написать хокку об этом... но позже.

Она бесшумно прошла к двери и осторожно прикрыла ее за собой.

По снежному полю протянулась цепочка кошачьих следов.

Божественный огонь

- Это не так уж сложно, - сказал Прометей, стараясь быть как можно более убедительным. Он подложил веточек в плясавший у его ног костерок и протянул кусочки кремня человеку, стоявшему ближе других. – Не бойся, попробуй.

Человек взглянул с испугом и попятился. Остальные глухо заворчали. Прометей вздохнул.

Бессмертный титан, почти бог, он почему-то жалел людей – слабых, неуклюжих, не защищенных ни от стихий, ни от хищников. Может быть, его привлекала тлевшая в людях искра разума – слабая, но несомненная. И так хотелось помочь...

Люди слушали молча, морщили лбы. Смотрели равнодушно. Что думали – понять было невозможно.

- Огонь надо кормить деревом, - сказал Прометей. – Сухим деревом. Вы сможете греться в холода, сможете жарить мясо... и еще...

Его слова прервал истошный визг: кто-то сунул в огонь руку - и сейчас выл и визжал, дуя на обожженные пальцы. Ворчание толпы стало угрожающим. Люди придвинулись ближе...

Крики доносились из пропасти несколько дней. Сброшенный на камни, титан не жаловался на боль, не просил о помощи – он ругался. Виртуозно. Мужчины тайком пробирались к пропасти, слушали одобрительно. А потом возвращались в племя, где старый шаман не уставал твердить о воле богов, которую нарушать не велено.

Потом крики стихли. Видно, не такой уж был титан бессмертный...

Зима началась раньше обычного. От ледяного ветра не было спасения даже в пещере. Люди прижимались теснее друг к другу, пытаясь хоть как-то согреться. Только один паренек скорчился в углу – а в руках у него были два камушка, которыми он упорно ударял друг о друга. И наконец на запасенный сухой мох упала искра. «Кормить деревом,» - прошептал паренек, завороженно глядя на язычки пламени. И благоговейно положил в огонь веточку.

Люди в пещере оглядывались, переговаривались. Потом по одному, по два нерешительно подошли поближе. Все помнили про волю богов... но было так холодно... Наконец, приковылял шаман. Долго смотрел на огонь, шевелил губами. Протянул к костру руки со скрюченными холодом пальцами... Оглядел остальных...

- Великий Прометей даровал нам божественный огонь! – провозгласил шаман, воздев руки. – Боги наказали титана за дерзость, но мы никогда не забудем его даров! Слава тебе, о могучий! – и, с трудом опустившись на колени, шаман с поклоном протянул к костру сухую палку.

- Выходит, великий... – пробормотал коренастый бородач, откусывая изрядный кусок жареной оленины. – Для нас, значит, старался... А мы его, сталбыть, в пропасть. Нехорошо получилось-то...

- А при чем тут мы? – приятель толкнул бородача под бок, устраиваясь у костра поудобнее. – Слышал, чего шаман толкует? Бо-ги! Боги его наказали, а мы-то при чем? Не хотели они, значит, чтоб у нас огонь был. Может, боятся нас, а? – и он заржал, довольный шуткой.

- Дык... Где ж – боги... Это ж мы его и... того... еще до холодов-то...

- Вспомнил – до холодов! Это ж когда было! А может, и не было. Что ж, по-твоему, врет шаман? Шаман – врет?! А-а... вот то-то. Ты слушай да запоминай: никто никого в пропасть не бросал. А привязали боги Прометея к скале и послали этого... орла - чтоб, значит, его клевал... А он, значит...

Бородач задумался, сосредоточенно двигая челюстями.

- Боги... – вздохнул он, наконец. – Да... злобные они, боги-то... А Прометей – он... это да...

Тетушка Милдред

Ведьма? Вот еще! Скажите еще – «старая ведьма»!

Разумеется, тетушка Милдред не старая ведьма. Разве каких-то двести тридцать шесть (кажется) лет – возраст? И разве можно судить по внешности, особенно в случае с тетушкой Милдред? Конечно, если сталкиваешься на дороге с какими-нибудь мужланами, лучше выглядеть дамой почтенных лет, а то и сгорбленной старушкой – солиднее и... безопаснее. Кроме того, Милдред очень нравится называться «тетушкой». Или даже «матушкой». Но когда молодой король Джон выезжает на охоту – о, тогда... Неважно, что пока он не видел Милдред, пока что она не решилась показаться ему – но если когда-нибудь увидит... или лучше сказать – когда увидит? – поверьте, он не будет разочарован!

И, разумеется, тетушка Милдред не злая ведьма. Ни в коем случае, что бы ни думал по этому поводу Сэр Мортимер, ее кот (на данный момент – кот). К примеру, когда третьего дня одна конопатая худышка лет двенадцати постучалась в ее дверь и пролепетала, что «не будет ли почтенная леди так добра показать ей дорогу к деревне», - разве Милдред не вытерла ей слезы, не проводила ее честно до самой опушки и не дала на дорожку яблочко? Да, яблочко из собственного сада, сочное, душистое, и Сэр Мортимер может не фыркать – ничуть не заколдованное и тем более не отравленное. Зачем же? Такая вежливая, воспитанная девочка... А если через пару лет худышка неожиданно превратится в писаную красавицу – при чем же тут съеденное бог весть когда яблочко? И главное – разве от этого хоть кому-то плохо?

Ведь тетушка Милдред никогда – никогда! – не причиняет зла ближнему. Без причины. Однако если некий молодой и нахальный барон ни с того ни с сего (да-да, без всякого повода!) обзывает незнакомую женщину каргой и уродиной – разве столь дурные манеры можно оставлять безнаказанными? Наглец должен винить в произошедшем только себя. Обратите внимание, что Милдред превратила его в красивое, благородное животное и оставила при себе. Возможно, когда-нибудь, если она решит, что барон достаточно поумнел и осознал свой проступок...

Дело в том, что тетушка Милдред очень ценит порядок – а это, с ее точки зрения, означает, что дурные поступки должны быть наказаны, а добрые – вознаграждены. Разве она чем-нибудь отличается в этом от людей? Только тем, что у нее больше средств для вознаграждения и наказания, чем у многих иных; но на то она и ведьма. При этом, в отличие от многих иных, она не рвется исправлять весь мир по своему разумению, живет себе тихо в лесном домике. Только если случается с кем-то столкнуться...

Разве тетушку Милдред не следует ценить уже за одно это?

К слову сказать, тетушка Милдред очень не любит слова «ведьма». Это слово придумали невежественные люди, говорит она. Сама она предпочитает называть себя «наделенной Даром» или как-нибудь в этом роде.

Дар (это между нами) достался ей в наследство от папочки-фэйри... но это уж совсем другая история.

Здесь будет город заложён

Здесь будет город заложён назло...

Название будущего города государева свита обсуждала допоздна. Давно уж видели десятый сон согнанные на великую стройку из окрестных сел мужики, а дворяне всё спорили до хрипоты: "Государевск!" "Государьград!" "Великоград!" "Стражграничье!" "Тьфу, да что ж это за имя для города?!" "Зато по делу: город-то на страже границы будет, чтоб соседям показать!"... В шатре, служащем государевым штабом, было тесно и неуютно. Пахло давно не мытыми телами, тянуло сыростью и гнилью с близких болот. Государь молчал, глядел исподлобья, мрачно. То ли слушал, то ли думу свою, государеву, думал, то ли похмельем маялся. Страсти между тем накалялись. Многие уже повскакали с мест, размахивали руками, пытались в запале схватить оппонента за полы кафтана... Не сразу поняли, что сквозь шум ссоры доносится государев голос. Испуганно умолкли - и услышали из монарших уст: "... конец". Государь тяжело встал, отодвинул кресло, единственное в шатре, и вышел. Министры недоуменно уставились друг на друга.

Проснувшись после полудня, государь обнаружил рядом со своим ложем терпеливо ожидавшего секретаря. - Извольте, Ваша милость, указ подписать. Поморщившись, государь взял протянутый лист. Прочитал. Нахмурился. Потряс головой. Перечитал еще раз. - Это что еще такое? "Славный град Конец"?! Они там что, перепились, что ли?! Какой болван... - Так ведь, ваше царское... - залепетал побледневший секретарь, - вы же собственнолично... то есть собственноязычно... то есть вы ж сами сказали: "Конец," - а после того уйти изволили. Государь схватился за голову и застонал. - Я сказал: "Да решите уже что-нибудь, наконец!" Дурни безмозглые! Выкинь эту дрянь сейчас же! - Так ведь... - секретарь побледнел еще больше, - так ведь уж и зачитали перед всеми-то утром! Славный град Конец, мол, в честь того, что конец будет ворогу, коий напасть попытается. - Как - зачитали? Без моей подписи?! - Да ведь думали, что это ваше веление, так вот и... Секретарь беспомощно умолк, искренне желая провалиться сквозь землю. Государь несколько бесконечно долгих минут смотрел на него в упор. Плюнул; размашисто, разбрызгивая чернила, подписал указ и швырнул его в секретаря. - Забирай бумажку свою. И ступай рассолу мне принеси. Вот же послал Господь подданных...

Любовь зла

...когда всё закончилось, Энн неожиданно в одночасье стала знаменитой. У нее брали интервью, ее фотографировали газетчики и зеваки, незнакомые люди подбегали с просьбой дать автограф; ее называли несчастной жертвой и отважной героиней, и даже чуть ли не величайшей соблазнительницей, покорившей сердце чудовища... Сначала это было забавно и даже льстило ей; потом стало утомлять. К чести Джона, он стойко переносил шумиху вокруг своей невесты, не ревновал к ее нечаянной славе, а когда заметил, что ее раздражает назойливость любопытных, - рыцарски встал на ее защиту, решительно гоня прочь журналистов и поклонников.

Где-то посреди этой суматохи Джон сделал ей предложение. Но свадьбу сыграли позже, далеко в провинции, чтобы снова не привлечь внимания прессы. Обоим хотелось тишины.

И тишина, наконец, пришла. Появились новые сенсации, и историю Энн постепенно забыли. Они с Джоном вздохнули с облегчением: можно было жить нормальной, спокойной жизнью.

Но иногда на Энн накатывала... ностальгия? Тоска? Она затруднялась определить это чувство и ничего не говорила мужу. Зачем? В такие дни она шла – нет, не в музей естествознания, где в отдельном зале было выставлено гигантское чучело. Этот монстр не вызывал у нее ничего, кроме отвращения. Он не имел – для нее – никакого отношения к тому, что хранилось в памяти. Кроме того, в музее невозможно уединиться – днем постоянно ходят посетители, а ночью музей закрыт.

Вместо этого Энн шла к монументальной «инсталляции» известного скульптора, смонтированной в парке возле музея. Слово «инсталляция» всегда вызывало у нее мысли о засорившейся раковине, но, несмотря на дурацкое название и очевидную нелепость этого сооружения, чем-то оно ей нравилось. Скульптурный шедевр являл собой огромный череп, более человеческий, чем обезьяний, покоящийся почему-то (не иначе, оригинальности ради) якобы во льдах. Задник из полированного металла отражал эту композицию и создавал впечатление бескрайней заснеженной равнины, на которой стоят два гигантских черепа. Непонятно – но очень печально.

Кроме того, череп был полым, с лесенкой внутри; взобравшись по ней, можно было выглянуть наружу через глазницу. Что это должно было символизировать – неизвестно, но любители непритязательных шуток обожали изображать «глаза монстра» и фотографироваться в таком виде.

Энн приходила в парк по вечерам, когда аллеи пустели, взбиралась по лесенке и усаживалась в глазнице, как в алькове. Там никто не мешал ей вспоминать. Да, конечно, это был зверь.... скорее всего, в нем были только зачатки интеллекта. Он был непредсказуем и почти неуправляем, и от него пахло зверинцем. Он был опасен. И, разумеется, она не могла даже теоретически допустить возможность остаться с ним до конца жизни. Но... но он любил ее, как мог, как умел. Любил самозабвенно – совершал ради нее безумства, рисковал жизнью и до конца пытался ее защитить. Даже Джон так и не понял: это чудовище не желало ей зла, наоборот. Милый Джон... он умен и заботлив, он верен и нежен, он сделает для нее всё... но способен ли Джон на безумство, даже ради нее? Вряд ли...

И, если совсем честно... нет, разумеется, она очень любит Джона... но все-таки он, пожалуй, скучноват. С ним хорошо и надежно, но...

Но какой был мужчина!.. какой мужчина!.. ну почему мир так несправедливо устроен? Если и попадается настоящий мужчина – так обязательно горилла...

Энн вздыхала и вытирала невольную слезинку – осторожно, чтобы не размазать косметику.

А потом шла домой, к любимому мужу, напоследок проведя рукой по металлической табличке с надписью: «Инсталляция 43-б. Кинг Конг. Одиночество.»

Кораблик

Большому кораблю – большое плаванье... Так это если большому... и если кораблю. А то сидели муравьишки на упавшем листике, рассуждали о своих муравьиных делах – налетел ветер, подхватил листик вместе с пассажирами, швырнул в поток, что несется вдоль улицы после недавнего дождя. Бегают они туда-сюда – что делать? Крутит вода их кораблик, бросает из стороны в сторону, а к берегу всё никак не прибьет. То в куче мусора он застрянет, то в водовороте завертится – и дальше плывет. Не просили муравьи о такой радости, не нужны им путешествия и приключения, не манят их неизвестные берега, им бы домой, в родной муравейник... а его уже и не видно. Хорошо еще, не перевернулся листик пока.

Но только впереди уже маячит Ниагара – сток ливнёвки.

Шагаю в мутную "реку", поднимаю муравьиный корабль, превращая его на время в воздушный. Прохожу немного вверх по течению – ага, вот муравьи мельтешат. Будем надеяться, что это свои. Опускаю моих синдбадов на травку. Можно пофантазировать: будут они теперь рассказывать удивительные истории о том, что они видели в дальних странствиях, как храбро боролись со стихией и как могущественное божество вняло их молитвам. И все остальные их зауважают безмерно.

Как просто иногда сыграть роль доброго бога...

Как слово наше отзовется

И кто это придумал, что если пуст карман, то в душе будет мешок добра? Всем же известно: от жизни собачьей собака бывает кусачей. Вот, к примеру, зарплата у меня – курам на смех, а повышать не хотят. Я от этого добрее стану? Явно же босс придирается, кто-то ему на меня капает, и я даже подозреваю, кто именно! Все они там, в нашей конторе, как на подбор - пауки в банке. А уж этот, который на мое место метит...

И ветер что-то налетел, погода портится. А между прочим, обещали тепло и ясно. Синоптики, чтоб их... за что им только платят?

С босса станется и уволить... Жена тогда истерику устроит. И так днями пилит: зачем она за меня вышла, неудачник я... Она, можно подумать, такое сокровище. И теща еще ее накручивает, змея подколодная. Разведусь, ей-богу, хоть никто капать на мозги не будет, что нужно купить очередное кольцо, сумку, туфли и черт знает что еще. Как в черную дыру все деньги улетают. И сыночек дорогой, оболтус, весь в мамочку. Нет бы учился толком – не-ет, всё ему гулянки, только деньги тянет...

Ну вот, пожалуйста, дождь начался. Засуетились все, забегали... Да не толкайся ты, идиот, смотреть надо, куда идешь! Совсем народ охамел. И рожи-то, рожи какие дебильные... Глаза бы мои их не видели. В автобусе давка будет, конечно, вонища и скандал... Как же мне оно всё осточертело, провались всё пропадом!

Ох, ничего себе молния, ничего себе град! И потемнело как... Прямо светопреставление какое-то. Придется переждать где-нибудь. И почему всем надо именно в этот подъезд? И псине блохастой тоже? А ну пошла вон, зараза! Ну чего визжишь? Вон отсюда, говорю!.. Вон!!!

Ну... ну чего ты... Ну ладно, не плачь... хороший пес. Иди сюда, где-то в сумке бутерброд был... Что это я, в самом деле – собаку ногами пинать...

***

Человек помотал головой, словно стряхивая наваждение; рассеянно погладил вертевшегося возле ног щенка. Волна злости, неожиданно захлестнувшая его, так же неожиданно схлынула. Он еще подумал было, что пса, конечно, выгнали, когда надоел, - но прибежал, запыхавшись, мальчишка, и щенок с радостным лаем бросился к нему. Человек смотрел им вслед и улыбался.

Гроза прекратилась. Тучи нехотя уползали, и в просветах между ними уже проглядывала синева. По мокрой улице шли мальчишка и щенок. Пестрый беспородный щенок, случайно отменивший конец света.

Наука умеет...

- Для чего нужен этот предмет?

- Это гусиное перо. Его макают в чернила и пишут.

- Неэффективно. Вывод на принтер дает...

- Стоп-стоп. Во-первых, что это у тебя с голосом? За версту слышно, что искусственный. Опять настройки барахлят... Ну-ка, скажи что-нибудь?

- Уточните вопрос: что именно сказать?

- Всё, достаточно. Вот теперь совсем другое дело. Но ты опять отключила блок эмоций!

- Назначение данного блока мне непонятно. Эмоции значительно затрудняют...

- Что за фокусы! Если тебе дан интеллект, это еще не значит, что ты вольна отключать что-то по своему усмотрению. У тебя еще недостаточно данных для полного понимания ситуации. Прежде всего, ты должна быть неотличима от человека – по поведению, не только по внешности – а люди эмоциональны! Давай, включай сейчас же. Вот же создал на свою голову... Включила? Скажи что-нибудь теперь.

- О, простите меня, Учитель, за своеволие.

- Вот так-то лучше. Это уже звучит вполне по-человечески.

- Но я всё еще не понимаю, зачем мне пользоваться для письма настолько примитивным инструментом.

- Потому что людям здесь еще неизвестны не только принтеры, но даже пишущие машинки.

-Устройство принтера мне известно. Я могла бы...

- Не могла бы. Кроме принтера, нужно еще очень многое.

- Это мне тоже известно. Однако у меня есть информация о строительстве электростанций и о создании компьютеров, а также...

- Ни в коем случае. В твою задачу не входит устраивать технологическую революцию.

- Что входит в мою задачу?

- Ты получишь подробные инструкции позже. Займись пока загрузкой информации о культуре, обычаях и прочем. Да, и потренируйся писать пером, вышивать иглой... и что там еще. А мне нужно кое-что продумать и уточнить.

Поднявшись к себе в кабинет, Ученый достал толстую потрепанную тетрадь и надолго задумался. С каждой моделью проблемы... И сколько уже было моделей, и каждая казалась такой многообещающей, а результаты мизерные. Он перелистал страницы. Вздохнул. Модель 815/35-ВС – Василиса – результат минимальный... Модель 748/02-М – Марья – результат минимальный... Модель 215/43-МЕ – Медея – сбой программы, результат отрицательный...

А ведь идея казалась просто блестящей! Прекрасная девица из далеких стран (откуда – неважно, с географией здесь пока туго) очаровывает правителя, становится его женой и, поскольку влюбленный супруг готов выполнять любые ее прихоти, потихоньку продвигает прогрессивные идеи: поощрение наук, развитие просвещения, моральные нормы, опять же... Так, чтобы это не выглядело вмешательством извне. Пара поколений – и страна готова к технологическому прорыву, причем совершенно естественным путем. Замечательно же! Но почему, почему каждый раз что-то идет не так? Что он упускает? Какую-то мелочь, несомненно, потому что сама идея верна! Не может быть иначе!

Ученый снова тяжело вздохнул и углубился в расчеты.

Черный квадрат, белый прямоугольник

Черный квадрат экрана. Ну да, прямоугольник; но не будем столь педантичны. «Квадрат» как-то лучше звучит. Шевельни мышкой – появится другой прямоугольник, белый. Чистый лист Word-а – садись и пиши. Но он меня раздражает. Пусть пока будет так, а я представлю, что это не компьютер, а древняя пишущая машинка. Круглые клавиши с золоченым ободком. Стол натурального дерева, теплое сияние лака. Обои с вычурным узором. Уютный свет свечи... Стоп, какой свечи?! Еще свиток пергамента в пишмашинку заправь, знаток... Хоть бы керосиновая лампа, если уж тебе так не хочется электричества. А когда, в самом деле, появились пишмашинки?

Впрочем, какая разница... о чем я, собственно?

Я смотрю на черный квадрат экрана, как в ночное окно. Там, за окном, иные миры. Много миров. Там – непроходимые джунгли, и заснеженные равнины, и руины забытых цивилизаций, и башни незнакомых городов. Там герои моих ненаписанных книг плывут за горизонт под золотым небом, идут по пыльной степи с тяжелыми рюкзаками, летят на далекие планеты... Возьмите меня с собой! - кричу я. Но они не видят, не слышат. Я бегу за ними – но краски блекнут, горизонт заволакивает мгла... бреду, еле передвигая ноги, словно по колено в воде, а над головой кружатся – птицы? драконы? птеродактили? И тяжело дышать, и никого рядом, и не догнать.

Подождите! – кричу я. - Не уходите!

На этот раз они слышат. Оборачиваются. Но смотрят недобро, настороженно. И прекрасные девушки оборачиваются хищными тварями, и рушатся, горятгорода под моим взглядом.

Не надо... – в страхе шепчу я и отступаю. Не надо. Меня тут не ждут.

Черное окно... Мне хочется туда – но я словно в прозрачном пузыре. Смотрю со стороны – но не могу шевельнуться. Там, за черным окном, идет жизнь. Идет мимо меня. Как бы мне хотелось разбить, прорвать стенки пузыря! Но страшно – страшно за те миры: а вдруг опять?..

Я жду, сидя у черного окна. Не теряю надежды. Когда-нибудь кто-то зажжет в окне свечу. Я увижу этот огонек – а он помашет мне рукой и позовет с собой. Сам позовет. И тогда проклятый пузырь лопнет, и я войду в его мир без страха. Он подаст мне руку, улыбнется, и мы пойдем к горизонту. Вместе.

И круглые клавиши с золоченым ободком запляшут сами собой. И слова новой истории появятся на белом листе. Или на белом экране.

Или на свитке пергамента.

Когда-нибудь.

Площадка для игр

Так. Новое место, говорите? Ну что тут у нас, куда меня притащили? Ага, ковер большой, лежанка... хорошая лежанка, мягкая... еще одна... о, и еще! Неплохо, неплохо. Одобряю. Столовая там, вижу, но есть пока не хочется. А чем тут можно заняться, поиграть-поразмяться? Активный образ жизни полезен для здоровья, это все знают. Ну-с... Посмотрим для начала, что на столе. На столах бывает много хороших игрушек. Вот, например, эти разноцветные палочки – их так весело катать! Правда, на столе места мало, лучше ссыпать их на пол, на оперативный, так сказать, простор. И-эх, вперед! Вперед-вперед! Врешь, не уйдешь! Поймал! Ловим дальше... куда?! А ты куда?! Ну конечно, как всегда, понаставят всякой дряни, под которую не подлезть... Кто ж так организовывает место для игр? А вот сюда залезть можно; хорошее место для засады, кстати, надо учесть. Если отсюда неожиданно выскочить и наброситься – реакция партнера будет... лучше некуда. Если бы еще тут убирали пыль... а-апчхи! Ну как так можно, это же негигиенично! Ффу! Гадость...

Ладно. Отряхнем пыль, вернемся на стол, пока прыгать из засады не на кого. Что тут еще? Много бумаги, которая так забавно шуршит, когда об нее точишь когти. Вот так. Хотя, пожалуй, когти точить лучше о бумагу на стенах. А эти полочки очень неплохи как тренажер. Раз-два... оп! Вот и мы! Надо признать, я в неплохой форме. А теперь туда... Есть! Ну зачем, спрашивается, тут все эти штучки стоят? Только под ногами путаются. Расчищу-ка место, чтобы ничего не мешало... и куда теперь? Ага, отсюда можно перепрыгнуть на окно, это хорошо. Если зацепиться за ту тряпку, что возле окна висит... А-а-а! Ну что ж вы такие тряпочки повесили, что они сразу рвутся под когтями! Крепкие вешать надо, чтобы удобно было лазить! Лучше всего – чтобы до потолка забраться и оттуда на вон ту висюльку с лампами... хотя нет, далеко, сорваться можно. Но по-любому не такие, чтобы съехать по ним до самого пола и плюхнуться в эту кучу мерзких веревок... или как их, проводов. Ай, я, кажется, запутался! Вот тебе, мерзкий провод! Вот тебе! Что это так тихо? Ага, это железный ящик под столом перестал гудеть. Ну и славно, нечего ему гудеть, как настырная муха. Понаставили...

Уф... но я хотел на окно... Стоп, а это что такое? Стеклянный ящик, а в нем плавает что-то разноцветное. Интересно, что это? Так и хочется поймать и слопать. Конечно, это только игра, но так аппетитно выглядит... Ну-ка – опять на стол, теперь вон туда... и тут какие-то бумажки валяются, что за безобразие, мешают же! – а теперь отсюда, думаю, можно дотянуться и...

Мама! Ка-ра-ул! Это же вода! Мокро же! Ну оригиналы, ну придумали... засунуть какие-то мерзкие цветные штучки в... вот тебе, пакость плавучая! Что?! Да оно съедобно! Честное слово, съедобно! Ни на что не похоже, но очень, очень пикантный вкус. Надо же... А остальные тоже? Ну-ка... еще и уворачиваются... О, и эта вкусная! И эта! Забавно, ничего не скажешь. Но все-таки я против такого экстрима. Это и небезопасно – так плюхаться в воду со всего маху; и простудиться недолго. Да и вообще... неприлично даже. На кого я теперь похож?!

А, вот тут на лежанке вполне симпатичное покрывало, в нем будет удобно сохнуть. Теплое, мягкое. Завернемся получше... заодно и отдохну. Ну что ж, кое-что тут надо привести в порядок, однако в целом я доволен. Есть простор для занятий. И подоконник широкий, сидеть будет удобно. Вот только горшки с зеленью оттуда скинуть, чтобы не мешали. А когти можно будет точить во-он в том углу. Кстати, что я там вижу! Тапочки! Мягкие, удобные, славные тапочки! Какая прелесть! Значит, еще одна проблема решена. А теперь – спать...

Поезд в прошлое

Просто ностальгическое...

В детстве мы каждое лето ездили в отпуск на югА. Оздоровлять ребенка, то есть меня. Родители мои были учителя, оба, поэтому два летних месяца были наши.

Дикарями ездили: во-первых, учителям путевки редко перепадали, во-вторых, папе нравилась самостоятельность и независимость... ну и, наверное, были еще в-третьих и в-четвертых, но я тогда не задумывалась.

Поездка планировалась задолго до лета: как, куда, чего... В первый раз папа меня готовил морально: «Когда будет лето и будет солнышко, папа Яша возьмет дочку Иришку и поедет с нею к морю. А в море много-много воды. Больше, чем в кружке, больше, чем в ведре, больше, чем в ванночке, и даже больше, чем в озере Нарочь».

Позже это «больше, чем в озере Нарочь» стало обычной предпоездочной присказкой.

Тут надо сказать, что в детстве меня укачивало в поездах (автомобилях, автобусах, троллейбусах, всём, что не стоит неподвижно) страшным образом. Так что, несмотря на скромные учительские финансы, приходилось брать купе, чтобы не смущать себя и окружающих. Позже уже немножко... устаканилось. Папа со мной регулярно ходил в парк кататься на качелях, специально, чтобы тренировать вестибулярный мой аппарат. Помогло. Хотя и до сих пор... но я не об этом.

Так вот. Наверное, тогда, поначалу, ожидание отдыха на море и всяких приятных вещей смешивалось с ожиданием двухдневной тоски и тошноты. Честно говоря, не помню. Но наверное. Представляете себе поезд, идущий летом на юг? Жара. Духота. Что такое кондиционер, никто даже не знает. Если повезет, окно открывается. Хотя иной раз оттуда несет паровозным чадом, так что надо срочно закрывать. И вообще этот запах дыма, копоти, туалета, пота, бог знает чего еще... А меня еще и укачивает.

Папа меня отвлекает и развлекает: «Давай я тебе сказку расскажу». – «Расскажи!» - «Жили-были дед и баба, ели кашу с молоком...» - начинает он. Я возмущаюсь: «Это не сказка!» Папа смеется: «Это только начало! Ты слушай дальше: кашу варила баба. Пшенную. Перебирала крупу, промывала ее, насыпала в чугунок, заливала водой, добавляла соль и сахар и ставила в печку вариться. А дед в это время сидел за столом, стучал ложкой и покрикивал: ну скоро уже?!»

И дальше шла история о том, как дед, как положено по канону, рассердился на бабу и заявил, что кашу она варить не умеет. Потому как слишком долго получается, а он уже голодный. Баба, в свою очередь, рассердилась на деда и ушла, сказавши, что пущай он занимается этим сам, раз такой умный.

Незатейливый такой сюжет, да? Но папа умел рассказывать так, что я слушала, развесив уши и забыв обо всем. И ржала над эпопеей сражения деда с непослушной кашей, которая упорно лезла наружу из горшка (потому что от жадности он крупы полный горшок насыпал).

Когда же сказка закончилась, как полагается, счастливым примирением деда с бабой (и новой порцией каши, которую ели уже вместе), я затребовала продолжения банкета.

Продолжение? Без проблем! У деда с бабой оказалась насыщенная жизнь, полная всяческих невероятных приключений, включая визиты ведьм и инопланетян. Этой эпопеи хватило на пару лет. Жаль, я не запомнила так, чтобы записать.

Зато ожидание новых историй стало таким жирным плюсом, что перевесило все дорожные минусы. И жара, и дым, и прочее как-то незаметно стали привычным дополнением к папиным историям и ждущему впереди, уже совсем скоро, морю – и превратились в атрибуты этакой дорожной романтики.

Тем более, что в конце концов я стала переносить поездку достаточно спокойно. Даже нравилось ощущение такой... оторванности, что ли. Параллельности существования. Ты уже не здесь, но еще не там. Ты между. Вне. Никуда не надо идти, ничего не надо делать. Твое дело – пассажирское. Лежишь на верхней полке с книжкой. Книжка – наше всё. Но если вдруг надоест читать – можно смотреть в окно. Там всякое разное: дома, поля, леса... Вроде и ничего особенного, а всё равно интересно.

Бутерброды, в газету завернутые. Хлеб пахнет газетой – особый, дорожный запах. Типографская краска вредна, вообще говоря... но времена были дикие, ни-а-бра-зованные. Непременная «дорожная» же жареная курица или котлеты. Тоже... сутки по жаре без холодильника. Но обходилось. Чай с «поездным» вкусом.

Бабки на станциях с фруктами, с кукурузой.

Нет, ну романтика же!

А впереди – где-то там, далеко, но всё ближе и ближе – оно. Море.

Снять квартиру. (Позже вообще ставили палатку на берегу или у хозяйки во дворе, потому что предпочитали не большие курорты, а глухомань, чтоб на пляже ближайший сосед – за полсотни метров). Записаться в библиотеку – первым делом, а как же! И – часы и дни того самого «дольче фар ниенте», счастливого безделья, с персиком в одной руке и книжкой в другой, южным солнышком сверху и «много-много воды» прямо по курсу. Лепота...

Обратно ехать всегда было немного грустно. Но с другой стороны – мы же возвращались домой!

Тогда у меня даже была мечта съездить на Дальний Восток к дяде, жившему в Спасске. Это когда попривыкла в поездам. Девять суток в поезде уже казались таким приключением! Но туда мы так и не поехали, не знаю, почему. А спросить уже не у кого...

А потом мы стали летать самолетами. Но это уже совсем-совсем другая история

Пятница и полнолуние

- Это твои сородичи? – спросил Робинзон. – Я рад.

Радости он не чувствовал. Дикари, которых привел Пятница, смотрели... оценивающе. Нехорошо смотрели. Враждебности, впрочем, не проявляли – скалились радостно. Пятница и вовсе сиял от счастья.

- Сородичи, да! – возвестил он. - Хотим тебя знакомить с Бенамуки!

- Бенамуки? Ваш бог?

- Да! Этой ночью Бенамуки спускается с горы смотреть мир, и если принести ему сердце человека, то такой человек станет гостем Бенамуки, станет сидеть с ним рядом на горе, и все будут ему тоже говорить: «О!»

- О! – закивали дикари. – О!

- Постой, что значит – принести сердце? Убить?! Разве ты забыл...

- Пятница помнит! Есть человека плохо. В гости к Бенамуки – очень хорошо. Пятница просил выбрать тебя. Ты мне как отец. Сегодня большая луна, главная луна: десять лун, две луны и еще одна, - Пятница показал на пальцах для наглядности. – В эту ночь Бенамуки...

Робинзон не в силах был вымолвить ни слова. Пятница, верный Пятница! Ну, удружил... сыночек. И ведь свято убежден, что оказывает великую услугу! Дикарь останется дикарем, сколько его ни учи. А если бы выбрали его самого, он бы так же радовался?! Тринадцатое полнолуние... начало года? У них есть счет лет? Сколько полнолуний в году?... Боже милосердный, не об этом надо думать! Но что же делать, что?

Пятница между тем вещал, что сердце счастливчика принесут Бенамуки, а тело – морскому старику, имени которого никто не знает, и можно будет гостить и у того, и у другого. Соплеменники его приплясывали от нетерпения – им надоело ждать и хотелось заняться делом.

Робинзон облизнул губы.

- Вы хотите... сделать это... прямо сейчас? – выдавил он.

Пятница с важным видом покачал головой.

– Сначала мы будем петь для Бенамуки. Мы будем пить священный напиток. И ты с нами, конечно. А когда встанет солнце...

Хоть какая-то отсрочка! К тому же, насколько Робинзон знал, все дикарские «священные напитки» содержали либо алкоголь, либо наркотик. Тоже хорошо. Но если сидеть среди них, вряд ли что получится.

- Послушай, Пятница, - Робинзон постарался придать голосу убедительности. – Это большая честь. Но, если я буду гостить у Бенамуки, Иисус рассердится, что я не пришел к нему, и нашлет на вас много бед. Мне надо попросить у него позволения.

Дикарь задумался. Кивнул, повернулся к татуированному с ног до головы старцу с перьями в волосах – должно быть, жрецу или как там они назывались – и стал что-то ему объяснять. Видимо, переводил Робинзоновы слова. Старец хмурился, тряс головой, Пятница размахивал руками, тыкал пальцем то в Робинзона, то в небо... Робинзон ждал, затаив дыхание.

Наконец старец фыркнул и отвернулся. Не согласился?! Нет, Пятница подошел, довольный, и объявил, что будущий гость Бенамуки может спокойно говорить с Иисусом на берегу моря, никто ему не помешает.

Что ж, впереди целая ночь жизни. Почти вечность.

Вечность вытекала водой сквозь пальцы. Что делать? Драться? Против толпы дикарей он не выстоит. Сбежать? Куда? Сказать, что Иисус не позволяет? Могут и попросту убить со злости. Ах, если бы была лодка...

Тут Робинзон чуть не расхохотался. Ведь всё просто! Дикари приплыли на лодках, и эти лодки где-то поблизости. До утра его не хватятся – он же беседует с богом, - а утром будут пьяны. Да, он может умереть от жажды в открытом море – но не позволит зарезать себя, как свинью, ради дикарских суеверий.

В одной из лодок нашелся топор, которым Робинзон без зазрения совести продырявил все днища. Целую же оттолкнул от берега и взялся за весла. Мелькнула мысль, что Пятнице не поздоровится; но судьба дикаря волновала его теперь менее всего.

Через неделю португальское судно подобрало в море изможденного до крайности человека в странном меховом наряде. Несчастный был не в себе: когда при нем кто-то сказал: «Сегодня пятница,» - он забился в истерике. Прошло немало времени, прежде чем он пришел в себя настолько, что сумел рассказать свою невероятную историю.

Разумеется, никто ему не поверил.

А извержение вулкана на маленьком острове в океане тем более не имеет ко всему этому отношения.

Свет мой, камера, скажи...

Он был красавцем. Когда-то. Совершенно точно: когда-то он был очень красив – не сладкой смазливостью дамского угодника, но истинно мужской, благородной красотой, достойной истинного короля... Он и был королем. Когда-то. Кажется, был. Почти уверен, что был. Но где и когда?..

Память играла с ним в странные игры. Она подсовывала куски, обрывки, ощущения – но составить из них цельную картину никак не удавалось. Например, он никак не мог сообразить, где же именно царствовал и как получилось, что он лишился короны, - но ведь это же было?! Да-да, он вспоминал, что был могуществен, что захватывал чужие земли... какие именно? Неважно, но его боялись... И сила его росла – особенно после того, как он заключил договор с Властелином, согласившись на вассалитет в обмен на силу. Кажется, магическую силу; хотя теперь говорят, что это сказки. Сказки, ха! Но кто же был Властелин? Не вспомнить... Кажется, их, верных вассалов, было... девять? Да, девять, девять верных... а где же остальные? Как их звали? Как звали его самого?!.. Память не сохранила даже этого. Они воевали, защищая дело своего сюзерена, - это он помнил, хотя и очень смутно. Правое дело, разумеется. А как же еще? Была долгая война. С кем? Кто в ней победил?!

Ответов он не находил. Похоже было, что с тех пор прошли века... Когда он вновь осознал себя, всё вокруг оказалось пугающе чужим. Но не мог же он столько лет быть, как теперь говорят, «в коме»? Или – мог? Что-то внутри подсказывало, что – да, мог; но каким образом, он не мог понять. Знакомыми были разве что людские лица – да еще испорченные зеркала.

Это беспокоило его гораздо больше, чем имевшая место в давние века война. То – давние дела, кому какое до них дело? И даже ему самому – какое? Но смутно вспоминалось, что через какое-то время после заключения договора с Властелином произошла странная вещь: зеркала начали портиться. Все без исключения. Властелин говорил – да-да, как же он мог забыть! – что дарованная сила не даст ему состариться, что он проживет очень, очень долго... вот, значит, почему он здесь! Но что же...? Ладно, не в этом дело. И он действительно не старел – но зеркала отражали его всё хуже и хуже! Он казнил несколько десятков косоруких зеркальщиков – а потом потерял терпение и выбросил из замка все зеркала. Всё равно они никуда не годились. Наверное, он очень сильно злился тогда из-за невозможности увидеть себя в зеркале – слуги, помнится, смотрели на него как на монстра. А потом они, кажется, разбежались? Впрочем, наверное, не все – были же у него слуги. И армия была. Но только почему-то у всех у них было плохое зрение: они его – своего господина! – не замечали, если только он не надевал длинный развевающийся плащ. Приходилось все время ходить в этом осточертевшем плаще, в любую жару. Или дело в том, что он выходил обычно ночью, в темноте? Ему не нравилось солнце, никогда не нравилось. Не то чтобы он его боялся, что за вздор? С чего бы? Но ночью уютнее. А с освещением в те времена было неважно.

Когда же это было, интересно все же узнать?..

Да... Но вот и результат: он забыл собственное лицо! Забыл, как он выглядит! А ведь, наверное, он все так же красив... Властелин не мог солгать, ведь остальные обещания он выполнил. И кольцо – дар Властелина – он не снимает: он не забыл, что это самое важное, чтобы сила не покинула его. Однако зеркала за столько лет так и не научились делать! И зрение у людей по-прежнему неважное: им по-прежнему кажется, что он прозрачный, хотя проблем с фонарями уже нет. Выручает то, что ему теперь постоянно холодно – возраст, что ли, сказывается? А если ходить в плаще с капюшоном и в перчатках – то никаких проблем. Вот уж несколько лет он здесь – более-менее адаптировался – или как они говорят? ассимилировался? акклима... сколько длинных бессмысленных слов... не проще ли сказать: привык, приспособился? Здесь, как они говорят, «активная ночная жизнь» - можно приятно провести время. Забавно, но у него даже появились ... не то чтобы приятели, но знакомые, которые находят его загадочным и «о-очень романтичным». Загадочным... это верно. Даже для самого себя. Если бы они узнали, кто он такой... Хм... если бы он сам это, наконец, узнал! И королевство, надо понимать, потеряно безвозвратно. И война та – непонятно, чем закончилась. Однако – странное дело – его это беспокоило всё меньше. Почему-то ни сожалений о прошлом, ни жажды подвигов и власти он не испытывал. Совсем. Наверное, все же постарел. Обрывки воспоминаний казались фрагментами сна – или кусками из услышанной когда-то истории. Может, действительно приснилось? Может, всё проще: попал в «автомобильную аварию», пролежал несколько лет в этой самой коме – а теперь память подсовывает ему вместо воспоминаний бред?

Но только как это объясняет фокусы с зеркалами? Разве объяснишь кому, какое это мучение: не помнить, какого цвета у тебя глаза?! Посмотреть на самого себя – не прыщ на носу выдавить, но полюбоваться на истинно благородное, истинно прекрасное...

Они не поймут.

Но, может быть, ему поможет вот эта штука – «камера»? Говорят, они дают точное изображение реальности. Говорят, очень высокого качества. И делают их где-то на востоке. Страну он не запомнил – но слова «на востоке» пробудили некий отклик в памяти. На востоке – это правильное, это наше. Чье – наше? Не вспомнить, но как-то... греет. Ну, чудо техники с востока – не подведи! На тебя последняя надежда! Как это говорят? Улыбнитесь, сейчас вылетит птичка... Ну - что?..

Старые страхи

Ребенка напугать легко.

Ребенок понимает, что в мире есть много гитик, о которых он, ребенок, не имеет ни малейшего понятия. И это, с одной стороны, возбуждает любопытство, но с другой – всё непонятное пугает. Тем более, что для ребенка всё возможно, это уже позже он знакомится с понятием «этого не может быть, потому что не может быть никогда». Что перевесит, любопытство или страх, зависит от характера, наверное. И от имеющегося жизненного опыта.

Другое дело, что ребенок, именно из-за малости этого самого опыта, может совершенно не бояться того, чего испугался бы на его месте взрослый. Такой вот парадокс.

В детстве я боялась всякой ерунды. Ну, темноты, само собой, хотя не так чтобы сильно. Кажется. Я ее до сих пор не люблю, но это уже не страх, а так – некомфортно.

Но это банально. А вот... Вот, например, помню: в детском саду как-то прятались в беседке от грозы, и одна девчонка начала рассказывать, что есть такая «глазастая гроза», и если она тебя увидит – прямо на месте убьет. Ни больше, ни меньше. Поверили мы ей? Не поверили? Во всяком случае, пригибались и жались к стенке, чтобы из окон беседки нас не было видно. И сами на эти окна старались не смотреть. Хотя очень хотелось! Ну как же: а вдруг удастся эту самую грозу увидеть!

Вот это и есть детская логика, наверное.

А был еще двоюродный брат, большой выдумщик. Старше меня на целый год! И я очень гордилась, что он – мальчик, старший – со мной играл. Раз мы сидели в парке, и он говорит: «Видишь, во-он там, на полянке? Это, кажется, «череп». Только сиди тихо и старайся в его сторону не смотреть, чтобы он нас не заметил». «Череп», как выяснилось, был не черепом, который в любом скелете, а – зверем? Видимо, всё же нечистью. Хищной и опасной, само собой. Был он, по рассказам брата, похож на человека, ходил на двух ногах, но согнувшись – почему-то это казалось особенно страшным. И еще он был невидим. Можно было заметить только радужную рябь на траве.

Фильм «Хищник» помните? Вот как-то так, наверное. Только создатели этого фильма тогда еще пешком под стол ходили. В лучшем случае, в школу.

Как мой братец этого невидимого увидел, я спросить не догадалась. Он старше – сказал, значит, так оно и есть. «Черепа» этого опасалась довольно долго. Мало ли! Ты себе гуляешь в парке, а тут...

Но это всё мелочи. А чего я серьезно боялась... будете смеяться: вампиров.

В какой-то книжке попалось: «Если умер человек, а на шее следы зубов» - значит, вампир его заел. Недавно пыталась найти, что ж за книжка была, в далекие-то 60-е, и даже нашла – но уже забыла. Что-то такое дремуче-советское, какая-то девочка в детдоме, где из нее выковывают строителя коммунизма... И дети рассказывают друг другу страшилки. Одна фраза. Единственная. Почему она меня так задела? Может, это было первое попавшееся мне упоминание о кровососах? По тем-то далеким временам, когда фэнтези в Союзе не существовало как класс? Не знаю. И самое странное, что – не то чтобы я поверила в их существование! Но... «а на шее следы зубов»... И я многие годы, ложась спать, тщательно укрывала шею. Не веря ни во что такое, нет. Я правильная советская девочка, вся из себя материалистка. Но... на всякий случай. Во избежание.

И еще плотно задергивала шторы. Тоже во избежание.

До сих пор раздражает темное окно, до сих пор стараюсь его закрыть.

Ничего такого нет, конечно.

Но мало ли кто там... смотрит из темноты.