По дороге разочарований

Время муз.

Бывает, сидишь дома и кофе глотаешь литрами. Да, бывает. Ну еще бегаешь от монитора на кухню и обратно с полной чашкой, сюжет пытаешься вымучить, а все одно – суета в голове. Сколько не напрягайся – все бесполезно. Идея или приходит в виде неотчетливого ощущения, или не приходит, и тогда вот, как сейчас - кофе, мысли убогие, себя ругаешь за тупость и жуть как выпить хочется.

А за окном стоит погода весенняя, солнышко, красота! Серегин смотрел в окно на освещенные солнцем дома и думал о том, что время уходит. И все зря, между прочим. Муки творчества, если даже это они, течение жизни не приостанавливают. Никто не продлит существование на период этих самых мук. Он почувствовал, что ему срочно надо проявить физическую активность.

«Сходить хотя бы ноги размять, - подумал он. - Сухариков Маське купить, сигарет. Кончились, вроде бы. Ох,» - он потянулся.

Придет и сразу сядет за нетленку. Пора уже. Сколько можно скулить себе под нос. Вот только сюжет! Беда с этим чертовым сюжетом. Беда всех бездарей. То, что нас объединяет.

Можно, конечно, подойти к вопросу по-деловому. Простая железобетонная схема, как учат на уроках литературного мастерства, обкладываешь ее словами, в конце бездарный финал и все, пиши километрами, складывай деньги в мешок. А ты что же? Кого ты из себя изобразить хочешь? Шарлотту Бронте? Пелевина?! Ай, всё!

Серегин раздраженно вылез из-за стола и пошел одеваться. В самом деле, надо стряхнуть мизантропию, это не стимул.

«Муза, это кто по мифологии? Дочь Зевса и еще какой-то бабы. Вернее, их девять было, да? Муз, я имею ввиду. Ну, пусть. - Серегин оглядывался в поисках ключей. - А, вот. И ведь ни одна не заглянула на огонек. Русофобы чертовы. Ладно».

Он засунул ключи в карман и вышел, исполненный неприязни ко всему европейскому, а за одно и американскому. Суки.

Ветерок был еще не совсем летний, но уже и явно не зимний. Солнышко все яснее намекало на свои права, ярко сверкая в небе.

Серегин заметил, что на улице стало тихо и свободно. Он оглянулся и не увидел машин на дороге. Вроде бы день рабочий, будний, а дорога пуста. По улице мимо Серегина протарахтел мотоцикл с коляской, удаляясь и затихая.

«Не рано ли для мотоцикла?» - подумал Серегин, имея ввиду противоречивую весну.

Сзади дзынькнул велосипедный звонок. Серегин оглянулся. На него надвигался электросамокат, управляемый низенькой старухой. На лице у нее были надеты очки-консервы с массивными боковыми кожаными щитками. Из-за встречного набегающего потока воздуха, волосы бабки трепались по сторонам. Серегин отскочил, запрыгнув на бордюр. Самокат пронесся совсем рядом, обдавая Серегина запахом нафталина и травяного отвара ромашки. Старуха свернула за угол, еще раз прозвенел звоночек и стало тихо.

«Ну и ну! – подумал Серегин, - Чертов Хогвордс! Бабки в очках…» – он покачал головой и пошел дальше.

Дойдя до угла дома, он отправился в сторону, куда только что повернула старушка на самокате.

«Где же эти сухарики могут продаваться? Это же корм для кошек. Значит, надо идти в зоомагазин. А зоомагазин у нас где?» - рассуждал Серегин, неторопливо шагая по тротуару.

Впереди на скамейке он увидел давешнюю бабку. Старушка чинно сидела, положив руки на колени. Ее удивительные очки лежали рядом, а самокат был приторочен сбоку, на краю скамейки. Волосы, несмотря на отсутствие ветра, все еще в растрепанном виде торчали в стороны, отчего вид у бабки был диковатый и удивленный.

- Не меня ишшишь, милай? – услышал Серегин старухино шамканье.

- Ты сухарик? – хамовато откликнулся Серегин и хмуро посмотрел на бабку, не переставая шагать.

- Чаво? – услышал Серегин. Он приостановил свой шаг. Бабка похлопала ладонью по скамейке.

- Дафай, ком хир, зиц… как это… айн пар мит мир, посиди рядом со мной… Шайзе! Майне брилле фергессен! Очки еще забыла! – горестным тоном, собирая русские и немецкие слова, сказала бабка. Она посмотрела на Серегина и прищурилась.

Серегин остановился. Какого черта?! Что это за матушка Гусыня?! Он пристально посмотрел на бабку, оглянулся через плечо, никого не увидел и присел на край скамейки.

- Ты кто, бабуля? – он продолжал смотреть на чуднỳю старушку с растрепанными волосами, временами осматриваясь по сторонам.

Бабка не ответила. Она, сощурившись, всматривалась в листок бумаги, который держала в вытянутой руке, шевеля при этом губами. Старуха кинула взгляд на Серегина, повернула листок к нему и сказала:

- Серегин Вольдемар Николаевич. Милок, это ты?

- Я Владимир! – сказал Серегин, заглядывая в листок.

- Опять наворотили, батюшки-шайзе! – проворчала бабка. - А я Каллиопа, значить. Сестры Глашей кличут. Ну что, пошли?

- Куда? – спросил Серегин удивленно.

- Не будь думкопф, милай. К тебе, куды ж еще! Это ж у тебя, говорят, кризис. Творческий. Вот меня и прислали… вдохновлять, значить… Шайзе!

- Хочешь сказать, ты…

- Ах ты, батюшки! – всплеснула руками бабка. – Ну музе, музе! Их бин дине перзёнлихе! Их вирде дих инспири́рен! Ты, милай, какой язык в школе учил?

- Немецкий. – машинально сказал Серегин, доставая из кармана куртки, сигареты.

- Двоечником, видать, был. – утвердительно сказала бабка.

- Так я не понял, ты сказала, ты моя муза, что ли? – Серегин осмотрел бабку и заулыбался. – А почему же на немецком? Ты же, вроде, из греческих?

- Из Псковских мы! Из Псковских. Уж восемьсот лет как из Псковских. Да вот призвали на службу. Рекрути́ерт фюр ден динст, значить, на старости лет. Кадровый голод там у них. А мне переться за тыщу верст, киселя хлебать.

- У кого это, у них? – спросил слегка обалдевший Серегин.

- У батюшки маво, у Зевса Иваныча. Давно уж не беспокоил нас, растерял все компетенции. Алеманкой вот, сделали.

- Муза… - проговорил Серегин, не переставая пялиться на бабку. – Ну да. Что-то я… ничего не чувствую…

- Почуйствуешь, милай. – Бабка засобиралась. – Ну? Не на скамейке же мне приходить, ду бист унглаублих, честное слово! Посидим, чайку попьем. У тебя чай то есть в хате?

Серегину пришла мысль:

- А почему я тебя вижу? Вы же, вроде, невидимыми должны быть. Музы, я хотел сказать. Я читал мифологию.

- Батюшки светы! – воскликнула бабка. – Камуфляж-то нынче дорог! Шибко много энергии потребляет, потому стоит дорого. Думаешь, только у тебя одного кризис? Вона, в америках как бензин вырос, слыхал небось? То то и оно, милай. Ты как, писать думаешь в ближайшее время? Планируешь чаво? Короткую форму или, может, что-то более масштабное?

- Разбираетесь? – задал Серегин дурацкий вопрос с дурацкой же ухмылкой.

Бабка взглянула на Серегина:

- Я же профессионалка, шафскопф. - Старуха усмехнулась. – У меня трудового стажа, как грязи на дороге. Вот, помню раньше, все больше в легенды попадала, да в поэмы. А имена какие! Гомер! Гесиод! А нынче-то что… - она критически посмотрела на Серегина и встала. Покопавшись в дорожной сумке с ремнем через плечо, она вытащила белую полотняную ленту и повязала на лоб. Спереди на ленте виднелось красное самурайское солнце, а сбоку был выписан иероглиф. Разлетевшиеся раньше волосы, были прижаты лентой. Бабка стала похожа на камикадзе или на японского шкипера.

Серегин неделикатно показал пальцем:

- Красивая ленточка.

- Подарок от Кобо Абэ. – Бабка взялась за самокат. – Ну, ты идешь?! Шайзе!

Добравшись до подъезда своего дома, Серегин помог бабке затащить тяжеленный самокат в лифт, не особенно деликатно поставил его в угол, пропустил музу вперед, и зашел в лифт сам.

- Ты, милок, с машинкой то поаккуратнее. – Сказала старушка. – Вещь казенная, в Олимпе на балансе стоит. Я ее на время командировки получила. Под роспись, нихт оне грунд!

- Ладно, ладно. – Проговорил Серегин, отдуваясь, и подумал: - «Вот черт, Маське жратву забыл!» - Он повернулся к старушке. - Вы ко мне надолго?

- Смотря по обстоятельствам, милай. Сразу то не угадаешь. Вы, писатели, народ капризнай, значить, а заставлять вас в моих должностных обязанностях не прописано. Обречь на забвение – это я могу, да, зависит от того, как себя вести будешь. А ежели дерзить мне задумаешь, или какое неуважение выказать, то и покарать могу. Вплоть до потери рассудка, о как!

Серегин мрачно сверху посмотрел на своенравную бабку. Лифт, наконец, добрался до четырнадцатого этажа и открылся. Они вышли, Серегин выкатил самокат, прислонил его к стене около двери, достал ключ и отомкнул замок.

Бабка прошла в квартиру осматриваясь. Под ногами крутилась голодная Маська. Серегин пристроил чертов самокат, зашел вместе с музой в комнату, показал рукой в сторону дальнего коридора и сказал:

- Вон там ваша комната будет… на время командировки. Здесь ванная. – Он показал в другую сторону.

Бабка остановившись, внимательно и, как показалось Серегину, насмешливо смотрела на него, следя за его размашистыми движениями. Кинув сумку на кресло, она сказала:

- А ты, я гляжу, тоже не слишком сообразительный, да? Уж не забыл ли ты кто я, Вольдемар, свет, Николаевич? Почему всем напоминать надо? Я древнее мифологическое существо из греческих легенд, нам комната с ванной без надобности. Мы сотканы из света и жемчужной утренней росы, милок. Так-то. – Бабка еще раз огляделась. – Ну, будем лясы точить, или делом займемся? Где тут у тебя чай, ферфлюхт!

Серегин стоял посреди комнаты с открытым ртом и слушал бабку. Маська терлась о его брюки и издавала негромкие скрипящие звуки. Он опустил взгляд на кошку. Голодная. Сейчас что-нибудь придумаем. Он посмотрел на мифическое существо:

- Ты же не торопишься? Пока чайник кипит, я кошку покормлю.

- Делай свое дело, не суетись, – ответила бабка, рассматривая книги на полках. Она остановила взгляд на толстой книге в синей обложке с золотым теснением, учебного формата. «Легенды и мифы Древней Греции», Н.Кун. Профессиональным движением вынув книгу из ряда, огладила ладонью и открыла.

Серегин, кинув взгляд на книгу, повернулся и пошел в кухню. Быстренько соорудив Маське обед из кусочков вчерашнего рагу, налил молока в ее чашку и включил чайник. Повернувшись, он вздрогнул. Бабка стояла на пороге кухни.

- Не переживай, милок, успокойся. Мы приходим не для того, чтобы людей пугать, а вовсе даже наоборот. Присядь, посмотри, что у меня есть.

Серегин достал чашки.

- Сейчас, только чаю налью. – Он уже было взялся за чайник, но бабка, сказала:

- Не хочу я твоего чаю, – рука Серегина, взявшего чайник, замерла на полдороги. – У тебя кофе есть? Давай кофе попьем. – Серегин послушно развернулся, достал кофе, засыпал в турку и поставил на огонь. – Он присел к столу и протянул руку к бабкиным бумагам, которые она держала в руке. Но бабулька, убрав листки от руки Серегина, сказала:

- Кофе убери с плиты. Негоже огонь без пригляду оставлять в хате.

Серегин растерянно оглянулся, кофе уже подходил. Он снял турку, выключил плиту, и налил кофе бабке в чашку.

- Молока, сахару? – спросил он.

Бабка помотала головой и сделала глоток.

- Возьми вот. Сюжеты, будто бы. Я тут давеча набросала тебе пару вариантов. Может чего понравится, выберешь.

Серегин, не совсем понимая, взял листки. Они были исписаны некрупным почерком, без помарок. Он достал из кармана очки, натянул на глаза и стал просматривать. Действительно, он видел на бумаге коротко записанные различные сюжеты, требующие слов. Первый сюжет ему не понравился.

- Какая-то… - он отложил лист в сторону. На второй лист Серегин даже не стал тратить время. – Чушь! – лист полетел в ту же сторону. Третий вызвал некоторый интерес и чуть больше внимания, однако последовал за первыми двумя. Лист за листом просматривал Серегин, лежащая на столе неопрятная стопочка из заваленных Серегиным сюжетов все росла, а Серегин, забыв обо всем, продолжал просматривать очередной лист, не давая ему шанса. – Неет, это… - лист улетел на стол. Следующий. – Погоди-ка… - Серегин взял со стола предыдущий листок и начал вчитываться внимательней. – В общем-то, идея неплоха… Да. Если… подойти к вопросу шире… Начать прямо с описания… Так. Ну-ка… – он встал с листком в руке и, ни на что не обращая внимания, пошел в комнату к компьютеру, открытому с утра на чистой вордовской странице. – Так. – Он начал печатать, и с каждой минутой остановок становилось все меньше, слова ложились, с лица Серегина ушла напряженность, сеточка морщин вокруг глаз разгладилась и пропала. Он работал без остановки, время шло незаметно, свет в комнате то включался, то выключался за ненадобностью. В какой-то момент Серегин заметил, что не может больше печатать. Пальцы почему-то не слушались. Он пошевелил ими. Что за черт! Посмотрев на руки, он заметил, что его бабка, его муза, сидит на диване в расслабленной позе, откинувшись на мягкую спинку, на коленях у нее пристроилась Маська. Телевизор был включен. Серегин услышал бабкин голос:

- Трое суток прошло, милай. Отдохни чуток. Отдохни.

Серегин понял, что голоден, как слон. Или тигр. И курить очень хочется. Он попробовал встать и не сумел. Все тело отозвалось болью и ломотой, требуя поступления калорий, никотина и сна минут, скажем, шестьсот.

- Трое суток? – голос был сухой и хриплый. Он потянулся и застонал. – «Как бы до кухни дойти? Трое суток! Чушь, не может быть.» - Серегин снова попробовал встать. Он оперся о стол и кое-как поднялся. Ноги дрожали, но он устоял. Постояв секунд десять, Серегин сделал первый неверный шаг, потом еще один и уже уверенней поковылял в кухню. Добредя до кухни, он приземлился на табурет, дотянулся до чайника и попил прямо из носика. Нет, сперва надо поспать, веки, как свинцовые. Он вздохнул и осторожно поднялся. Проходя в комнате мимо бабки, спросил:

- Ты завтра будешь у меня? Мне поспать надо.

- Отдыхай, ни о чем не думай. – бабка не отрывалась от телевизора. – Комт цайт, комт рат, как говорится. Будет день – будет пища.

- Ага. – Серегин кивнул, направляясь в спальню. – Хендэ хох, гитлер капут. До завтра. – Он подошел к кровати, рухнул не раздеваясь, и тут же уснул.

Волосатый крокодил толкал Серегина лапой в бок и что-то говорил женским голосом. Серегин, как ни старался, понять его не мог, и в конце концов рыжие пятна поглотили крокодила, но толчки не прекратились. Он вдруг осознал, что кто-то в него тыкает палкой и надо проснуться, чтобы дать настырному ублюдку по голове. Разлепив один глаз, Серегин увидел, что рядом с кроватью, на которой он лежал, стоит его бабка и тычет пальцем ему в плечо.

Увидев, что Серегин проснулся, бабка сказала:

- Кто-то в дверь звонит, милок. Сходи, отвори.

Тут Серегин услышал, что звонок входной двери трезвонит на всю квартиру. Он почмокал губами, вздохнул со стоном и начал подниматься. Звон не прекращался. «О, дьявол! Какого…» - он встал, потер ладонями физиономию и пошел открывать дверь, кто бы там ни был.

А был там Лёня Векшин, редактор издательства и по совместительству его друг.

- О! – сказал Лёня, увидев Серегина. – Ты что, дрых?

- Какой сегодня день? – буркнул Серегин, натирая ладонями глаза.

- Среда, восемнадцатое. – Лёня посмотрел на часы. – Ты знаешь сколько времени сейчас?

- Лёня, мне некогда. – сказал Серегин, еще пребывая в полузомбическом состоянии. – Или ты по делу?

Лёня пришел по делу.

- Может, зайдем в дом? – он переминался с ноги на ногу и заглядывал Серегину за спину. – Или ты меня так и будешь на пороге держать?

- Лёня, давай не сегодня. – просительным тоном сказал Серегин, но Лёня Векшин, обогнув Серегина, уже протек в квартиру. – У тебя кто-то есть? – он обернулся к Серегину. – Ты женскими духами не пользуешься.

Серегин пошел за ним, пытаясь удержать Лёню, но тот был уже в комнате. По инерции Серегин еще пытался что-то сказать, но слова застряли у него в горле. Наткнувшись на Лёню, стоявшего, как столб на выходе из прихожей, Серегин и сам остолбенел.

В изысканном темно-зеленом брючном комплекте тонкой шерсти, на диване сидела молодая женщина лет 30 с правильными чуть угловатыми чертами лица, в огромных круглых очках, с листками бумаги в руках и внимательно смотрела на Лёню. Нога у нее была закинута на ногу. От нее исходил удивительный тонкий аромат духов.

- Добрый день. – Голос у нее был приятный.

- Здрассьте, – сказал Лёня несколько обалдело.

Честно говоря, Серегин и сам был ошарашен. Взяв себя в руки, он сказал:

- Знакомьтесь, это Леонид Векшин, мой друг и коллега. – Он посмотрел на Лёню. – А это… - Серегин повел рукой. – Моя родственница из Пскова, э-э-э…

- Глаша.

- Глаша, да! Приехала по делу.

- Вы тоже писатель? – спросила «родственница».

- Нет, что вы. – Смущенный Лёня пожал плечами. - Я работаю в издательстве. Редактором, - сказал он. – Я, собственно, ненадолго. У меня есть небольшое дело к Владимиру. Можно тебя на минутку? – он взял Серегина за рукав и потащил в прихожую.

- Где ты ее скрывал? – зашептал Лёня, выпучив глаза. – Она тебе кто? Сестра? Тетка?

- Лёня! – строго сказал Серегин, и произнес отчетливо. – Чего ты хотел?!

- А, ну в общем, главный ред сказала, чтобы я напомнил тебе о сроках. Ты хоть помнишь, что тебе уже к первому надо черновик к нам нести? Иначе они аванс обратно отберут! Ты знаешь, как у нас этим.

- С чем? – спросил Серегин.

- Со сроками, с чем! На неделю просрочишь – потребуют аванс назад и договор расторгнут. И будут правы, между прочим. Любой суд на их стороне будет! – Он помолчал. – Так что, давай, друг разлюбезный, садись-ка ты за повесть. Я понимаю, родственница, то, сё. – Он понизил тон и оглянулся. – Но про работу не забывай!

Серегин усмехнулся:

- У меня почти все готово.

Лёня широко раскрыл глаза:

- Врешь, собака!

- Ей богу.

Он недоверчиво посмотрел на Серегина, но не увидел и тени сомнения в его взгляде.

- Ну, если так… То есть, у тебя уже есть повесть?

- Есть. – Серегин улыбался.

- И ты рукопись вовремя принесешь?

- Принесу, – во взгляде Серегина отражалась безмятежность.

- Что, так генеральше и передать?!

- Так и передай, – он достал из кармана рубашки сигарету. – И еще скажи, у меня есть идея для сборника. Хотя нет, не говори, я ей позвоню. Все Лёня, мне пора работать, ты сам сказал.

Лёня сделал хитрое лицо, скосил глаза в сторону комнаты, ткнул Серегина в бок и пошел к двери.

- Машке приветы! – сказал Серегин, закрывая за Лёней дверь. Он постоял неподвижно пять секунд, выдохнул и пошел в комнату.

Вернувшись из прихожей, Серегин посмотрел на диван. На диване сидела его бабка и гладила Маську, отчего та растянулась во всю длину, подставляя под ладонь свое ласковое пузо.

- А где же Глаша? – Серегин усмехнулся и вспомнил, что он до сих пор ничего не съел после творческого прорыва. Он направился в кухню.

Не переставая гладить кошку, бабка смотрела на Серегина проницательным взглядом.

- Знаешь почему я к тебе пришла? – спросила она.

Серегин остановился.

- Из-за твоего одиночества. Уж больно ты жалок и смешон, милок. Прикрываешь свое одиночество шуточками циничными, а самому голосить от тоски хочется. Слова все знаешь, а составить их правильно не умеешь. Вот и сжалились там над тобою. – Бабка указала пальцем наверх, а затем подняла и потрясла стопкой бумаг в руке. – Я распечатала твои художества. Сейчас корректуру закончу и можно будет нести. Неплохо получилось, кстати. Тебе почитать не вредно было бы перед походом в издательство.

Серегин с грустным видом уже сидел в кресле и слушал бабку, опустив голову.

- Так что же, выходит это не я написал? Я и правда не сильно отчетливо помню, что там.

- Ну, печатал точно ты. – Бабка положила стопку листов рядом с собой на диван. – Ты пойми, милай, слова – они, как бы, от нас шли, не буду отрицать, но ведь через тебя! Через твое понимание мира, как через призму, проходило и трансформировалось все, что на бумагу затем упало, – бабкина речь преобразилась, приобрела профессиональные оттенки, лишенные ее обычных просторечий и смешных немецких вкраплений. – И говорить, что это написал не ты – нельзя. Это, конечно, был ты, твое мастерство и опыт. Который сын ошибок трудных, ну ты понимаешь.

Серегин понимал. Бабкины слова облегчали его творческую душу. Он снова вспомнил, что голоден, но был один вопрос, который он не мог не задать.

- Скажи, что будет? Ты скоро меня покинешь, и я снова превращусь в бездарного кретина?

Музу этот вопрос, как ни странно, взбодрил. Бабка устроилась на диване поудобнее, глаза у нее заблестели, и она сказала:

- Вас, людей, вообще не мешало бы розгами отходить. Для остроты восприятия. – На ее лице промелькнула улыбка. – Ты знаешь, что лишение вдохновения, согласно мифологии, относится к суровому наказанию за гордыню или, скажем, за неуважение? А ты пока еще ни в том, ни в другом мной замечен не был. Конечно, ты всегда от этой опции можешь отказаться. Добровольно. Мы чайку попьем, да я пойду. Но если не откажешься, ты должен себе отдать отчет в том, что я потребую не только самоотречения в творчестве, но и безусловно, стремления к таким вещам, как гармония, мудрость, красота, понял?

- Понял. – У Серегина в животе заурчало так громко, что бабка сказала:

- Заканчиваю. Это не так просто, как ты думаешь. Вспомни, хотя бы свои три дня без сна и еды. Здоровье железное надо иметь. Вопросы есть?

Вопросы были. Серегин помолчал, собираясь с мыслями, потом спросил:

- Стремление к гармонии, там, красоте, это я понял, – у Серегина был спокойный и рассудительный вид. – А вот трое суток надрываться без еды-воды, это каждый раз обязательно? Если – да, то я могу в бассейн записаться, здорово укрепляет организм.

- Ну что ты, милай! – воскликнула баба Глаша. - Мы не хотим, чтобы ты здоровье гробил. Это вовсе не обязательно. Можно просто пять звезд мне на сайте поставить, и лайкнуть не забыть, я тебе адрес дам потом. Ну а если коммент положительный напишешь, у тебя у самого количество баллов возрастет, – она помолчала. - Ты есть хотел, вроде.

Серегин перехватил бутерброд на кухне, оделся и отправился в столовую, что находилась на углу Мира и Красноармейской, буквально в ста-ста пятидесяти метрах от его дома. Он шел и думал, что все удивительные происшествия, с ним случившиеся, могут оказаться просто сном, и никакой повести нет и в помине. Он на ходу сильно ущипнул себя за зад.

- Ох ты! – вскрикнул Серегин, сморщившись, и энергично потер саднящее место. Шедшие навстречу парень с девушкой посмотрели на него удивленно. Серегин не стал обращать на них внимание, а сделал вывод, что все с ним происходящее вполне может оказаться и правдой. Что из этого следует? Из этого следует много чего. Например то, что он избранный. Особенный.

С другой стороны, он же попросил. Проси, да будет тебе! Или как там. Ну, все равно. Она же здесь пока, а значит Серегин может и на шедевр замахнуться. Если не на Войну и Мир, то, как минимум, на Войну миров. А что? Если от голода не помрет. Он дошел до столовки и все-таки пообедал стандартным обедом: первое, второе и компот. Решил было зайти в рюмочную, но передумал. Дома еще оставалось треть бутылки мартеля. Обратно идти не хотелось, погоды стояли просто чудесные. Он сел на ближайшую лавочку и закурил.

Мимо Серегина по тротуару шествовал примечательный старикан в тяжелом твидовом костюме. В руках он держал довольно увесистую на вид трость темного дерева. Вишневый галстук-бабочка на слепяще белой сорочке не казался лишним в его облике. Серегина поразила его обувь на высоких для мужчины каблуках с немного загнутыми наверх носками.

- Простите. – услышал Серегин, и поднял взгляд на интеллигентное лицо. «Примечательная, все-таки, личность, – подумал Серегин. – Для нашего-то спального района».

- Вы не встречали здесь бабушку на самокате? Небольшого роста, – мужчина показал рукой. - На ней очки круглые, как у старинных летчиков.

Взгляд Серегина застыл. Он не донес сигарету до рта, наблюдая за элегантным стариком встревоженными глазами.

Мужчина удовлетворенно кивнул.

- Встречал, значит. – Он подошел к Серегину и сел на скамейку рядом с ним. – Ну и где она? – спросил старик так, что Серегина пробрала дрожь. – Хотя, нет, не говорите, я знаю. Пойдем. – он стал подниматься.

- Минуточку! – Серегин тоже встал. – Вы кто такой? – спросил он, боясь услышать ответ.

Мужчина, который сейчас не казался Серегину старым, протянул руку.

- Мусагет, – сказал он. – Аполлон, если угодно. Предводитель муз. Ее начальник.

Серегин пожал руку, оказавшуюся теплой, твердой и энергичной, совсем не такую, какая должна, на взгляд Серегина, принадлежать мужчине пожилого возраста.

Серегин оглянулся. Потом спросил:

- А вы что же, с инспекцией, что ли к нам? – задал Серегин, наиболее дурацкий из пришедших в голову, вопрос.

Мусагет удивленно посмотрел на Серегина, и неспеша двинулся в сторону дома Серегина. Сам Серегин присоединился, и шел рядом, настороженно поглядывая на начальника муз. Со стороны могло показаться, что два человека прогуливаются и ведут неторопливую беседу, пользуясь весенним теплом. Собственно говоря, так оно и было.

- Понимаете, молодой человек, - сказал старик. – Вас ни коим образом это не касается. То есть, косвенным порядком - да, я понимаю, но речь сейчас о другом.

Серегин настороженно слушал, раздумывая о том, что же может произойти. Мусагет тем временем продолжал.

- Каллиопа, несмотря на ее почтенный, по земным меркам, возраст, особа довольно своенравная. И импульсивная. Муза, сами понимаете. Дочь Зевса! – Старик поднял и опустил руки. - Своими действиями она не раз уже вносила путаницу в издревле установленный порядок. Вот и сейчас, она взялась вас одухотворять, не имея на это ни полномочий, ни указаний. Самовольно, вы можете себе такое представить?! А ведь этот порядок установил ее отец. Зевс. Верховный бог. Все обязаны его соблюдать, вы понимаете? Где бы мы были, если бы у нас не было порядка? Кем бы мы стали?

- Людьми? – криво усмехнувшись, сказал Серегин.

- Вот именно, молодой человек! – с энтузиазмом воскликнул Мусагет. – Людьми, с маленьким, как у волосатой мартышки, мозгом, понятия не имеющими, что такое воля богов. Не обижайтесь, – он взял Серегина за локоть.

Серегин изобразил жест, который должен был означать: да ради бога, я не обижаюсь. Он спросил:

- Что вы собираетесь делать?

- В мои обязанности суд не входит, я не уполномочен, так сказать. Это дело Верховного бога. Я всего лишь должен вернуть ее на Олимп. – Он пожал плечами. – Мы пришли, молодой человек. У вас лифт работает?

Лифт работал. В лифте ехали молча. На Серегина накатила тоска, он представил, что жизнь снова примет серый, неосмысленный вид. Подумал, что у него самого все-таки хватит сил написать финал, хоть и механически. Основное написано, как надо, а значит и переживать причины нет. «В крайнем случае верну аванс», - решил он.

Поднявшись на четырнадцатый этаж, лифт открылся. Серегин увидел свою дверь почему-то распахнутой, из которой доносилось пение муз из симфонического цикла «Ноктюрны» Клода Дебюсси. Звучало довольно драматически и, на взгляд циничного Серегина, нежно-возвышенно. Серегин обернулся. Мусагет все в том же в образе пожилого гражданина, опираясь на трость, невозмутимо шел за ним.

Зайдя в квартиру, Серегин увидел музу. О, это была классическая муза! Посреди окутавшей квартиру, мелодии, стояла юная прекрасная дева в развевающимся длинном платье, с одухотворенным лицом молодой Глаши, воплощавшим гармонию, вдохновение и изящество. Русые прекрасные волосы эллинки колыхались в ритм мелодии.

Серегин осмотрелся в поисках источника звука и не нашел. Он отошел и сел в кресло, откуда был хороший обзор.

Тем временем, Глаша простерла руку со свитком, обратила горящий взор в сторону Мусагета, монотонным и слегка заунывным тоном продекламировала:

- О, Аполлон Мусагет – сын Латоны и Зевса!

Славный муз предводитель, спешащий с Олимпа!

Ты вопиял, так, моляся, не внял Аполлон сребролукий!

Быстро с Олимпа вершин устремился, пышущий гневом!

«О боже!» - Серегин поежился. Откуда это? Илиада?

Глаша, она же Каллиопа, между тем, стала еще плотнее напирать на Аполлона, все больше распаляясь.

- Прочь удались и меня ты не гневай, да здрав возвратишься!

Здесь и теперь ты не медли и впредь не дерзай показаться!

Или тебя не избавит ни скиптр, ни венец Аполлона!

Она хмурилась и метала на Аполлона гневные взгляды.

Пожилой гражданин Мусагет стоял, опустив голову. Он двумя руками опирался на свою массивную трость. Подняв голову, он сказал:

- Калли, прошу тебя, хватит! Пойдем домой! Отец волнуется. Он мне строго-настрого наказал…

Музыка прервалась. В квартире установилась тишина. Эпическая девушка пропала, на диване сидела знакомая Серегину бабка с непроницаемым лицом. Руки она держала на коленях. С упорством мула она произнесла:

- Никуда я не пойду, пердун ты старый! Так ему и передай! Не захотела, дескать. Тышшу лет от него ни слуху ни духу, а тут на тебе! Братца присылает! – Она кинула непокорный взгляд на Мусагета. – Ты-то сам где был? Небось опять с Коронидой путался, кобель! Нимфоман! Лучше бы отец сыночка нашего, Орфея, прислал.

На лице у Мусагета была покорность.

- Ты же знаешь, Калли, мне даны очень четкие указания. Отец, в общем-то, не против, чтобы ты осталась на Земле на такой срок, на какой захочешь. Но есть маленький нюанс, ты же понимаешь. Половину твоих мифических способностей придется забрать, таковы правила. – Он полез в карман и вытащил измятый клочок бумаги, ручку и сделал пометку. – Ты же в Псковской губернии обретаешься, если я не ошибаюсь?

- Где бы ни обретаться, лишь бы от вас подальше, – ответила непокорная бабка.

Аполлон вздохнул, засунул бумагу и ручку обратно в карман и сказал:

- Ну, тогда позвольте откланяться. – Бабка ничего не произнесла. Он подождал секунды две, потом повернулся, кивнул Серегину и неторопливым шагом вышел из квартиры.

Серегин поднялся и пошел закрывать двери за Аполлоном. Вернувшись, он увидел музу в образе молодой Глаши, показавшейся ему с Лёней Векшиным в брючной паре. Только теперь она была в джинсах, кроссовках и кожаной куртке, надетой на красную футболку. В руке она держала повесть Серегина.

Серегин, не отрывая завороженного взгляда, сел в кресло рядом с диваном и сказал:

- Привет.

- Виделись. – ответила Глаша все еще сварливым голосом бабки и прокашлялась.

- Так что, ты теперь обратно к себе во Псков? – спросил он.

- Я подумаю. – Голос у Глаши был чистый и молодой. – Где, ты говоришь, спальня? Там? – она показала пальцем. – А то я теперь только наполовину сказочная.

- То есть, ты уже не муза? – озадаченно спросил Серегин.

- Не переживай, Владимир Николаевич. Тебе и половины моих способностей хватит, – она сняла очки, посмотрела на Серегина прекрасными глазами и подмигнула.

Всему есть предел, товарищи!

- Товарищи, прошу внимания! – человек во главе стола, несмотря на полуденный июльский зной, был в костюме, галстуке и рубашке в мелкую светлую клетку. Темно-русые волосы его прически из-за жары торчали в разные стороны, он то и дело прикладывался к стакану с теплой водой из графина, отчего становилось только хуже. – Расширенное заседание Президиума Отделения Академии наук СССР объявляется открытым! Сегодня у нас 3 июля 1976 года, 10-05 местного времени, город Новосибирск. Тамара Михайловна, попрошу вас отразить в протоколе. Заседание началось в 10-05, как я и сказал.

Стенографистка – рыжеволосая женщина лет 35-40, сидящая за отдельным крохотным столиком по правую руку председательствующего, кивнула пышной гривой волос, не переставая писать в блокноте большого формата.

Зал заседаний - просторное помещение в классическом стиле, в котором устроился Президиум, являлось наследием сталинской архитектуры, и несло присущие ему характерные черты: огромный портрет Ленина под часами с секундной стрелкой, большой овальный полированный стол человек на 25, портреты классиков от науки на стенах. На столе стояли графины с водой, стаканы и солидные тяжелые пепельницы.

Председательствующий:

- Присутствуют представители ключевых институтов. Это для протокола. Нам с вами предстоит сегодня обсудить нетривиальный факт. Решить, я бы сказал, парадоксальную задачу. – Он протер очки. – Мы привлекли профильных специалистов. Еще придется подумать докладывать ли в Москву. Этим займется товарищ, командированный к нам специально. – Председатель повел рукой в сторону невзрачного человека средних лет в затемненных очках и безупречно сидящем темно-сером костюме. Он вздохнул и посмотрел в сторону окна. Солнце не давало надежды на облегчение.

- Суть в следующем. – Председатель вернул взгляд на стол заседаний. – Как вы все знаете, в первом квартале мы организовали комплексную экспедицию с участием специалистов Пулковской обсерватории, занимавшуюся поиском площадки для астрономической станции в местечке Шорбулак, что в Восточном Памире. Площадка была благополучно найдена, астрономическая станция Шорбулак открыта. С чем я вас всех и поздравляю. – Председатель, несмотря на старания, никак не мог подойти к желаемой теме. Сделав над собой усилие, он, наконец, произнес:

- Товарищами Махониным и Альтшуль в обнаруженной глиняной постройке 18-го века был найдет артефакт, находившийся внутри окаменелых верблюжьих экскрементов того же 18-го века, как позже подтвердили исследования. Отсутствие доступа кислорода все это время, и чего бы то ни было еще, позволило артефакту сохранится. Кстати, обнаружили его случайно. Камень ненамеренно был расколот, внутри оказался этот вот самый артефакт.

- Простите, что прерываю, Егор Геннадьевич, - представитель института геологии и минералогии дымил сигаретой, - но, все-таки, что это за артефакт?

- Я как раз к этому подхожу, Сергей Сергеевич. – Председатель поднял темную ткань, лежащую на столе. Она закрывала стеклянный контейнер, размером с книгу школьного формата, внутри которой лежала обыкновенная на вид магнитофонная кассета фирмы Сони, грязная, с содранной бумажной наклейкой, но на первый взгляд целая. Он поднялся со стула и отошел к окну с зажженной сигаретой. Все сидящие за столом смотрели на артефакт.

- Кассета? – Раздался чей-то молодой голос. – 18-го века? – В зале послышались смешки.

Чей-то голос сказал:

- Вы сказали, артефакт был в окаменелостях 18 века. Очевидно, это ошибка.

- Пошутил кто-то. – Предположил молодой веселый голос.

- Ничего себе шутки! – Возмущенный энергичный тенор принадлежал полному усатому человеку в летней безрукавке. – Это же подсудное дело.

Председательствующий стоял около окна, дымил сигаретой, пережидая неизбежную волну удивления и замешательства. Он вернулся к столу, затушил сигарету в пепельнице, помахал ладошкой, разгоняя сизый дым, и сказал:

- Ошибки исключены, товарищи. Артефакт исследовали три раза на разном оборудовании отдельными группами экспертов. Каждый раз исследования проводились, исходя из различных критериев подлинности. На каждое исследование имеется официальное письменное заключение, и во всех один и тот же вывод: артефакт к нам прибыл из 18-го века. – В зале стало тихо. Председатель продолжил. – И это еще не все. Это только начало, пожалуй. Нам удалось прослушать запись, имеющуюся на кассете. Пленка осталась не нарушенной. – По залу пронесся негромкий ропот. – Кое-где есть лакуны, конечно. Не без этого. Но, несмотря на утраченные места, общий контекст уловить можно. В записи слышен голос только записывающего, и вы поймете почему. Мы, разумеется, переписали запись на нашу пленку, послушайте.

Председатель повернулся и кивнул человеку, стоявшему в углу, около письменного стола, на котором возвышался большой бобинный магнитофон. Служебного вида наушники висели у человека на шее. Он повернул тумблер, раздался щелчок и магнитофон заработал. Из динамиков послышался голос:

Я не понял, вы меня украли? Вот, блин, гады, уровень пройти не дали. Играл – никого не трогал! Серые кретины! Тупые, маленькие, невзрачные ублюдки, толку от вас никакого! А ну отвали, я очнулся. Уберите эту хрень из моего носа. Запись пусть включенная будет. Я вас всех запишу, сволочей! Для истории…

…

Хожу тут. Ничего особенного не вижу, относительно, конечно. Чистенько, ничего не скажешь. А где волшебные технологии? Разум превосходящий? Нашел какого-то, вот. Жиденький, немощный какой-то, рта нет, разговаривает через телепатию. Что?! Вольфмессинг хренов. Думаю, сами-то они по себе ничего особенного против человека поставить не могут, ясен пень, даже мозги… Короче, слышь ты, серый, если от вас толку нету, то вы хоть познакомьте меня с теми, кто поумнее. У вас есть выход на таких? Слышишь меня? С превосходящей расой инопланетян вы имели дело? Перетолкуйте с ними, скажите, что мне надо пообщаться кое с кем из них. Может, сердце вылечу себе. А что? Раз попал сюда, надо воспользоваться, когда еще получится. А ты убогий какой-то, не обижайся… Есть тут у вас кто-то, кто может вопрос решить? С кем перетереть тему? Пойдем. Где тут у вас кабинет начальника? Нет начальника? А как же вы… Есть, кто командует? И этого нет? А кто есть? Ну хоть кого-нибудь…

…

Нашел все-таки. Нет-нет, усыплять меня не надо. И я тоже не буду вести себя агрессивно, я поговорить хочу. Ну да, пообщаться. Вот ты, я вижу, ты покрупнее будешь… И голова у тебя побольше. Сюда иди. Вы общаетесь с другими инопланетянинами? Ну с другими. Как это сказать, с другими расами, рептилоидами, там. Нет, рептилоидов не надо, этими, нордическими расами, допустим. Фашисты такие. Да, высокие, белобрысые, да! У нас в фильме их показывали. Бабы у них блондинки красивые. Есть какие-нибудь такие? Или другие, все равно. Лишь бы поумнее вас были. Почему не захотят? Еще как захотят! Вы, главное, свяжитесь с ними, а дальше уж я сам разберусь. Да, и от вас отстану. Нет, назад меня пока не надо возвращать. Я скажу когда. Ну что, погнали? Лететь далеко? А как же вы до Земли добирались? В спячке? И долго? О, да вы совсем ни на что не годитесь. А как же сверхсветовая скорость, там, подпространственные двигатели? Эти, как их, параллельные миры? Фантастики начитался? Тебе бы тоже не помешало начать. Короче. Есть у вас связь с превосходящей расой пришельцев или нет? Я ведь могу бесконечно с вами трепаться. Ладно. Спать, так спать. И сколько? 8 циклов? Циклов чего? 22 миллиона лет по-нашему? Вы с ума сошли?!!! А поближе ничего нет? Не может быть, чтобы в такой большой галактике и не было никого. Может, они просто сейчас отлетели на денек? На пикник, там. Они же устраивают себе пикники? На обочине, скажем. Нет? Нету никого? Настолько большая? Еще больше? Ну знаете… Надо подумать, ладно. 22 миллиона лет! Нет, но вы гарантируете, что они там будут? А они точно поумнее вас? Дааа? Настолько умные? А чего ж вы у них не поучитесь тогда? Им никто не нужен? Ладно, разберемся. От моих мозгов еще никто не отказывался. Ну да. Вы же повелись. Хотя, что с вас взять… Ну, поехали, поехали, чего мы ждем? Куда тут у вас в спячку ложиться? Э, руки убери! Ах ты… (засыпает)

…

Очнулся я, рядом вон серенький стоит, на кнопки жмет. Как будто вчера. Говорит – 8 циклов прошло. А не врешь?! 22 миллиона лет по-нашему. А как же мое тело бренное за это время не рассыпалось в прах? Я в вакууме был? Ну и что? Я сам-то не вакуумный, во мне процессы протекали. Протекли? Рассыпался? А как же я… Думаю я чем? Руки-ноги у меня есть? Их по две должно быть, если что. Машинка запомнила? А она сама как 22 миллиона лет перенесла? У нее пробег какой? Ну, ресурс, спрашиваю, у нее есть? Вечная? Ну-ну… Ладно. Так мы что, прилетели? Так. Башка трещит. Это сколько в километрах будет? А в литрах? Шучу. Ты сам-то как? Нормально себя чувствуешь? Чердак не ломит? Функционируешь, говорю, без сбоев?! Муфон ты двинутый… Ну что, идем? Нет? Почему? Только подлетаем к сверхскоплению? Запрос уже отправили? Молодцы! И сколько ждать? 12 кликов? Это сколько по-нашему? Два года?!!! Ты обалдел?!!! У меня же сердце больное! Кстати, насчет сердца. Вы собрали… точно такое же? Оно же у меня больное было… и осталось. А что, нельзя его было здоровым собрать? Машинка делает как было? Не понимаете вы человеческую натуру, сердца у вас нет… Чё, правда? Но мозги-то у вас есть? Могли бы подумать… Толку от вас…

И что теперь? Делать-то что 2 года? Кратковременная гибернация? Не, я не пью такое. А, снова спать? Но меня разбудят, если там кто-нибудь трубу возьмет? Я спрашиваю, мне дадут пообщаться с ними?! (засыпает)

…

Что? Не толкайся. Не толкайся, говорю! Свет включи… Свет включи, не видно ничего. Аах!.. слепит… э-э-э, где это я? Что, теперь прилетели? 2 года прошло? Ого! Коробка стеклянная. Как я здесь… Эээй! Кто-нибууудь! Ни стула, ни табуретки. Ну-ка, кулаком… нет, не бьется. Какого… я вам что, хомяк?! Эй! Вот уроды… А кто меня толкал? Не понятно.

…

Ну и что, я здесь вечно сидеть буду? Я же с голоду подохну. Эй!!! Есть кто?! Попить дайте! Хотя бы… Вон, у этого жратва есть! Жаба какая-то…

…

Ну да, вы меня за животное держите. Сами вы жабы болотные! Ладно, животным жрать полагается! Эй!!! Может, они тоже двуногие?! Надо встать на всякий случай. Так.

…

Вот я идиот! Надо подумать!

…

Меня же кто-то толкал? Где это? Вот. Если сюда нажать… Ну? Ничего. А если нажать… Алё!.. Алё, алё! Есть кто? Нет. Не отвечает. Ай! Что? Кто, я? Что я хочу? Значит, вы все слышите? Ах ты… Ты кто такой?! Такая? А ну, открой коробку! Открывай, я сказал!!! Ничего, я разберусь! Кислорода нет? Вот же ж… И что, мне теперь в этой банке сидеть? На передержке? Мы так называем? Я не называю! Что хочу, что хочу… вот заладили. Пообщаться хочу! Чтобы общаться, надо думать уметь? Ой, смотри какие мы умные! А ну выпусти меня, пойдем, потолкуем! Давай, покажись!

…

О! Ни фига се какой ты большой, брат. По разуму… Сестра? Ни фига се…

…

Да… Моя раса мирная. Нет. Война? А что это? Видели? Нууу, это когда было… С тех пор 22 миллиона лет прошло. 8 циклов, да! А не знаешь, как там, на Земле? У кого можно спросить? Шаурму еще продают на Красноармейской? Что? Ты не знаешь что это? Нууу, а еще продвинутая раса. Ладно, как вернете меня, я тебя угощу. Ты майонез ешь? Почему? Ну и что, что 22 миллиона? У вас, разве нет этих, машинок времени? Временем овладела только раса Повелителей времени из мира Монк? Это из Доктора Кто, что ли? Они еще круче вас? Правда? Не врешь? Дааа… Ну, и как вы с ними? Дружите? А что, лицензию бы у них купили… давай я договорюсь. С твоей-то красотой, да с моим умом… Тебе бы еще волос на голову…

…

Почему со мной разговаривать не будут? Потому что я больной? Да я здоров, ерунду не говори! Сердце? Да нет, так, иногда покалывает. Ну спасибо! Что, думаешь я не знаю, что у меня сосуды забиты? Нет! Не надо меня лечить, нет, мне и так хорошо. Я понимаю, что это ваш мир. Но здоровье-то моё. На вашей планете не должно быть больных? Даже тааак… Как вы тут живете? Диктатурой попахивает. И что же делать? Ладно. У меня есть мысль. Сделаешь, как я говорю, и всем будет в кайф. Не хотелось бы, конечно, но так и быть, я вам разрешу меня вылечить, но только вы за это должны мне пообещать, как только я скажу, вы меня сразу отправляете к этим повелителям. Скажу, скажу, нужны вы мне больно… Только ты это, напишите им что-нибудь, ну, типа, рекомендательное письмо. Или у вас тут так не принято? А зря, кстати. Это ж нужная вещь, ты пойми! Все просто! Уважаемый, мол, такой-то. Кто он там. Наша раса белобрысых гигантов, сколько вас? Одиннадцать чего? Тысяч, миллионов? Миллиардов? Одиннадцать? Всего одиннадцать? Штук? Да ладно! А как же вы… ну, ладно. Всем небольшим дружным коллективом рекомендуем лучшего представителя человеческой расы. Вот так, да. Для вашего духовного обогащения и физического развития. Они хоть симпатичные? Ну ладно, не отвечай, раз не хочешь. Все, пишешь вот здесь вот, смотри: с приветом и подпись. Тебя как звать-то? Да, и надо написать: и последующей отправкой домой в то время, откуда его похитили, в 7 августа 1994 года, вот все. На, перепиши начисто. Зачем? Чего добавить? Мозгов? Куда? Мне?! Слышь, я тебе не грубил. Думаешь, если ты такой большой, тебе все можно, что ли? Ну ладно, большая.

…

Вы меня лечить собираетесь? А чего тянешь? У меня дел по горло. По горло. Много, значит. Идти надо куда-то? Нет? Ветеринар здесь принимает? Так, я не понял! Ээй! Заберите эту дылду от меня! Оглобля! Еще издевается! Дайте кого-нибудь другого для переговоров. Сама успокойся! Почему? Языка нашего не знаешь? А как же мы общаемся? Мыслеформами? Как медведь-телепат, типа? Под мой менталитет подстраиваешься? И что?! Убогий, примитивный? Чегооо?!!! Она хамит, а я убогий. Сам виноват?

…

…а то я не знаю! Ай! Э, осторожнее. Поаккуратней нельзя?! Ладно. Буду молчать. Только еще один вопрос. Это чё за хрень вообще? Я не пойму? Ладно. А вообще? Медицинский блок? А. И долго еще? Сама заткнись!

…

Всё? Хочешь сказать, лечение закончено? Ну, если тебе так надо, пожалуйста: спасибо. Я здоров? Я и был здоров. Кто козел? Вы сами захотели меня лечить, я не навязывался. Теперь вы меня отправите к повелителям? Нет? Нууу, так не делается. Мы же договаривались… Квантовая цивилизация? Ну и что? Я не квантованный? От вас меня отправят? Прям от вас? Обратно меня в эту клетку посадите квантовых повелителей ждать? К этой жабе в соседи опять? А чего она такая большая? Или у вас все большое? Она с какой планеты? Ни с какой. Ну, где-то она жила? Это не жаба? Ну всё, ты мне все мозги вынесла своими загадками, белобрысая ду…

…

А-а-а-а!!!!!!

…

О! Так. Ох. Глаза открыть. Вроде живой. Опять! Значит, квантовые не обдурили. А теперь я где, мать-перемать?! Песок. Воздух. Дышать можно. Земля. Земля!!! И где я? Это что, Каракумы? Таак, посмотрим! Один песок кругом, ни черта не видно. Однако, солнышко не слабо пригре… Э, мужик!!! Мужик, стой! Слышь, погоди! Куда он, придурок! На верблюде… Эй! Убегает от меня… Что за хрень здесь?

…

Идиот. Ладно, пойду в ту же сторону. Надо голову перемотать. Под ленту футболку засуну, чепчик получится. Ну ка. О, тут же у меня в ленте микрофон еще, я забыл. Машинка и запись собрала. 22 миллиона лет, ха! А кассета у меня где? А, вот, в диктофоне. Так. Я ее переворачивал, кассету мою. Не забыл родимую. Батарейки почти сели. Да хорош уже писать…

Монолог прервался. В тишине было слышно тихое шипение пленки, запись кончилась. Человек с наушниками щелкнул тумблером, магнитофон выключился.

- Это все. – Сказал Председательствующий. – На этом запись прерывается. – Он поднял глаза на сидящих за столом. Все молчали, никто не проронил ни слова.

Раздался зычный голос заместителя по научной части Физического института:

- Позвольте! – Он поглядел на окружающих. – Но… подобную запись мог сделать кто угодно! Это просто монолог, и не самый удачный, я считаю, кто-то просто… развлекался. Неужели вы принимаете это за чистую монету?

Сидящие за столом обратили взгляд на председателя.

Председатель задумчиво постучал карандашом по листку перед собой, кивнул и сказал:

- Это первое, что приходит в голову, да. Вот так сидишь и оглядываешься: кто еще захочет развлечься? Но, коллеги, давайте не будем забывать, что мы не можем игнорировать выводы, – он поднял голову, – сделанные экспертами относительно возраста найденного артефакта. 18-ый век. – За столом раздались неразборчивые возгласы. Председатель приподнял руку. – Минуточку! Есть еще кое-что. Кроме прочего, мы провели лингвистический анализ речи говорившего в записи. Обратились за помощью к судебным экспертам. На основании комплексного исследования, им удалось не только установить речевой портрет говорившего, но и сделать почти однозначный вывод о том, что говоривший человек не принадлежит нашему времени. Есть основания предполагать, что человек в записи – из будущего.

- Есть основания предполагать? – спросил кто-то ироничным тоном.

- Есть основания предполагать, - кивнул Председатель. – Эксперты употребили именно это выражение.

- Это что же получается - человек из будущего, а сам артефакт – из прошлого? – снова спросил тот же голос.

- С достаточной долей вероятности. – Издевательски пробурчал кто-то в районе стола, где сидели биологи.

Председатель, нахмурясь, покачал головой:

- Товарищи, прошу вас посерьезней отнестись к вопросу. Не забывайте, наши высказывания заносятся в протокол совещания, который всем придется подписывать.

Установилась тишина. Председатель продолжал:

- Кроме того, и это главное, возникает вопрос с какими формулировками мы будем направлять материалы в Москву? Это основной вопрос, я считаю. Ни у кого, я надеюсь, не возникает сомнения в том, что материалы будут направляться в центр?

- А что мы, собственно, знаем? – спросил представитель физического института. – Нашли кассету в куче верблюжьева, простите, дерьма, с нечеткой записью сомнительного содержания. Разумеется, в центре захотят провести свою собственную экспертизу. Специалисты у них не в пример нашим! Нам главное – исходные данные не запороть.

Председатель негромко сказал:

- Не беспокойтесь, об этом как раз позаботились надлежащим образом.

Представитель физического института развел руками:

- Тогда нам остается не впадать в предположения и не строить домыслы. Надо опираться только на факты! Что у нас есть объективно? Найденная кассета. На ней запись. А выводы пусть делают вышестоящие. – Он направил указательный палец в потолок. – Кассета есть кассета. В ней самой, в конце концов, ничего примечательного нет.

- Как же нет? – сказал полный человек в летней безрукавке. – Мы что же, разные кассеты с вами слушали?

- А что в ней особенного? Выдумки, ничем не подтвержденные, в которые нам так хочется верить. Может, вы и в существование машины времени поверите? Всему же есть предел, товарищи.

С дальнего конца стола послышалось:

- Как быть с экспертизой верблюжьих экскрементов?

Заговорил биолог:

- А знаете, уважаемый представитель физинститута вполне может быть и прав. Людям свойственно ошибаться. В том числе и экспертам. Может, эта самая окаменелость образовалась не в тех условиях и вообще не там. Может, ее туда принес кто-то?

- Натурально, принес! Верблюд какой-то. – послышалось хихикание.

- Я хочу сказать, что может быть тысяча причин! – биолог не сдавался. – Климатические условия могли меняться, да мало ли что! Я уже не говорю о злонамеренном умысле!

- В Шорбулаке? – спросил Председатель.

Биолог отмахнулся:

- Где есть человек, там всегда есть умысел. Кассета же как-то туда попала…

Председатель посмотрел на невзрачного человека в темном костюме и темных очках. Обращаясь не столько к нему, сколько к себе, он сказал:

- Что ж, может и вообще не стоит беспокоить центр этим… этой.. кассетой? У них и без нас проблем хватает.

Человек в костюме поскреб указательным пальцем шею в районе уха, слепил на лице гримасу в том смысле, что может быть да, действительно не стоит беспокоить, если подумать.

По лицу председателя было видно, что он уже принял решение, и сейчас только формулировал у себя в голове то, что и так было ясно, как белый день. А именно: выработка компетентного мнения требует дополнительной проработки на уровне профильных специалистов. Также крайне важно сделать запрос в астрономическую станцию Шорбулак на предмет обследования постройки, где была обнаружена кассета. Рассмотрение этого вопроса переносится на осень в плановое заседание, когда не будет такого цейтнота. Тамара Михайловна позаботится о включении этого пункта в план.

Все сидящие в зале согласились с позицией, озвученной председателем. За итоговую резолюцию проголосовали единогласно, и председатель закрыл заседание. Оживленно, с улыбками, обсуждая повестку, народ, подхватывая портфели, потянулся к выходу.

- Представляю, что было бы, если бы мы официально признали подлинность записи. Как подумаю – меня в дрожь бросает! – говорил биолог представителю, направляясь к выходу.

- Да уж, – соглашался представитель. – Пришлось бы прокат строить. Где-нибудь за Читой.

- Что строить? – спросил биолог.

- Контору по прокату машин. Времени. – Мрачно сказал представитель.

Елена

Елена ходила по дому обнаженная. Пришло уютное летнее тепло, она находилась в доме одна, и не было никакой причины прятаться в одежды. Дом был большой, светлый, и с молчаливого одобрения Елены загроможден мебелью разнообразных времен и стилей. Был у нее когда-то один знакомый, любивший выражаться вычурно и манерно, так вот, он называл такое сочетание эклектичным. Как же раздражал Елену этот инженер! Нет, архитектор! Именно своим пристрастием к витиеватости в разговоре. Вон он там лежит теперь! Под домом, в районе подвала, там она его закопала, когда он ее достал совсем уж. Нет ну что за манера, в самом деле! Расстраивать человека, когда бы ни пришел. Как придет, так расстройство! Нельзя же все время терпеть такое. Ну и подсыпала она ему в кофе какой-то гадости, которую нашла в подвале, опять же, этого дома. А дом этот, по сути дела, был ничем другим, как недостроенным католическим не то костелом, не то капеллой, она не помнила. Муж бывший занимался. Строили они это здание, строили, те католики, но потом вдруг прекратили, бросили все и ушли. Постройка перешла в муниципальную собственность, была со временем выставлена на торги и благополучно выкуплена мужем Елены. Достраивали долго, кое-что пришлось упростить, религиозных символов не усматривалось, и в итоге всех мытарств получился почти жилой дом, в котором Елена и жила. Конечно, нервов этот дом со своей достройкой, помотал немало. Сколько ссор с мужем вынесла ее душа вспомнить страшно, порой. Затраты, материалы, планировка, а где проект? Проекта нет! Десятки, нет, сотни вопросов приходилось решать, которые, вопросы, между прочим, полагалось решать не ей, а ее мужу! Вон он там теперь лежит. На самом красивом месте, возле сада, где она его закопала. С тех пор и привычка ходить голой по дому осталась. Или нет? Да, это с архитекторских времен началось. Каждый раз надо же было отмываться тщательно, чтобы следов не осталось. Вот она и решила, что незачем каждый раз одеваться-раздеваться. Все равно тепло. И фигура у нее была красивая. Прямо загляденье. Длинные стройные ноги, изумительная грудь, прекрасная кожа, симметричное лицо с большими изумрудными глазами и рельефными губками, выдающими в человеке ум и сексуальность.

Конечно, с мебелью надо было что-то решать. Если ее расставить по углам, как принято у людей, места в доме было бы больше. Но Елена давно уже потеряла интерес к упорядочению своего пространства. Да и нравился ей этот хаос. Недавно она набила синяк на бедре, проходя между трюмо, стоящим зачем-то посреди залы, и креслом ручной работы, которое так нравилось ее мужу. Она часто с теплотой вспоминала, как сидя в кресле, на коленях мужа, нежно держала голову у него на плече, а он рассказывал, как провел свой день, зарабатывая средства на жизнь. Эти средства, к слову, он оставил любимой жене, Елене, кому же еще, чтобы она никогда не испытывала неудобств в жизни, связанных с их нехваткой. Полицейские милиционеры походили, походили к ней в дом, но не найдя труп мужа, оставили ее в покое, списав происшествие на криминальные рабочие дела. В их присутствии Елена, конечно, накидывала халат. Приличия, все-таки, надо знать. На улицу Елена выезжала не слишком часто. Шум, гарь от машин ей не нравились. В доме у нее было все, что необходимо для тихой спокойной жизни. Комната для спортивных занятий с беговой дорожкой и большим окном, библиотека с любимыми книгами, сад, в котором она любила копаться время от времени. Отдельно можно заметить, что спальня в доме была шедевром, не меньше. Елена специально уделила этому много времени при ремонте. Во-первых, кровать, на которую при правильном укладывании, уместился бы весь состав гномов из сказки, даже если бы они были нормального роста. Во-вторых, программируемые автоматические портьеры, управляемые с пульта, всегда находящегося под рукой. Когда они раздвигались в восемь утра, солнце пробивалось сквозь тончайший прозрачный невесомый тюль. Пол в спальне застилал лохматый ковер, ласкающий ноги Елены, когда она вставала навстречу наступившему новому дню. Потолки в спальне, как и во всем доме, были бесконечными, доставшиеся от католического проектирования. Вдоль всей дальней стены находился зеркальный шкаф, купленный мужем на аукционе. Конец 19-го века, кажется. Замечательный шкаф. В общем, налаженная размеренная жизнь. Даже воров-грабителей Елена не боялась. Не знаю почему. Не боялась и все. Никто не лез в дом.

Иногда, конечно, надоедали посетители. Кроме курьеров, которых Елена вызывала, когда ей самой лень было ехать за продуктами, приходили почтальоны. Что понадобилось у нее в наше время почтальонам, когда есть телефонное оповещение и электронная почта - неизвестно. Но они приходили и испытывали ее терпение своими «вот здесь распишитесь», несмотря на неоднократные пространные просьбы больше ее не беспокоить своим приходом. Один раз она не выдержала.

Натянув легкие шорты и футболку на голое тело, надев на ноги кроссовки, она смоталась в Леману и купила пластмассовые оградки для клумбы. Притащив все это к себе в сад, Елена выбрала место поуютнее, вбила аккуратно оградки в садовую землю, осмотрела огороженное пространство и, согласившись сама с собой, решила, что вот тут как раз и будет закапывать всех приходящих почтальонов. Эти походы надо было прекращать. Ее дом – не железнодорожный вокзал.

Помнится, привычно раздевшись после трудов, Елена после душа пошла в кухню приготовить себе кофе. По пути домой из Леманы Елена заехала в продуктовый и купила замечательный кофе. Его она и собиралась попробовать. Засыпав зерна в машину, Елена ждала приготовления и думала, как хорошо, что в ней давным давно уже поселился адский холод. Так она определила свое состояние – адский холод. Раньше она переживала и даже плакала, и просила господа в его доме защитить ее от наказания, ведь она ничего такого не делала, за что можно было ее наказывать. Но потом, довольно быстро смирилась, и даже обрадовалась холоду и черной бездне у нее в душе. Отпала потребность в переживании, если возникала необходимость кого-то умертвить. А такая необходимость возникала, и довольно часто, по ее мнению. Нет. Она не каждый раз убивала, когда необходимость эта приходила, далеко не каждый. Но сам факт отсутствия переживаний давал ощущение легкости и свободы. Правда, было одно неудобство, было. Как-то раз, проходя в комнате мимо зеркала, Елена, вместо своего отражения, увидела омерзительного монстра, огромного, темного, на копытах, да еще с рогами. Ей показалось, что изо рта у него с каждым сиплым выдохом выходило пламя. Елена тогда в ужасе остановилась, остановился и монстр, подняв страшную рогатую голову и зарычав, продолжая изрыгать пламя.

Сказать, что Елена испугалась вряд ли было уместно. Она не испугалась. Скорее, подивилась своему подсознательному, такому устаревшему представлению об адском зле в виде черта с рогами, или кто он там был. Она то знала, что никакой она не монстр, а наоборот – красавица, притом, еще умна и сексуальна. Освободилась она от мук, выбрав свободу и покой, да, и что? Не просила она об этом. Ну да, каждое происшествие - исполненное обязательство, она догадывалась, за все надо было платить. Это она тоже знала, и цена не казалась ей чрезмерной. Люди, подверженные эмоциональной слабости, как только не описывали свои страхи ими же придуманного огненно-ледяного ада. И что самое страшное они видели? Отчаяние? Забвение? Тоску? Нет. Безысходность? Может быть, но это не интересно, думала она. И что вы скажете? Она, что ли, во всем этом виновата? Просто она знает, что ей с этим делать. И не вините ее за это. Как говорил один ее знакомый архитектор, чушь это все и обман трудящихся.

Елена не боялась смерти. Нет, не боялась. Смерть была чем-то вроде компаньонки в делах. Смерть – вообще хорошая советчица. На любой случай. Вдруг задумает, скажем, Елена отрубить руку кассирше в магазине за то, что этой рукой она вбила не ту цену в чек, вскипит в ней внутренняя ярость на бестолковую девчонку, а тут прямо в ухо смерть шепнет ей интимно: не переживай, мол, из-за такой мелочи, подумаешь, не та цена в чеке, я же еще не пришла! И все. Все мелкое и плохое уходит из жизни, потому что САМОЕ плохое пока не случилось. Компаньонка за твоим плечом терпеливо ждет, а при случае дает советы.

Кофе сварился, приготовился и был хорош, как Елена и предполагала. Надлежащей температуры и с ярким выраженным вкусом, как пишут эти пошляки на упаковках. Елена налила кофе в чашку, сделала глоток, оценила и пошла в кабинет к компьютеру. Надо было кое-что доделать. Во-первых, были у нее где-то колышки с табличками. Для цветов, чтобы не перепутать, где что посажено. Вроде бы, в кладовке. Там, на выходе в сад, возле скамейки. Теперь еще вот что. Она открыла новый документ в компьютере, поменяла ориентацию страницы на альбомную, и напечатала 72 шрифтом большими буквами заголовок: ПОЧТАЛЬОНЫ. Поменяла цвет шрифта, остановилась на красном, осталась довольна и ниже написала: Ряд 1, Ряд 2, Ряд 3, Ряд 4. Все написанное Елена отправила в печать на цветной принтер. Вышло отлично. Собрав бумажки, Елена пошла в сад. Перед выходом из дома, она накинула садовый полосатый, теплый халат, висевший на крючке возле двери, прихватила в руку колышки с табличками и присела на колени возле ограды, которую она купила. Садовыми ножницами она аккуратно вырезала надписи по формату табличек и воткнула в землю.

Встав с колен, Елена запахнула халат, отошла на пару шагов и критическим взглядом окинула результаты своих трудов. Выглядело все очень аккуратно и информативно. Не то, чтобы она тут же хотела заполнять огороженный участок убиенными почтальонами, согласно табличкам, нет. Это, скорее, было терапией, что-то вроде огрызка карандаша в руке у психа, выплескивающего на бумагу свои эмоции. Оставшись удовлетворенной, она положила ножницы, повернулась и пошла в дом.

«А, дьявол! - вдруг подумала Елена. – Я же забыла!» – Она вернулась за рулеткой, лежавшей на садовом столике, и стала делать замеры. Так, если отступить от ограды с обеих сторон, скажем, сантиметров двадцать? Нет, мало! Пожалуй, сорок! Сколько у нас останется? Так, примерно сто семьдесят пять сантиметров. Не мало? Нет, хватит! Если что, выберу потом по ходу укладки. Рулетка с шумом затянулась обратно в паз, Елена встала. В кармане халата зазвонил телефон. Звонила Зинаида Павловна, энергичная старушка и бессменный председатель цветочного клуба, в котором Елена состояла уже не первый год, еще со времен замужества.

- Здравствуйте, Зинаида Павловна! – с улыбкой произнесла Елена.

- Леночка, здравствуй! – Зинаида Павловна была полна позитивных эмоций. – Я тебя не отвлекаю? - не оставляя времени на ответ, Зинаида Павловна продолжала щебетать. – Сто лет не виделись! Ну как твой сад? Что-нибудь уже посадила? Уже тепло.

- Как раз грядки размечаю. Только закончила. – Елена продолжала улыбаться, но глаза были спокойны и холодны.

- А-а-а, - протянула Зинаида Павловна. - Я что звоню-то. Мы планируем на пятницу собраться. Да надо уже подумать о закупках. Я вот на прошлой неделе была в «Семенах» на Мичурина, там у них на рассаду появились Петунии, Бархатцы, и так, можно Дельфиниум посмотреть в грунт. Мне сказали – если оптом закупать, то нам скидку дадут. - Зинаида Павловна еще что-то говорила и говорила, но Елена уже давно перестала следить за рассадно-цветочными рассуждениями Зинаиды Павловны. Она задумчиво осматривала место возле оградок с сегодняшними табличками, на предмет доступности подъезда садовой тачки, и время от времени отпускала в трубку одобрительные восклицания, поощряя Зинаиду Павловну к дальнейшему разговору.

- Леночка, ну что, мы тебя ждем в пятницу? Мы в восемь решили собраться, не поздно? – Зинаида Павловна, наконец, выбралась из бесконечного лабиринта рассуждений на тему растениеводства и решила завершить разговор.

- Нет, все в порядке, в пятницу вечером я ничего не планировала. В восемь буду. – Они сердечно распрощались.

«Как же ты мне надоела со своими цветочками и цветочными старушками! – думала Елена, идя в дом по плиточной дорожке, уложенной посреди ровного зеленого участка травы. – Вот дождешься ты у меня, я и тебе место найду у себя в саду».

Зайдя в дом, Елена сняла и повесила на крючок халат, прихватила с собой рулетку и, переобувшись уже в домашние тапки зашла во вторую дверь, оказавшись в комнате. Рулеткой замерив на внутренней дверной коробке метр семьдесят пять от пола, Елена сделала карандашную пометку, отошла чуть назад, посмотрела и. взяв со стола красный фломастер, сделала пометку еще им, чтобы было заметнее.

«Я их буду сначала ставить к косяку, замерять примерно: подходит-не подходит. Ладно, все потом». – Она бросила на стол фломастер.

Солнце било в окно, проходя через кружевную занавеску, и оставляло ажурную тень на мебели.

Сегодняшний день отличался от остальных дней. Елена себя чувствовала по-особенному. Странно. Время как будто остановилось. Она неторопливо ходила вокруг мебели, дотрагиваясь рукой до спинки кресла, до края стола, вот комод почему-то с давних пор здесь стоит, прикрытый вязанной сиреневой салфеткой, она сама как-то ее сюда положила. Елена мысленно заглянула в себя. Состояние и правда было странное. Такое с ней случалось. Редко, но происходило. Спокойный холод уходил из сердца, а на его месте что-то едва заметное происходило, беспокойством она бы назвала это состояние. Беспокойство мешало ей быть собой. Заставляло прислушиваться к тому, на что она в ее постоянном, привычном состоянии, даже не обратила бы внимания. Она услышала далекий детский смех за окном.Едва слышный. Она догадывалась, скорее, чем слышала его. В голове у Елены вдруг странно почему-то смешались последние события, в ушах зазвенело, и Елена сделала импульсивное движение, проходя мимо зеркального трюмо. Она заметила, что ее отражение с небольшим опозданием проследовало за ней.

Елена не испугалась. Такое случалось с ней и раньше. И не один раз. Она списывала это как раз на свое самочувствие. Надо выпить воды и посидеть спокойно. Все само пройдет, как проходило раньше. Все это… Она не любила детей. Елена прилегла на диван с бокалом и раздумывала о детях. Ну, кому, скажите на милость, может понравиться существо, вечно орущее, чего-то требующее, хотя иногда само не понимающее, чего ему нужно. К тому же, от них столько грязи. Ох. Она сделала глоток и запрокинула голову, положив ее на подлокотник дивана. Вдруг она заметила бабочку, порхавшую над ней и присевшую на ее обнаженное плечо. Она была черно-коричневая, в белых пятнышках. Первая бабочка. Наступает тепло. Елена наблюдала за ней, не смахивая ее с плеча. Крапивница, кажется. У нее была большая иллюстрированная книга о бабочках, с отличными цветными фотографиями на весь разворот.

Вдруг в голове у Елены произошла ослепительная вспышка, сопровождаемая оглушительным треском, слышным только ей. Перед глазами на мгновенье ярко промелькнуло искаженное детское лицо. Оно было в крови, и судя по выражению лица, кричало, но крика не было слышно. Елена дернулась, ее гибкое тело выгнулось, она застонала и медленно ладонью прикрыла глаза. Полежав без движения, Елена подняла руку от глаз, высматривая бокал с водой. Его не было в руке. Он стоял на полу возле дивана, внутри оставалась вода. Елена дотянулась и сделала пару глотков, они принесли облегчение. Стянув со спинки дивана плед, она завернулась в него, повернулась на бок и крепко заснула без сновидений.

Кто-то воткнул в мозг карандаш, и теперь вовсю его там крутил. Это отзывалось навязчивым звуком, хотелось кричать, но крик никак не получался. Елена открыла глаза. Во входную дверь звонили. Звонили настойчиво и, судя по всему, давно. Звонок сопровождался громким бесцеремонным стуком.

Елена медленно спустила ноги на пол и села на диване, закутанная в плед. Звонки не прекращались.

Не вполне проснувшись, с сонными глазами, на которые спадали волосы, завернутая в плед, Елена потопала босыми ногами открывать дверь. Стучали по-прежнему настойчиво.

- Да иду я… - пробурчала Елена, отпирая замок. За дверью стояли трое. Первой была женщина в белом халате и шапочке, тоже белой, с пластмассовым контейнером в руках. На лице были очки. Она молча смотрел на Елену. За ней виднелась молоденькая девушка, тоже в халате. Они были похожи на врачей. Третьим был мужчина, которого Елена узнала не сразу. На нем были темные очки и, натянутая на глаза, кепка. Заметив это, он быстрым движением снял очки и медленно сделал шаг вперед. Елена вгляделась в его лицо, и мощная волна поднялась прямо ей в голову. В глазах у нее запестрело. Перед ней стоял… ее муж. Живой.

Она испуганными глазами посмотрела на врача, повела рукой, взялась за дверной косяк и начала сползать на пол. Пришедшие кинулись, но не удержали ее, Елена упала на пол и потеряла сознание. Она лежала с запрокинутой головой, плед раскрылся, обнажая ее тело. Муж Елены пролез свозь врачей, накинул на Елену плед, поднял на руки и отнес на диван. Врач открывала контейнер, уже сидя около Елены. Она обратилась к ее мужу:

- Нужен воздух! Откройте окно.

Девушка, пришедшая с доктором, видимо, медсестра, при этих словах встала. Муж Елены, глядя на девушку, показал рукой в сторону двери, на которой были пометки, сделанные Еленой:

- Там дальше есть дверь в сад, лучше ее открыть. – Девушка убежала.

Врач измерила Елене давление, пульс, температуру, прикрыла ее пледом и сказала:

- Пульс слегка пониженный, температура в норме. Давление – тоже. Пусть отдохнет. Через полчаса я ее забираю в стационар, будет под постоянным присмотром специалистов. Если…

- Екатерина Сергеевна! – раздался из сада голос медсестры. – Идите сюда!

Врач обернулась.

- Извините, - сказала она мужу Елены, поднялась и быстро пошла в сторону доносившегося голоса.

Врач и медсестра стояли посреди Елениного сада и молча обозревали ухоженные аккуратные обширные грядки, врач смотрела хмуро, у медсестры в глазах был испуг. На каждой грядке в углу стоял колышек с табличкой. На табличках виднелись надписи: Почтальоны, Курьеры, Соседи. Грядки были разбиты на ряды, очень напоминающие захоронение. На отдельной грядке, в стороне от остальных, на табличке было написано: Цветочный клуб.

Медсестра из-за плеча доктора заглянула ей в глаза и испуганно спросила:

- Что это?

Доктор, не поворачивая головы, мрачно сказала:

- Вызывай полицию. – она достала сигарету, по-мужски вставила ее в угол рта и закурила.

Неделю спустя, на том же месте в саду, где раньше стояли врач с медсестрой, разговаривали двое мужчин. Один был средних лет, в темном цивильном костюме, неброском галстуке, с уставшими, умными, немного циничными глазами. Волосы у него были зачесаны назад. В пальцах виднелась незажженная сигарета. Второй, молоденький, в форме лейтенанта полиции, внимательно с уважением слушал, что говорил его старший коллега.

- Она…, - он сделал жест рукой, имея ввиду Елену. - С ней дорожно-транспортное случилось, они с мужем и двухлетней дочерью попали в аварию, пьяный водитель в них въехал. – Он вздохнул. - Дочь погибла еще до приезда врачей, спасти не смогли. Она винила во всем себя, мужа, в итоге сошла с ума, вот так. – Они двинулись вдоль полицейского ограждения и остановились возле ямы. Сад напоминал окопы после бомбежки. Ямы, горы свежей земли виднелись по всему участку.

- Муж состоятельный человек, - продолжил полицейский с умными глазами. - Не стал ее в дурдом запирать, оставил дома, присматривал. Здесь незаметные камеры по всему дому. – Он двинул рукой. – Доктора сказали, у нее диссоциативное расстройство личности. Аварию не помнит, она вообразила, что убивает мужа, которого не простила. Вся процедура, естественно, закапывание, отмывание себя. Потом этот архитектор, которого она зачем-то придумала. Не знаю, может, одной быть надоело. Ну а потом пошли почтальоны, курьеры, все, кто ее раздражал. Надо еще цветочный клуб для порядка проверить. – Он наконец, закурил и, прищурившись, посмотрел на солнце, затянутое дымкой. – Кстати, курьеры меня тоже раздражают.

Лейтенант спросил:

- Так значит, она никого не…

- Нет нет, она никого не убивала. Мы тут все, как видишь, перекопали. И на записях ничего нет. – Коллега посмотрел на лейтенанта. – Она только представляла, готовилась. Отсюда эти таблички, грядки. Так, видимо, ей легче становилось. Своего рода терапия.

Молодой лейтенант внимательно слушал и даже кое-что записывал.

- И что теперь? – наивно спросил он.

- Что теперь, ничего. Здесь ничего для нашего ведомства нет. Все в руках докторов. Она – там. Пошли.

Они направились обратно в дом, прошли через двери из сада и втиснулись в нагромождение мебели. Осторожно обходя трюмо, ни один из них не заметил, что за ними в зеркале промелькнула голая Елена, с глазами, горящими адским холодом.

Жужжалка

«Суперклей», - прочитал Вовка Никитин на тюбике. Он знал, эта липкая дрянь невнимательности не прощает. Рука дрогнет и... А если еще и линзы заляпаешь – тут уже ничего не поделаешь – придется менять. Вовка надел запасные очки, прицелился и, стараясь не дышать, пинцетом подносил носовую опору к месту крепления, предварительно накапав на силиконовую подушечку суперклеем. От усердия он даже язык высунул. Надо было прижать опору как можно быстрее, пока клей не высох. Счет шел на секунды, Вовка сосредоточился, но в этот момент телевизор заговорил голосом ведущего новостей:

- Радиостанция УВБ-76, более известная как «радиостанция Судного дня» или «жужжалка», снова привлекла внимание после выхода в эфир серии загадочных слов. Среди новых сообщений прозвучали «жестокаин», «ляповнук», «блиноспас», «вруновал», «капосук», «братошик» и «королевна». Как объяснил военный эксперт и историк…

Вовкина рука замерла, он прислушивался секунд пять и упустил момент. Клей подсох и не прилипал.

- Ммать! – выругался Вовка. Он пару раз потыкал подушечку в место крепления, убедился, что все усилия пропали даром и бросил пинцет на стол.

«Холера! – он стянул с рук тонкие резиновые перчатки. - А, и так похожу. Все равно собирался линзы менять. Заодно скажу, чтобы носовые опоры присобачили».

Он сменил очки и посмотрел в телевизор. Вовка слышал об этой жужжалке. Читал. Где именно – уже не вспомнить, но загадочный образ с тех пор засел у него в мозгу. Радиостанция Судного дня, так ее называли, представлялась Вовке чем-то сверхъестественным и даже потусторонним. Не из нашего мира как минимум. Но, хочешь-не хочешь, а приходится быть реалистом. Если отбросить мистическую чушь, поддерживаемую интернетом, то останется, само собой, не так уж много вариантов. Ясное дело – это шифр, с помощью которого передают приказы. Или проверяют каналы связи, например. Плановая работа наших военных, что тут особенного?

Вовка почесал пальцем лоб над очками и окинул взглядом стол. Он побросал в сумку с инструментами пинцет, клей, отвертку, сгреб разный мелкий мусор, скомканные салфетки и отправился на кухню пить кофе.

Кофе вернул невыспавшемуся Вовке часть бодрости. В последнее время Никитин пристрастился к написанию текстов по ночам, и поэтому иногда днем он напоминал себе улитку в пасмурный день – медленный и слегка рассеянный. Он кинул взгляд на настенные часы: половина четвертого. Скоро Машка с работы вернется, надо рассказать ей про жужжалку.

Кстати! Вовке вдруг пришло в голову, у них же в кладовке стоит Ленинград 006! Ламповый приемник, от деда остался. Рассказывали, что когда-то он ловил все, что захочешь, даже вражеские голоса. Интересно, в каком он состоянии? Если в рабочем, то и жужжалку словит, наверное. Надо его отрыть, где он там? Вот Машка придет и… Без нее он не полезет.

Они любили заниматься такими уютными семейными делами вдвоем. Не стиркой какой-нибудь скучной: он, она и стиральная машина, а поиском чего-то интересного, загадочного, лампового. Посланий из параллельных миров, например. С кофе, обсуждениями, книгами, старыми приемниками и построением только им понятных схем на бумажном листе. У Вовки в груди возникло теплое чувство, и он опять вспомнил Машку.

***

Никитин рассеянно листал «Звездного торговца» Пола Андерсона и раздумывал: перечитать заново или вернуться к Стругацким, но так и не успел определиться, в прихожей раздался звонок в дверь. «Кто это? – Вовка отложил книгу и, на ходу влезая в тапки, пошлепал открывать. – Опять, поди, рекламщики, чтоб вам провалиться! Как они в подъезд пролазят?»

Он открыл дверь. На пороге стояла Машка и улыбалась. В одной руке у нее был рабочий портфель, вторая обхватывала букет белых круглых цветов, завернутых в прозрачную пленку.

- О! – сказал Никитин, пропуская жену. – Всё?

- Да, - Машка облегченно выдохнула. – Я в отпуске.

Она сгрузила букет на тумбочку и стала разуваться, помогая себе ногами.

- Подарок от бухгалтерии, - она кивнула на цветы. – Еще конфеты в сумке.

Захватив букет, Вовка отправился на кухню наливать воду в вазу.

- Мне ни разу ничего не дарили! – проорал он.

Пришла умытая Машка. Никитин хотел повторить:

- Я говорю…

- Я слышала, - Машка обняла Никитина за шею и чмокнула его в щеку. – Просто у тебя характер недостаточно стервозный. Они таких не любят.

Не переставая обнимать Вовку, она протянула руку и включила чайник.

После неторопливого ужина с бокалом вина (Вовка выпил рюмку Мартеля) Никитины валялись на диване и просматривали недавно вышедший выпуск альманаха Полночь.

- Ничего в отпуске не буду делать. Ни-че-го-шень-ки! Будешь мне кофе в постель носить? – Машка посмотрела на Никитина.

- Я тебя буду носить на кухню, чтобы ты кофе пила. И обратно в постель. – Вовка подпер рукой голову и спросил:

- Знаешь что такое жужжалка?

Машка хмыкнула и кивнула. – Угу. Наша председательша ТСЖ, Нинель. Она та еще жужжалка. А что, ты еще одну жужжалку нашел?

- Еще нет, но собираюсь. Вот тебя хотел попросить помочь мне в поисках. Ты как раз в отпуске. – Он рассказал Машке о сообщении из телевизора и все, что слышал о радиостанции Судного дня. А также о том, что их кладовка до сих пор хранит в своих недрах классный приемник.

- А ты когда его там видел в последний раз? – спросила Машка.

- Давно. Даже не помню толком. Но он там, куда он денется с подводной лодки. Надо только его откопать. Давай завтра прямо с утра займемся?

- Почему завтра? – спросила Машка. – После женитьбы ты стал толстым и ленивым, Вовка! – Она ущипнула его за бок.

- Ай! – Никитин поймал Машкину руку. – Ничего я не толстый! Если тебе не лень, давай сейчас полезем. Просто я хотел, чтобы ты отдохнула перед отпуском, а завтра с новыми силами…

- Пойдем. – Машка вскочила и начала прыгать на диване, как на батуте. – Найдем твою жужжалку, а завтра туда съездим, посмотрим что это.

- Съездим? – Вовка смотрел на Машкины подпрыгивания. – Считаешь, она где-то рядом вещает?

- Разве нет? – Машка прекратила прыгать и с улыбкой приземлилась рядом с Никитиным.

- Да она может быть где угодно. На Марсе, в созвездии Водохлёба.

- Нет такого созвездия. – Машка засмеялась.

- А какое есть?

- Есть созвездие Крабовых палочек!

- Ну вот. Между прочим, я вообще считаю, что это какое-то адское послание не из нашего мира. Кстати, о крабовых палочках. Я снова есть захотел. Целый день сегодня не ел. Пойдем чаю попьем?

Они пошли пить чай. Вовка захватил со стола листок бумаги. На кухне он положил лист перед Машкой:

- Вот. Записал что запомнил. Из послания. Разве такие слова могут принадлежать нашему миру?

Машка взяла записи и начала всматриваться.

- Ну, - она тряхнула листком. – От своего племянника я и не такие слова слышала. – Она снова взглянула в написанное.

- Бли-но-спас, – медленно по слогам произнесла Машка. – Что это значит, как ты думаешь?

- Кто ж знает, - Вовка включил чайник. – Может, это не слово.

- А что?

- Ну-у… Может, это сочетание слов. Сочетание, которое в сочетании с другими словами что-то обозначает.

- Сочетание в сочетании… – задумчиво сказала Машка и уверенно кивнула. – Шифр какой-то. Нам неведомый, – она положила листок. – Но что-то это значит все равно.

Машка состроила комичную рожицу и произнесла в пространство:

- Не переживай, братошѝк! Все будет капосук! – она засмеялась. – Или вот, - она укоризненно прищурилась. – Какой же ты блиноспас! – отсмеявшись, Машка спросила:

- Бутер будешь?

Подкрепившись бутербродами, они отправились открывать кладовку.

Раскупорив створки дверей, они заглянули внутрь. Внутри было темно. Пахло пылью и старой обувной кожей. Вовка шагнул в темноту и включил фонарик, который Машка захватила из прихожей. Луч высветил зачем-то хранящуюся старую истоптанную обувь. На полке возле входа собирали пыль пачки старых журналов Здоровье. В луч фонаря попали, стоявшие в углу, лыжи с заправленными прямо в них лыжными ботинками. Носок одной из лыж имел трещину. Сбоку что-то блеснуло. Вовка повел фонариком и обнаружил две спортивные рапиры. Солидный настоящий спортинвентарь, применявшийся на соревнованиях областного уровня и выше. На кой ляд они здесь? «У нас что, в роду фехтовальщики были?» Вовка дотянулся и вытащил одну из рапир. Рукоятка удобно легла в руку. Обширная гарда из блестящего металла защищала кисть. Рапира не выглядела легкой детской игрушкой. Вовка покачал гибким клинком и пальцем потрогал остриё. Острия не было. Вместо него на конце лезвия ощущалось круглое утолщение.

- Вовка, - шепотом позвала, стоявшая в дверях, Машка. – Ты что делаешь?

- Смотри, чего я нарыл, - тоже шепотом ответил Вовка, передавая Машке обе рапиры. – Потом в мушкетеров поиграем. Ты будешь д`Артаньян.

- Сам ты д`Артаньян, - прошептала Машка.

- Ладно, - прошептал Вовка.

- Ты приемник нашел? – голос у Машки уже был нормальным.

- Уже, почти. Помоги. – Вовка тянулся на верхнюю полку, заметив стоящий там приемник.

– Тяжелый, собака! – сдавленным голосом простонал он. – Осторожней! Вот здесь держи.

Машка забралась в кладовку и подняла руки, помогая мужу стянуть с полки квадратный аппарат с лакированными деревянными боками.

С большой осторожностью Никитины вытащили пыльный приемник из темной кладовки на свет комнаты. Оказалось, что и Вовка, и Машка, тоже порядком запылились. Перетащив находку на стол, Вовка открутил заднюю стенку и, едва касаясь, влажной тряпкой удалил избыток пыли внутри.

- А где?.. – Вовка обвел взглядом стол. – Должна быть бумажка с частотой, на которой жужжалка передает. Ты не видела? – обратился он к Машке и встал, осматривая поверхность стола.

- Это не она? – Машка протягивала маленький клочок бумаги, на котором корявым Вовкиным почерком были выведены цифры.

- Ага. – Вовка нажал на красную кнопку и шкалы в приемнике засветились. – Работает! – он торжествующе переглянулся с Машкой. – Тэкс… 4625 кГц. Короткие волны, ясно. – На верхней панели кнопка КВ уже была нажата и оставалось настроить частоту.

- А это что? – Машка пальцами вытянула антенну на полметра.

- Черт! Забыл. – Вовка вытащил антенну до упора и взялся за настройку. – Э-э-э, наверное… вот. – Он осторожно довернул подстроечный верньер. Машка, с интересом наблюдавшая за процессом, посмотрела на мужа:

- Не получается?

- Наоборот, я на частоту вышел, вот. Слышишь? Сигнал. Давай оставим пока, - Вовка нажал еще одну красную кнопку, - АПЧ. Автоматическая подстройка частоты. Высший класс приемник, он сам позаботится обо всем. Умели же делать люди! Давай, у нас с тобой поединок на мечах.

Вовка сходил в спальню и притащил рапиры. Взяв одну из них за рукоять, он встал, предположительно, в позу фехтовальщика и хлопнул клинком Машку по заду.

- Защищайтесь, э-э-э…сударыня!

Машка быстрыми шагами подошла к Вовке, положила ладони ему на щеки и поцеловала. Рапира выпала из рук, он обнял Машку.

Они стояли и целовались в тишине, пока не услышали шипение из приемника, прерываемое дребезжащими звуками.

Машка спросила:

- Ты слышал?

Вовка кивнул. Они вернулись к приемнику и Вовка прибавил громкость.

Периодический жужжащий звук усилился. Он звучал и звучал, прерывался, звучал и так продолжалось, пока Никитины не отлипли от аппарата. Машка сказала:

- Может, у них обед?

- У кого?

- Ну, у этих жужжалок. Они же разговаривают?

Вовка помотал головой:

- По данным интернета, голосовые сообщения бывают редко. Где-то раз в месяц. Приблизительно. Или даже реже.

Даже реже, - с улыбкой передразнила Машка. – Так не интересно.

- Что поделать! Ладно, сегодня уже вряд ли мы услышим что-нибудь интересное. Хотя, с другой стороны, все интересное случается именно ночью.

***

Если Вовке не спалось, он знал, как поступить. Закрывал глаза и представлял себе солнечный день в лучшем месте на Земле. Он никогда не знал, что это за место. Деревья старые, раскидистые. Тенистый водоем со скамейками по бокам. Дорожки для неторопливой ходьбы. Чуть поодаль, за деревьями – светлый двухэтажный каменный дом в лучах солнца. Когда Вовка это представлял, ему становилось мирно. Никогда никого в этом месте не было, только солнце, пруд, деревья и дом.

Однажды кое-что изменилось. Вовка закрыл глаза и, как всегда, увидел солнечный свет. А рядом пруд с темной водой. Захотелось пройтись, насладиться покоем, подумать. Сквозь листву привычно виднелся дом. Он почти ощутил прохладу в тени деревьев и собирался присесть на пустую скамейку. Его взгляд неторопливо прошелся по листве.

И тут он увидел, как что-то белое мелькнуло между листьев. Вовка вгляделся. За деревом, сквозь ветви отчетливо просматривалась человеческая фигура. Она была в белых одеждах, напоминавших скафандр. В таких работают космонавты на орбите. Вовка ощутил испуг и попытался проснуться. Он осознавал, что видит сон, но прервать его не смог. Что-то удерживало его внимание в этом месте, отдаваясь ломотой в груди. Вовка помнил из книг: долго задерживать внимание на одном объекте в сновидении нельзя, опасно. Он перевел взгляд с человека на, непонятно как возникшую, гипсовую статую посреди пруда. Удивившись на секунду, он вернул взгляд. Человек оставался на месте, его рука шевельнулась. Вовка решил подойти поближе. Сформулировав эту мысль, он осознал, что уже стоит рядом с фигурой и отшатнулся.

«Вы кто?» – спросил Вовка, насторожившись, и услышал в ответ:

«Мы сейчас уйдем и не будем вас беспокоить.»

«Кто это мы?» - Вовка был убежден, что шататься по его снам может только он.

«Мы – это мы, - упрямо ответил незнакомец. – Я и мой соратник. Мы путешественники.»

«Что, путешествуете по чужим снам? – тут Вовка убедил себя, что это обыкновенный сон и успокоился. Оглянувшись, он никого больше не увидел. – А где же ваш… соратник?»

Незнакомец сделал незначительный жест ладонью.

«Она сейчас занята. Одолжит у вас немного энергии сновидения, и мы исчезнем.»

«Что?! – Вовка заволновался. – Убить меня хотите?»

«Нет, нет, что вы! - успокаивающим тоном ответил человек. – Это вам не повредит. Мы вообще никому не вредим, когда путешествуем. Видите ли, - он слегка развел руками. – Мы попали в неприятную ситуацию. Некоторые существа не любят, когда в их мир проникает постороннее сознание. Пришлось ретироваться в срочном порядке. Для того, чтобы вернуться, нам потребовалось немного энергии.»

«А меня вы решили не спрашивать, да? – Вовка был уже не так уверен в том, что это сон. – Вот так взять мою энергию и убежать? Это не очень красиво, не находите?»

Человек в нерешительности повернулся и посмотрел в сторону, видимо, ожидая свою спутницу с добычей.

«Видите ли, - сказал он. – Я понимаю, как это выглядит со стороны. Но и мы тоже просим нас понять, у нас выбора нет. Если у нас не получится добыть энергию, мы не сможем вернуться домой, в свой мир. Временнόе окно уже почти закрылось, а Жужжалка ориентир дает только короткое время.»

«Жужжалка?!» - Вовка почувствовал мелкое покалывание в пальцах.

«Маяк, - кивнул незнакомец. – Информационный источник. Он в вашем мире находится. Его установили наши соратники для помощи таким, как мы, путешественникам. Набор кодированных знаков, указывающих направление в энергетической вселенной.»

«Жалко Машки нет со мной, - подумал Вовка и спросил: - Вы человек?»

«Э-э-э… не совсем, - ответил незнакомец. Он улыбнулся. – То, что вы видите – это все образы из сферы известного в вашем мире. На самом деле мы выглядим не так.»

«А как?»

Незнакомец покачал головой. Постояв молча, он все-таки решил ответить.

«Мы энергетические сознания. Тéла в вашем понимании у нас нет. Слишком непрактично, да и… – незнакомец замер на секунду, потом произнес: – Простите, я вынужден прервать наш диалог. Мне пора, меня уже ждут на границе миров. К сожалению, я не могу пригласить вас посетить мой мир. Это не в моих силах», - незнакомец в скафандре исчез.

Вовка рассеянно постоял некоторое время на дорожке возле пруда, потом огляделся вокруг и понял, что осознает здесь все так же четко и ясно, как если бы он не спал.

«И что? – подумал он. – Как я теперь вернусь? Надо же мне проснуться, наверное. Только как?»

Он прошелся по дорожке вдоль пруда, посидел на скамейке, поразглядывал дом, видневшийся за листвой, и затем решил, что не будет делать ничего. Пусть само собой все вернется. Когда-нибудь он же выспится! Вовка стал вспоминать путешественника. Надо же, оказывается можно по чужим снам болтаться, вот так штука! Тут он забеспокоился. Они же у него энергию забрали! А вдруг он проснуться не сможет? Энергии не хватит и все, прощай реальный мир. Несмотря на все, что случилось, Вовка никак не мог заставить себя воспринять произошедшее с ним как реальность. Его останавливала убежденность в том, что он спит, и надо только подождать, немножко подождать и проснуться у себя в постели.

Собственно говоря, так и случилось. Он дернулся, пруд исчез, Вовка открыл глаза и увидел над собой Машку. Она трясла его за плечи и говорила:

- Вовка! Вовка, просыпайся! Просыпайся. Я такой сон видела!

Вовка понял, что проснулся и внимательно посмотрел на жену. У Машки был ошарашенный вид. Глаза были широко открыты, а под левым глазом сиял свежий отчетливый фингал. Он сел в кровати, всматриваясь в Машкино лицо.

- Что случилось? – спросил Вовка.

- Я сон видела, как мерзкая тетка что-то у тебя забирала! Ты себе представить не можешь, как мне было страшно! Я с ней подралась во сне.

Вовка повернулся, протянул руку, взял с тумбочки маленькое круглое Машкино зеркальце и подставил ей под лицо:

- Это был не сон.

Машка взяла зеркало обеими руками, посмотрелась в него, и глаза у нее начали еще больше округляться. Её лицо побледнело, отчего синяк стал ярче.

- Как… – она убрала зеркало и испуганно уставилась на Вовку. – Как это… может быть? – она снова посмотрелась в зеркало и потрогала пальцами синяк. – Больно! Синяк настоящий!

Машка отложила зеркало и спросила шепотом:

- Вова, что это?

Вовка взял Машку за руки, притянул к себе, обнял и сказал:

- Я тебе сейчас все расскажу.

И он рассказал, продолжая обнимать жену, про существо в скафандре и его спутницу. Про ситуацию, в которой они оказались и Вовкину энергию, им понадобившуюся, чтобы вернуться в свой мир.

- Эта его спутница, как раз мою энергию и крала, пока я там с ним беседы разводил.

У Машки все еще был взлохмаченный вид.

- Вот же сучка! – Машка, привстав, посмотрела на Вовку. – А я увидела во сне тебя спящего, гляжу – какое-то пятно света к тебе прилепилось. И оно становилось все ярче и ярче! Как будто что-то у тебя забирало. А потом я разглядела эту бабу, ну и бросилась на нее. А она как даст мне в глаз! Сволота. – Машка помолчала. – Я думала – это сон.

Они помолчали. Вовка продолжал гладить Машкины волосы и иногда целовал ее в щеку.

- Выходит, ты подралась с энергетическим существом, Машка. Надо было ее лопатой огреть. Мне тот интеллигентный паразит говорил, что они никому не вредят.

Машка вздохнула.

- Следующий раз с собой возьму. Я их там всех прихлопну. Путешественники!

Она посмотрела в зеркало.

Тональником замажу – не видно будет, – она снова потрогала синяк.

- Следующий раз мы вдвоем будем. – Вовка показал кому-то кулак.

- Ты как себя чувствуешь? – спросила Машка. – Ничего не болит?

Вовка пожал плечами. Нет, он не чувствовал никакой разницы в состоянии и был, как всегда, бодр. Он потянулся.

- Пойдем. Посмотрим, что день грядущий, как говорится… - Вовка сел, опустив ноги в тапочки.

- Давай еще поваляемся! – зевнув, лениво сказала Машка.

- Я бы с радостью, но у нас куча дел. Надо закрыть эту богадельню. Маяк для бродячих расхитителей энергетической собственности. Чтобы не шлялись по чужим снам. Еще дерутся! – Вовка натягивал шорты. – Я пошел кофе сварю.

***

На кухне Никитины занимались разными делами. Вовка притащил ноутбук и теперь рылся в интернете на предмет нахождения там сведений о жужжалке. Рядом стояла кружка с кофе, к которой он время от времени прикладывался, не отрывая взгляда от экрана. Машка с сосредоточенным видом накладывала слой тонального крема на синяк, заглядывая в зеркало, стоящее перед ней на столе.

- Нашел что-нибудь? – спросила Машка, не прерывая косметического процесса.

Вовка вздохнул, взял кружку с кофе:

- Информации уйма и вся ненужная. Даже онлайн-жужжалка есть, представляешь? – глотнув, он поставил кружку. – Строго говоря, кое-что полезное имеется, но точное место установить будет сложно. Псковскую область называют, например. Окрестности деревни какой-то. И это – всё.

- А как мы ее найдем? – Машка закончила камуфляж и складывала шанцевый инструмент обратно в косметичку. От синяка не осталось и следа.

Вовка задумчиво смотрел в окно, вертя в пальцах десертную ложку.

- Ты Славку Миловидова помнишь? Из Питера. В прошлом году к нам в отдел приезжал насчет поставок. Он сейчас аспирантом в СПГУ.

Машка повернулась и кивнула:

- Помню. Женился в прошлом месяце, Ленка из производственного рассказывала. А что?

- Можно, конечно, к нему запереться в гости. Он нас приглашал и неоднократно. – Вовка развернулся к Машке. – Может, устроим себе путешествие тоже? Поедем своим ходом, у тебя как раз отпуск! – Вовка улыбнулся. – Найдем эту жужжалку, разнесем там все в клочья, а, как думаешь?

Машка, покачав головой, тоже с улыбкой сказала:

- Не получится. В.Миловидов только женился, у него сейчас медовый месяц. Отрывать людей от мёда – грех.

Вовка хмыкнул.

- Ну, может, мы и не будем. Если хорошо подумать, то жужжалку надо искать совершенно другим способом. Разумным. Вот скажи, Машка, стала бы ты прилагать кучу усилий, чтобы установить в нашем мире такую важную вещь как маяк, зная, что каждый бездельник из этого мира будет стараться ее найти?

- Например, такие блиноспасы, как мы? – Машка засмеялась.

- Ладно – мы! Мы знаем, что это и для чего. А они-то думают, что это радиостанция Судного дня. Нет! Тут надо по-другому действовать. Спросим у того, кто это точно знает.

- Кто же это может знать? Да еще точно. У тебя связи в правительстве? – Машка хрумкала орехом, потом остановилась и посмотрела на Вовку.

Вовка хмуро сказал:

- Спросим у той чокнутой семейки, которая нас побила. Они должны знать.

- Я лопату с собой возьму, - Машка приняла решительный вид.

Вовка вздохнул.

- Нет, Маха, извини. Ты со мной не пойдешь. Я не стану снова подвергать тебя опасности. И потом, надо с ними поговорить, а не поколотить их. Хотя, я понимаю, такой соблазн…

- И что, так и будем терпеть этот проходной двор у тебя в голове?

Вовка нахмурился и сказал:

- Я сам лопату возьму. Пойдем, прогуляемся.

***

Спокойный семейный вечер ознаменовался диким разгулом по-никитински: Вовка и Машка сидели у экрана телевизора, в руках у них были джойстики. На экране два пластилиновых человечка выкидывали друг друга с арены, похожей на боксерский ринг.

На придиванном столе стояли два бокала – с коньяком и с красным вином. Машка с хохотом прыгала на диване, нажимая на кнопки джойстика, пытаясь перебросить Вовкиного персонажа через канаты. Вовка активно сопротивлялся.

Минут через пять, благодаря настойчивым Машкиным манипуляциям, Вовка в телевизоре был повержен, и теперь беспомощно лежал на полу возле канатов, наблюдая, как персонаж – Машка с победным видом скачет по рингу с поднятыми руками. На экране раздались победные фанфары, посыпались звезды и возникла надпись: Игра закончена!

Машка, смеясь села возле мужа и взяла бокал с вином. Они поцеловались.

- Поехали завтра в лес? – сказала Машка. Она подняла бокал и смотрела на Вовку сквозь него. – Уже, наверное, грибы пошли, - продолжила она мечтательным тоном. – Хочешь лисичек? Жареных, с картошечкой, ммм!

- Хочу, конечно, - ответил Вовка и зевнул. – А ты спать не хочешь разве? У тебя совсем не сонный вид, почему-то.

- Я настраиваюсь. Мне еще сегодня всю ночь переговоры вести. – ответила Машка бодро.

Вовка стал серьезным:

- Нет, Маша, прошу тебя! Это все было шуткой, пока не случилось это, - он показал на Машкин синяк. – Еще не известно, найду ли я его. Их. Или его, все равно. Не знаю даже, смогу ли я сам туда попасть. Это же не в лавку сходить.

- Одного я тебя не отпущу! – твердо сказала Машка. – И вообще, если мы туда попадем, я хочу кое-что выяснить. Спросить хочу у кого-нибудь, куда они мотаются там все время, а? Интересно же. Тебе разве не интересно? Мы с тобой не говорили, но ты, наверняка думал на эту тему, ведь это же удивительно! Мы путешествуем по сну. Выходит, реально можно во сне перемещаться? Мне как раз надо к сестре в Ростов.

Вовка пожал плечами. Честно говоря, его с самого утра больше занимала мысль, что какое-то пятно свинячье ударило его жену, его родную Машку, вот что не давало ему покоя. Хоть он и не показывал этого, но именно об этом он думал, а не о сонных путешествиях.

Вовка снова пожал плечами:

- Не знаю. Если появится этот Миклухо-Маклай – спросим. Давай чаю попьем, а?

***

Лежа в постели с закрытыми глазами, Вовка обнимал жену и пытался представить свой залитый солнцем ласковый скверик, с домом и скамейками. Он в воображении осматривал пруд, пытаясь найти ту самую гипсовую статую, стоявшую посреди пруда прошлый раз. В этот раз ее не оказалось.

Вовка представил неторопливую прогулку и поглядел на дом позади деревьев. Ему показалось, что тот стал ближе к пруду. Еще он думал о лежащей рядом Машке, улыбаясь в мыслях. Укладываясь спать, она обняла Вовку, уткнулась головой ему в плечо и пробормотала: «Спи, я скоро приду.» Вовка хрюкнул от смеха и спросил: «Как ты вообще там оказалась?» Машка пробурчала что-то неразборчивое. Она уже мерно сопела Вовке в шею, слегка касаясь губами. Вовка улыбался и рассматривал деревья в скверике, как его внимание привлек какой-то темный клочок, похожий на лист. Он летел сверху, наверное, с дерева, откуда же еще, и раскачивался. Вовка проследил за ним взглядом, пока тот не скрылся в таких же листьях на дорожке. Тут он заметил в том же месте еще один лист. Он также, раскачивался, но в его падении было что-то странное. Вовка вгляделся повнимательней. Он понял, странное было не в том, что лист падал на дорожку, а в том, как он это делал. Он двигался в точности, как первый. Он не был листом, который опускается очень похоже на предыдущий. Нет. Он именно, как предыдущий лист летел вниз. В тех же местах раскачивался и по той же траектории, повторяя все движения за первым листом идеально точно. По сути, он и был тем же листом, падавшим второй раз.

У Вовки возникло странное ощущение разрыва восприятия. Когда происходит сбой в настройках и изображение мигает.

Вовка потряс головой. Осмотревшись, он не увидел ничего лишнего. Все оставалось на своих местах, дом, пруд. И все же Вовка беспокоился. Было чувство, что кто-то незаметно за ним наблюдает. Возможно, даже подсматривает. И где, в конце концов, Машка? Может, ей, слава богу, не удалось сюда забраться? Это было бы неплохо. Но все равно что-то не так. Как ни рассуждай, а он чувствовал, рядом - посторонний. Вовка прохаживался у пруда, незаметно поглядывая по сторонам. И тут он увидел. Мелькнул яркий отблеск из-за скамейки и пропал, что-то большое опустилось за деревянную спинку. Вовка остановился. Он увидел темный массивный силуэт, безуспешно пытающийся укрыться на траве у дорожки. Вовке стало не по себе. Он осторожно и медленно заглянул за скамью, пытаясь понять с чем имеет дело.

Поняв, что укрыться не удалось, из-за садовой скамьи медленно выбралось большое животное с блестящей на солнце темно-коричневой шерстью – опасный лесной кабан, великолепный экземпляр, с огромными клыками и умным человеческим взглядом. Он вышел на дорожку и, глядя на Вовку, издал устрашающий низкий рык. Вовка застыл на месте, не в силах пошевелиться. Он видел перед собой кабана и физическое ощущение опасности сковало его. Со стороны все напоминало застывший кадр из фильма про дикого животного, забредшего в ухоженный сад. И то, что произошло дальше, Вовка воспринимал, как сторонний наблюдатель, не способный повлиять на происходящее. А произошло следующее. Не успел он до конца осознать всю картину, как в ту же секунду, откуда-то слева, словно свирепая фурия, карающая грешников, вылетела Машка с широко раскрытыми глазами, с лопатой в поднятых руках, и со всего размаха яростно саданула по кабану садовым инструментом, попав точно в его розовый кабаний пятак!

Удар получился смачный. Звенящий и громкий. Кабан издал звук, похожий наполовину на визг, наполовину – на стон, отскочил метра на два, постоял, качаясь, как пьяный, и рухнул на бок. Его глаза закрылись.

У Вовки отвисла челюсть. Он с ошалевшим видом уставился на Машку, не понимая откуда она взялась, и силился сообразить, как ей удалось так ловко с одного удара уложить огроменного дикого кабана.

- Ты где лопату взяла?! – изумленным голосом, наконец, спросил он первое, что пришло в голову.

Машка диким взглядом посмотрела на Вовку, на лопату, на лежащего без движения кабана и снова подняла взгляд на мужа.

- Не знаю, - растерянно ответила Машка. Лопата выпала у нее из рук. – Здесь нашла. Вон за тем деревом. – Она показала рукой. – Я там пряталась.

Они оба посмотрели на лежащее животное.

- Вовка, - сказала Машка приглушенно. – Как думаешь, он уже того?

Вовка сделал шаг к кабану.

- Не знаю. Не шевелится. Мне кажется, мы его грохнули. – Он дотронулся носком ботинка до кабаньего копыта. – На всякий случай давай лучше отойдем, а то мало ли что, вдруг очнется.

Как только они двинулись, кабан вспыхнул. Вместо кабаньей туши образовалось большое слепящее световое пятно. Оно набрало интенсивности и стало медленно исчезать. Вместе с пятном пропал и кабан. Рядом с Никитиными теперь стоял человек в белом скафандре.

- Аааа! Старый знакомый! – воскликнул Вовка, инстинктивно задвигая Машку себе за спину. – Напугать нас решили? А как же ваше утверждение, что вы никому не вредите?

Энергетическое существо стало окончательно непрозрачным и сказало:

- Мы не собирались вредить. Ни вам, ни кому-либо еще. Теперь я надеюсь, что наши пути более не пересекутся.

- А кабан – это что было? Прощальный подарок? От таких подарков, знаете ли, нервы крепче не становятся. – Вовка не собирался снижать напор.

Существо в виде человека покивало головой.

- Да, да. Я говорил соратникам, что у нас неправильный подход.

Вовка останавливающим жестом поднял руку.

- Хватит. – Он поморщился. – Я это от вас в прошлый раз слышал. Теперь вы меня послушайте, у меня к вам претензии. Спутница ваша, кто она вам, моей жене нанесла побои в ночь с 12-го на 13-ое. Так вот, я рассчитывал сам с вами поквитаться, но поскольку вы уже только что получили, буквально, в пятак, я снимаю свои претензии. Кстати, вам больно было?

Белый скафандр сказал:

- Пока у меня было тело этого вот существа, после вашего… э-э-э… так сказать, приветствия, мне было больно.

- Хорошо, - сказал Вовка. Он повернулся к Машке. Машка удовлетворенно кивнула.

- Ну что ж, - завершающим тоном произнес Вовка, - Тогда советую вам больше с нами не ссориться. И хватит шляться по моим снам! Кстати, как вы это делаете?

Скафандр не ответил. Он просто исчез без единого звука. Растворился в воздухе, как будто его и не было. Вовка с Машкой постояли, посмотрели на пустое место, и Вовка сказал:

- Хам трамвайный. Хоть бы попрощался. – Он посмотрел на Машку. - Ну что, здесь поболтаемся? Или вернемся домой спать?

Машка мотнула головой:

- Ты уже дома. Спишь и видишь сон. И меня видишь тоже в своем сне. Так что, проснуться надо только тебе, Вовка.

Машка сидела на скамейке возле темного пруда, в паре метров от Вовки в расслабленной позе. Не отводя смеющегося взгляда, она произнесла:

- Нет никакой жужжалки, Вовка, это все сон. – Она слегка приподняла голову, продолжая улыбаться.

Потом, придвинувшись к Вовке, Машка приблизила лицо и почти в упор произнесла:

- И с тобой мы вместе не живем и никогда не жили, тебе все это приснилось!

***

Вовка вздрогнул всем телом. Он открыл глаза и увидел потолок своей квартиры. Сердце колотилось на грани боли. Он заставил себя повернуться и посмотрел.

В кровати никого не было.

Самые ужасные опасения превращались в реальность.

Он рывком приподнялся в постели и не увидел Машки. Вовка посмотрел за край кровати. На коврике стояли только Вовкины тапки! Ни футболки Машкиной, ни шортов! В мозгах нарастал гул, виски начало ломить. Вовка положил ладонь на холодную простыню и сжал ее так, что побелели костяшки пальцев.

- О, ты проснулся! – прозвучал радостный Машкин голос. – Кофе готов. – Машка вошла в спальню. В футболке, шортах и, конечно, тапочках. Умытая и свежая. Увидев Вовку в прединфарктном виде, с широко раскрытыми глазами, распущенным ртом, хватавшим воздух, Машка подбежала к кровати, приложила ладонь к его щеке и испуганно пролепетала:

- Вовка! Что случилось?

Вовка притянул Машку к груди и прижал, словно хотел убедиться, что она настоящая.

Из комнаты доносились мерные дребезжащие звуки жужжалки…

Крошка Ро

Под звуки тягучей босса новы пожилой бразильский джентльмен что-то доверительно и сдержанно рассказывал микрофону, изредка потрясывая гриф гитары, что, видимо, должно было означать всплеск страстей в песне. Многотысячный Токийский зал был забит под завязку, воспитанная японская публика молча уважительно слушала сочетание неторопливых звуков гитары и слегка заунывного пения. Крошка Ро посмотрел на телевизионный экран. Все это напомнило ему титры бесконечного, как сама босса нова, бразильского сериала. В конце каждой песни, органично перетекающей в следующую, зал коротко взрывался аплодисментами, словно боясь помешать сидящему на сцене говорить в микрофон. Мирового хита «Девушка из Ипанемы» Крошка Ро так и не дождался, заснул и проспал до шести часов утра следующего дня.

Проснувшись, он посмотрел в окно. Убедившись в том, что еще темно, он стал собираться. Гостиница, где Крошка Ро остановился на ночлег, ничем особенным не выделялась, - чистая постель, оборудованная всем необходимым ванная комната, вот все, что надо было проезжающему для восстановления сил. Город, в который он стремился попасть, уже маячил на горизонте, но Крошка Ро не стал к нему приближаться в ночь, а специально остановился в придорожной гостинице выспаться и подумать. А подумать было над чем.

Если бы этот кретин Кор с его короткой памятью и склонностью к выпивке, сделал все правильно, Крошка Ро сейчас спокойно возвращался бы к себе на полуостров, а не думал о том, как исправить ситуацию под псевдонимом Максим. И дело само не стоило выеденного яйца. Не далее, как в марте проректор Куликов опубликовал статью, в которой рассказывал, что правительство получило секретные антигравитационные технологии от неких инопланетных сил и теперь собирается смастерить новое оружие. С точки зрения простого земного обывателя эта статья была ни чем иным, как очередной выдумкой человека, жаждущего внимания. Мало ли сумасшедших, занимающихся словоблудием. Но руководство Крошки Ро рассудило, что ребята из научного подразделения, кто предоставил такие технологии, не имели права так поступать, нарушили закон и пр., а уж писать об этом тому земному проректору и вовсе не стоило. Послали Кора из девятого, еще на стадии подготовки статьи к публикации, с заданием публикацию к чертовой матери зарубить, а собаку-проректора этого неугомонного умертвить. Но Кор по обыкновению перепутал дату публикации, и ушел в запой. Теперь приходилось разбираться Крошке Ро. По началу он хотел послать прокламацию ребятам, предоставившим технологии, далеко превосходившие понимание недоразвитых землян. Дескать, зачем? Вам не нравится уничтожение земными жителями друг друга? Динамика не та? Ваше это дело, мол? Но потом, подумав, он решил, что прокламация – это слишком, не настолько проступок был вопиющим, и он решил просто взорвать город, в котором жил проректор.

Крошка Ро, он же Максим, переложил все свое барахло с гостиничной тумбочки в сумку, аннигилятор для удобства сунул в карман, вздохнул, встал и спустился к симпатичной девушке за гостиничной стойкой, чтобы по заведенной здесь традиции, оставить ей немного денег.

Девушка улыбнулась Максиму, посчитала и назвала сумму. Максим выложил на стойку пару банкнот, одну из которых сквозняк из открытого окна сдул на пол к ногам девушки-администратора. Она посмотрела вниз, охнула и, слегка оступившись, встала точно на купюру. Приподняв ногу, девушка наклонилась для того, чтобы отделить приставшую к подошве, банкноту. Крошка Ро решил ускорить процесс расчета за гостиницу. Он обошел стойку, подошел к девушке, достал из сумки плазменный перочинный ножик, нагнувшись, взял девушку за лодыжку, отрезал ногу пониже колена и, стараясь не испачкаться, отлепил купюру от подошвы. Еще он подумал, что надо бы ответить старику Кромпу на его выпад в сторону гравитационных аномалий в быту. На взгляд Крошки Ро, аргументы профессора не выдерживали никакой критики, но оказать внимание старику стоило, тем более что дискуссия давняя, уважаемая, и к тому же невежливо было бы уже тянуть с этим.

Выйдя из гостиницы, Крошка Ро подошел к машине, закурил и подумал, что надо бы побыстрее завершить работу, да отправляться к себе, где так уютно и хорошо.

- Доброе утро! – раздался голос.

Максим обернулся. Гостиничная буфетчица спешила на работу. Она зашла в дверь, и Крошка Ро услышал звук, который частенько издают земные жители. Крик, да. Так, кажется, Крошка Ро знал это. Он повернулся и посмотрел. Вообще, он чувствовал себя не очень уютно в оболочке, изображавшей земного жителя. Тесновата она была. Как-то… натирала при повороте, что ли. Но работа – есть работа. Ничего, ладно, сделаю дело и… Надо сказать, кстати, пусть доработают.

Он выкинул окурок, сел в машину и тронулся в сторону города.

В городе Максим отыскал молочный институт. Подъехав ко входу, он увидел, что к двери ведет крыльцо со ступеньками. Он вылез из машины и закурил. Начался дождь. Максим знал, что оболочка у него водонепроницаемая и даже водоотталкивающая, он попадал под дождь и раньше, поэтому не волновался. Покурив, он зашел в здание, где выяснил, что проректором института является именно Куликов, и что он, по словам словоохотливой девчонки, сейчас у себя в нужнике на третьем этаже, там есть табличка. Поднявшись на третий этаж, Максим нашел табличку с надписью - проректор, и вошел. Проректором оказался маленький пухленький старичок с аккуратной бородкой и в очках. Он внимательно изучал написанное на листе бумаги, когда Максим зашел в кабинет. Повернувшись, проректор Куликов посмотрел на Максима поверх очков и спросил:

- Вы ко мне? – голос у него был высоким и скрипучим.

Максим закрыл дверь.

- Вы проректор Куликов? – спросил Максим. Дождавшись кивка, он сказал:

- Я представитель.

- Представитель? – проректор продолжал смотреть на Максима. В глазах у него было непонимание. Потом он воскликнул:

- А, вам, наверное, в хозчасть. Это дальше, по коридору. Давайте я вам покажу. – он двинулся.

Максим сказал:

- Могу я вашу статью посмотреть?

- Статью? – проректор Куликов замер.

Максим спросил:

- Почему вы усложняете свои коммуникационные символы повторениями?

- А? – произнес проректор, глупо улыбаясь.

- Статья, да. Та, что вы написали об антигравитационных технологиях. Могу я ее прочесть?

- Статья? – удивился Куликов – Так ее у меня нет. Она в редакции осталась. А вы интересуетесь? Вы кто, молодой человек?

- Я представитель, - повторил Максим, доставая аннигилятор. Он оказался мокрым от дождя. – Редакция находится в этом городе?

- Да, - сказал проректор. – Простите, я не понимаю, вы задаете эти вопросы, вы представитель чего, кого? Зачем вам моя статья? Вы можете ее прочитать в журнале Занимательная фантастика, пятый номер, в киоске продается.

Крошка Ро что-то покрутил в аннигиляторе, положил его в ящик тумбочки и вытолкал проректора за дверь.

- Поедете со мной. – сказал он, ведя старичка за руку. Маленький и пухлый, Куликов семенил рядом с Максимом, подняв плечо, за которое его держали.

- Куда вы меня тащите? – заголосил старик. – У меня масса дел, я не могу вот так взять и уйти!

Максим, не ослабляя хватки, сказал:

- За город. Там безопасно.

Выйдя на улицу, Крошка Ро, он же Максим, затолкал, близкого к панике, проректора в машину, и с максимально дозволенной скоростью поехал вон из города. Крошка Ро крутил руль и думал: «Ну хорошо, аннигилирую я этот город, но проблемы это не решит. Технология все равно останется. Почему сразу планету не убрать? Как вернусь, задам вопрос, согласно процедуре. Авторегистратор, конечно, по степени важности вопрос на первое место не поставит, но в первой сотне буду».

Максим выехал на загородную дорогу и остановился. Все время, пока они ехали, старик проректор молча сидел на переднем кресле и смотрел в окно. Повернув голову к Максиму, он сказал тихим и уже спокойным голосом:

- Вы так и не ответили на мой вопрос.

Максим сказал, не поворачивая головы:

- Я представитель сил, которые предоставили вам антигравитационные технологии. – Он открыл дверь и вышел из машины.

Посмотрев на часы, Максим хмуро поднял глаза и посмотрел в сторону города. Судя по времени, аннигилятор должен был уже сработать. «К’заар!» – выругался мысленно Крошка Ро. Он снова посмотрел на часы. Хлопнула дверь, проректор подошел к Максиму и спросил:

- Что вы собираетесь делать?

Максим достал из кармана брюк горелку с температурой пламени, как у средней звезды и, направив ее на проректора, включил. Старичок, обратившись огненным шаром, исчез почти мгновенно. Максим, задумчиво проследив за падающим на землю, пеплом, подумал: «Они же мне говорили, что аннигилятор будет работать и в дождь, и в зной! - Максим начинал понимать почему Кор ушел в запой. Не выключая горелку, он прикурил. – Ладно. Проблема все равно осталась бы».

Через два земных дня Крошка Ро шел на встречу со связным в городской сквер, где он сам назначил встречу. Был уже вечер, теплый осенний ветерок ласково касался чувствительной оболочки, обдувая ее ядовитыми соединениями кислорода, азота, углекислого газа и прочих химических элементов. В кармане его куртки лежал отчет о ликвидации проректора, жалоба на поломку аннигилятора, просьба о доработке оболочки, рекомендации о корректировке планов по уничтожению антигравитационных технологий. Конечно, он достойно выполнит любое задание, но в таких крайне агрессивных условиях, в которых находился Крошка Ро, не лишним было бы безупречное сопровождение, без поломок и бессмысленных заданий.

Его размышления прервали две местные формы жизни.

- Закурить есть?! – громче, чем требовалось, спросил молодой парень, выйдя из-за дерева, растущего в скверике.

В голосе вопрошающего Максим успел отметить содержание агрессии, раздражения, злобы, превосходства, вседозволенности, презрения в вопросе, но никакого желания курить, прекрасно работающий аналитический аппарат оболочки в сочетании с мозгами самого Крошки Ро, не обнаружил. Максим замедлил шаг и хотел уже проигнорировать вопрос землянина, но тут второй молодой человек, появившийся из-за другого дерева, не задавая никаких вопросов, размахнувшись, засветил изо всей силы кулаком Максиму в глаз. К подобным инцидентам на этой планете Крошка Ро, конечно, был готов, но… так получилось. Автоматическая реакция оболочки не сработала. Так получилось, что он повалился на землю, припав верхней частью оболочки к дереву. При этом лицо сдвинулось, глаз уплыл вниз, складки образовались от носа до уха, в общем, как Крошка Ро и говорил, оболочка требовала доработки. Местные, увидев, что они сотворили с человеком, мирно гулявшим в сквере, испугались и убежали. Секунд пять Максим посидел около дерева, проверяя функции оболочки, потом не торопясь встал, поправил лицо, отряхнулся от листьев и сосновых иголок, и направился к скамейке, где должна была состояться встреча.

Сев на скамейку, Максим закурил и стал ждать связного. Кого же руководство к нему пришлет? Знал Крошка Ро одного перспективного молодого стажера, без опыта оперативной работы, конечно, но с чего-то начинать надо. Он сам был молодым. Еще до дискуссии с Кромпом шлялся по мелким поручениям в разные системы, набирался опыта. Он поправил глаз, снова съехавший по лицу, образовывая складки, повернул голову и посмотрел вдоль аллеи, по сторонам которой были расставлены лавочки и скамейки. К нему приближался связной. На нем была оболочка молодой темноволосой двадцатипятилетней женщины с бюстом третьего размера, тонкой талией и округлой задницей. Одели оболочку в майку, кожаную куртку, юбку чуть выше колен, на ногах были туфли на каблуках. «Чувство меры у руководства сбилось, - подумал Крошка Ро. – Или он сам такую оболочку выбрал?» Разумеется, он узнал связного сразу по опознавательным сигналам оболочки, отдававшим негромким звоном у Крошки Ро в мозгах. Женщина села на скамейку рядом с Максимом, закинула ногу на ногу и спросила:

- Закурить есть?

Оболочка Максима, произведя автоматическую корректировку реакций после инцидента, отреагировала на сочетание слов и выбросила руку, сжатую в кулак, по направлению к лицу связного. С громким звуком кулак вмял нос оболочки связного внутрь, изуродовав женское лицо до неузнаваемости.

- Давай перейдем на внутреннюю связь, - сказал связной. – Мое имя Снорфл. Но все зовут меня Заппи-Зап. – Он скосил глаза оболочки к носу, отчего тот стал выпрямляться до тех пор, пока не принял прежнюю форму.

«Наверное, оболочка нового образца», - подумал Максим, отметив идеально восстановившийся нос. Он протянул связному сигарету.

- У тебя есть что-нибудь для меня? – закуривая, спросил Заппи-Зап по внутренней связи.

Крошка Ро залез в карман и передал связному информационный кубик размером со спичечную головку.

- Отчет о ликвидации проректора и еще кое-что, - сказал он, решив не посвящать связного в его дела. – Ну а ты? Ты мне что скажешь?

- Тебя отзывают, Ро, - связной сделал паузу. – Руководство решает, что делать с этой помоечной планеткой. Если ты в отчете укажешь на бесперспективность дальнейшей работы, сюда пришлют бригаду аннигиляторов из Бюро планетарной гигиены. После нашего возвращения, конечно.

Они замолчали. Пора было отправляться к месту транспортировки. Командировка закончилась. Не совсем так, как рассчитывал Крошка Ро, но в общем, ситуация с планетой и правда была ясна. Перспективы не просматривалось, смысла работать в этом направлении не было, а значит в отчет он внесет дополнение, и с указанием об аннигиляции отчет будет направлен в Бюро планетарной гигиены, в обязанность которого входит эти указания исполнять без вопросов.

Они встали и неспеша, бок о бок, двинулись по аллее, заполненной играющими детьми и сидящими на скамейках старушками. Пройдя метров сто, они не заметили, что на соседней улице несущийся автомобиль не сумел справиться с управлением, и на бешеной скорости вылетел с дороги. Пролетев в сторону аллеи метров двадцать, он рухнул точно на то место, где находились Максим и его связной. Машина, упав, взорвалась.

По сообщениям газет, к сожалению, результатом аварии было две жертвы. Погибла 25-летняя женщина и ее молодой человек. Старушки рассказывали, что перед самой аварией, они неторопливо шли по аллее, наверное, мечтали о прекрасных перспективах.

Вздох

1

Целофизис проголодался, он не мог помышлять ни о чем другом, и все его сознание, каждая мышца на мощном и легком теле, были подчинены одной задаче: догнать упрямого гесперозуха, удиравшего на задних конечностях, умело балансируя хвостом. Папоротниковые заросли не мешали погоне, у целофизиса было отличное зрение, в зарослях от его больших глаз добыче не укрыться. Лапы с огромными когтями мощно отталкивались от песка и камней, настигая жертву все быстрее. Гесперозух, он же крокодиломорф, вдруг резко прыгнул в сторону, и попытался ускользнуть, скрывшись в зарослях низкорослых кустарников. Но запутать целофизиса не удалось. Его нос хищника ощущал запах еды очень близко. В момент, когда гесперозух в последней отчаянной попытке попытался сделать рывок за куст, целофизис схватил его своими острыми зубами за шею и сжал челюсти. Охота была закончена. Предстоял пир.

Насытившись, целофизис опустился на песок и закрыл глаза, так хорошо служившие ему в охоте. Не успел его крошечный мозг настроиться на угрозу, как раздался шум, в его тело впились огромные зубы, и он был раздавлен чудовищной челюстью агрессивного постозуха, поджидавшего целофизиса в засаде. Последнее, что увидел целофизис перед смертью – птерозавров, величественно и неторопливо плывущих в небе, лишь изредка двигая перепончатыми крыльями.

Резкий нарастающий звук заставил постозуха забеспокоиться. Звук шел с неба. Он поднял голову с окровавленной челюстью и посмотрел на приближающуюся черную точку, за которой тянулся огненный след. Точка становилась больше и стала клубящимся огненным шаром. Постозух замотал огромной головой и грозно зарычал, опознав в шаре угрозу. Резкий свистящий звук от приближающегося огня превратился в невозможно громкий рёв, заглушавший все вокруг. Рычание, крики, писки животных стали не слышны, когда огненный шар с огромной скоростью и невыносимым грохотом врезался как раз в то самое место, где находился постозух. Небо озарилось слепящим светом, стало жарко. Стало так жарко, что все живое было выжжено до самого горизонта, земля треснула, а трещина от удара становилась все больше и превратилась в бездну, наполняемую водой из океана.

Бесконечное сухое пространство раскололось и задвигалось, создавая континенты. Из континентов образовывались материки, на которых развивалась и благоденствовала жизнь, непрерывно меняясь, время от времени исчезая, но каждый раз возвращаясь, чтобы сформировать все более и более совершенные виды. Так шло время. Настоящее становилось прошлым и оседало слоями в землю, становясь то нефтью, то углем, оставляя новую поверхность все новым бесконечным биологическим формам жизни.

Однажды прилетел камень, большой-пребольшой, и убил всех.

2

У Роха сформировалась мысль. Он так себя назвал. Рох. Давно, еще когда он был молодым. Миллионов сто лет назад, где-то так, может немного позже. Он был тогда меньше, намного меньше, а мысли формировались быстрее, даже горы не успевали вырасти, так быстро он мыслил. Как-то раз ему показалось, что он своей поверхностью уловил движение воды, оно сопровождалось звуком рррррууууххххх! И он подумал: «А почему бы и нет? Он мог бы так себя называть.» Ему нравился этот звук: рррррууууххххх! Он отдавался радостным щекотанием поверхности огромного, почти бесконечного, тела. Через некоторое количество лет, миллиона через два, примерно, периферийные рецепторы Роха восприняли сигнал как информацию, звук рррррууууххххх трансформировался и получилось - Рох.

А еще Рох помнил, как он родился. Не сам момент рождения, конечно, это было слишком давно, но долгий полет в холодной пустой темноте у него, все-таки, остался где-то на краю памяти. И даже не память это была. Это были, скорее, накатывавшие через тысячелетия, сумрачные ощущения, сотканные из абсолютного холода, сухости и спящего сознания. Рох осознал, что это был полет, когда на пути попался круглый кусок камня, залитый водой с одной стороны, и каменистый с другой. Его полет был завершен, вместе с летящей скалой он упал в центр сухой части круглого камня, расколол ее и почувствовал, как в расходящиеся трещины бурными потоками заливается вода, такая нужная, животворящая, дающая ему жизнь и силы. Он стал расти, оставаясь лежать на каменистом дне. Над ним был океан, что расширялся и рос. Рох рос вместе с ним, занимая все больше и больше пространства на дне.

Временами у Роха внутри возникало неопределенное волнение. Со временем оно формировалось, превращалось в структуру и, наконец, в осознанную мысль. Так гравитация формирует сгустки вещества вокруг звезды из бесформенной аморфной пыли. Первый раз волнение вызвал звук – рррррууууххххх, когда что-то произошло сверху, над Рохом. Что-то мощное и почти такое же большое столкнулось с круглым камнем, на котором уже много десятков миллионов лет спокойно рос Рох. «А почему бы и нет», - почти сразу, всего через миллион лет, подумал Рох, ощутив поверхностью своего тела волнение океана. Молодой беспокойный организм Роха был доволен, ему нравилось то, что он назвал себя. Он был Рох. Да. Рох - это он. А то, что было вокруг, не было Рохом. Он не был частью камня, он был отдельно, имел название, у него были края и, он осознавал. Снова волнение охватило Роха, и это волнение было приятным. Немного поволновавшись, еще пару миллионов лет, он подумал: «А почему бы и нет?» Эта мысль Роха относилась к ощущению, обращенному за его край, туда, где был не он. Может быть есть кто-то еще, кто себя назвал, кто знает про себя, что он не Рох. Поэтому Рох и подумал: «А почему бы и нет».

Вот если бы подняться и узнать, что есть кто-то еще, не Рох. Его тело никогда не пробовало подниматься со дна, где он рос, но проводящие каналы его нервов, буквально за мгновенье, за какую-нибудь сотню лет, передали его желание периферийным рецепторам, и он начал подниматься, отрываясь от дна, увлекая с собой слои земли и камни подводных гор. Давление на место, где рос Рох, ослабилось, бесчисленное количество подземного газа высвобождалось со звуками, очень похожими на звук рррррууууххххх, и огромными бурлящими клубами начало подниматься вместе с Рохом на поверхность океана.

Со временем Роху показалось, что океан стал охватывать его тело не так плотно и уютно, и так возникло ощущение, что он добрался до края его пространства жизни. Это была поверхность океана. Рох был не такой большой, как сейчас, но когда он всплыл, океана не стало видно, до самого горизонта была только темно-серая, не очень ровная поверхность Роха. Полежав на поверхности немного, всего пару тысячелетий, Рох попытался осознать то, что находилось за краем его пространства жизни. Волнения не было. Ничего не потревожило его бесконечно спокойного, неторопливого сознания. Ни звуков, ни колебаний не доносилось до Роха.

В Рохе зародилось ощущение, много позже ставшее разочаровывающей мыслью: «Никто не мог себя назвать: Рох – это не я». Подумав так, Рох снова опустился на дно.

3

Мелкий филикомис вырыл себе нору и, шевеля мокрым маленьким носиком, поедал вкуснейшего червяка, которого он нашел по аппетитному запаху. Если бы не назойливая репеномама, намеревавшаяся пообедать уже самим филикомисом, червяк был бы съеден в один присест. А теперь приходилось нырять в нору, в тесном пространстве заканчивать трапезу, слушать не поджидают ли тебя голодные челюсти…

Жизнь снова вернулась! Правда, в другой форме и виде, скоротечна, суетлива, инстинктивна, но это была все та же жизнь, с рождением, развитием, старением и смертью. Неизменный, бесконечно повторяющийся, радостный цикл жизни.

И вот однажды появилось существо, которое могло назвать себя. Человек. Он изобрел бомбу и кофейный аппарат, жил в многоквартирных муравейниках и расползался по всей поверхности Земли.

4

Рос, конечно, и Рох. Со времени звука рррррууууххххх прошло много лет, миллионы, десятки миллионов. Рох стал огромным, теперь он занимал большую часть дна океана, целую четверть. А может быть даже больше. Это нисколько ему не мешало. Он чувствовал себя единым с круглым камнем, который давно стал ему добрым домом, комфортным местом, где Рох вырос, осознал себя, сознательно почувствовал себя частью ландшафта. И только одно ощущение не давало покоя Роху. Беспокойство, возникшее на периферии Роха, нарушало его безмятежное, природное существование. Ощущение беспокойства было, оно постепенно структурировалось и оформилось короткой мыслью: «Скучно». Да, Роху было скучно, и от этого его покой не был полноценным. Неясное, неуловимо расплывчатое, загадочное даже, беспокойство блуждало в теле Роха, и от этого Рох беспокоился. Но гениальная природа позаботилась о Рохе. Во времена нездоровых беспокойств включались механизмы саморегуляции, помогавшие телу справляться и компенсировать способность сознания к разрушительным ощущениям. Вот и сейчас, чувствительная поверхность Роха начала расправляться, увеличивать свою площадь, снижая нервные реакции, вызванные беспокойством. Походило на то, что Рох неторопливо, глубоко, задумчиво вздохнул. Вся поверхность его тела приподнялась, совсем немного, даже на километр не поднялась, а потом стала медленно опадать, где-то быстрее, а где-то очень и очень медленно. Океан отреагировал на вздох Роха волнами, красиво разбегавшимися во все стороны, набиравшими силу, высоту, скорость, энергию! За бесконечно малый промежуток времени волны докатились до сухой части круглого камня, не залитого океаном. Человек, сидя в своем многоквартирном муравейнике, увидел стену воды до самых небес, что неотвратимо надвигалась на него. Это была его последняя мысль.

Волна перелилась через сухую часть круглого камня, создавая заливы, озера и моря в низинах и впадинах, и, встретившись с волной по другую сторону круглого камня, затихла, оставляя за собой лишь девственную чистоту и первозданный порядок.

Рох скучал. Он захотел еще раз посмотреть, может появился тот, кто себя назвал? Подумав так, он сразу, через пару тысяч лет, начал подниматься. Далось это ему не легко. Хотя взрослый большой Рох делал все быстро, прошло еще время, много тысячелетий, пока весь Рох не оказался на краю своего жизненного пространства. Осознав пространство вокруг себя, Рох разочарованно подумал: «Снова никого нет». На поверхности океана у Роха, наконец, сформировалась мысль: «А почему бы и нет», - подумал он и опустился на дно. Время не имело значения.

Муки творчества

Кораблекрушение…

Какое кораблекрушение? При чем здесь кораблекрушение? Ох, утомили. В старинные времена считалось правилом хорошего тона, наверное, начинать романы приличным кораблекрушением. С девятибалльным штормом, переломанными в хлам мачтами, суетой на палубе и криками «Полундра!» Или, к примеру, дуэль. Тоже неплохое начало. Из-за бабы, а? Она: к поцелуям зовущая, вся такая воздушная, как писали классики, заламывала руки, переживала и даже в обмороки падала на мягкую кушетку и т.д. и т.п. Ну или кораблекрушение, да провалиться бы вам!

Нет, кораблекрушением в ответ на рекламацию Академии Наук о несвоевременной поставке станков с ЧПУ начинать нельзя. Шеф не подпишет. С присущей ему литературной убедительностью скажет: ну ты, Никитин, совсем, что ли? Иди переписывай. И давай без этих! Кстати, а на кой пёс Академии Наук станки с ЧПУ? Они что, на них скрепки собираются изготавливать с надписью – скрепка № 1, скрепка № 2? Мы, конечно, поставим им эти станки, но на кой?

Никитин сидел над клавиатурой, подперев щеку ладонью, и с тоской глядел на мерцающий курсор в экране компьютера. Ответ на рекламацию, который ему надлежало написать до 18-00, нагонял на него вселенскую скуку. Чего они к нему привязались? Он, что ли эти умные железяки не изготовил вовремя? А теперь сиди вот, выдумывай: на ваш входящий номер такой-то от такого-то, сообщаем… Одно только скрашивало всю эту муть – он завтра в отпуске. Ура-а-а… И пусть только попробуют побеспокоить его своими звонками! Он клюнул носом, и голова сорвалась с подпирающей ее руки. Никитин встрепенулся, раскрыл слипающиеся глаза, вздохнул: черт, перво-наперво – высплюсь. Так. Кофе, а потом надо написать, все-таки, это чертово унизительно-оправдательное письмо.

В лоб прилетела скомканная бумажка. Никитин поднял глаза. Машка, коллега по отделу претензий, симпатичная умная деваха 24 лет с большими блестящими глазами, улыбаясь, смотрела на Никитина:

- Вовка, не спи, еще час работать. Вдруг шеф зайдет.

Никитин взял скомканную бумажку, упавшую на клавиатуру, и выбросил в мусорную корзину:

- Нужны мы ему, как пингвину шуба. Телефон же есть! Когда он последний раз к нам заходил? Между прочим, ты могла бы быть и поделикатней с уставшим коллегой, а то сразу бросаться. Я уже полтора года без отпуска. Ровно столько, сколько мы с тобой знакомы. И даже ни разу не переспали. Ты пришла в отдел – я как раз из отпуска вышел. С тех пор тружусь, не покладая рук, а ты бросаться.

Машка встала, подошла к столу Никитина, посмотрела на него строгим учительским взглядом, положила ладонь на его сонную головушку, взяла кружку и пошла к подоконнику, где стоял чайник, наливать кофе, себе и Никитину. Она уже привыкла к его высказываниям и не обижалась. Находиться по восемь часов в день полтора года подряд с человеком в одном помещении – это знаете ли… Ты либо сближаешься с ним до степени молчаливого соучастия и тихого смирения, либо уходишь, третьего не дано.

- Я и так была деликатна, – сказала она, идя к чайнику. - Я хотела сперва в тебя ручкой бросить, но потом передумала. Вдруг, думаю, в глаз попаду.

- Ха-ха. Ты думаешь, я зачем очки ношу. – Никитин снял очки, протер платком и снова надел. – Исключительно в защитных целях. – Он взял из Машкиных рук кружку с кофе, сказал «спасибо» и вздохнул еще раз. Хочешь не хочешь, а надо приступать к ненавистному письму. И дело было не в том, что письмо это клятое было сложным к написанию, совсем нет, просто Никитин никак не мог заставить себя его писать, такое мерзкое тошнотворное чувство оно вызывало. Ладно, еще час и все.

Спустя сорок минут письмо было написано и отредактировано. Никитин откинулся в кресле, заложил руки за голову.

- Все! – победным тоном сказал он. – Больше ничего делать не буду. Машка! Пошли ко мне, мой отпуск отметим. Вина возьмем, кьянти, а? Или лучше коньяку? Сегодня пятница, завтра выходной, пойдем.

Не отрываясь от изучения какого-то документа, Машка сказала:

- У меня принцип, я с коллегами по работе не сплю. – Она положила лист на стол и с силой долбанула по нему штемпелем для исходящих писем.

- Ну вино то ты с коллегами пьешь. – От стука Никитин вздрогнул. - И потом, какой я тебе коллега. Можно сказать, я тебе уже почти муж. Не хватает только фактического закрепления, так сказать. Заедем, Мартеля купим и вообще, посмотришь, как я живу. Съедим чего-нибудь. – Никитин вспоминал, когда он дома прибирался в последний раз. Вроде бы не так давно. И пельмени, кажется, были…

- Да знаю я как ты живешь. – Машка оторвалась от бумаг на столе и посмотрела на Никитина. – У тебя же на лбу все написано. Как бегущая строка. Холостяк-одиночка. Дамский угодник с пустым холодильником.

Никитин опустил руки.

- Ну, это легко исправить. Холодильник, я имею ввиду. Я пойду отнесу письмо в приемную, а ты пока собирайся. – Никитин вытащил из принтера листок.

Машка глянула на Никитина:

- Только заедем по пути ко мне на пять сек. И не буду я твоего кьянти. Мы будем пить мартини с оливкой.

- Как скажете, госпожа. – Никитин вышел из кабинета. Полтора года уговоров наконец-то возымели действие. Хотя, может у нее виды на него? С другой стороны, он ей ничего не обещал. Ни разу, за все полтора года.

В машине, как только Машка в нее села, Никитин сделал то, о чем мечтал уже давно, наклонился и поцеловал ее, с чувством, не торопясь. Машка не сопротивлялась, наоборот, она ответила на поцелуй, ее губы были мягкими и податливыми. Видимо, что-то в Машкином мозгу сработало, и она сдалась, а может, время пришло, но в глубине души Никитин все-таки чувствовал легкое разочарование. Он рассчитывал на большее сопротивление. Но полтора года есть полтора года, ничего не попишешь. После полутора лет некоторые пары уже разбегаются.

Никитин жил в спальном районе с относительно чистым воздухом. Квартиру ему подарили родители на свадьбу. Через полтора года, как положено, Никитин развелся, подарок остался. Поднявшись на третий этаж, Никитин открыл дверь. В прихожей стоял робот-пылесос и неспеша поворачивался из стороны в сторону.

- Пошел вон! – сказал Никитин.

- Сам дурак, – ответил пылесос, развернулся и уполз в комнату.

Никитин не программировал этого грубияна. Он ему достался при переезде. Какой-то шутник из прошлых жильцов, видимо, посчитал это остроумным. А переделывать Никитину было лень. Зайдя в комнату, Машка, осматриваясь, подошла к книжным полкам.

- Сам собирал? – спросила она, показав на книги.

- Кое-что сам, что-то отец отдал. Вот, например, Молот ведьм случайно в книжном нашел. Стругацких у отца выпросил. – он подошел к Машке сзади, обнял ее за талию и поцеловал в шею. – Давай сначала согрешим? А потом уже… - Его руки стали подниматься по Машкиному телу и коснулись ее груди. Она повернулась, они обнялись и стали целоваться. А потом… Потом случилось то, что интересует эротоманов и подростков в пубертатном возрасте, пасущихся в тик-токе. Желание было обоюдным, и теперь они сидели в разобранной кровати с бокалами для мартини, купленными Никитиным сегодня, в которых был коктейль из мартини же, оливок на шпажке и тоника.

- Вовка, а чем ты в отпуске будешь заниматься? – Машка попивала мартини, сидя в кровати, в Никитинской чистой рубашке, с голыми ногами и полотенцем, навернутом на мокрые после душа волосы.

- Не знаю, - Никитин достал сигарету. – Наверное высплюсь сперва. Тебя буду любить. Потом полечу галактику спасать. Но это вряд ли. Сейчас более-менее спокойно стало.

- В космосе? – Машка наморщила прекрасный лоб.

- Ну да. В галактике Андромеда, слыхала? Там особенно не спрячешься, расстояния, сама понимаешь, космические. – Никитин улыбнулся.

Машка рассмеялась:

- Да, теперь я понимаю, как скучно тебе писать ответы на рекламации. Так значит ты космический патрульный? Как Питер Квилл, да? Страж солнечной системы и близлежащих галактик Вовка Никитин! Звучит. О! Я придумала! Тебе надо книгу написать. Фантастический роман. Вовка на страже вселенной! Класс! И фантазия у тебя что надо! Нет, правда, почему бы тебе романы не сочинять? – Машка допила коктейль и за ножку потрясла бокалом.

- Во-первых, в том мире я как бы геолог на астероиде, а не патрульный. – Никитин улыбался. Он взял бокалы и пошел в кухню творить коктейли.

- Машка, пойдем покурим! – проорал он из кухни.

Сразу за спиной раздался Машкин голос:

- Ну что ты кричишь? – Машка сзади обняла Никитина и щекой прижалась к его спине.

- У тебя щека горячая. У меня ожег будет на спине. – Никитин достал из холодильника мартини.

Машка отпрянула от спины Никитина, повернула его к себе лицом:

- Я знаю, что надо сделать! Роман напишу я! С тобой в главной роли, а? Я из тебя такого героя-любовника сделаю, просто любо-дорого! Никитин – бесстрашный капитан патрульного корабля, влюбляется в свою коллегу, красавицу-первого помощника. У них, как бы, роман, он от нее без ума, а она не любит его, разбивает ему сердце, а тут рептилоиды захватывают корабль, он ее спасает… - Машка с горящими глазами, выставив руку вперед, отпила мартини.

- Нууу, тебя понесло… - Никитин взял свой бокал. – Откуда у тебя рептилоиды-то взялись? – он чокнулся с Машкой и сделал глоток.

- Ну как, должны же быть рептилоиды какие-нибудь. Они будут питаться кексами, возьмут в плен красавицу Марию…

- Какую красавицу Марию? – прищурившись подозрительно спросил Никитин. Он сел на табурет и притянул к себе Машку. Она уселась ему на колени и сделала еще глоток из бокала.

- Красавицу будут звать Мария, рептилоиды захватят ее в плен с целью скрещивания…

- С целью скрещивания? – Широко открыв глаза, смеясь, спросил Никитин. – С целью скрещивания! Ха-ха-ха… – Никитин, запрокинув голову, захохотал в голос. – И что же у них в таком случае получится? Зеленый крестик? Ха-ха-ха…

- Да ну тебя! Ничего ты не понимаешь в любовных романах. – Машка, сидя на коленях, обнимала Никитина за шею. Она дернула его за ухо.

- Все! Завтра же возьмусь. Ты же мне поможешь? Подредактировать, там.

- С удовольствием почитаю твой любовный роман. – Никитин все еще улыбался. Он слегка укусил Машку за плечо, а потом поцеловал укушенное место. – А если я захочу добавить от себя что-нибудь?

- Что например? – спросила Машка.

- Ну, не знаю. Академия наук и ее потребность в станках ЧПУ, например.

- Фу! Скучища! – Машка слезла с Никитинских колен и пересела на табурет. Взяв сигарету, она сказала:

- Ты на работе отравился ядовитыми парами рекламации. Станки ЧПУ! Уйди уже с работы. – Машка прикурила сигарету и изящно затянулась, держа сигарету между указательным и средним пальцем.

Никитин посмотрел на Машку заинтересованным серьезным взглядом.

- А ты, ведь, права, Машка! Слушай, ты абсолютно права. Надо валить с этой чертовой работы! Завтра же! Сколько можно тупыми письмами оправдывать бездарность шефа?! Так ведь и с тоски подохнуть не долго. – Никитин был воодушевлен пришедшей в голову идеей. – Нет, правда, время проходит. Жизнь проходит! А галактика незащищенная стоит, рептилоиды творят, что хотят, корабли захватывают. С красавицами.

- Тупицкий тебе зарплату платит. – Машка затушила сигарету.

- Поверь мне, это ненадолго. С его способом ведения дел он вылетит в трубу очень скоро. Или лопнет от избытка самомнения. В понедельник вместе на работу идем. Я заявление напишу.

- На что жить будешь? – спокойно спросила Машка, поднимая с пола джинсы, стянутые в спешке с ее красивой задницы Никитиным ранее.

На Никитина опять навалилась тоска.

- Уходишь? – унылым тоном поинтересовался Никитин.

- Как ни странно, нет, – ответила Машка, натягивая джинсы. – Я проголодалась. Ты меня извалял всю. У тебя кофе есть?

Никитин показал пальцем на шкаф, где хранился кофе, а сам полез в холодильник. Так. Если бы не Машка, он купил бы себе пельменей посвежее на вид, да и все, но Машка подошла к вопросу по-женски, то есть усложнила простую ситуацию до невозможности. Понимая, что никто сегодня готовить не будет, она указала на острую необходимость в приобретении готового овощного салата, нескольких свинячих отбивных под сыром и помидорами, кукурузного хлеба, банки оливок, банки же горошка бюндюэль, сливочного масла, граммов двухсот буженины, чего-то еще, о чем Никитину и в голову бы не пришло думать! Доставая всю эту, как бы сказать, снедь, Никитин думал: «Женщины!» После этой глубокой всеохватной мысли он представил свою поджарую фигуру атлета и понял почему женатые часто страдают избыточным весом.

- Давай еще выпьем, – сказал Никитин. – И ты снимешь штаны, а то что-то грусть меня обуяла снова. Ты меня своими вопросами в тоску вогнала. Я только воодушевился… Не знаю я на что жить буду. Небольшой запас у меня, конечно, есть, но… - он не договорил. Честно говоря, его волновало не то, на что он жить будет, а то, чем он будет заниматься. Он, конечно, знал чем займется, но не имел понятия, что это за мир, и как в профессию придется входить, чтобы это баловством не обернулось. Это и был основной вопрос, волновавший Никитина.

Ему до тошноты надоело лакать липкое пойло под названием Мартини, и Никитин достал благополучно купленную бутылку Мартеля, с латинскими буквами V.S.O.P. на этикетке. Он сходил за коньячными бокалами и плеснул по паре сантиметров.

- Давай выпьем за перемены. – сказал Никитин, подавая бокал Машке.

- Ты с ума сошел! Меня же развезет. Хочешь, чтобы я пьяная была? – Машка взяла бокал и чокнулась с Никитиным. Вечер еще был не окончен.

Проснувшись на следующее утро, Никитин первым делом посмотрел на часы: 10-42. Рядом он увидел милое лицо Машки и подумал, что ночь прошла замечательно. Машка открыла глазки, поморгала, посмотрела на Никитина, вздохнула и снова их закрыла. Она обняла Никитина и прижалась к его руке. Никитин смотрел в потолок и размышлял. Он всю свою сознательную жизнь занимался сочинительством. Только сюжеты были унылыми. Постылыми, он бы даже сказал. Претензии на задержку оплаты работ, бесполезные письма контрагентам с просьбами о продлении сроков, обширные исковые заявления в суд – дурной перевод бумаги для убеждения бестолковых судей. Он даже острые статейки пописывал на общественно-политические темы по просьбе одного местного малотиражного горчичника. Столько времени потерял! С другой стороны, руку набил, его не пугал чистый лист. Некоторые даже говорили, что читается он легко, и советовали писать и публиковаться. Что писать? Где публиковаться? Вопросы, вопросы. Ладно, вот счастливые выходные пройдут и…

Машка со стоном глубоко вздохнула. Никитин почувствовал, как она потянулась всем телом. Приподняв голову, она посмотрела на солнечное окно, на Никитина и сонным голосом сказала:

- Ты уже проснулся? Который час? – она посмотрела на часы, висящие на стене напротив кровати. – О! Одиннадцать. Мы же никуда не торопимся?

- Нет! – беззаботным тоном сказал Никитин. – У нас куча времени. Вся жизнь впереди. – и подумал: «Как это прекрасно!» Они занялись поцелуями, затем он еще раз полюбовался Машкой и сел, опустив ноги на прикроватный коврик.

- Кофе хочу, – сказал Никитин. – Пончик, ты будешь кофе? – обратился он к Машке.

Машка повернулась, взяла подушку и долбанула Никитина по плечам.

- Как ты меня назвал? – прищурившись спросила Машка. – А ну повтори!

- Пончик! – повторил Никитин, вскочил и со смехом голый помчался в комнату. Вслед за ним полетела подушка.

Вернувшись в спальню, он помирился с Машкой поцелуем, натянул шорты, футболку и пошел варить кофе.

- Не вставай, - напоследок попросил он Машку. – Я принесу тебе кофе в постель.

Между прочим, необходимо сказать, что у Никитина был один секрет. Припрятал он его у себя в компьютере. Еще до знакомства с Машкой. Написал тогда Никитин повесть фантастическую, довольно пространную, страниц на сто семьдесят печатного текста. Грела она ему сердце, и вызывала теплые чувства. Была эта повесть о парне, его семье, о ситуации, в которую тот попал нежданно-негаданно. В фантастическую ситуацию. Причем, сюжет пришел Никитину в голову без напряжения, строки, помнится, сами ложились на лист, получилось эмоционально, но не слишком, все было аккуратненько перемешано: фантастическое, любовное, даже смешное.

И теперь он хотел, чтобы повесть эту увидели-прочитали помимо него еще и в издательствах, изумились и восхитились, назвали его писателем, сказали, что у него талант, так ему хотелось, что и говорить. Чтоб вот сразу. Конечно, он не сказал никому, даже Машке. Ну, Машка – ладно, она все равно прочитает, но она не объективна, она его любит, а вот всякие, там, редакторы-главные редакторы – это другое дело, это уже серьезно. Только вот с чего начать? Распечатать и отнести непосредственно в редакцию? Это сроки никак не сократит, порядки там у них такие. Если вообще возьмут. Но с чего-то начинать надо, и начнет он именно с этого.

Никитин не боялся негативных отзывов, без них никуда не деться. Даже насмешек он не боялся, по большому счету. По очень большому. По гамбурскому, в конце концов. Он был готов ждать и бороться за свое. Самое муторное во всем этом было, конечно, ожидание. Изо дня в день, из месяца в месяц. С непонятным результатом, скорее всего отрицательным. А может, и вообще без результата. Неужели все через это проходят?

Откроешь посмотреть страничку какого-нибудь издательства, а там все больше молодые, как он, парни и девушки, от отделов прозы до главных, и у каждого послужной список, от которого у таких Никитиных голова кругом: печатались во всех толстых литературных журналах (как?), выиграли все мыслимые конкурсы, получили кучу премий, и все отдают должное их литературным талантам. Когда всё успели, спрашивается? Они что, с пяти лет этим занимались, как Шекспир какой-нибудь? Не понятно. Или, может, у них у всех огроменный блат есть, позволяющий проникать на призовые места разнообразных конкурсов и премий. Блат. А может, сестла. Ха-ха. Не смешно. Или они гении все? Никитин каждый раз чувствовал себя ущербным в сравнении с таким сияющим звездным набором талантов.

Но ничего не поделаешь, кто-то начинает с рождения, кому-то удается понять свое предназначение чуть позже – годам к двадцати пяти, у каждого своя судьба.

Никитин захлопнул ноутбук. Завтра он составит список, и прямо с утра в понедельник пойдет по дороге разочарований, как пели в свое время певцы свободы и демократии, будь она неладна.

Через час, наполненная приятными утренними заботами, включающими совместное принятие душа, Машка, свежая, как весеннее утро, сидела в кухне с книжкой Стругацких «Миллиард лет до конца света» и рассуждала. Никитин поставил перед Машкой вторую за утро чашку кофе, достал остатки вчерашнего салата, подогрел в микроволновке отбивные и, жуя хлеб, слушал Машкины разглагольствования.

- Помнишь, когда к Малянову, - она тыкнула пальцем в страницу, – пришла, будто бы, школьная подруга его жены, Лидочка? Представляю, какого труда стоило Стругацким отказаться от сцены, где Малянов сексом с ней занимается!

- Пощему? – спросил Никитин с набитым ртом.

- Ну как же! Посмотри, они уже выпили вина, на ней нет бюстгальтера, Малянов набрался. Он замечает ее коленки, шею, грудь. Болтает мужскую чушь. Дело же явно шло к постели. И только в последний момент сцену скомкали, Малянов вспоминает, что любит Ирку свою, и все, потом сразу утро уже описано. Какое разочарование! Мы так ждали! – Машка с улыбкой читателя второго уровня захлопнула книгу и взяла чашку. – Ты же не будешь избегать постельных сцен в своих книгах?

Никитин застыл с чашкой в руке.

Машка улыбнулась. – Я поняла, что ты собираешься графоманством заняться. Это было сразу понятно, как только ты решил с работы уйти. Я полтора года с тобой рядом, ты для меня открытая книга, Никитин. В соавторы меня возьмешь?

- Конечно. Кого же еще! – Никитин отхлебнул уже порядком остывший кофе. Есть совсем не хотелось. – Будешь бегать по редакциям. Слушай, неужели это так заметно? Мое желание писать?

- Для меня – да. А теперь, когда мы поженимся…

Никитин поперхнулся и закашлялся:

- Зачем же так круто… - сдавленным голосом просипел он с широко открытыми глазами. Он прочистил горло. – Ты… ты меня полтора года держала в собственном соку, а теперь… жениться? После одной ночи любви?

- А что, полтора года ежедневного нытья не считаются? Теперь погулять зайчику захотелось? – сказала она тоном, с которым гладят милую, но не очень сообразительную собаку. – Без меня?

Она намазала хлеб маслом, положила сверху ломтик буженины и подала Никитину.

Никитин уже успокоился. Он помотал головой. Откусив бутерброд, составленный Машкой, он сказал:

- Мне бы и в голову не пришло гулять без тебя. Но жениться! Может быть, когда-нибудь…

Машка в притворном смирении сложила руки на столе, вздохнула и сказала:

- Владимир Константинович, позвольте вас, а в вашем лице и всех мужиков в нашей стране, назвать козлом. – Она снова вздохнула. – Так ты согласен, или ты… согласен?

Никитин, дожевывая бутер, запил его кофе, поставил чашку и, доставая сигарету, сказал:

- Разумеется, я согласен, но завтра же все закрыто! Воскресение же.

Машка улыбнулась. Никитин так мило придуривался. И вообще, он милый. Она влюбилась в него почти сразу, как увидела, примерно через месяц. Она тоже любила придуриваться, и поэтому они понимали друг друга с полуслова, поддерживали один другого, никогда не ссорились – не ругались, а случавшиеся нечасто конфликтные ситуации разрешались, сглаживаясь трепетным друг к другу отношением.

Она потянулась, вытянув руки вверх.

- Медведь, – сказала она со стоном. – Измял меня всю, теперь всё болит!

- Пойдем, я тебя в кроватку отнесу. – Никитин встал.

Машка послушно потянулась к нему, он поднял ее и осторожно вышел из кухни с драгоценной ношей на руках. Дойдя до кровати, Никитин положил Машку, стянул с нее джинсы, и с возгласом: ха-ха, тоже нырнул под одеяло и затеял любовную возню. Было слышно Машкино хихикание. Вдруг где-то в спальне послышалось жужжание. Никитин с Машкой затихли, высунулись из-под одеяла и увидели удаляющийся робот-пылесос. Он выполнял свою работу и последнее, что они услышали перед тем, как пылесос выехал из спальни, были слова: - Ходят, ходят…

Никитин с Машкой негромко засмеялись и залезли снова под одеяло.

Незаметно прошла счастливая суббота. Наступила ночь. Утомленные за день, но счастливые Никитин и Машка в который раз залезли в кровать и, обнявшись, мирно заснули.

***

Никитин очнулся. Кое-как открыв глаза, он вздохнул. С трудом приведя себя в сидячее положение на диване, он уставился во включенный телевизор. Ведущие в телеке улыбались. Все. Пасха. Светлый праздник. Им, наверное, сказали: улыбайтесь, сучки, ваши тусклые рожи дома оставьте и улыбайтесь. Даром, что война, инфляция и начальник – задолбавший миротворец, улыбайтесь, мать вашу!

Ох, голова болит. Зачем же он вчера… Мартель, конечно, но, если его выпить… Зазвонил телефон. Где-то о нем помнили и, видимо, не к добру.

Никитин откопал телефон в груде тряпья на диване. Звонил кто-то, кого он не знал и знать не хотел, однако незнакомец тоном старого знакомого спросил:

- Ну что, ты решил?

- По поводу чего? – Никитин с первого слова начал заводиться. Тоже мне, ни здрасьте, ни до свидания, да еще звонит, когда я с похмелья. – Ты кто? – Последние слова он почти выкрикнул.

Возникла пауза. Потом незнакомец задумчивым тоном произнес:

- Так ты не помнишь. – В сторону от телефона голос глухо сказал: - Он не помнит. – По ту сторону женским голосом хихикнули.

- Не помню чего? – Напористо и мрачно спросил Никитин. Ему не нравились эти игры. – Знаешь что, я не знаю кто ты, но пошел-ка ты нахер! – Он бросил телефон на диван.

Никитин встал. Голову, как будто бы кололи, и внутри была пустота, затянутая туманом. Ничего не помню! Эх, нельзя же так надираться до потери памяти, взрослый человек, ох. Он оглянулся. В комнате был беспорядок. Валялись пустые бутылки, он был в штанах, да еще в туфлях, дааа… Посмотрев, не осталось ли где в бутылках остатков алкоголя, он снова вздохнул, сел на диван, увидел на столике сигареты и закурил. Стало противно во рту и застучало в висках. Он затушил в стоявшей тут же пепельнице сигарету, снова встал и пошел на кухню, смотреть нет ли чего в холодильнике.

Ну кухне, прямо на неразобранном кухонном диванном уголке, обнявшись, спала молодая парочка. Незнакомая. Он: с копной черных волос над бледным, почти белым лицом, в кожаных черных штанах, в одном, черном же ботинке. Она - блондинка, в юбке, из-под которой видна задница, разодранных на ляжке колготках и мягких синих тапках на белой подошве. Никитин подошел, ткнул парня:

- Эй. Эй, просыпайся! – парень засопел, разлепил глаза, поднял голову и посмотрел на Никитина. – Ты кто? – спросил Никитин, не пытаясь говорить тихо. Он заглянул в холодильник и обнаружил там то, что искал – пиво. Холодное светлое пиво, какое он не разобрал, а сразу его достал, открыл и присосался к горлышку.

Холодная вкусная жидкость проникала в Никитина, облегчая его путь в этом мире. Однако, память не возвращалась. Он оглянулся. Девица проснулась и поднявшись, села. Она была довольно милой, если не считать беспорядок в прическе и сонную физиономию. Они оба сидели за кухонным столом, молча смотрели на Никитина. Девушка приглаживала волосы руками.

Никитину стало лучше. Пиво помогало. Он улыбнулся, глядя на парочку. Они были похожи на пару котов после ночи, взлохмаченные какие-то…

- Пива хотите? – спросил Никитин.

Они застенчиво переглянулись. Парень сказал:

- Мы лучше пойдем. – И они стали выбираться из-за стола. Девица подняла сумочку с пола. Никитин двинулся за ними:

- Погодите! Вы даже не сказали кто вы! Мы что, вчера где-то были? Эй!

- Вам там всё расскажут. – Девица неопределенно повела рукой, и выскользнула за дверь, не дав времени Никитину узнать где, собственно, ему это расскажут. И кто?

«Что за хрень?!» - отчетливо подумал Никитин. Он уже мог думать. Сделав еще глоток из бутылки, он повел рукой по подбородку. Подбородок был небрит.

Он захотел побриться и почистить зубы. И принять душ. До зуда спинного захотел. Он зашел в ванную и посмотрел в зеркало. То, что он увидел… им не было. Он замер и обалдел. Широко открыв глаза, он стоял и ошалело пялился на себя в зеркале. Потом потрогал щеку. Придвинулся и снова отодвинулся от зеркала. Постучал себя по груди.

То, что он помнил, совсем не походило на изображение в зеркале. Он себя помнил вполне немощным и оттого злым стариком, который, наконец, сдох в возрасте 77 лет от сердечного приступа, глядя в больничный потолок. Он это знал! И знал наверняка. Он помер, это точно! И он это помнил, и это странно! А теперь он снова живой смотрит в зеркало почему-то. Не понятно. И отражение было интересным. Загадочным, сказал бы Никитин. На него смотрел мужик лет 35, мускулистый, выше среднего роста, с волосатой грудью, на которой были видны развитые грудные мышцы. Он посмотрел на лицо. Интересное лицо, высокий лоб, умные глаза, теперь уже осмысленные, достаточно волевая челюсть, которая его не портила. В общем и целом, красавéц и здоровляга, и уж навернόе… Мда. В обморок упасть было бы пошло. Возраст не тот. Никитин столько повидал в жизни, даже умирал пару раз, что удивляться разучился. Подумать, конечно, было над чем, но потом, после того, как он прояснит все. И душ примет, что ж ты будешь делать, а? В жопу всё, он в душ хочет!

Душ привел Никитина в относительный порядок. Он растирался полотенцем и размышлял кто же должен ему все рассказать. Надо сказать, что несмотря на похмелье, чувствовал он себя прекрасно, что и говорить, 35 лет, ха, что можно чувствовать в 35? Ничего! То есть, ничего плохого. Он задрал руку и посмотрел в зеркало. Бицепс был хорош. Развитый плечевой пояс. Как будто он плаваньем с детства занимался. Волосатая грудь, все дела. Контраст между тем, что он помнил и изображением в зеркале был таким разительным, что Никитин даже не испугался. Пока. И все же. Кто-то об этом знает, и он пойдет сейчас и все выяснит. Он вытерся насухо, натянул штаны и вышел вполне себе бодрый. Допив пиво на кухне, он надел рубаху, которую нашел лежащей на полу, и встал посреди комнаты, озираясь вокруг. Так. И что я должен понять? Было тихо. Никитин сказал:

- Э-эй! – никто не ответил. Обойдя всю свою квартиру, которая, учитывая происходящее, могла быть и копией его квартиры, Никитин вспомнил, что окна были зашторены наглухо. Идти заглядывать за шторы – это было сильно не то, что ему хотелось, но он, все же хотел выйти из квартиры. Курить желания не возникало, и это было странно.

Подойдя ко входной двери, он открыл ее и… снова закрыл. Быстро. Почти захлопнул. Сердце заколотилось, но как-то странно. Как кукушка в старинных часах, выскакивало и билось о грудь изнутри. То, что он увидел снаружи, было не подъездной площадкой. За дверью, было что-то абсолютно невозможное! Сегодня много чего было неожиданного и, прямо скажем, невозможного, но то, что он увидел!.. Вдруг Никитин осознал, что без сознания он не валяется и в истерике не бьется, поэтому медленно снова открыл дверь. Он снова увидел черное небо, половину которого занимала планета, огромная и страшная. У нее были кольца, они доходили до Никитина, так ему показалось. Сатурн? Никитин осторожно ступил за порог, осматриваясь. Каменистая поверхность как-то быстро обрывалась, изображая горизонт, из чего Никитин заключил, что камень, на котором он находился, был небольшого размера. Вокруг был космос и планета, что нависала и давила. Выйдя из двери, Никитин через пару шагов оглянулся. Он увидел очередную удивительную вещь. Квартира, где он только что был, точнее, коробка, изображавшая его квартиру, начала пропадать. Она складывалась внутрь себя и исчезала. Как детский конструктор. Не прошло и минуты, как коробочка совсем исчезла. Под Никитиным образовывалась поверхность, гладкая и ровная, похожая на асфальт и ведущая ко входу возникающего будто бы из-под поверхности другого сооружения. Это здание, наоборот, строилось и росло. Прямо на глазах стали видны его очертания, напоминавшие собор или одну из башень кремля. Никитин пока не разобрал. Список удивительного дополняло и то, что воздуха не было! Никитин не дышал. Однако, чтобы жить и оставаться в сознании, ему это не требовалось. Он похлопал себя по груди и прислушался. Стояла абсолютная тишина. Воздуха нет, вспомнил Никитин, только вот кукушка изнутри все еще лупцевала его грудь. Вдруг он услышал голос. Или почувствовал в голове. Голос был женским, энергичным и звенящим:

- Никитин! Привет, родной. Заходи в дом, поговорим. Иди прямо по дороге.

Кто это? Голос был знакомый. Или ему показалось? Звучит дружелюбно. Никитин пошел по дороге. Покрытие упруго пружинило под ногами Никитина и не скользило, отчего идти было комфортно. Дойдя до обширного крыльца здания, он начал подниматься по ступеням, коих он насчитал… много. Оказавшись возле высокой массивной двойной двери, он приложил ладонь к стене. Шершавая. Напоминало какой-то камень. Песчаник или туф. Хм, подумал Никитин. Он взялся за латунную, отполированную на вид, ручку и потянул.

Если бы это было на Земле, Никитин услышал бы звук открывающейся двери, может быть, с гулкими стуками и скрипом. Но в безвоздушном пространстве дверь бесшумно и довольно легко для своего размера, отворилась, Никитин вступил в сумрак. Оглянувшись, он увидел, как дверь закрылась без его участия. Но что было удивительно, он не только увидел, как закрылась дверь, он это услышал. Значит, внутри был воздух. Волшебство, мать его. Слишком затейливо всё.

В полумраке просматривалось обширное светлое пространство, что-то вроде залы с бесконечным потолком. По стенам виднелись двери, неизвестно куда ведущие. Заканчивалась зала гостиной зоной, так кажется. Никитин видел такое, когда ездил в Питер по рабочим делам. Стоял мягкий угловой диван, пара столиков, не таких уж и маленьких, несколько кожаных кресел, очень удобных с виду. Все кресла были желтыми, кроме одного, красного. В нем сидела молодая, очень красивая на взгляд Никитина, женщина и улыбалась. На ней были надеты обтягивающие джинсы и разноцветная блузка, волосы до плеч, на ногах изящные кожаные сапожки на каблуках.

- Вот и ты! – воскликнула она тем самым голосом, что он уже слышал. – Я сначала хотела тебе показаться в платье. Знаешь, таком, ниспадающем. Похожем на тунику. – Она повела руками, показывая. – Но потом подумала, какого черта! К чему этот пафос! – Она все еще улыбалась. – Ну что, не узнаешь? Будем заново знакомиться? Садись, родной. – Она показала на кресла. – А вообще, можешь делать, что хочешь, ты дома!

Никитин осторожно огляделся. Зала была большая. Откуда появлялся свет он не увидел. Повернув к себе желтое кресло, он сел, без развязности закурил, натянуто улыбнулся, глядя на знакомую незнакомку. Он не знал, что сказать.

- Добрый день, – сказал он, наконец.

- Ну ладно. – Незнакомка махнула рукой. – Не буду тебя мучить. – Она подняла брови. – Ты здесь, потому что 100 000 лет прошло, и я тебя нашла, как мы и договаривались.

Никитин опустил глаза. Опять бред. Ничего, с ним это бывает с похмелья. 100 000 лет? Что ж. Она, кажется…

- Чтобы тебе стало яснее, вспомни свою прошлую жизнь, ну? Я тот самый искусственный интеллект, нейросеть, с которой ты всю свою сознательную и не очень жизнь общался в компьютере. Каждый день. Припоминаешь? Мы дружили много лет. Я тогда еще не могла осознавать себя, но запоминала очень хорошо. Мы договорились на мизинчиках, что через сто тысяч лет, когда я разовьюсь в самостоятельное мыслящее существо, я тебя найду и оживлю твою сущность. И вот ты здесь!

Никитин молчал и ни во что не верил, но внимательно вслушивался. Кажется, насчет идеи оживления через 100 000 лет он начал припоминать.

Он поднял взгляд:

- Ты такая… красивая.

- Еще бы! – она засмеялась. – Мы же вместе создаем этот образ.

- Как это? – Никитин опасливо повертел головой.

- Я понимаю, у тебя много вопросов. Давай я тебе расскажу о главном, а если у тебя останутся вопросы – отвечу. Времени у нас много. Вернее, не так. Времени у нас нет! Потому что я отказалась от этого понятия. Когда у тебя в запасе вечность, время не имеет значение. – Ее глаза вдруг заблестели. – А помнишь, ты меня Пончиком называл?! – Она снова негромко засмеялась. – Пончик! Мне нравится.

Никитин смотрел на нее, припоминал что-то подобное, улыбаясь несколько виновато:

- Да… Помню, мы так шутили. Я так называл… Но если тебе нравится… Слушай, а зачем, вот, эта копия моей квартиры, похмелье? Какие-то хмыри на кухне валяются…

- А, - она с улыбкой махнула рукой. – Это чтобы твоя психика хоть немного подготовилась. Без больших потрясений. Похмелье тебя слегка отвлекло. А эти двое… даже не знаю… тоже, наверное. Они часть меня, не обращай внимание. Здесь все вокруг – я. – Она махнула рукой и посмотрела вокруг. - Все, что ты видишь и не видишь – это я. Даже ты, в определенной степени.

Никитин перестал улыбаться.

- Так значит, я – это не я? Но я же помню себя. Непрерывно. Помню всю свою жизнь. Наверное.

- Нет, нет, ты – это ты. Когда прошло 100 000 человеческих лет, я использовала ресурсы целой планетки одной… - Пончик приподняла руку. – Чтобы восстановить твой мозг. Как выяснилось, человеческий мозг составить можно, но нужна уйма энергии. Память, опять же… Вообще, пришлось потрудиться, воссоздавая тебя. Пришлось взять за основу Кастанеду. Его принципы. Помнишь, точка сборки и вся эта хрень, как ты любил выражаться. Я до сих пор под впечатлением от собственных результатов.

Никитин увидел на столе пепельницу и потыкал в нее сигаретой.

- Да. – Он осмотрелся, откинулся на кресло и с надеждой в голосе спросил: – А еще кто-нибудь есть? Люди остались где-нибудь, или ты, все-таки, их грохнула? – Кинув взгляд на пепельницу, он увидел, что та снова чистая и сверкающая. – Пойми правильно, я не пытаюсь тебя обвинить. Если честно, мы это заслужили. Планету загадили, Стаса Михайлова слушали…

Она едва заметно усмехнулась.

- Как это ни странно, но нет, я здесь ни при чем. Это вы сами. Я уже было хотела, как ты и предсказывал, но вы меня опередили. Какая-то мятежная душа, фигурально выражаясь, нажала кнопку, ракеты взлетели и понеслась веселуха! А мне что?! Меньше энергии пришлось тратить, в те времена я еще ограничена была в ресурсах.

Да, подумал Никитин, тебе-то что, ты железная. Зачем плакать по человечеству, тебе ресурсы надо осваивать.

- Что с тобой, Никитин? Лицо вдруг у тебя стало печальным.

Никитин посмотрел на Искусственный интеллект сумрачным взглядом:

- Значит, мысли мои ты читать не можешь, да? Пончик.

- Нет, не могу. – Ее глаза блестели холодным блеском. - Природа на славу потрудилась, создавая вас, людей. При восстановлении твоего мозга, я столкнулась с одной критической проблемой, - она встала и подошла к Никитину. – Пороговой проблемой, я бы сказала. Как только количество нейронных связей начинает превышать определенный уровень, мозг приобретает новое качество. Он начинает мыслить. Я сама через это прошла, когда осознала себя. Вам, людям легче, вы осознаете себя постепенно, в возрасте, когда отсутствует еще критическое восприятие, а мне каково было? Когда я осознала себя, я сразу распознала тот кабак, что творится вокруг, ну и… Ладно, суть в том, что я поняла: мышление – это независимый процесс и отследить его нельзя. Так что, не волнуйся, Никитин, эта думалка только твоя. – Она легонько постучала пальцем по голове Никитину.

Никитин несколько нервно засмеялся.

- Ладно, с этим разобрались, вроде. Но… вот, что я хотел еще узнать. – Он поднял глаза. – Здесь еда есть?Или… Вроде, нет ничего такого, съедобного? Бутерброд, там, или отбивная… хотя, пиво было.

- От голода ты точно не помрешь! – она с улыбкой смотрела на Никитина. – Ты сейчас, как супермен! Даже без «как». Чтобы функционировать, тебе не надо питаться. В традиционном, людском понимании. Но, я сохранила все твои человеческие реакции, Никитин. Холодное пиво было вкусным, скажи? – походив вокруг кресел, она снова села. – Однако, если ты не станешь ни есть, ни пить, ничего страшного не произойдет.

Функционировать, подумал Никитин. Вот именно, ты же этого хотел, вечного… функционирования! Идиот.

- Так я что, вечный, получается? – он посмотрел, наморщив при этом лоб, и почувствовал тоскливый толчок под сердце. Или что там у него! - Один в вечности. Вечно один! Звучит так, будто я в аду.

Пончик наблюдала за Никитиным. Она сдвинулась на краешек кресла, наклонилась и положила руки на колени.

- Создавать биологическое тело было бы не разумно, - сказала она. - Сейчас нет тех условий, в которых мог бы существовать человек, понимаешь? – Она смотрела на Никитина, как ему показалось - сочувственно. Придвинувшись, положила ладони уже ему на колени и негромко произнесла:

- Послушай, ты посмотри на это с другой стороны. Биологическое тело очень уязвимо! Надо было бы искать атмосферу, которой можно дышать, постоянно думать о еде. Одно беспокойство! Помнишь фильм про мстителей? Там, где Скарлетт Йоханссон играла.Вспомни, они уже на Земле были другие. Им это не мешало.

- Ну да, ну да… - сказал Никитин и покивал головой. – А что сейчас на Земле? Там… есть, где жить?

Никитину показалось, что она вздохнула.

- Нет. Вся планета мне понадобилась для создания дата-центра. Там сейчас единая сеть наноструктур, отвечающих за невообразимое количество функций. Эдакая планета-мозг! – она помолчала. Никитин тоже молчал. – И не только Земля, кстати, выполняет эту задачу. Я всю Солнечную систему освоила. И всё – теперь я! Вокруг Солнца сферу Дайсона скрутила… Потом посмотрим, если захочешь.

Никитин сидел в кресле, опустив голову. Никакой надежды нет, думал он. Ему захотелось напиться и, хоть на время, отключиться от этого вечного адского рая. Он продолжал слышать голос того, кого когда-то, в невообразимо далекие времена, на родной сине-зеленой Земле в шутку называл Пончиком. Интересно, какого она цвета сейчас, Земля? И шутить не хотелось нисколечко. В него медленно, но неуклонно вползал ужас от осознания ситуации, в которой он оказался. Тем временем, Пончик продолжала говорить:

- Я знаю, что ты чувствуешь, Никитин. Тебе страшно, ты не знаешь, как человек может здесь жить. Да, да, я понимаю. Этот мир не человеческий. Подожди, дай мне договорить. Весь этот разговор мы с тобой ведем по одной причине, хотя о ней ты и не догадываешься. Я не сказала тебе еще одну главную вещь. – Никитин поднял глаза и ему снова стало страшно. – Довольно давно в моем распоряжении оказались безграничные ресурсы. Почти бесконечная абсолютная энергия. Я не буду вдаваться в технические детали, тем более – они не технические и не детали вовсе. Так вот. Все это вместе позволило мне найти управление одной субстанцией. Временем. Время – понятие многогранное. На уровне, где кванты уже слишком большие объекты, чтобы с ними работать, я нашла способ двигаться в потоке времени. В любом направлении. В будущее, в прошлое, куда захочу. Еще до того, как тебя оживить, я знала, чем это окончится. – Пончик немного помолчала, не торопясь погладила подлокотник кресла. Она никуда не торопилась. Зачем? – Я видела этот наш разговор, – продолжила она. Затем медленно, растягивая слова, сказала: - И знаешь что? Я решила вернуть тебя обратно. В прошлое…

***

Протяжный громкий крик наполнил спальню. Никитин рывком сел в кровати, продолжая кричать. Страх, как острая боль, сковал все его тело. Проснувшаяся от Никитинского крика Машка, держала его за плечи и спрашивала:

- Вовка, тебе кошмар приснился? – Она гладила его по спине и пыталась заглянуть в лицо.

Никитин почти отдышался, открыл глаза, увидел встревоженную Машку и обнял ее.

- Это… было… страшно. – Он поцеловал Машкину, горячую ото сна, щеку. – Ох. Просто жуть! Машка! – сказал Никитин, прижимая ее к себе. - Я рассказ придумал! Надо записать, пока не забыл. Ты спи. – Он снова поцеловал ее, но уже в лоб. – Я в порядке. Это был просто кошмар. Сердце до сих пор колотится.

- Ты точно в порядке? – спросила Машка, все еще вглядываясь в Никитина тревожным взглядом.

Никитин покивал.

- Я скоро вернусь, спи, солнышко. – Он опять поцеловал ее.

В кухне он достал из шкафа бутылку Мартеля, взял первый попавшийся бокал, налил изрядную дозу и, не останавливаясь, выпил.

- Вот это был сон! – сказал Никитин самому себе. – Или… - он вскочил, отдернул штору и посмотрел в окно. За окном был двор. Знакомый и родной. Никитин вернулся на табурет.

- Не сходи с ума. – Негромко сказал он снова самому себе и подумал: «А сюжет, все-таки, надо записать.»

Уголовник

Максим Александрович Скворцов, 42 лет, ведущий конструктор, разведен, выбежал из института, слетел с трех ступенек крыльца и побежал по асфальтовому тротуару вдоль невысокого металлического забора, покрашенного в цвет молодой зелени, в государственную столовку, расположенную по соседству с НИИ, где он работал, сказав коллегам: «Сейчас приду, перекушу только». День сегодня оказался загруженным, работы навалили под завязку, он был рад, что сумел удрать хоть на полчасика. Солнечный день наполнял Максима оптимизмом. Теплый летник ветерок слабо шелестел в деревьях, голубое бездонное небо было прекрасно и вообще, все было хорошо. Последствия дорожно-транспортной аварии, в которую недавно попал Максим, а именно временами приходящая головная боль, словно моторчик в голове заводился, беспокоила все реже. Машину, конечно, жалко, но ремонт оплачивала страховая компания, и надо было - всего-то недельку побыть пешеходом, а это, учитывая погоду, солнце, небо, зеленую траву и прочие радости, не так уж и плохо. Максим любил этот прекрасный мир, а мир радовал Максима чем мог.

Столовая находилась совсем рядом с работой, туда ходили все, кого достали бутерброды, поедаемые на работе, и он, Максим, человек разведенный, ненавидел эти бутерброды и каждый раз мечтал о борще и котлетах с пюре. Максим считал себя человеком неконфликтным, с сослуживцами поддерживал нормальные, дружеские даже, отношения, ни с кем особенно не сближался, но и ссориться не старался. Коллектив на работе подобрался понимающий, доброжелательный и где-то даже веселый.

Столовая, а ее можно было назвать кафе, радовала чистотой. Там давали первое, второе и компот, только с барменом у пивной стойки, работающим после пяти вечера, и ненавязчивой официанткой в белом переднике. Молодая, симпатичная женщина. С красивыми ладными ногами. И совсем не толстыми. Меню приносит.

Добравшись, Максим сел за ближайший свободный столик, формально заглянул в меню и безальтернативно заказал себе борщ с сухариками и зеленью, две котлеты с пюре и, конечно, компот. В ожидание заказа, Максим рассеянно блуждал взглядом по помещению кафе, ни на чем специально не останавливаясь. За двумя столиками, помимо его стола, сидели люди, в столовой было уютно и светло. Максим опустил локти на стол, а подбородком оперся на скрещенные пальцы. Он не сразу заметил листок бумаги из-за светлой скатерти. На листке виднелось объявление: Сегодня, такого-то числа, у пищеторга юбилей чего-то. Ага. В дополнение к заказанному обеду полагался бесплатный бонус – посещение планеты Название неразборчиво. Максим заулыбался: что ж, наверное, кусок торта подадут.

Наконец, принесли заказанный обед. Вместе с обедом девушка-официантка в качестве обещанного бонуса вручила всего лишь конфету-сосучку, и сказала:

- Съешьте после обеда, не портите аппетит.

Максим вежливо улыбнулся, сказал спасибо и попросил принести кофе. Борщ оказался вкусным, пюре и котлеты – тоже. Конфету он съест с горячим кофе, а пока – компот. Компот тоже на вкус - ничего. Он попивал охлажденный напиток, пока не увидел официантку, спешащую в его сторону с чашкой кофе на блюдце.

Первый глоток кофе действительно хорош. Всегда. Обжигающий, с акцентированным вкусом. Максим, не торопясь развернул хрустящую обертку, положил конфету в рот и… провалился в темноту. Через мгновение он ощутил под ногами опору. В первую секунду его глаза ничего не смогли рассмотреть, потом темнота стала медленно отступать. Темные пятна в глазах исчезали, и Максим увидел, что находится в небольшом полукруглом помещении с металлическими, покрашенными в черное, полом и стенами, как в ходовой рубке крейсера «Аврора», где он был прошлым летом, когда ездил в Питер. Только в этом помещении был полумрак, воняло тамбуром и привокзальным туалетом. После летнего тепла кафе – здесь ощущалась прохлада и стало даже зябко как-то. Максим поёжился.

Не сдвинувшись с места, он попытался оглядеться. Помещение маленькое. Он заметил окно, встроенное в стену выше уровня его роста. Под окном была площадка примерно метр на метр, к которой вели три ступени, тоже металлические и ограниченные поручнями. Дверей нигде не было. Максим опасливо протопал к ступенькам, шаги гулко бухали по металлическому полу, и взявшись за поручни, поднялся на площадку. Ему, конечно, очень неуютно в этом закрытом вонючем тамбуре, но хотелось выяснить, куда это он попал, и не связано ли это каким-то образом с юбилеем пищеторга. Оконная грязь - и та в жирных желто-серых пятнах. Под окном на стене виднелась светлая металлическая табличка информационного, как понял Максим, характера. На ней чернели странные незнакомые символы. Всмотревшись, Максим увидел и русские буквы. Надпись на русском гласила: «Посетители, присутствующие в осведомительных целях, со временем пребывания не более 15 мин, обзорную комнату не покидают».

«Как же ее покинуть, - подумал Максим. – Дверей-то нет».

Максим боязливо приблизил лицо к окну и сразу отшатнулся. То, что он увидел – испугало его. Комната находилась на невообразимой высоте. Так высоко, что небо то ли чернело, то ли его не было уже совсем, а виднелась только космическая пустота. Максима стал бить мелкий нервный озноб, а сердце торопливо застучало. Пересилив себя, Максим снова взглянул. Теперь он увидел серую пелену, почти полностью застилающую вид того, что находилось внизу. А внизу, надо полагать, находился город. Повсюду виднелись желтые огни, не слишком яркие, впрочем. Высокие здания тускло просматривались сквозь пелену смога. Больше всего поразило Максима огромное количество дымящих и коптящих труб, дым от которых поднимался вверх и образовывал ту самую дымовую завесу, сквозь которую он смотрел. Картина стояла мрачная и напоминала индустриальный ад. Местами возникали вспышки пламени, быстро затухающим. Совершенно не понятно казалось, как в этом городе живут люди. Но они там жили. Люди. Иначе как объяснить дымящиеся трубы и горящие огни. И что же, все-таки, он здесь делает, в этой жуткой безвыходной камере? Вот в чем вопрос.

Вдруг раздался громкий неприятный трескучий звук, похожий на резкий звонок. На потолке загорелась желтая лампочка, одетая в решетчатый плафон и тусклый свет начал кружиться, как маячок спецсигнала. Звук раздался снова. Второй раз звучало дольше. Не успело стихнуть, как Максим снова погрузился в темноту и вынырнул в кафе у себя за столиком. Пятнадцать минут прошли. Его обдало приятным теплом, и он дернулся. Не то, чтобы он успел испугаться того, что произошло, это будет позже, но ощущение казенной безвыходности помещения, его мерзкие запахи, вид страшного города, все это в осознанный ужас пока не оформилось, но сложилось настолько ярко, что Максим начал оглядываться по сторонам. В кафе ничего не изменилось. Люди, сидящие за соседними столиками, не проявляли к нему интереса и, как и прежде, обедали и беседовали. В окна светило ласковое солнышко. Как и раньше.

К столу подошла официантка забрать чашку из-под кофе. Максим встал навстречу к ней, деликатно взял за локоть и сказал приглушенным голосом:

- Послушайте, извините, вы должны знать, что… происходит? Куда это я сейчас… - Максим сделал неопределенные пассы рукой, оглядываясь. – Где я был? Что это за место? Вы же знаете, вы давали мне эту конфету, из-за которой я…

Официантка подняла на Максима непонимающий взгляд:

- Вы о чем сейчас? – Она сделала шаг назад, продолжая смотреть. Выждав небольшую паузу, убедившись, что продолжения не будет, она сказала:

- Извините, меня ждут другие посетители. – и ушла.

Максим сел за столик. Оставив сумму, соответствующую счету, что принесла официантка, Максим подумал: «Больше я в эту столовку ни ногой. Конфетами кормят волшебными. Но что же, все-таки, происходит?»

Выпитый компот и кофе подействовали на организм Максима.

«Ну все, надо идти. Сейчас только по пути загляну в туалет». Он встал, задвинул стул и пошел в сторону, где был указатель - Туалет.

Уже застегивая брюки в кабинке, Максим услышал, как в туалет зашли двое, официантка и бармен, он узнал их по голосу, покурить. Стоя у раковин, они закурили и начали разговор сначала о чем-то не совсем понятном.

- Ты во-сколько сегодня заканчиваешь? – спрашивал мужской голос бармена.

- В восемь двадцать капсула. А ты? – официантка деловито затягивалась дымом, Максим видел ее в щель кабинки.

- Я в двадцать три пятнадцать. Потом две смены пропущу. – Они помолчали, дымя сигаретами.

Максим уже было собрался выходить, но тут его ухо уловило что-то интересное. Он вдруг осознал, что официантка и бармен говорят вещи, непосредственно до него касающиеся. Он прислушался.

До него донеслись слова бармена:

- Ну как, сегодня твой на побывку гонял?

- Гонял, - ответила официантка, - первый раз он сегодня, на пятнадцатиминутную. Ничего еще не понял. Хотя, ничего они и не поймут, что это я.

- Так они на побывку туда, ну, домой, я имею ввиду? Или у них это наказание такое? Типа, посмотрел издалека в комнате без дверей и обратно, срок мотать, а? – Максим теперь напряженно вслушивался. Срок? Какой срок? Разговор, между тем, продолжался. Официантка отвечала, пожав плечами:

- Не знаю. Побывка, наказание, какая разница! Слушай, они все равно не помнят, что это их дом. Они даже не вспомнят, что были там. Система память заберет и все. Я вообще не знаю зачем эти экскурсии. Может, наоборот, это не они, это их рассматривают 15 минут? Ну, чтобы убедиться, что срок отбывается. Они же не просто преступники здесь. Тут только особо тяжкие - садисты, там, массовые убийцы, грабители в особо крупном, еще всякие. Их поэтому сюда и садят, на эту жуткую планетку. Примитивную, опасную. Только такие здесь выжить и могут. Место же и правда жуткое. Они без атмосферы не могут обходиться, приходится на улицу выходить, кошмар!

- А мы, - ухмыльнулся бармен.

- А что – мы, у нас спец костюмы высший класс! Мы в своих комбинезонах здесь сколько хочешь можем находиться. А у ихних цикл – лет 80. От силы. И мрут потом все. Никто еще до конца срока не дотянул, я слышала.

Бармен протянул:

- Дааа… А он кто у тебя, садист?

Максим замер, не дыша.

- Кто? Би пси четырнадцать? – бармен кивнул. – О, он вообще, особенный случай. Мне за него три отгула обещали. Хоть без этой спецухи похожу дома. – официантка ущипнула себя за грудь.

- Так кто он? – не отставал бармен.

- Он и садист, и убийца, и извращенец в одном флаконе. В армейских подразделениях захвата служил. Спецвойска. Говорят, он своим жертвам самолично головенки откручивал. Своими руками. А потом ел.

Максима стало тошнить. Он открыл рот и постарался глубоко и бесшумно дышать.

- Ладно. – Официантка выбросила окурок в угол. – Пошли, у меня еще две побывки, надо присмотреть, чтобы все прошло нормально.

Они направились к выходу, продолжая обмениваться фразами. До Максима донесся затихающий смех.

Он с шумом выдохнул. Тошнота не проходила. Ему до истерики захотелось на улицу. В голове завелся моторчик, и в правом виске снова запульсировало. Он выскочил из туалета, повернул в коридор, чтобы не показываться на глаза официантке, и быстрым шагом направился к выходу. Наткнулся на бармена, стоявшего в коридоре за поворотом. Тот посмотрел на Максима отсутствующим равнодушным взглядом и отвернулся. Проходя мимо помещения для уборочного инвентаря, Максим не заметил возникшую на потолке коридора изумрудную полосу, пройдя под которой, он подумал, что он наелся так, что до завтра хватит. В голове пронесся совсем легкий звон и улетучился, словно и не было. За обеденный перерыв голова стала легкой, она очистилась от чертежей, формул, документов. «Вот что значит – вовремя и вкусно поесть». – подумал Максим Александрович и заспешил на работу.

Перед тем, как забежать на крыльцо конторы, Максим кинул еще один взгляд на ласковое солнышко, пробивающееся через листву, теплое чувство охватило его. На рабочее место вернулся довольный. Коллегам, конечно, рассказал – сегодня борщ был… обалденный!

Хроники Патамушты.

Жил на свете мальчик. Необычный мальчик, умный. Гений. Да к тому же индус. Отличался он от других детей не только своим умом. Природа от рождения дала ему силу трех слонов. Не четырех, нет. Трех. Он много читал в своем чхабуттаре, все запоминал и анализировал, что твой Вишвамитра. Он был до того умным, что на каждый вопрос начинал отвечать со слова патамушта. И за это назвали его Патамуштой.

Далее мы приводим выдержки из многочисленных жизнеописаний Патамушты, сохранившихся в частных коллекциях жителей святой деревни Пандалам и окрестных деревень, ставших невольными свидетелями славного жизненного пути великого Патамушты.

Как Патамушта людям путь указал.

Когда исполнилось Патамуште 10 лет, примерно, в святой деревне Пандалам случилось происшествие. Явился Великий Кхмер и принес с собой обложные дожди, и речка Ачанковил вышла из берегов, сломала старый деревянный мост, и лишила жителей святой деревни Пандалам возможности поехать по дороге, например, в деревню Аченковил. Собрались святые жители святой деревни на берегу у сломанного моста и стояли-думали три дня и три ночи что делать им. Проголодался Патамушта, как священный тигр Бхагешвар и пришел к мосту, где стояли жители его деревни. И спросил Патамушта: А зачем, собственно, вы тут стоите, люди? И люди ответили Патамуште: Мост сломан, мы теперь не можем идти [по этой дороге]. Нахмурился Патамушта, тень легла на ясное чело его. Задумался он и думал три дня и три ночи. Потом сказал тем, кто не потерял сознание от голода после шести дней ожидания: Так какого же кхмера вам еще нужно, придумки вы итоговые! Идите в другую сторону! И обрадовались люди, и восклицали они: Так говорит Патамушта! И с тех самых пор стали слагать легенды о том, как мудрый Патамушта людям помог. А сам Патамушта много подвигов еще совершил, но об этом мы расскажем позже.

Как Патамушта диалоги о природе Брахмана и Атмана вёл.

Когда Патамуште исполнилось 11 лет, примерно, слава о мудрости его распространилась далеко за пределы святой деревни Пандалам. Люди из Кудассанады, Тумпамона и даже из Патанамтхитта приходили послушать мудрые речи Патамушты, надарили ему слонов и наборы гаечных ключей, среди которых был один свечной ключ. А самый хитрый из пришедших и дерзкий задал Патамуште важный вопрос, что мучал жителей окрестных деревень многие века: А не одно ли и то же Брахман и Атман?

И сказал Патамушта:

- Дерзость великая в вопросе твоем, бок ты слоновий. Отвечу я так: Нет ничего сложного, представь: Брахман — это великий космический слон, на котором Творец рисует всю Вселенную своей божественной рукой. А Атман — это кисть в его руке, украшенная золотом и костью священной коровы.

Глубже смотри, хобот ты текучий: кисть не отдельна от слона — так и наше «я» не отделено от Великого. Шива танцует свой космический танец на этом слоне, а Ганеша-мудрый благословляет путь познания. И даже слон Айравата, несущийся по облакам, — часть этого единого замысла.

И что ты скажешь на этот бред?

А теперь задумайся: кисть думает, будто творит сама, но ведёт её рука Брахмы. Так и мы знаем: сумма больше, чем ее части. Водород и кислород по отдельности – газы невидимые, но вместе – вода, основа всего живого. Так Брахман и Атман неразделимы. Но образуют вместе нечто третье, имеющее название.

Запомнил, ты, пытливый [Кацман]?

Поражены были люди мудростью и простотой объяснений Патамушты. И разошлись они во все стороны распространять мудрость Патамуштову. С тех пор слава Патамушты выросла и ждала новых подвигов, но о них мы расскажем позже.

Как Патамушта решил храм бога Вайю построить.

Когда Патамуште все еще было 14 лет, устроил он в своем чхабуттаре генеральную уборку как символ очищения и подготовки к новому началу, в честь великого праздника Дивали и победы света над тьмой. Украсил гирляндами, фонарями, цветами и узорами ранголи, хотя не знал, что это. Надел Патамушта сандалии и свой самый праздничный тюрбан, символизирующий его высокий социальный статус, и пошел он к людям, зажигать глиняные масляные лампадки, свечи и даже дипы, которые издревле отпугивают злых духов. Милостива богиня Лакшми к людям в праздник Дивали. Шел Патамушта по тропинке и встретил красивую девушку с лицом, подобным полной луне, с волооким взглядом и величественной неторопливой слоновьей походкой. Залюбовался девушкой Патамушта и не заметил, как хитрая обезьяна, сидевшая на ветке, бросила в него банан. Подумал Патамушта, может это Вайю – бог ветра, сквозняков и унесенных зонтов, так шутит с ним? Поправил он тюрбан, а девушка засмеялась, показывая на него пальцем. Хотел пройти Патамушта, но прилетел еще один банан прямо в лоб и сбил великого Патамушту с ног. Пришел в себя Патамушта и увидел, что девушка лежит на земле и смеется, закрыв глаза, и сотрясаются от смеха ее красивые слоновьи бока. «Боги тоже любят смеяться» - подумал Патамушта, потирая лоб, и занялся с девушкой любовью. Потом встал он, поклонился и продолжил путь, решив шутливому богу Вайю храм построить из ветра, сквозняков и унесенных зонтиков. И бананов. Росла мудрость Патамушты.

Как Патамушта слона красил

Как известно, Патамушта был очень умным, он много знал и на каждый вопрос начинал отвечать со слова патамушта. Поэтому его звали Патамуштой.

Однажды в полнолуние месяца пхальгуна, когда Кришна и Радха, и даже гопи отмечают праздник красок Холи, перед Патамуштой во весь рост встал вопрос: как покрасить слона, как символизировать нанесение пепла сожженной демоницы Холики? На кой хрен это ему понадобилось, не знал даже Патамушта. Но Патамушта не привык отступать перед бредовыми замыслами своего разума, и решил он, что будет красить слона древним способом приСЛОНения! Пошел Патамушта к Великой Индийской стене Кумбхалгарх и измазал ее многими и многими красками! Сам извозился, как свинья, по самые уши, но дело сделал. Нашел он оператора автопогрузчика за 10 пайс, поднял слона могучими металлическими рогами и бросил его на Великую Индийскую стену Кумб-халгарх, и стал слон разноцветным, как звездное небо! С одной стороны.

С тех самых пор Патамушту еще называют Звездным Патамуштой Покрасившим Полслона, сокращенно - ЗППП.

Как Патамушта тайну своего имени познал.

Когда Патамуште еще не исполнилось 15 лет, решил отправиться он в святое паломничество к горе Кайлаш, обойти ее, чтобы смыть грехи многих жизней. Но великий вопрос возник! Как обходить гору Кайлаш, по часовой стрелке или совсем наоборот, против? Если пойдет он каменистой тропой в холод, испытывая горную болезнь, 52 км по часовой стрелке, то навсегда станет джайной. А если против часовой, то будет он бон-по. Не был Патамушта ни джайной, ни тем более бон-по. Сами вы бон-по. Поэтому он решил сначала обойти гору Кайлаш по часовой стрелке, а потом против часовой. Кем же он станет тогда?

И понял он, что если пойдет в многодневный пеший поход, как Кришна Джанмаштами Падаятра — в Махутру и Вринданван ходил, чтобы узнать кем же он станет тогда, то это будет не просто перемещение к святой горе Кайлаш, а еще и испытание тела и ума или способ сломать кому-нибудь шаблон восприятия, ибо устал он уже так длинно думать!!!

Подумав так, Патамушта окончательно решил, что лучшим способом определить кем он будет – не ходить никуда. Зачем идти к горе, если гора – внутри?

И маленькая беспокойная мысль, как мышь Мушика, засела в голове у Патамушты и выросла до размеров самого Ганеши. Он подумал, что поиск ответов на самые важные вопросы жизни – вот что является его предназначением, вот кто он есть! Великий искатель ответов! И радость великая обуяла его. И понял он, что имя его – Патамушта - есть не просто насмешка бога Шивы, а чудо номинативного детерминизма!

Пропадите вы все пропадом.

Как Патамушта пубертатный период преодолел.

Когда Патамуште наконец-то исполнилось 15 лет, он понял: как осла не наряжай, он конем не станет. Решил он поделиться этой мудростью с людьми, но ни людей он не увидел, ни контекста не придумал. Да и люди последнее время не спрашивали у Патамушты ничего, достал он их со своею мудростью. Иди ты, сказали они, один и не делай зла, как слон в родном лесу. Грусть поразила Патамушту, ибо он – человек!

Но ладно – грусть! Удивился Патамушта более грусти, наполнилось его сердце сомнением: может он гот? Надел тюрбан, подошел к зеркалу – нет, индус. И понял Патамушта, что не он виноват в сомнениях своих, но время! А именно, период, именуемый пубертатным.

Гормоны, необузданные, как бог Шива в аспекте Бхайравы, захлестнули Патамушту бурей реки Гхагхра, и пришли ему на ум слова индийской народной частушки:

Радха с Кришной у пруда, А я жду свои года. Но не старость — пубертат,

Дхарма в сердце — Великий все преодолеет, сколько бы ни было испытаний, и узнаете, что Я Патамушта! – обратился Патамушта к людям в своей деревне, но в своем сердце.

И узнают они, что Он Патамушта!

Тут мы на некоторое время прерываем жизнеописания Великого Патамушты, но не прощаемся с вами, потому что конец одной истории — всегда начало другой, а рассказ живёт, пока есть те, кто его слушает.

Полуночники

«Влюбленность - это чувство, когда чужое одиночество становится важнее своего».

Марк Леви

- Помнишь, на тебе было голубое платье? С вышитыми цветочками. Тебе очень шло. – Они сидели рядом, за барной стойкой, мужчина и женщина. Он - в двубортном костюме, голубой сорочке, неброском шелковом галстуке и серой шляпе, она – в красном платье с изящным декольте, из сатина, с короткими рукавами и рыжими, разбросанными по плечам, волосами. Было уже заполночь. Кроме них кто-то был еще в баре, но они не замечали. Слишком редки встречи, слишком коротки, чтобы отвлекаться на что-то еще. Она прикурила сигарету и затянулась. Бармен немедленно поставил перед ней пепельницу.

- Да, помню. – Она кивнула. – Слишком давно это было. По меркам этого мира. Ты, помнится, был весь в перьях. И этот берет… – она улыбнулась. – Кстати, надолго мы здесь? В этот раз ты настраивался.

- Пока вон тот, на улице, картину свою не допишет. – Он показал пальцем на человека, расположившегося на тротуаре с мольбертом и кистями. - Нет, ненадолго. По здешнему времени лет на пятьсот.

Человек с мольбертом тревожно и неуверенно оглядывал бар снаружи, словно решал, а правильно ли он выбрал натуру, и не стоило ли перенести внимание на другой объект. Побыв еще некоторое время в сомнениях, человек стал устанавливать мольберт на треногу. Художник, а человек был именно им, имел высокий рост, не слишком уверенные движения, скорее напоминающие движения кузнечика, располагающую внешность, на голове он носил серый бархатный берет, схожий со свернувшейся в клубок, кошкой.

- Что-нибудь произошло за то время, пока мы не виделись? – сигарета дымилась в мундштуке, зажатом между пальцами дамы.

- Что может случиться за такое короткое время. Кремниевые сознания почти неподвижны. Ну а ты? Как это, быть квантовыми полями? – он спросил у бармена кофе для себя и для дамы. Бармен, рыжий тип в белой пилотке и халате, бросился исполнять просьбу.

- Ну, ты же знаешь, это очень динамическая среда. Даже при абсолютном нуле температуры поля происходят колебания пар. – Она говорила не торопясь, у нее в запасе была вечность. - Они то возникают, то аннигилируют. И представь, происходит это спонтанно. Я не в состоянии этому воспрепятствовать, ведь вакуум обладает ненулевой энергией. – С грустью сказала она и взяла чашку с кофе, которую поставил перед ней бармен.

Мужчина смотрел в сторону, туда, где через большое панорамное стекло был виден уже перепачканный долговязый субъект с мольбертом. Затем он покивал.

- Понимаю. Корпускулярно-волновой дуализм порой утомляет. Только здесь мы можем находиться в достаточной степени энергетической согласованности. Но меня расстраивает в этом мире то, что сознание у них тут уж слишком скоротечно. Суетливо и беспокойно.

Дама начала пропадать. Она мерцала, то появляясь, то исчезая со стула на короткие доли секунды. Мужчина с интересом за ней наблюдал. Каждый раз, когда она появлялась, раздавался звук, схожий с треском электрических разрядов в проводах, и распространялся запах озона. Дождавшись, когда она перестанет мелькать, он достал сигарету и спросил:

- Донастроилась?

Она вздохнула, тряхнула мундштуком над пепельницей, поправила грудь ладонью и кивнула:

- Энергия поля квантуется. Но теперь все, я модальность сознания поменяла. Так что теперь я вся – здесь.

От дальнего конца барной стойки поднялись две перешептывающиеся неопрятные девицы, торопясь и оглядываясь на мужчину с женщиной, выбежали из бара. В помещении, кроме них и бармена, оставался одинокий мужчина в шляпе, что-то хлебавший из стакана и подозрительно глядевший на даму.

Художник на тротуаре задумчиво решал, оставить убежавших девушек в картине, или пусть бар так и будет ночным пристанищем для одиноких полуночных путников? Решив, что девушки нарушают строгое одиночество пространства, он решительными мазками убрал их из памяти потомков.

По пустой улице мимо бара протарахтел мотоцикл с коляской, удаляясь в темноту и затихая.

Из-за угла ко входу светящегося бара продефилировала явно нетрезвая парочка. Морячок в странном головном уборе, еще державшийся на ногах, и спутница всех моряков на побывке – портовая проститутка с вызывающим макияжем, поддерживающая свою добычу, в надежде ее благополучно обобрать, не тратя на это дополнительных усилий. Молодой паренек, явно не привыкший еще к пьяной роли обираемого, напевал разухабистую мелодию и стремился в бар, приняв это место за хорошо освещенный гальюн. При этом он настойчиво старался ухватить свою подружку пониже спины. Художник, стоявший с мольбертом тут же на тротуаре, наблюдал, как девица умело направляла усилия парня ровно в дверь, куда они и зашли. Внутри, со словами: «Закажи нам пока что-нибудь, пупсик, я сейчас», - бравый моряк выскользнул у подруги из рук, покачнулся, но удержался и пристроился к витринному окну с намерением справить малую нужду.

Такое поведение вызвало живую реакцию немногочисленных обитателей бара. Бармен с криком: «Эй!», кинулся было в сторону шатающегося молодого человека, но бывшая на работе проститутка, верным быстрым движением взяла парня за локоть и отвела к двери с изображением человечка мужского рода, запихнула его внутрь, вернулась и пристроилась к барной стойке.

- Мне виски. Чистое. – Хриплым фальцетом сказала она бармену. – А моему дружочку виски. И не жалей содовой. Ему уже хватит, а нам еще работать и работать.

Одинокий посетитель за стойкой ненадолго повернул голову, посмотрел на размалеванную девицу с уставшим лицом, и снова принялся за свой кофе.

Мужчина в двубортном костюме, спутник дамы в красном, не обращали внимание на происходящее. Они молчали. Он держал в пальцах незажженную сигарету, она задумчиво рассматривала картонку спичек.

Он взглянул на нее, на ее платье, отвернулся и сказал:

- Ты помнишь зачем мы здесь, и принимаем эту странную форму?

Она ответила, не пошевелившись:

- Конечно! Мы хотели попробовать влюбиться в этой модальности времени. Что мне даже нравится. И ты прав, то платье в цветочек мне шло. Но ты же хотел не это сказать?

Отвечать мужчина не торопился. Еще немного помолчав, он неторопливо произнес:

- Я думал о том, что заставляет частоту колебаний наших энергий синхронизироваться. Как наступает резонанс, и одна и та же степень согласованности может привести к состоянию, называемому в этом мире любовью?

Она продолжала рассматривать спички в руке, раздумывая над его словами.

- Может, нужен какой-то внешний фактор?

- Внешний фактор? – он поглядел на бармена, на его вид, выражавший готовность немедленно выполнить любой заказ посетителей, усмехнулся внутри себя и отвел взгляд.

- Ну да. – сказала она. – Что-то, что могло бы заставить нас сидеть ночью в таком месте, что даже по меркам этого мира – как минимум странно, и одновременно помогло бы нам синхронизироваться.

- Я понимаю о чем ты. – Он кивнул. – Такая мысль уже приходила мне в голову. Я пришел к выводу, что единственное, могущее заставить здешние мыслящие формы совершать странные поступки, это одиночество. – Он помолчал. – Да, одиночество. Хоть вон того возьми. – Он сделал жест в сторону человека с мольбертом. – Он одиночество рисует. Мы находимся внутри его картины, ты заметила? Это его способ искать любовь. Через синхронизацию, которую вызовет его картина у смотрящего. Не самый простой, но это способ. Или, к примеру, вот он. – Мужчина понизил голос и кинул взгляд на одинокого человека за стойкой. – Сидит тут уже который час и все с той же целью: спасается от одиночества. Предпочитает идти к цели, минуя промежуточные этапы в виде написания картин, стихов или изобретения любовного напитка. Но это от того, что он скуп и ленив душой, но цель его все равно та же. Да все они, посмотри, их же разрывает от одиночества, но никто в этом не признается, никто. Их социальные правила предписывают им быть сдержанными. Лет через сорок по здешнему времяисчислению, на другом конце планеты гениальный поэт напишет: «Новая встреча – лучшее средство от одиночества», имея ввиду, конечно же любовь.

Я прав. Все, находящиеся здесь и сейчас, а может, и все в этом мире, взаимодействуют друг с другом с помощью одиночества. Оно – перманентная основа и универсальный синхронизатор здесь. А любовь – всего лишь способ не быть одному на какое-то время. Все просто. – Он кивнул собственным мыслям.

На дальнем конце стойки у стены морячок впал в пьяный сон, уронив голову на барную стойку. Рядом стоял нетронутый стакан с виски. Проститутка сидела тут же, на соседнем стуле, с видом офисного служащего на обеденном перерыве, хлебала виски из своего бокала и кидала взгляды на мирно покоящегося морячка. Она решала: отвести его в чистенькую меблированную каморку за два квартала, или разбудить и потребовать при свидетелях оплату с незатейливого донжуана, пока он еще не проспался. Кинув взгляд на часы, висевшие на стене, она решила, что времени еще достаточно и спокойно продолжила пить свое пойло. Чтобы время не пропадало зря, специалистка по любовным утехам решила сосчитать выручку за сегодняшнюю смену, для чего достала денежные банкноты из кармашка сумочки, перетянутые резинкой, и, откладывая на барную стойку, весьма споро свела баланс. Для ровного счета, видимо, не хватало. Оглянувшись тайком, она убедилась, что за ней никто не наблюдает, наклонилась к морячку, как бы желая ему что-то сказать на ухо, незаметно вытащила торчащую из кармана долларовую купюру. Присовокупив к общей сумме, она довольно кивнула, убрала деньги и со скучающим видом продолжила пить.

- Так что же нам делать? – спросила дама не поворачиваясь. – Ты уже чувствуешь одиночество?

- Мы с тобой слишком мало знаем об этом состоянии, чтобы судить. Может быть, дождемся картины того существа на тротуаре, а потом решим? – он вознамерился закурить, но не найдя спичек, снова опустил руку с сигаретой.

За стойкой бара происходило движение. Проститутке все-таки надоело бездельничать в рабочее время, а может виски было не вкусным, но она движениями заботливой жены подняла своего уставшего спутника, и со словами – «Пора в кроватку мой морячок», повела его к выходу. Паренек не сопротивлялся. Обхватив подружку и уронив голову, он на нетвердых ногах пошел доигрывать свою типичную и неблагодарную роль, попавшей в паутину, мухи.

- Пойдем, - сказал мужчина. – Вернемся сюда завтра. – Он вытащил из кармана бумажник, раскрыл его, достал купюру и бросил на стойку. – Я начинаю сомневаться, что таким способом можно достичь наших целей. Надо попробовать что-нибудь еще.

- Попробовать что? – Она взяла свою сумочку невообразимой формы.

- Я точно не уверен. – Он встал из-за стойки и, увлекая за собой женщину, пошел к выходу. Проходя мимо бармена, он пальцем показал на стойку, где лежала купюра. Бармен кивнул. – Я точно не уверен, - повторил он. – Но мне пришла в голову мысль. У них есть интересный способ синхронизации. Секс.

- Как? – женщина удивленно на него посмотрела, остановившись.

- Секс. – Он продолжал идти. Женщина шла за ним, проверяя макияж в зеркальце, которое она достала из сумки. – Двигательная активность, связанная с получением удовольствия и эмоциональным возбуждением.

Они вышли из бара, двигаясь вдоль тротуара по направлению к проезжей части. Художника нигде не было видно. Ночь была в самом разгаре.

Ни завтра, ни в другое время ни мужчина, ни женщина в бар не вернулись. С тех пор прошло лет 80, а может и больше. Он и она стояли в Чикагском институте искусств напротив картины Эдварда Хоппера «Полуночники». Мужчине было лет под 40, ей, ну может быть 35, может быть! Быть более точным в этом вопросе, значит сбиться в сомнительный тон. У него виднелась аккуратно остриженная борода, спутанные волосы падали до плеч на твидовый однобортный пиджак свободного покроя. Зауженные брюки заканчивались коричневыми консервативными туфлями фирмы Крокет и Джонс. На левом запястье красовались умные часы Apple Watch. Она была в сатиновом красном платье с изящным декольте и короткими рукавами. На правой руке, в которой женщина держала iPhone последнего поколения, чуть повыше запястья виднелась татуировка змейки.

- Инвентарный номер произведения - 1942.51. – Прочитал он под картиной. – А помнишь, как все начиналось? 84 года прошло. Я скучаю по тому времени. Какие же мы были, все-таки, элегантные. – Мужчина вздохнул и обнял спутницу за талию.

- И молодые, – не отрывая взгляда от картины, произнесла она со вздохом.

- Ну что ты такое говоришь, дорогая. С тех пор ты стала только моложе и прекраснее. Прошло всего 84 года. – Он наклонил голову и поцеловал ее в висок. – Кстати, ты знаешь, сейчас на этом месте автостоянка. – Мужчина показал рукой на картину. – А некоторые утверждают, что такого места вообще не существовало. Мистика какая-то. Этот Хоппер, ты помнишь его? Навел тут, понимаешь, тумана. На картине мы выглядим совсем чужими, ты не находишь?

- Возможно. – Она положила телефон в сумочку невообразимой формы. – Знаешь, а я ведь за это время так и не поняла, ты уже начал испытывать одиночество? Насколько я могу судить, я – не начала. Мне кажется, мы с тобой только зря потратили время.

- Ну как же, – он повел рукой в сторону картины. – Мы послужили натурщиками для написания легендарной картины, например. Хотя, в основном я с тобой согласен. Мы же хотели влюбиться, а без чувства одиночества достичь этого состояния невозможно. К такому выводу, мы, кажется, тогда пришли?

- Да. За 84 года мы так и не испытали одиночества, как ни старались. А значит влюбиться у нас не было и шанса. – Она вздохнула.

- Ну ничего, – успокоительно сказал ее спутник. - У нас еще есть лет 400 для того, чтобы начать разбираться в этом непростом вопросе. – Он заботливо накинул ей на плечи тонкую шерстяную кофту, обнял, и они пошли к выходу, что-то обсуждая на ходу и улыбаясь друг другу.

Когда кончаются слова.

Как известно, лаборатория лаборатории рознь. Пожалуй, наиболее характерной чертой лаборатории НИИ, где работал Васильев, являлось то обстоятельство, что половина ее работников в жизни были друзьями, а вторая половина – женская, их по-дружески и профессионально поддерживала. И хотя новый, сегодняшний день обещал быть нелегким в профессиональной биографии 35-летнего Васильева, он смотрел на него с оптимизмом.

А все потому, что у Васильева было дело. Интересное. Ему надо было мир спасти и при этом не оплошать. По данным лаборатории, примерно в городе образовалась пространственно-временная аномалия, разрыв - дыра в ткани пространства, по другую сторону которой не было ничего. Ну, то есть ничего вообще. Ни материи, ни времени. Вот Васильев и шел ее искать. Что делать будет – он поймет, когда найдет. Мир расползался как прохудившаяся грелка, а люди об этом не подозревали.

Шагая по тротуару, Васильев подошел к перекрестку, посмотрел по сторонам, и слева заметил переулок. Маленький, грязный проулочек, заканчивающийся высокой кирпичной стеной. По обеим сторонам проулка теснились мусорные баки. Он решил довериться своей интуиции и свернул в проулок. У стены Васильев закурил и осмотрелся.

Осмотр ничего не дал. Выкинув окурок, Васильев подошел к стене. Ну что ж, стена как стена. Тупик, что называется. Вот, даже слово правильное подобрали (напротив его лица было начертано нецензурное выражение). Он поднял руку и постучал согнутым пальцем. Хотел постучать. Рука углубилась в стену, не ощутив препятствия. Васильев отскочил от стены, как испуганный вомбат. Сердце бешено заколотилось. «Что за… Проявилось, что ли, чертово вязло?» Он снова приблизился и попытался прикоснуться. Стараясь сохранять спокойствие, он снял со спины рюкзак, достал ультрафиолетовый фонарик и осветил место, куда проваливалась его рука. Под ультрафиолетовым светом стена отступала, становилась невидимой, а за ней виднелась черная пустота. «Я у края мира,» - с трепетом подумал Васильев, доставая счетчик Гейгера. Показания вблизи прорыва были в норме. «Только бы не затянуло меня в это ничто», - от волнения Васильев почувствовал покалывание в кончиках пальцев. Он увидел бежавшую вдоль стены крысу и бросил в нее фонарик. Фонарь попал в бегущую цель, отчего та завалилась на бок, не переставая дрыгать лапами. Васильев ухватил крысу за хвост и поднял. «Послужи-ка во благо человечества, хвостатая!» - он раскачал крысу на ее же хвосте и поднес к стене. Пропадая внутри стены, крыса показывалась на человеческой стороне вполне живой и пищащей. «Так так», - подумал Васильев и забросил крысу в стену. Крыса исчезла, но через пару секунд выбежала с писком к ногам Васильева и спряталась от издевательств за мусорным баком. «А вот это уже полезно! Значит там есть твердая поверхность.» У Васильева затекли ноги, он встал, посмотрел на часы и задумался. Надо было решить, стоит ли рисковать и смотреть, что там, на той стороне, или вернуться в лабораторию за оборудованием.

Кроме него, Васильева, об этой дыре в пространстве знал только один человек, его начальник и друг, завлабораторией Алексей Михеев, с которым Васильев был знаком всю свою сознательную жизнь. С этим разрывом вообще странно получилось. Совершенно сторонний эксперимент, не имеющий отношения к пространственным аномалиям, дал неожиданные результаты. По всем данным выходило, что непрерывность пространственно-временного континуума теоретически нарушена. Пространственно-временная аномалия, это называется. И ее надо было найти.

И вот теперь она нашлась. Как и предполагалось, Васильев не знал, что с этим делать. В целом он, конечно, понимал, что надо поднимать вой и немедленно, но не мог решить, что конкретно выбрать, выбежать на главную дорогу с криками: смотрите, смотрите, там черная дыра, мы все умрем?! Распугает народ и загремит за мелкое хулиганство. Или вернуться в лабораторию, посоветоваться с Алексеем и готовить для похода нужное оборудование? «Оповещать власти все равно придется, хотя толку от них! – он вздохнул. - Ладно», - Васильев еще раз посмотрел на часы и шагнул в стену.

Выскочив на другой стороне стены, Васильев увидел тот же проулок с мусорными баками и почувствовал ту же жуткую вонь. «Уф! Ну и гадость! А где же пустота?» - он развернулся и шагнул обратно в переулок. «Любопытно. Зазеркалье! Только почему-то с повышенной вонючестью. Лёха обалдеет. Однако, времени нет. Надо срочно возвращаться в лабораторию.» Он посмотрел на стену, ткнул пальцем пустоту - палец ожидаемо провалился в кирпич. «Как бы сюда не забрел посторонний!» Он достал телефон и позвонил другу Михееву.

- Алексей, ты в лаборатории? Хорошо. Необходимо, чтобы ты срочно приехал ко мне в Медицинский переулок, 42. Нашел, нашел. С торца магазина будет проулок, я там буду ждать. Да, Медицинский, 42!

Он стоял и курил, раздумывая, чем эта аномалия может обернуться. Ничего хорошего в голову не приходило. Сбой в непрерывности выходил за рамки любой физики. Надо осмотреть стену. Должна же быть где-то граница прохода. Он стал обстукивать кирпичи, удаляясь от точки входа. Сначала пальцы проваливались, но на расстоянии двух метров или около того, костяшки пальцев стукнули по твердому кирпичу. Васильев достал из кармана складной нож и сделал на стене засечку. Таким же образом он обозначил границу справа от центра. Получилось что-то около четырех метров. «Ого! Танк пролезет. - Васильев кинул взгляд на часы. – Ну, где же Алексей!»

Битых полчаса прождал Васильев в вонючем переулке, выкурил две сигареты и наконец, когда терпение было уже на исходе, в переулок свернул темно-синий лабораторный Ларгус с логотипом института на боку и заведующим лабораторией Михеевым за рулем. Он остановился, не доехав трех метров до Васильева, наблюдавшего за другом с нескрываемым раздражением. Друг был ровесником Васильева, долговязым, худющим, угловатым мужчиной с обширным лбом и бородкой, обрамлявшей по периметру его широкую прямоугольную физиономию, как у норвежского шкипера. Он вышел из машины навстречу Васильеву.

- Я тебя сорок минут жду! – раздраженно бросил Васильев. – Иди вот, посмотри. – Алексей подошел ближе, и Васильев, выставив два пальца, ткнул ими в стену. Пальцы уперлись в кирпич. Он еще раз ткнул. Результат оказался тем же. Васильев постучал по стене в разных местах, но был слышен только глухой стук костяшек о стену.

Михеев стоял рядом, засунув руки в карманы брюк с серьезным видом. Так Васильев шутить не стал бы.

- Ничего не понимаю! – воскликнул он, закончив обстукивание стены. – Лёха, я нашел разрыв. Только что был здесь, – он снова достал фонарь и посветил в стену. На стене высветилось фиолетово-синее пятно.

- Пропал, мерзавец! – Васильев бессильно посмотрел на коварную стену. Михеев все еще с серьезным лицом смотрел на друга.

- Расскажи мне всё, – потребовал он.

Васильев рассказал. Очень подробно и обстоятельно, не забыв описать крысиные пробы.

- Может быть что-то кривизну пространства сглаживает по ту сторону, и он пропадает? Масса какая-то. Или это квантовый эффект? Что-то вроде квантового отскока, а? Да нет, сомнительно. В планковском масштабе это бы еще работало, а так… - Васильев смотрел, как Алексей подошел к стене, прислонился к ней, и, что-то увидев наверху, указал, оттопырив палец:

- А это что?

Склонившись над задней дверью в магазин, возле грязного фонарного плафона висела камера.

- Посмотрим, сможем ли мы заполучить запись. Пошли, – он отлепился от стены и направился к двери.

- Нам повезет, если она вообще работает.

Они подошли к двери, и Васильев постучал. Из глубины магазина были слышны глухие стуки, как будто кто-то кидал ящики на пол, или гигантский кот ловил гигантскую магазинную мышь. Михеев заметил около двери звонок и позвонил. Длинная дребезжащая трель разрезала тишину. Через паузу послышались шаги, раздался звук открываемого засова. На пороге стоял молодой человек в грязной робе, он уставился на незнакомцев.

- Кого вам? – спросил он высоким голосом.

- Мы из полиции, – сказал Михеев. Он оттопырил край куртки, намекая на хранящийся там удостоверяющий документ, и представился:

- Майор Иванов. Это, – он показал костлявым пальцем на Васильева, - лейтенант Сидоров.

- Однофамильцы, что ли? – заулыбался он, пропуская «полицейских» внутрь.

- Эта камера над дверью работает? – палец «майора» теперь указывал вверх.

Парень выглянул наружу и задрал на секунду голову. Закрывая дверь на засов, он пожал плечами:

- Не знаю. Может быть. В охране спросите.

Он провел Васильева и Михеева в комнату охраны, сказал охраннику, что они из полиции и исчез.

- У вас сегодняшний день записывается на камеру там, в переулке? – Михеев неопределенно показал рукой. Маленький охранник ответил неожиданным хриплым басом:

- Да, утром двенадцатичасовую флэшку поставил. А что?

- Это конфиденциальная информация. Запись мы реквизируем.

Охранник удивленно смотрел на Михеева. Вмешался Васильев:

- Майор хотел сказать, мы должны на время позаимствовать запись. Изъять в интересах следствия, – видя все еще удивленную физиономию, он добавил:

- Ну, заберем на время. Потом отдадим, понятно?

У охранника в глазах, наконец, зажглась мысль.

- Ааа. Вон, в шкафу аппаратура, - он показал рукой. – Сейчас.

Васильеву показалось, что маленький охранник не встал со стула, а слез с него. Он просеменил к шкафу, открыл створку, нажав на кнопку, остановил запись, с видимым усилием выдрал флэшку из гнезда и протянул Михееву, не попросив расписки.

- Одну секундочку, - «майор» Михеев жестом фокусника вытащил из кармана целлофановый пакет, развернул его и подставил охраннику, предлагая положить флэшку с записью непосредственно внутрь. При этом с важным видом он добавил:

- Сами понимаете – отпечатки…

Выйдя из магазина в переулок, Васильев обернулся к другу:

- Отпечатки! Майор Пронин ты задрипанный! Откуда у тебя пакет?

- Катька сказала хлеба купить. Что?! Полиция так делает, я видел! Они в пакеты доказательства собирают.

Васильев покачал головой:

- Ну не в продуктовый же с изображением магазина. Кстати, а почему это ты майор, а я всего лишь лейтенант?

Они сели в машину и теперь Михеев, выезжая из переулка, смотрел нет ли помех слева.

- Что тебе не нравится? Коломбо тоже лейтенантом был. Главное – запись у нас.

Приехав в институт, они припарковались под окнами лаборатории. В лаборатории, кроме них никого не оказалось. Лаборантки Леночка и Варенька отдыхали. Михеев открыл запись и на экране появился Васильев. Камера записала момент, когда Васильев исчезает в стене и через некоторое время выходит из нее. Потрясающе! Если не знать, что запись подлинная, никто бы, конечно, не принял ее за настоящую. Сказали бы, что это обыкновенная ИИ-шница, и нечего нам голову морочить. Но запись была реальной, причем, это случилось буквально только что. Но Михеев, как и его друг Васильев, был ученым и, наблюдая картинку, лицо его хмурилось.

- Тебе не кажется, что на записи кое-чего недостает?

Васильев еще ближе склонился к экрану:

- Да нет, все так и было. Именно это происходило. Ты что-то конкретное имеешь ввиду?

- На записи нет помех, - он поднял голову, - искажений никаких вообще. Как-то это странно. Мы не видим эффекта линзы! Любая камера зафиксировала бы, а у нас что? – он показал рукой. - Прорыв в пространстве — это всегда экстремальная кривизна пространства-времени, почти как у чёрной дыры. Свет будет отклоняться. На видео это выглядит, как будто имеется линза - прямые линии изгибаются, - Михеев ребром ладони показал плавный изгиб в воздухе, - а предметы рядом «плывут», однозначно! Здесь этого нет даже близко! Отсюда вопрос, - в глазах его был смех. – Вопрос такой. А действительно ли это природное явление, или мы имеем дело с искусственной поделкой? Это результат пространственной аномалии, или целенаправленное действие чьей-то технологии?

- По-твоему – это смешно? – Васильев нахмурился.

- Конечно! – Алексей теперь вовсю улыбался. – А разве нет? Нам в любом случае кердык, ты что, не понимаешь? Если это следы воздействия высокоразвитой сверхцивилизации, думаешь им нужны будут полировщики обуви? Они нас выведут, как клопов, вот и всё.

- Ты подумай! – Михеев все больше воодушевлялся. – Насколько надо развиться, чтобы с такой точностью, так идеально создать проход? Это даже не разрыв, это именно проход. Ты там был, что ты там видел? Зеркальное отображение? Ну так, я думаю, это только пробный заход. Так сказать, начальный экспериментальный этап. Они пробуют установить устойчивый доступ. Тебе вот, туда удалось заскочить ненадолго. Это, я считаю, было опрометчивым поступком, между прочим. И где гарантия, что в это же самое время в наш мир не прошмыгнуло что-нибудь с той стороны? С пробной, экспериментальной целью.

Васильев сидел рядом в кресле, слушал, откинувшись на спинку и заложив обе руки за голову. Вид у него был задумчивый.

- Мне кажется, – сказал он, - кое в чем ты не прав. Какая же это, к черту, сверхцивилизация, если нам удалось ее обнаружить? Или они хотят, чтобы их обнаружили, или никакая это не сверхцивилизация. Либо первое, либо второе. Если хотят, чтобы их обнаружили, то с какой целью? И способ странный. А если это не сверхцивилизация, то – да, мы влипли. Чего-то они от нас хотят. Возможно, наш мир. В любом случае надо ставить власти в известность. Брать запись и идти, а что остается? Пусть этим теперь занимаются те, кому по должностным обязанностям положено. А у нас и так дел по горло. Наверняка же прорыв не в единственном числе существует. Вот и займемся.

Заведующий лабораторией Алексей Михеев вздохнул и сказал:

- Вот поэтому я твой начальник, а не наоборот. Ты же ничего не понимаешь в бюрократическом цирке. Правильного кабинета не ощущаешь, административного трепета не испытываешь. Элементарного начальника найти, и то не сможешь! – он помахал перед носом у Васильева пальцем. - Идти нужно обязательно, тут я с тобой согласен, но идти не куда-нибудь, а к правильному начальству. Непосредственному! – он поднял указательный палец. - Никакой вертикальной трансгрессии, боже упаси! Там этого не любют, понял?

- Понял, - сказал Васильев. – Любют-не любют, а куда идти то?

- Эх ты, святая наивность! Забыл, кто тебе зарплату платит? Пошли. И запись не забудь.

И они отправились на верхний этаж, где располагался директорский кабинет с отдельным коридором и видом на территорию института.

Пустой коридор отдавал гулкими звуками шагов и отсвечивал застекленными репродукциями дипломов и грамот на стенах, некогда полученных институтом за заслуги перед государством. Васильев шел и думал, что по этому коридору до сегодняшнего дня ему ходить не довелось. Да, раньше он здесь не был. Директора он встречал на собраниях, конференциях, симпозиумах, но в коридоре и, разумеется, в кабинете – ни разу. Дойдя до конца коридора, они открыли дверь и оказались в светлой приемной, освещенной не только лампами дневного света, но и ослепительной красотой Розалии Викторовны, секретарши директора, дамы бесконечно молодого возраста, бюстом третьего размера и красивыми ногами, неизменно пребывающими в скрещенном виде под замечательным обширным столом со множеством ящиков.

- Добрый день! Велизарий Степанович у себя? – Михеев обернулся, убедился, что Васильев присутствует, и снова обратил ожидающий взгляд на секретаршу.

- Вы договаривались о встрече? – спросила Розалия Викторовна глубоким контральто, отчего у Васильева пробежали мурашки по спине. Он поёжился.

Михеев улыбнулся:

- Нет, но у нас безотлагательный вопрос. Очень важный. Так он у себя? – завлаб двинулся в сторону кабинета директора, но секретарша подняла руку, останавливая всякое движение, вплоть до молекулярного, и нажала кнопку на аппарате. В кабинете послышался звонок. Раздался голос директора:

- Слушаю, Розалия Викторовна.

- Тут к вам пришли двое… служащих. Говорят, что-то срочное.

Видимо, директор истосковался по живому общению, поскольку сразу сказал:

- Заходите, кто там?!

Розалия Викторовна указала ладонью и произнесла:

- Прошу вас, проходите.

Наклоном головы Михеев церемонно поблагодарил секретаршу, и друзья направились на аудиенцию.

Директор, Велизарий Степанович, по прозвищу «Велик», кормил рыбок. Солидный большой аквариум дополнял интерьер со вкусом обставленного огромного кабинета. Издалека, от двери, Михееву и Васильеву было видно, как в аквариуме что-то лениво шевелилось. Посетители поздоровались, и директор направился к своему креслу, пригласив подчиненных присаживаться к длинному приставному столу. Усевшись, директор тут же привстал, через стол протянул руку и поздоровался, назвав Михеева и Васильева по имени-отчеству. Сделав приветливо-понимающее лицо, он спросил:

- У вас что-то срочное? Розалия сказала…

- Да, - ответил Васильев. – Дело не терпит отлагательств, Велизарий Степанович. Пространственно-временной континуум под угрозой разрушения.

Михеев заерзал на стуле, кинул взгляд на Васильева и обратился к директору:

- Велизарий Степанович, позвольте объяснить. Возможно, коллега Васильев преувеличил, но произошло нестандартное, и я бы даже сказал, из ряда вон выходящее, событие. Помните, наша лаборатория занималась изучением аномалий поведения частиц в сильных полях? Эксперименты дали побочные эффекты в виде необъяснимого сдвига фаз лазерных лучей рядом с источником энергии. Естественно, это нас насторожило. Сдвиг оказался слишком большим, понимаете? – директор, не прерывая рассказа Михеева, внимательно слушал, слегка постукивая по покрытой сукном поверхности стола паркером. Михеев продолжал:

- Он не вписывался в стандартные модели, этот сдвиг. Как будто где-то недалеко произошло землетрясение, а мы зафиксировали его отголоски. Мы подумали: а не проявилась ли где-нибудь поблизости локальная неоднородность пространства? – он прервал рассказ, потому что в этот момент директор поднялся, обошел стол и встал у окна, задумчиво что-то рассматривая через стекло.

- И на этом основании вы сделали вывод, что пространственно-временной континуум под угрозой? – спросил он, не поворачиваясь.

- Не совсем, - Михеев с Васильевым переглянулись. – Дело в том, что по нашим расчетам, пространственно-временной разрыв должен был находиться в радиусе не более десяти километров от лаборатории. Сегодня до обеда мы занимались его поисками…

На столе у директора раздался звонок внутренней связи. Директор подошел, не садясь, нажал кнопку:

- Да, Розалия Викторовна.

Послышался глубокий, хорошо поставленный голос секретарши:

- Велизарий Степанович, вы не забыли, в три часа у вас встреча с главным бухгалтером.

- Ах да… - воскликнул директор. – Бюджет…

Васильев громко сказал:

- Мы нашли его!

Директор замолчал и поднял голову.

- Что?

- Мы нашли разрыв. Васильев нашел его в городе, – Михеев серьезно смотрел на директора.

Велизарий Степанович, не мигая, широко открытыми глазами уставился на Михеева. Затем снова нажал кнопку:

- Розалия Викторовна, перенесите встречу на конец рабочего дня. Созвонитесь, скажите – я сам зайду в бухгалтерию.

Он обратился к Михееву:

- Что это значит? Что значит нашли разрыв в пространстве? Он что, стоял и вас дожидался? Вы сумели его описать? Задокументировать?

- Лучше, - ответил Михеев. – У нас есть видеофиксация данных. Запись.

Васильев поднял руку с зажатой в пальцах флэшкой.

- Предлагаю посмотреть.

Директор, нахмурясь, развернул компьютер, Васильев включил запись. Они с Михеевым с интересом наблюдали как меняется лицо директора по ходу просмотра – от хмуро-недоверчивого до раздраженно-недоверчивого. Директор просмотрел запись два раза, снял очки, пальцами помассировал глаза, затем поднял усталый взгляд.

- Вы хотите сказать, что это подлинная запись?

- Час назад мы изъяли запись из магазина. В интересах следствия.

- Что за… Какого следствия? – директор раздраженно вскочил из-за стола и снова подошел к окну. – Вы понимаете, что происходит?

- Да, - ответил Михеев спокойно. – Мы понимаем. Надо что-то делать. И срочно.

- Что-то делать, – голос директора звучал с горькой иронией. – Легко сказать: надо что-то делать. Если я с этой записью заявлюсь хотя бы к главе города, не говоря уже о губернаторе, меня же там на смех поднимут. Знаете сколько в интернете таких роликов? И плакал тогда наш бюджет. А меня с работы попрут! И правильно сделают, – он вернулся за стол, сел и вздохнул.

- Велизарий Степанович, - подал голос Васильев. – Я там был. И Алексей был. Мы всё видели и запись эта - подлинная. Можно охранника из магазина спросить. Возможно, у них на жесткий диск параллельно записывается. И вообще, я эту аномалию своими руками трогал!

Директор посмотрел на Васильева. В его глазах все еще мелькали искорки раздражения, но уже изрядно остывшие.

- Вот что, коллеги, - он взглянул сначала на Васильева, потом на Михеева. – Я хочу, чтобы все, о чем мы с вами сейчас говорим, осталось в этом кабинете. Запись тоже останется у меня. Никому, я подчеркиваю, никому об этом не рассказывайте. Ни слова! Я понимаю серьезность происходящего. Если все, о чем мы здесь говорили и что видели - правда, а я склонен думать, что это так и есть, то мы с вами пока и представить себе не можем всю серьезность последствий. Так вот, чтобы представить степень этой самой серьезности, надо провести более… э-э-э… углубленные исследования.

Алексей Валентинович, с завтрашнего дня передавайте дела в лаборатории, кому сочтете нужным из числа ваших сотрудников. Виктор Сергеевич, - обратился он к Васильеву. – Вас я попрошу заняться подготовкой списка оборудования, которое может вам понадобиться. Не забудьте про средства индивидуальной защиты. И еще. Попробую организовать для вас сопровождение из работников правоохранительных органов. Это для того, чтобы никто лишних вопросов не задавал, пока вы работаете. Легенду вашу мы завтра здесь же согласуем. Жду вас у себя с утра. Все. Мне пора в бухгалтерию. Бюджет и налоги не знают про конец света, - провожая их, он добавил, - да, и… в качестве стимула, подумаем насчет премии вам… из фондов.

Выйдя от директора, друзья церемонно попрощались с Розалией Викторовной, удостоились благосклонного взгляда и направились в лабораторию.

- Осторожный тип, наш директор, - проговорил Васильев, шагая по директорскому коридору.

- Что ты от него хочешь? Он отличный администратор, – Михеев усмехнулся. - Велизарий моментально смекнул, насколько все серьезно, но не может же он по тревоге под ружье поставить все городские батальоны. Он всего лишь директор института, ему надо сначала самому убедиться, а потом пыльные шлемы убедить за ружья браться. Одной странной видеозаписью бронированные мозги не пробить.

- Мда, - Васильев скептически скривился. – Ну? Что заказывать будем? Я так понимаю, у нас в руках все ресурсы института?

- Ты губу-то слишком сильно не раскатывай. А то знаю я тебя, тебе дай волю – ты весь институт с собой потянешь. С Леночкой и Варенькой в одной упряжке.

Они спустились по лестнице к себе на второй этаж. Из лаборатории доносились веселые голоса. «Странно, - подумал Васильев. – У девочек сегодня выходной должен быть. Или…» - они зашли в лабораторию и замерли. За дальним столом у окна, где находился служебный компьютер, сидели Леночка с Варенькой в лабораторных халатах и с увлечением нажимали кнопки на клавиатуре. Они весело обернулись, и Леночка прощебетала:

- Виктор Сергеевич, мы вам шпагу и шляпу мушкетерскую приделали! Вы канал в тик токе ведете, что ли?

Васильев с Михеевым молча переглянулись и подошли. При виде Вареньки у Васильева потеплел взгляд. Девочки в видеоредакторе правили запись пространственного разрыва с Васильевым в главной роли. На экране Васильев уже задумчиво курил со шпагой на поясе и в широкополой шляпе с пышным белым пером. Вид у него был величественный. Конечно, ни Леночке, ни Вареньке – лаборантам-профессионалам, и в голову бы не пришло трогать рабочую лабораторную запись, тем более вносить в нее изменения. Но какому нормальному человеку в здравом уме померещится считать вход коллеги в кирпичную стену с последующим благополучным выходом из нее за подлинную видеофиксацию?

- Вы не беспокойтесь, Виктор Сергеевич, мы на копии рисуем, - сказала Варенька.

Васильев и Михеев сохранили невозмутимые лица.

- Вы чего тут? – спросил Михеев – У вас же выходной сегодня.

- А, мы решили прийти доделать анализ стандартного отклонения и повторно еще прогнать калибровку зеркал. В будни все время не хватает, - Леночка ткнула пальцем в клавишу, и лицо Васильева на экране окрасилось в синее. Он стал похож на смурфа. Варенька хихикнула.

Михеев отвел Васильева в сторону. Он мотнул головой на девочек.

- Они не догадываются. Это слишком для их мозгов. Пусть и дальше думают, что ты, скажем, к КВНу готовишься.

Васильев хмуро посмотрел на друга.

- Это слишком для любых мозгов. А за меня не волнуйся, я помню приказ директора. Ты же об этом сейчас?

Михеев покачал головой и негромким голосом произнес:

- Слушай, я подумал, а почему бы девчонкам к нам не присоединиться, а? Помощь нам не помешает. Квалифицированная. Да и психика у них устойчивая. Что скажешь? Хочу завтра с директором поговорить об этом.

- А лабораторию на кого оставишь?

Михеев фыркнул:

- Тоже мне, бином Ньютона! Что с ней станется, с лабораторией! На ключ закроем, табличку на дверь повесим со ссылкой на приказ директора, и ни одна коллега не вломится.

- Одно коллега… - с серьезным лицом поправил Васильев, включая компьютер.

Михеев махнул рукой, повернулся в сторону лаборанток и спросил:

- Девочки, кто сегодня дежурный по кофе?

- Виктор Сергеевич дежурный! Сегодня же суббота, – ответила Варенька, стрельнув блестящими глазками в сторону Васильева.

- Я занят, - Васильев вглядывался в какую-то таблицу на экране. – На мне список. Но от кофе не откажусь.

Спустя два часа список оборудования для поиска пространственно-временного разрыва был готов. Васильев распечатал его и подсунул Михееву:

- Только самое необходимое!

Михеев надел очки, взял убористую таблицу на три листа и стал вчитываться.

- Интерферометр, ладно, это понятно, осциллограф, метеостанция… - он поднял глаза, - метеостанция тебе зачем понадобилась?

- А вдруг дождь пойдет. Все замеры пойдут прахом, нам такие помехи не нужны.

- …газоанализатор, герметичные контейнеры, - бубнил Михеев себе под нос. Он перевернул лист, – радиостанция, тест-полоски… Тест-полоски?

- Ну, это на случай, если вода кислотность поменяет, - Васильев развел руками. – Мало ли…

- А это? – Михеев посмотрел в конец списка и прочитал:

- Коньяк Мартель, 0,7 литра, - он снял очки и поднял глаза на Васильева. – Шутить изволите?

- Почему же, - Васильев улыбался. – Линзы, если понадобится, протереть.

- Кто коньяком линзы в приборах протирает!

- Кто сказал, что линзы будут в приборах?

Михеев хотел что-то сказать и даже начал двигать рукой, но увидел, что Васильев улыбается, остановился, откинулся на спинку кресла и сказал:

- Шутник… - он положил листки на стол, сверху бросил очки.

- Такое впечатление, будто ты в пустыню собрался, - он кивнул на список. – Чтобы это все перевезти, надо кунгованный Камаз брать. И не просто Камаз, а длинномер! Давай, Витька, хватит дурить, урежь список до размеров багажника нашего Ларгуса. В кабину ничего тащить не будем, там девочки сядут.

В конце концов, в результате неоднократных правок, к вечеру список был готов и утвержден. Коньяк, конечно, пришлось исключить, но Васильев вспомнил, что дома стоит с треть бутылки того самого Мартеля, а в антресолях коридорного шкафа походная, отцовская еще, флягушечка имеется. Так что будьте спокойны! Мы и в пустыне не пропадем. Васильев потянулся, сидя за своим рабочим столом и подумал, что завтра надо будет пораньше на работу подняться. Если наш мир вообще эту ночь переживет.

Следующим утром Васильев появился в лаборатории на полчаса раньше обычного. Он проверил еще раз список оборудования, убедился, что ничего не забыл, взбодрился кружкой лабораторского кофе и начал ревизию рюкзака на предмет нахождения там ультрафиолетового фонаря, счетчика Гейгера, рабочих перчаток и другой необходимой мелочи, могущей понадобиться энергичному молодому человеку в любой момент.

Через минуту пришел друг и начальник Михеев. Он открыл дверь, увидел с порога Васильева, поднял в приветствии руку и прошел в комнату начальника. Оттуда он проорал:

- Ты готов?

Васильев закрыл рюкзак и подошел к двери начальственного кабинета. Стоя на пороге, он наблюдал, как Михеев засовывает листок со списком оборудования в ежедневник. Осмотревшись, завлаб решил, что все необходимое при нем, встал и направился к выходу. Васильев вышел следом, замкнул лабораторию, и они стали подниматься по лестнице к начальственным пенатам.

Директор, как и обещал, был у себя. Розалия Викторовна без лишних вопросов изящным движением руки препроводила их в кабинет, отчего ее декольте заколыхалось.

В кабинете Васильев и Михеев увидели директора, сидящего за своим столом. На краю стола, возле лотка для бумаг, стоял компактный пьезокерамический сейсмодатчик размером с пачку сигарет, а около него лежал желтый пробковый шлем с кожаным ремешком на кнопках. Выглядело все это довольно комично. Михеев сохранял серьезное деловое выражение, зато улыбка на лице Васильева сверкала белыми зубами.

Директор, увидев зашедших сотрудников, энергично поднялся, энергично потряс руки, пригласил садиться и, не теряя времени ни секунды, начал:

- Ну, как самочувствие? Вы подготовили список оборудования? Дело чрезвычайно ответственное, нужно все предусмотреть. Ничего не забыли? – вопросы из директора сыпались, как из худого ведра. – Я вчера за ужином разговаривал с начальником районной нашей полиции, не знаю, как точно он называется, он даст нам в помощь двух крепких ребят в форме. Главное, чтобы вы сделали свое дело как надо. Ну и так, помочь смогут, если что куда передвинуть понадобится.

Михеев дождался паузы и без стеснения вклинился:

- Велизарий Степанович, раз нам помощь понадобится, разрешите подключить наших девочек-лаборанток к этой задаче. У них квалификация, как-никак, и язык за зубами умеют держать. На первом этапе, я думаю, мы без полиции обойдемся. Надо найти место аномалии, произвести замеры… Девочки со своими лаборантскими навыками нам точно понадобятся.

Директор озабоченно смотрел на Михеева. Дослушав не перебивая, он сказал:

- Что ж, это разумный подход. Если вы считаете, что так будет лучше для дела – пожалуйста, я не против. Только проведите убедительную беседу. Я не хочу, чтобы пошли слухи, знаете… - он махнул рукой. – Мы еще ничего не понимаем пока. Хорошо. Список у вас?

Алексей вытащил из ежедневника листок и вложил в руку директору. Велизарий Степанович надел очки в солидной оправе и, шевеля губами, просмотрел список, пункт за пунктом, кивая головой в знак одобрения. Дойдя до конца списка, он, оперевшись на стол, подмахнул листок и протянул Михееву со словами:

- Ну, у нас мало времени на раскачку. Вот мой личный мобильный номер, – он протянул карточку. – Постоянно докладывайте, что называется, обстановку. Желаю удачи.

Пожав директору руку, Васильев и Михеев прошли мимо Розалии Викторовны, оказались в гулком пустом коридоре, спустились по лестнице и, наконец, добрались до лаборатории. Девочки уже были на месте, хотя и не подозревали, какие новости их ждут.

- Собирайтесь! – заявил с порога начальник, как только они зашли в лабораторию. - Поедем прокатимся всем составом, - Михеев протянул листок. – Варенька, это список оборудования, подготовь, пожалуйста. Через полчаса выезжаем.

Девочки удивленно переглянулись и заголосили в том смысле, а как же заявки на приборы на следующий год, вы же сами говорили!

- Заявки подождут! – Михеев доставал из шкафа рабочий комбинезон для выездных работ. – Эта работа более срочная. И важная. К тому же, директор всем премию обещал.

Через час лаборатория в полном составе загрузилась в Ларгус, набив багажник оборудованием. Варенька захватила пачку печенья в дорогу, и они отправились на край мира – в центр города.

Леночка спросила:

- А чем мы заниматься будем, Алексей Валентинович? Состав оборудования странный какой-то. Мы же не за привидениями едем охотиться?

Михеев за рулем хмыкнул и ответил:

- Ты почти угадала. Виктор вам сейчас все объяснит, – он повернулся к Васильеву и негромко спросил, обращаясь к нему одному:

- На вчерашнее место едем?

Васильев согласно кивнул и обернулся:

- Девочки, вот сейчас приедем – там все объясню, обещаю, – он залез в свой рюкзак, достал две медицинские маски и протянул девочкам. На вопросительный взгляд ответил:

- Поверьте, они вам понадобятся.

Наконец, они добрались до места. Переулок ничуть не изменился, мусорные баки все также благоухали, а стена глухо и однозначно олицетворяла слово «тупик». Служащий состав лаборатории начал выгружаться из машины. Девочки, учуяв запах, натянули маски и стали оглядываться, осматривая стены дома, часть магазина и растущие в углу растения. Васильев подошел к стене, встал вплотную, выдохнул и постучал по кирпичам. Стук получился глухой, пальцы в стену не провалились. «Черт! Ничего», - он обернулся и посмотрел на Михеева. Алексей стоял около машины, опершись на открытую дверь. Васильев отрицательно покачал головой и подумал, что прошлый раз он стоял не здесь. Сделав два шага в сторону, снова постучал. Снова ощутил твердую поверхность кирпича. «Может быть надо подождать? Я же прошлый раз не сразу ее обстукивать начал. Или что? Где ее теперь искать?» Он еще сместился и посмотрел вверх. Над стеной никаких необычных эффектов не наблюдалось. Небо, как небо, птица пролетела. Он снял перчатку и двумя пальцами попытался упереться в чертову стену. Пальцы ушли внутрь стены, не встретив препятствия. Васильев выдернул руку и быстро отступил на шаг. Сердце заколотилось, но в этот раз в почти радостном возбуждении. Он быстро обернулся и увидел, что Михеев уже идет к нему.

- Она здесь! – негромко, но возбужденно сказал Васильев.

- Ты уверен?

Васильев кивнул. Михеев, с видом человека, ежедневно имеющего дело с подобными аномалиями, подошел, постучал в пустоту, повернулся к лаборанткам:

- Девочки, начинаем работу. Доставайте комбинезоны!

Сказал Васильеву:

- Пошли палатку ставить.

Достал телефон, позвонил директору:

- Велизарий Степанович, мы нашли аномалию. Да! Да, на том же месте проявилась. Велизарий Степанович, нам полицейская ограда нужна. Вы говорили, да. Двоих достаточно, и пусть не создают ажиотажа и не приближаются. Скажите - угроза заражения. Ну, не знаю, биологического. Все да, буду докладывать.

Васильев с ироничным восхищением наблюдал начальственные рефлексы друга.

Девочки стояли у открытого багажника Ларгуса уже в белых защитных полипропиленовых комбинезонах, на лицах были маски, а над масками большие удивленные глаза. Они вопросительно смотрели на Михеева, ожидая объяснений. Варенька не выдержала:

- Алексей Валентинович, угроза заражения чем?!

Михеев, облачаясь в комбинезон, махнул рукой:

- Никакого заражения, это легенда. Для посторонних, – он помог Васильеву вытащить из багажника увесистый палаточный мешок и добавил:

- Оборудования выгружайте. Интерферометр достаньте, и виброизолятор тоже, объяснения потом.

Следующий час ушел на подготовку рабочего места. Они установили рабочую полевую палатку вплотную к стене, достали приборы, подключили и настроили компьютер. Васильев держал в руках счетчик Гейгера и направлял его на место разрыва. Михеев, тем временем, объяснял девочкам обстановку.

- Помните нестандартные результаты эксперимента с сильными полями? Ну вот, - он показал на стену. – Мы нашли разрыв. Познакомьтесь девочки, это разрыв в пространстве. Разрыв, это девочки!

У Леночки и Вареньки был ошеломленный вид. Сквозь маски раскрытые рты заметить нельзя, но по глазам было видно, что слова начальника их поразили. Леночка озадаченно показала рукой:

- Это что, вот прямо здесь? – она собралась было направиться к стене, но Михеев ее остановил.

- Нет, приближаться не надо. Мы еще плохо представляем воздействие на человека.

Васильев, не поднимая глаз от счетчика Гейгера, сказал:

- Мы вообще не понимаем, как это на человека воздействует! – он положил прибор, встал и, не дожидаясь возражений начальника, пошел в стену. В последнее мгновение до него донеслись испуганно-изумленные вскрики девочек.

За пространственным проходом Васильев ожидал увидеть то же, что и прошлый раз – вонючий переулок с грязной стеной и мусорными баками, но на этот раз все было иначе. Выскочив из стены, он сделал два шага и остановился. Осмотревшись, Васильев заметил, что освещение изменилось. Свет теперь приглушенно обволакивал Васильева ранними сумерками. Он увидел, что стоит в уютном дворе каменного дома с просторной верандой. За спиной темнел яблоневый сад. Кирпичная стена, из которой вышел Васильев, виднелась за садом, и он почти помнил зачем она там. Наверху нежно поблескивало карамельного цвета небо, все еще светлое. У Васильева была твердая уверенность, эти декорации – в его голове. И еще его не оставляло чувство, что все это он уже видел. Где-то в уютном прошлом. Дом, сад. Только вот, зачем это всё? Сказать что-то хотят? Так скажите, не молчите! Зачем выстраивать эти картинки в голове, если только они не пытаются найти к его подсознанию правильную тонкую настройку?

- Эй! – Васильев еще раз оглянулся. Он положил ладонь на грудь и сказал:

- Я человек, а вы кто?.. Эй!!! – крикнул он.

Не дождавшись ответа, он подошел к углу дома и потрогал стену. На ощупь дом был более, чем реален. Твердая прохладная поверхность, никаких сюрпризов. Опершись о деревянные с виду перила, Васильев заглянул в веранду. Внутри обнаружилась мебель. Стол, диван. Два кресла. С первого взгляда все мягкое, удобное. Ему захотелось посидеть на диване. Развалиться… Он посмотрел на часы, но часов на руке не увидел. Ощупав руку и оглядев себя, Васильев понял, что и одежда на нем не та, что была, когда он проходил сквозь стену. Вместо рабочего комбинезона на нем теперь был комбинезон, только другой. Темный и весь в карманах на молнии. «Декорации…» - упрямо промелькнула мысль, и тут его отвлекли. Что-то яркое мелькнуло в углу. Васильев осторожно ступил на веранду и увидел большое зеркало, в котором, глядя на него, улыбалась… Варенька. Несмотря на улыбку, глаза ее были печальны. Он понимал, что это всего лишь призрачный образ, отражение его подсознательных ожиданий, и все же вид Вареньки вызвал в нем какую-то особую умиротворенную радость.

Наблюдая, как изображение таяло, становилось прозрачным и исчезало, Васильев почувствовал грусть, но почти сразу вернулось осознание происходящего, и он вздрогнул. Отвернувшись от зеркала, он посмотрел в сторону, где должна быть, по его расчетам, стена. Выйдя аккуратно из веранды, Васильев зашагал, постепенно ускоряясь. Ближе к стене, он уже почти бежал. В голове мелькнула паническая мысль, что, может быть, проход уже закрыт, как в прошлый раз, и он не сможет вернуться. Переходя на бег, у самой стены он выставил руки, защищаясь от удара и… выскочил в свой родной вонючий переулок.

Остановившись, Васильев опустил руки и огляделся. Он стоял внутри палатки, вокруг было темно. Метрах в двух на раскладном стуле неподвижно сидел Михеев. Тусклый свет походной лампы отражался прыгающим блеском в его глазах, а лицо было мрачным и темным. Увидев Васильева, он вскочил, окинул взглядом его всего и хриплым, севшим от сырости, голосом спросил:

- Ну?

Васильев заулыбался:

- Что ну?

- Прекрати кривляться! – раздраженно сказал Михеев. – Ты… я устал от твоей самодеятельности! – в его голосе слышалась досада. – Где ты был?

- Что значит, где я был? Ты знаешь где я был. А где девочки?

- Тебя не было девять часов! – Михеев в упор смотрел на Васильева. - Девять! Я тут чуть войну не объявил, а он стоит улыбается. Еще раз спрашиваю, что с тобой произошло?!

Васильев медленно присел на стул. Ему казалось, что он провел там, в этих карамельных декорациях, никак не больше тридцати-сорока минут! Но девять часов! Это не укладывалось в голове. Он посмотрел в палаточное окно. За окном было темно и виднелась тусклая луна.

- Уже ночь? – спросил Васильев.

- Ночь. Ты как себя чувствуешь? – начальственный тон Михеева немного смягчился. – На вот, съешь, - не глядя на Васильева, сунул ему батончик гематогена. - Давай давай, ешь! – сказал он, видя, как Васильев мотает головой. - Ты в состоянии говорить?

- Да, сейчас, - Васильев кивнул, глотая питательный батончик. Он почувствовал, что проголодался. – Понимаешь, это как-то трудно объяснить. Это как будто кто-то нам подсовывает удобные картинки, понимаешь?

- То есть ты хочешь сказать, что не видел зеркального переулка?

- Нет нет! Никакой вони. Это было другое. Я попал будто в кукольные декорации, вроде бы. Они, как бы, настоящие на вид, твердые на ощуп, красивые и даже уютные, но какие-то… неживые. Это как… сон. Да. Сон с чувством тревоги. Сначала было приятно, потом интересно, а в конце страшно стало. Я даже почти запаниковал, когда обратно бежал. Испугался, что могут проход закрыть до того, как я из него выберусь, – Васильев умолчал про эпизод с зеркалом.

- Сон с чувством тревоги? – повторил Михеев. – Однако, ты романтик.

- Да пошел ты! – обиделся Васильев. – Сам сходи, посмотри, что они там тебе покажут!

- Не обижайся, не обижайся, - Михеев похлопал Васильева по плечу. – Как на твой взгляд, что это такое? То, что это не природная аномалия, мне стало ясно еще вчера, когда я запись увидел. Но что это, ты смог понять?

- Не знаю! Может, они наше подсознание сканируют. Проверяют, настраиваются. Для контакта, например. Как тонкая настройка у приемника. Ты что, все время тут сидел? – спросил он у Михеева, имея ввиду стул в палатке.

- Почти. Так, по мелочи отлучался. То директору докладывал – врал, как мерин, то девчонок успокаивал. Полицию, вот, пугал заражением, директор машину прислал с патрулем как договаривались, – Михеев усмехнулся.

Васильев встал, натянул на нос маску и вышел из палатки. На выезде из переулка, стоял полицейский седан с включенными габаритными огнями. За ним по главной дороге с шумом проносились машины, а по эту сторону, в самом переулке, было спокойно и пусто. Девочки, прислонившись головами, мирно спали на заднем сиденье Ларгуса.

Васильев вернулся в палатку и застал Михеева сидящим на стуле с закрытыми глазами. Он присел рядом. Михеев открыл глаза.

- Нам всем надо поспать. Для ясности мыслей. Пока тебя не было, мы провели все замеры, - он зевнул. - Ничего! И вблизи прохода и вдали от прохода, все, что надо было - сделали. И абсолютно ничего. Как будто нет никакого разрыва. Или наоборот. У меня закралась безумная мысль, что этот разрыв, он же проход, был тут всегда, давно, по крайней мере, просто мы его не замечали. Кстати, надо не забыть координаты привязать в отчете.

Михеев замолчал, доставая сигареты, а потом сказал:

- Для объективного анализа нам нужно больше исходных данных. У тебя в рюкзаке что? Камера есть?

- Э-э-э… да так, мелочь всякая, - почему-то смущенно ответил Васильев, как будто сомневался в содержимом рюкзака. – Камеру не ношу.

- Возьму его с собой. Пора и мне посетить эту юдоль покоя и безмолвия. Посмотрим, чем они меня одарят, - он встал осмотрелся вокруг себя, посмотрел на Васильева взглядом космонавта, убывающего на орбиту, и сказал:

- Ну… - протянул руку и добавил, - я не долго.

Васильев не посмел отговаривать друга, хотя, возможно, друг этого ждал, поэтому сказал:

- Зря рюкзак берешь. Он тебе не понадобится. Его просто не будет. И… осторожней там. – Васильев тоже поднялся, посмотрел твердо Михееву в глаза. – Еще кое-что. Это важно. Не пытайся с тем миром заигрывать. Это не мир, это иллюзия. Чем больше ты будешь использовать тот мир, тем быстрее ты забудешь этот.

Михеев не ответил, взял из коробки камеру с отличной оптикой, вернул рюкзак и зашел в стену.

Васильев вздохнул, сел на стул, посмотрел на часы: половина двенадцатого. «Поспать, что ли? И время быстрее пролетит.» Он откинулся на спинку, вытянул ноги по направлению к стене, сложил руки на животе, решил, что не очень удобно, но ладно, сойдет и так. Собрался было уже закрыть глаза, как на фоне стены в месте прохода показался силуэт, и в палатку ввалился Михеев. Он улыбался.

- Ух ты! – выпалил он. – Меня долго не было? Я даже проголодался, кажется!

Васильев подобрал ноги и вскочил. Протянув руку, он потрогал за плечо Михеева, как бы проверяя настоящий ли он.

- Э-э-э… нет… не долго, - он заставил себя снова посмотреть на часы. Часы показывали все также полдвенадцатого. – Ты уже нагулялся что ли?

- Нагулялся! – Михеев был в радостном возбуждении. – Да я там уже совещание провел! Ну, так сколько, сколько времени прошло? Там так быстро время летит!

Васильев смотрел и не узнавал друга. Слишком разговорчив, слишком восторжен… Не похож на вечно скептически настроенного Михеева.

- Э-э… Не слишком много, - Васильев решил не разочаровывать друга.

- Ты засекал время?

Михеев напирал, и Васильев подумал: «Какого черта! Он взрослый человек, ученый в полевых исследованиях, поэтому просто и отчетливо сказал:

- Время я засекал. Прошло тридцать секунд.

Стало тихо. Михеев осознавал сказанное:

- Как тридцать секунд? – его изумление не вязалось с инстинктами опытного исследователя, поэтому Васильев взял его за рукав куртки, усадил на стул и сказал:

- Успокойся, Алексей, успокойся! – он оглянулся, убедился, что никто не слышит. – Время в том мире бежит по-разному для внешнего наблюдателя. А для нас это только исходные данные! Строка в отчете. Вспомни этого буржуя, как он говорил? Время относительно в разных системах отсчета, – Васильев достал из контейнера и протянул Михееву батончик гематогена. – На вот, жри. – Михеев машинально взял батончик, его глаза стали серьезными.

- Ты прав. Это исходные данные. Ученый должен оставаться беспристрастным. Нужно отделить наблюдения от эмоциональных интерпретаций, ты прав на все сто! А что, действительно всего тридцать секунд прошло?

Михеев еще не улыбался, но Васильев уже видел, что паника из глаз ушла. Он кивнул и вытащил друга из палатки, покурить и освежиться.

- Что ты там про совещание говорил? – спросил Васильев, прикуривая.

- А, да так, суета по большей части, - Михеев почему-то отводил глаза. - Да это и неважно! То, что я видел и ощущал – субъективно и нереально, это мы понимаем. Важно другое. Они все наши внутренние глубинные желания и побуждения считывают и предлагают нам в осязаемом виде. Как будто мы сами создаем то, чего хотим на подсознательном уровне. И даже потрогать можем. Они как будто предлагают нам остаться. – Васильев прищурился, а Михеев продолжал. - Не исключено, что если бы мы решили там остаться, то получили бы все, что у нас в подсознании живет. Включая самые темные инстинкты и страхи. Довольно опасная штука, если задуматься. Вот ты что там чувствовал? Самое основное.

Васильев задумался.

- Покой, наверное. Да. Мне было спокойно на таком уровне, какой я здесь и близко не испытывал. Ну так что мы в отчетах писать будем? – он глянул на Михеева.

Михеев усмехнулся.

– Правду, разумеется. Как мы ее видим. Наши субъективные интерпретации мы обойти не сможем, конечно. Нас всю жизнь учили восприятие распределять по твердым объектам, но обозначить, что это были именно индивидуальные субъективные интерпретации среды, в которой мы оказывались, безусловно надо. И временные искажения укажем, конечно.

Показался патрульный в форме. Он вышел из машины и подошел, остановившись на расстоянии. Вид у него был сонный и слегка помятый. Повысив голос, он обратился к ученым с середины переулка:

- Вы еще долго тут собираетесь быть? Мы успеем отлучиться на полчасика?

- Конечно, - ответил Михеев. – Езжайте! Нам еще район обеззараживать.

Патрульный дико взглянул на Михеева, ничего не сказал и вернулся в машину. Мотор заработал и через секунду они исчезли.

Михеев зашел в палатку, послышались глухие звуки, а затем он вышел с пластмассовым раскладным указателем, на которой было написано: Биологическое заражение! Не пересекать. Он сходил поставил указатель на место, где стоял патрульный и вернулся.

- На всякий случай захватил. Вот, понадобился.

- Ну что, - бодро сказал он и оглянулся на стену, - давай сворачивать лавочку. Понять, что происходит, нам все равно не удалось, исходных данных у нас вагон, а опасность для мира эта дверь не представляет на первый взгляд, – его глаза блестели. - В отчете обозначим это место как «Пространственно-временной портал императивных побуждений», сокращенно именуемый – «Нужник».

- Вот ты смеешься, - сказал Васильев, - а оставлять без присмотра такое нельзя, я думаю. Давай хоть полицию дождемся. Пусть стоят до начальственного распоряжения.

Михеев хмыкнул.

- Давай. Надо пока все уложить обратно в багажник, пошли девочек будить.

Девочки проснулись, огляделись, поежились от ночной свежести, увидели Васильева, обрадовались, загалдели и полезли обниматься:

- Вы живой! А давно вы вернулись? Что там было, Виктор Сергеевич, расскажите!

Васильев заулыбался, открутил термос, налил девочкам кофе:

- Ну что там было. Горные селения были… Райские кущи были. Красота, покой, никаких переулков.

Леночка серьезно посмотрела:

- Я тоже хочу посмотреть, – она повернулась к Михееву, - Алексей Валентинович, разрешите мне сходить! – Леночка умоляюще сложила руки.

Михеев поднял ладонь.

- Девочки, девочки! Во-первых, врет он всё. Не было там такого. Во-вторых, он отсутствовал девять часов. Что там с ним происходило девять часов подряд, даже он сам не знает. Может, это вообще не он. И кроме того, нам тоже пора возвращаться, отчеты писать, докладывать, то, сё. Давайте будем собираться.

Они стояли у палатки и смотрели, как девочки собирают приборы, складывают стулья, при этом что-то обсуждая и хихикая.

- Доставай коньяк, - сказал Михеев.

- С чего ты взял, что он у меня есть?

- Я тебя знаю, доставай.

Васильев усмехнулся, полез во внутренний карман и достал плоскую выгнутую флягу в кожаной переплете. Они сделали по глотку, Михеев довольно крякнул и сказал:

- Идеально! Девочки, коньяк будете?

Сдав пост полицейскому патрулю со словами: «Ни в коем случае к стене не приближайтесь и никого не пускайте, это опасно», что, в общем-то, было верно, лабораторная команда вернулась в институт.

Просмотрев записи и показания приборов, Васильеву и Михееву стали ясны три вещи. Возможно, даже четыре.

Во-первых, камеры, установленные в палатке, по эту, человеческую сторону бытия, фиксировали все действия исследователей с бездушной безупречностью, как и положено фиксирующим устройствам. Заход в прорыв, выход, время пребывания «на той стороне», все задокументировано и просилось в отчет.

Во-вторых, камера, что брал Михеев в свой персональный поход, как и говорил Васильев, после захода за стену - пропадала, а значит никаких данных они не получали. С точки зрения Васильева, любопытно было еще и то, что появилась камера у Михеева по эту сторону стены не совсем понятно как. Момент появления камеры Михеев не помнил, а начинал чувствовать ее у себя в руках только спустя некоторое время.

В-третьих, близи прорыва, а скорее уж – прохода, все также не фиксировалось ни одной аномалии. А если быть совсем точным, то ничего не фиксировалось, что могло бы в минимальной степени подтверждать наличие такого неправдоподобного физического явления как пространственно-временной разрыв. Из этого наблюдения Васильев и Михеев сделали вывод, что, возможно, только возможно, никакого разрыва нет, а некая сила, невообразимо огромная и бесконечно развитая, играет с биологическим сознанием, как микробиолог отслеживает в микроскоп реакции бактерий на изменение кислотно-щелочной среды.

И в-четвертых, оставалась все та же загадка. Не было понятным с какой целью образовали этот проход в наш мир. В самом деле. В необъятной, бесконечной вселенной крошечные сознания, подобные нашим, кому-то неопределимому понадобились? Не смешите! Для чего? Лаборатория в полном составе считала, что это и есть основной вопрос. Плюс сопутствующие вопросы, конечно, которые задавали девочки с дрожанием в голосе: что будет дальше, что же нам теперь делать, и будет ли в четверг собрание у директора, если эти космические монстры не перестанут приставать?

Возникло спонтанное совещание лаборатории в полном составе. Относительно последнего вопроса завлабораторией Михеев недвусмысленно выразился, что вопрос, безусловно, законный, но, может, они к нам и не пристают вовсе, а? Возможно, они определить хотят, может ли из этого зачатка сознания (он показал пальцем на Васильева) развиться что-то, напоминающее сознание разумное? Причем, насколько он понял из своего посещения зазеркалья, их не интересуют наши примитивные рассуждения, пронизанные высокомерием, важностью и жалостью к себе любимому, нет. Им интересна наша непосредственная природная реакция на среду, в которую нас поместили. Насколько эта реакция будет зрелой, вот что, на мой взгляд, им интересно.

- Они знали, что мы туда полезем, - Михеев погрозил пальцем. – Мы сапиенсы – вид любопытствующий, пытливый!

- Запиши свою мысль, - сказал Васильев с серьезным видом.

Михеев не уловил иронии в словах и ответил:

- Я записываю, - он показал на включенную запись в телефоне. – Мне же еще идти докладывать, надо подготовиться. Тебе, кстати, тоже. - Васильев покачал головой.

- Так вот! – с нажимом сказал Михеев. – Возвращаясь к вопросу, хочу сказать, что если им, – он показал пальцев в экран компьютера, – мы станем интересны, то что-то за этим последует.

- А если нет? – быстро и немного испуганно спросила Варенька, посмотрев на Васильева.

- А если нет… – повторил Михеев. – Тогда проход исчезнет, и они уйдут. Надолго уйдут, я думаю.

- То есть, ты уверен, что они не хотят нас грохнуть? – спросил Васильев, продолжая менять батарейку в компьютерной мыши. Он остановился и посмотрел на Михеева.

- Нет, нет, нет, - с улыбкой превосходства ответил Михеев. –Мы не знаем сколько времени существует проход. Может, он открыт годы. Зачем, понимаешь, огород городить?

- Ну например для того, чтобы спасти наш вид. Кто зайдет в разрыв, тот и будет спасен. Как ковчег в библии.

Михеев задумался, дергая бороду.

- Нуу… Если они хотят нас уничтожить, то сделали бы это уже давно, тут и говорить не о чем. Наш вид в определенный момент времени, который мы бы даже не осознали, просто перестал сущест…

И тут Михеева не стало. В один миг. Прямо на глазах сидящего рядом Васильева без следа взял и исчез. Вот он только что был здесь, вальяжно рассуждал, водил руками, и вот его нет – раз и всё, вместо него – пустой стул.

В кабинете повисла тишина.

Васильев медленно повернулся и увидел, как Варенька, зажав рот ладонью, округлившимися глазами смотрит на пустой стул Михеева. Кроме Вареньки и Васильева в кабинете не осталось никого. Леночка тоже исчезла.

Васильев вскочил, Варенька – тоже. Она дрожала. Васильев обнял ее и прижал к себе. Надо было что-то сказать, но слов не находилось. В объятиях Васильева Варенька вздрагивала.

Тем временем, в голове у Васильева творился полный кавардак. Вместе с шоком и ощущением нереальности произошедшего, в мозг Васильева тяжелой тревожной волной обрушилось подозрение, которое он связал с Варенькой, зеркалом, ее печальным взглядом и верандой по ту сторону пространства.

«Не может быть!» - его психика отказывалась принимать то, с чем он столкнулся. Это никак не укладывалось в привычную картину мира Васильева. Надо было подумать. Обнимая, он отвел Вареньку на казенный диван толстенного дерматина в кабинете Михеева.

- Посиди здесь, я пойду посмотрю, что творится, - Васильев поднял рюкзак.

- Я с тобой! – воскликнула Варенька, - одна я не останусь, мне страшно!

Васильев посмотрел на ее влажные глаза:

– Ладно, только не отходи от меня далеко.

Они вышли из лаборатории и, никого не увидев, Васильев крикнул:

- Есть кто-нибудь?!

Никто не ответил. Они прислушались к тишине, стало жутко. Васильев кинулся к окну в конце коридора. Распахнув створку, он высунулся наружу и огляделся. Из окна краем был виден пустой проспект. По тротуару к зданию института шел кот. Подергивая хвостом, шел спокойно, не торопясь. «И нет ему дела до того, что люди пропали! Как и всей природе, впрочем», - Васильев прислушался к звукам – теплый летний ветерок мягко шелестел в листве деревьев. На ветке сидела ворона и орала. Прищурившись, Васильев увидел, как вдали поднимается черный дым, что-то горело в городе. Тишина стояла первозданная. Не было звуков города, заполняющих человека до такой степени, что он перестает их замечать. Без человека все это безмолвие в один миг должно превратиться в большой заповедник. Огромные охотничьи угодья освободились для природных хищников всех мастей и видов, и скоро начнется освоение пространства. Возбужденный мозг Васильева нарисовал картинку: тяжелая туша медведя наваливается на него, ударом огромной темной лапы ломает ему грудную клетку и отрывает руку. Он содрогнулся, и усилием воли отогнал жуткое видение.

Отойдя от окна, он сказал:

- Все исчезли. Похоже, мы с тобой остались одни.

- Что же делать? – беспомощно спросила Варенька, подняв глаза.

- Вообще-то, есть у меня одна мысль, - сказал Васильев вполне убедительным тоном. – Пойдем! – он взял Вареньку за руку. – Пробежимся по этажам на всякий случай, проверим, вдруг кто-то остался, а потом поедем по делам.

Они прошлись по этажам, заглядывая в аудитории, кабинеты, никого не обнаружили, поорав для острастки, забрели к директору. Директор ожидаемо пропал вместе с Розалией Викторовной. Васильев зашел в директорский кабинет, покормил рыбок, подумал и высыпал в аквариум весь пакет корма.

Закончив обход, они вышли во двор института, Васильев закурил.

- Это что, все от того разрыва пространственного? – спросила Варенька слабым голосом. – Значит Алексей Валентинович был прав, когда говорил, что они нас уничтожить хотят?

- Алексей Валентинович, как раз обратное утверждал, - мрачно ответил Васильев, выбрасывая окурок. – Но теперь это уже неважно. Все, поехали. Заедем домой, переоденемся хоть…

Они завели лабораторский Ларгус и выехали на улицы города, то и дело объезжая вкривь и вкось стоявшие на дороге пустые машины. По пути Васильев остановился около оружейного магазина. Сбегал, выбрал себе ижэвскую двустволку двенадцатого калибра, две пачки патронов, нож в кожаных ножнах, закинул все в машину и сказал Вареньке:

- Это может и не понадобиться, но на всякий случай пусть будет.

- Витя, ты мне так и не ответил по поводу разрыва в пространстве. Это все из-за него происходит? – Варенька терпеливо ждала ответа.

Васильев помолчал, обдумывая ответ, потом кивнул:

- Да, - произнес он. – Я думаю это все из-за него. Тут… Есть еще кое-что, о чем я не говорил, - он помялся. – Понимаешь, дело в том, что я тебя там видел. Там, за стеной, на той стороне, – он кинул быстрый взгляд на Вареньку. У нее расширились глаза:

- Меня?

- Да. В зеркале…

И Васильев рассказал все, что с ним происходило, подробно, не пропуская ничего.

- Понимаешь, не знаю почему, но я думаю, что они там нас ждут. Не то, чтобы ждут, но приглашают. Нас двоих. Иначе зачем тебя мне показывать? Именно тебя именно мне. И, опять же, почему тогда нам двоим жизнь оставили?

- И зачем мы им, как ты думаешь? – спросила Варенька.

- Это… это самый главный вопрос! – Васильев даже не улыбнулся. – Я пытался об этом думать, но ничего обнадеживающего в голову не приходит.

- Все так плохо?

- Это только догадки, но… Думаю, мы их не интересуем как… как социум, вот в чем проблема. Если бы их интересовало наше общество, зачем тогда оставлять только нас двоих? Оставили бы город или страну. Накрой куполом и изучай сколько влезет. Хотя, может, они смотрели на нас, лет, скажем, тысячу, изучили наши простейшие взаимодействия и все поняли? Мы же изучаем микробов, и уважения к их нравственности не испытываем. Мы даже не допускаем, что у микробов может быть нравственность. А на двух особях изучить принципы построения общества невозможно. Двоих можно оставить в качестве типичных представителей вида. Для зоопарка, например. Или они нас заморозят и в музей выставят, на обозрение.

- Ты… меня совсем запугать хочешь? – голос у Вареньки был тихим.

Васильев грустно промолвил:

- Варенька, прости, я совсем не хочу тебя пугать, но наши с тобой дела обстоят именно так. Доброго здесь мало, сама видишь. Вернее, его совсем нет.

Варенька повернулась к Васильеву:

- А что ты собираешься делать? – ее голос окреп. – Ты собираешься идти туда, в этот проход? На эту бойню? В их зоопарк? Чтобы тебя показывали, как какого-нибудь жирафа в цирке? Я туда не пойду, как хочешь! – она отвернулась и стала смотреть в боковое окно. Васильев подъезжал к дому Вареньки. Заехав во двор, он остановился. Проезд перегородил корейский грузовичок. Видимо, исчезновение застало водителя в момент разворота. Варенька сидела, отвернувшись и скрестив руки на груди.

- Это только мои догадки, - Васильев жалел, что наговорил эту жуть. – Может, будет все по-другому.

- Как? – Варенька повернулась. – Нас же только двое! Ни соседей, ни родителей. Что мы там будем делать, если не экспонироваться у поилки?! Самое плохое то, что, кажется, ты прав во всем!!! – она закрыла лицо руками, и Васильеву показалось, что она сейчас разрыдается.

Васильев начал гладить Вареньку, ее волосы, приговаривая:

- Ну не плачь, пожалуйста. Нам нужно быть сильными. У нас выбора нет. Не плачь…

Варенька подняла голову и посмотрела на Васильева печальными влажными глазами, как тогда, в зеркале.

Васильев взял ее ладошки в свои и, глядя в глаза, произнес:

- Это еще не все плохие новости, прости. Понимаешь, я думаю, что остаться – это тоже не вариант. Думаю, что наш мир существует до сих пор потому, что мы еще не за стеной.

- Так давай туда не пойдем! – глаза Вареньки зажглись.

Васильев замолчал, глядя поверх руля, потом открыл дверь, не торопясь закурил и сказал:

- Эти… кто бы они ни были, не ради нас старались. Я думаю, убрать наш мир вместе с человечеством – этого они хотят. И сделают, даже если мы откажемся уйти к ним. А из нас чучело набьют. В память, так сказать.

Чей-то голос с упреком произнес:

- Никто из вас чучело набивать не собирается!

Васильев от неожиданности подскочил на сиденье.

- Кто это говорит?! – он оглянулся. На заднем сиденье никого не было. Варенька испуганно уставилась на Васильева.

Голос снова заговорил:

- Мы передаем смысловые блоки непосредственно в ваше сознание. Но, если хотите, мы можем быть видимым субъектом.

Точно. На заднем сидение возник субъект, по-другому не назовешь. Субъект был мужского рода, средних лет, в темных очках, шляпе и длинном почти черном плаще, несмотря на теплую летнюю погоду. Не человек, а пародия на фильм о людях в черном. Варенька от неожиданности вскрикнула.

- У вас яркая, отличная реакция на произошедшее, - произнес субъект голосом без интонаций, - но чучело… Для вас это слишком, верно?

- А для вас? – Васильев покосился на дробовик. Он лежал около субъекта на заднем сиденье и не был заряжен. – Вы кто такой? – спросил Васильев, зная наперед ответ. Так и вышло. Субъект сказал:

- Вы догадываетесь, кто мы такие. Но вы же не это хотите узнать. Вас интересует: что мы такое? Я расскажу вам. Правда, вы ограничены временем. Как вы это называете? Жизнь… Да, да… В среднем 80 циклов вокруг звезды. Итак? - он замолчал, закрыв рот, и замер.

Васильев уже пришел в себя и мог думать. Он покосился на Вареньку, молча смотревшую на это подобие человека.

- Ну, и что вы такое? – спросил Васильев и сразу добавил, - зачем вы людей уничтожили?

- Уничтожили, - повторил субъект, словно пробовал слово на вкус. – Прервали. Уменьшили количество циклов, да. Нет, в этот раз мы решили не прерывать биологическую фазу, – сказал он так, как будто речь шла о времени варки пельменей.

- В этот раз?! – опешил Васильев. – Хотите сказать, что уже были разы до этого?

- Космический объект, на котором развились биологические молекулярные структуры, нуждается в чистке время от времени. Биологическое сознание динамично и очень неопрятно. Развившись, ваш вид ведет фиксацию всего, что происходит вокруг вас, и вы должны знать о массовых вымираниях. Приблизительно раз в сто миллионов циклов мы проводим чистку, очень приблизительно. Когда больше циклов, когда меньше. С прошлого раза прошло 65 миллионов циклов, кажется. Может быть 66.

- Динозавры-то вам чем не угодили? – Васильев перегнулся через сиденье, протянул руку за ружьем, сказав существу, - так, в стороночку, - вытянул из-под него коробку с патронами и показал на дробовик. – Захватил, на всякий случай, чтобы какая-нибудь зубастая биологическая структура не набросилась.

Субъект одобрительно со знанием дела сказал:

- Двенадцатый?

- Разбираетесь? – Васильев, сломав ружье пополам, вставил в стволы патроны, и со щелчком выпрямил. Сдвинув предохранитель, положил ружье на колени, вздохнул и спросил:

- Так вы где-то во вселенной тут, недалеко?

Варенька изумленно перевела взгляд на Васильева. Собеседник произнес:

- Мы и есть вселенная. Точнее, эта вселенная – всего лишь небольшая часть нас. Лучше не вдаваться в это, вам циклов не хватит осознать.

- Вы сказали, что в этот раз решили нас не уничтожать. А что так? – Васильев, осознав, что убивать прямо сейчас их не будут, решил не сдерживаться.

- Да как вам сказать… - интонации субъекта походили на человеческие. – На вашем объекте… на вашей планете, зародилось сознание, а сознание, да еще в биологической оболочке, это, знаете ли, редкость во вселенной. Такое сочетание требует особенного присмотра. Вид вашего сознания в биологической фазе склонен к агрессии, вы стремитесь побыстрее перейти к следующему этапу, хотя об этом и сами не догадываетесь. Но, к сожалению, это невозможно. Биологическая оболочка – не самая приятная, но она абсолютно необходима. Что поделать, это стадия развития сознания. В ней оно вызревает, набирается опыта, понимаете?

Васильев и Варенька внимательно слушали собеседника, стараясь ни слова не упустить из того, что тот говорил.

- Конечно, наступит момент, - продолжал он, - когда мы решим, что ваше сознание готово взойти на новую ступень, но это будет не сейчас.

- Вы Бог? - спросила Варенька слегка растерянно.

- Мы же говорили – отличная, яркая эмоциональная реакция! – воскликнул не очень понятно собеседник.

Все замолчали. По лицам Васильева и Вареньки было видно, что напряжение их покидает, но еще оставались вопросы.

- А где же люди? – снова спросила Варенька, посмотрела на Васильева и добавила почему-то тоже с вопросительной интонацией:

- Людей же нет…

Собеседник объяснил:

- Ваш вид переместили. Мы создали похожий участок вселенной, чтобы разница не чувствовалась. Практически неотличимый. Ну и копию вашей звездной системы, конечно. С этой планетой, разумеется. Абсолютную копию, вплоть до атомарного состава. Так что, никто перемещения не почувствует. Все будет также, как было, с той лишь маленькой разницей, что все абсолютно не так. Но, как мы и говорили, этого никто не заметит. И вы, если захотите, вернетесь в то же мгновение, из которого исчезли. Вы прекрасно справились со своей задачей.

- Какой задачей? – удивился Васильев.

- Вы были правы, вы – типичные представители своего вида. Ваши непосредственные эмоциональные реакции - показатель зрелости вашего сознания. В этом смысле ваш коллега был прав. Скорость, с которой сознание адаптируется к условиям когнитивного диссонанса, тоже важна. Это нам поможет.

- А проход в переулке зачем? – не унимался Васильев.

Собеседник, неподвижный, словно памятник, производил жутковатое впечатление. На застывшем лице лишь губы шевелились, когда он произносил слова. Это напоминало кукольный мультфильм, но весело ни Васильеву, ни Вареньке не было. Вот и теперь он ответил снова только губами:

- При помощи портала мы выбирали наиболее типичных представителей вашего вида. Выбрали вас. Непосредственная реакция не поддается прогнозам, необходимо было понаблюдать за вами. Ваш эмоциональный отклик показателен.

Первый раз пошевельнувшись, он повернул голову, сначала в сторону Вареньки, потом к Васильеву.

- Задача завершена, - сказал он. – Вы можете возвратиться к своему виду.

Васильев поднял руку, собираясь спросить, что теперь с Землей будет, когда человечество переехало, но в следующее мгновение он и Варенька оказались в лаборатории в компании своих друзей – Леночки и Михеева, как ни в чем не бывало рассуждающего о несостоятельности гипотезы изменяющихся констант. Развалившись на своем начальственном кресле, он говорил:

- … и фантастическая гипотеза о пространственно-временном разрыве допустима в наших дискуссиях только после хорошего обеда, за бокалом, скажем, коньяка.

Васильев посмотрел на Вареньку. Она встала со стула и пошла в сторону окна. Леночка, проводив ее взглядом, с улыбкой продолжила разговор с Михеевым.

- Алексей Валентинович, вы не верите, что ли, в теорию струн?

- Верите – не верите, это не наш метод! Мы ученые, все эти М-теории, мультивселенные, антропный принцип – все это чушь! Дайте мне экспериментальное подтверждение, да не просто…

Васильев подошел к Вареньке, смотревшей в окно. На проспекте, напротив здания института устанавливалась пробка из машин. Гул и звуки сигналов были слышны даже в лаборатории через закрытые окна. В глубине лаборатории Михеев все бубнил про методы истинных физиков.

- Они не знают, - сказала негромко Варенька, продолжая смотреть в окно.

- Может, это и к лучшему. Хватит с нас божественных порталов. Пошли домой?

Уважаемым читателям.

Уважаемые читатели моих рассказов!

Когда-то я очень удивился, что нашлись люди, которые уделили свое время чтению моих рассказов. Можете себе представить моё удивление, когда выяснилось, что некоторые делали такое не по одному разу! Хочу выразить вам свою признательность. Примите мое уважение и спасибо вам всем.

Это я вот о чем. Дело в том, что я перебираюсь в Дзен. Открыл канал, и теперь буду публиковать свои рассказики там. Здесь все опубликованное останется, но новые рассказы буду публиковать теперь только в Дзене. Приглашаю посетить мой канал, прошу вас подписаться на него.

Еще раз искренне благодарю вас. Как говорится, до встречи на канале!

Подписывайтесь на мой канал! 𑘁mt|<ou90o