Пляска в кривых зеркалах

Глава 1

Мысли сходятся на горизонте,

мир становится пуст и утробен.

Только я в нём не прав, только я в нём не прав…

Только я в нём неправдоподобен.

Зимовье Зверей — «Троянский вальс».

Хор голосов сплетался, как клубок змей, но отдельные реплики всё-таки можно было выудить опытным ухом.

— Бедняжка!

— И всё это — прямо перед свадьбой.

— Хуже не выдумаешь.

Анна Клин, немногословное существо по прозвищу Фокстрот, впрочем, выглядела вполне пристойно, если так можно сказать о невесте, потерявшей жениха: не рыдала, ничего не просила, лишь поджала губы и смотрела, как выносят тело.

— Так что же с ним всё-таки стряслось?

— Говорят, упал с лошади.

— Ах да, кажется, он занимался конным спортом…

Что и говорить, покойник во всём стремился напоминать эдакого викторианского дворянина. Это ему удавалось. Многие полагали, что в этом его изюминка. Анна покорно повторяла вслед за остальными: этот человек своего не упустит, он дальновиден и далеко пойдёт.

Ну вот, теперь его нет. Путь оказался не таким уж далёким.

Зато, кажется, сработал план госпожи Катерины — тётки и покровительницы всех молодых членов своей семьи. Про её целеустремлённость тоже можно было говорить смело. План был прост и стар, как мир: отдать Анну на съедение расчётливому замужеству. Зная, что рано или поздно это случится, Анна дала согласие. Кандидатура грядущего мужа казалась безопасной. Незачем капризничать и ожидать, пока тебя всё равно выдадут, но за кого-нибудь, чей характер не даст потом прожить спокойно ни одного дня.

Год пролетел в редких встречах с женихом, в суетливых подготовках к свадьбе и предполагаемому путешествию. Анна легко убедила себя, что ей повезло. Человек, с которым она проведёт жизнь, истинный джентльмен. С ней он всегда держался учтиво, называл на «вы» и не скупился, если считал, что должен в тот или иной момент сделать ей подарок. Они, правда, ничего не знали друг о друге, кроме внешней стороны. Конечно, каждый знал о социальном положении второго, о его родителях и имуществе… Но прихотливой Анне иногда приходило на ум, что недурно было бы поговорить с женихом о нём самом. Порой Анна представляла, как спросит: а что ты любишь? У тебя есть цель? Ты ухаживаешь за лошадьми, на которых ездишь, или просто платишь конюхам?.. Но, вероятно, Анну занимали маловажные пустяки, и она соглашалась не высказывать их вслух, чтобы никого впредь не раздражать.

Анна не успела стать женой этого во всех смыслах достойнейшего человека, которого едва знала. К ней, разумеется, не перешли его деньги и положение, на что рассчитывала госпожа Катерина. Однако Анна уже являлась владелицей дома, который был куплен для их будущей семьи.

Во время церемонии Анна спинным мозгом ощущала, как жгут позвоночник ироничные зрачки товарок. Некоторые решили с ней подружиться, лишь когда госпожа Катерина перезнакомила их в приступе своего аномального градуса общительности.

Лёгкая на помине госпожа обрушила на Анну поток наставлений перед выходом к гостям. «Оденься получше, но не потеряй чёрного цвета; причешись поглаже и не клади рук; будь сдержанна, но не скучна, поддерживай беседу…»

Жаль, она забыла добавить что-то вроде «не сучи ногами» и «не ковыряйся в тарелке», Анна не возражала бы против таких сочных советов. За этими ехидными мыслями она едва не вышла с карандашом за ухом. Могло так неучтиво получиться…

За столом уже собрались все. Адвокат ласково улыбнулся при её появлении. Все слова госпожи Катерины вылетели из Анниной головы. Она не демонстрировала очевидной грусти перед собравшимися и дала знак, что можно приступать к вечерней трапезе. После секундного замешательства все зазвенели столовым серебром.

«Рискую прослыть самой жестокой в своём кругу». Анна думала об этом равнодушно, так как понимала, что кому-кому, но не здесь собравшимся учить её мягкосердечности. Большинство из них даже не прятало скелеты в шкафу, а прямо-таки танцевало со своими скелетами вприсядку, ибо не считали необходимым их стыдиться. Молодёжь жила в домах, которые достались им от умерших родственников. Старики, утратившие все прочие способы наслаждаться жизнью, издевались над своими семейными, как только могли, изводя их капризами и бранью. Главы же семейств — те короли, кто правили этим миром — всё больше держали правду при себе, всё больше широко улыбались и целовали друг друга, стараясь не забыть имён собеседников…

«Я не стану бояться потерять уважение этих людей», — сказала себе Анна и с очевидным удовольствием от сытного угощения прикончила свою порцию. Стараясь вовсе не слышать хмыканья госпожи Катерины.

Поздним вечером, когда весь этот бедлам-маскарад был окончен, Анну ждало ещё одно испытание. Оно показалось ей ещё неприятнее, чем дневные похороны.

— Дом, что бы ни случилось, всё равно переходит в вашу собственность, — заверил адвокат. — Можете не сомневаться, они ничего не смогут сделать, ведь погибший…

— Если дом моего жениха нужен его родственникам, пусть возьмут.

Пережив сумасбродство клиентки, адвокат заявил, что необходимые бумаги он готов предоставить немедленно: мертвец своей рукой отписал имущество будущей супруге. Не менее уверенно девушка по прозвищу Фокстрот сказала, что ей всё равно, и она предоставляет ему действовать самостоятельно. Переварив и это, адвокат объяснил:

— Взгляните на них, Клин. Они не общались с ним много лет. Сдаётся, некоторые впервые увидели его уже в гробу. В последние годы ваш жених не мог найти работу, испытывал финансовые трудности. Никто не спешил помочь ему. И вот, когда удача ему, наконец, улыбнулась, он стал богат, эти люди спохватились и примчались сначала поздравить, а затем оплакать своего родственника. Вы действительно хотите уступить им дом?

Анна сегодня утром разговаривала с одной из родственниц погибшего, а после — с детьми всех мастей. И с неуместной улыбкой она кивнула.

— Ваши сёстры также ещё не замужем, и им нужно приданое. Вы понимаете, что в особенности я говорю о младшей, Нелли. В случае, когда ваша мать повторно вышла замуж…

— Наш брат заботится о Нелли больше кого бы то ни было, — резко сказала Анна. Чего-чего, а сплетничать о происхождении Нелли она ему не позволит. — И остальные девушки не пропадут. Отдайте этот дом, чтобы я о нём больше не вспоминала.

Адвокат без улыбки простился и ушёл, но не прочь, а в дом. Ясно, что для беседы с отцом. Отец похож на свою сестру, госпожу Катерину, и точно такому исходу не обрадуется. Можно не сомневаться, что он и подослал своего человека для защиты прав Анны на собственность…

Предвидя близкий шквал споров и ссор, Анна по прозвищу Фокстрот отправилась «подышать». Во всё время, что тянулась история со сватовством, а потом с похоронами, она отчётливо сознавала: чего-то не достаёт. Жизнь, казалось бы, так густо изо дня в день начинялась событиями… Анна же видела себя ребёнком, стоящим не по ту сторону циркового шатра. Внутри всё танцует, поёт и взрывается красками, а она никак не может догадаться отодвинуть полог и просто перебраться на внутреннюю, главную, настоящую сторону… Анна никак не могла понять, что должна сделать, чтобы перебраться туда. Перед кем жизнь демонстрирует свои разные грани? С кем она так щедра, что не ограничивается одним предсказуемым путём? Что Анна должна в себе отыскать?

Она пересекла улицу и затерялась среди парковых аллей. Погода в последние дни стояла чудесная, несмотря на осень. Клёны, растопырив широкие пятерни, тревожно шептались над головами прохожих. Небеса куда-то мчались, облака, как настёганные скакуны, стремительно меняли форму. И — как странно — повсюду в траве, в поздних блёклых цветочных венчиках бились крылья бабочек. Они засыпали? Они боролись со сном?

Мимо проехала машина с грузовым прицепом, стилизованная под старину, с громкоговорителем на крыше. Он гласил: «Спешите видеть! Уникальное представление! Цирк необыкновенных людей! Вам будет трудно поверить, что это действительно люди!..»

Анна помотала головой и пробормотала: «Какая глупость». Машина скрылась за деревьями. Точно экипаж для перевозки ангелов. Ангелов, танцующих по канатам! Наверное, расположатся на площадке в центре, под открытым небом. Только бы не замёрзли. В это время года ночи уже холодные, шатра будет явно недостаточно, чтобы укрыться.

Сейчас было бы хорошо оказаться в сельском доме. С теплом, идущим от трещащих поленьев. Летом в лугах столько бабочек…

Но здесь — городские бабочки, крохотные, серые и высушенные солнцем. Живут она в парке на запущенной клумбе. Что в этом радостного? Мимо каждые выходные лошади катают детей, и, может быть, тихая болтовня с этими лошадьми и была для бабочек основным развлечением.

Анна вдруг заинтересовалась их гипнотическими движениями. На первый взгляд насекомые метались хаотично. Но ведь известно, что в природе всё имеет свой часовой механизм, и любой порыв ветра наполнен скрытым смыслом. Бабочки пытались сделать свою жизнь — или уже свою смерть — осмысленной.

Ну, в самом деле, она не изменит решения! Да и что бы она стала делать в том огромном особняке? В комнатах, насквозь продуваемых ветром? На балкончике, выходящем на закат? Она больше любила читать в просторной, хоть и уменьшенной полками, библиотеке в доме отца. Там всегда тепло, а полумрак уютней ярко освещённых залов…

Бабочки взметнулись вверх, подхваченные ветром. Анна почувствовала, как горло наполняется горечью. Она отыскала, чего ей не хватало.

«Неужели любая бабочка больше меня понимает, как наполнять жизнь смыслом?»

Она сама не заметила, как добралась до площадки в сердце парка. Анна привыкла видеть это место пустующим, но циркачи времени зря не теряли, и остов будущего шатра уже рос, тягаясь с кронами облетающих деревьев. Девушка остановилась, заворожённая зрелищем разворачиваемого пока на земле пёстрого купола. Парк, словно подкупленный, устроил оркестровое сопровождение, шумя и взвиваясь всеми листьями до самого неба.

Фантасмагория была прервана появлением гигантской клетки, в которой топтался слон. Некто, вероятно, смотритель слона, позаботившись, чтобы клетку надёжно закрепили, скинул рубаху и вошёл внутрь, чтобы накормить и вымыть подопечного.

Анна с любопытством наблюдала, как они общаются. Чудное животное слегка мотало головой, а обнажённый по пояс человек подавал угощение, что-то ласково бормоча. Мужчина, судя по всему, не боялся холода, даже когда приступил к водным процедурам: окатывая слона из ведра, он и сам промок насквозь. По крайней мере, спаслась рубаха, невозмутимо висящая в стороне на дереве.

В какой-то момент слон затрубил… затрубил в два голоса. Анна понимала, что не разбирается в экзотических животных, и всё-таки не могла ошибиться: шум стоял такой, словно здесь было как минимум два слона. Вдруг слон развернулся, и Анна увидела, что у него два хобота.

Человек, почувствовав потрясённый взгляд, направленный в их сторону, оглянулся. Они с Анной несколько мгновений смотрели друг на друга. После чего он отсалютировал и насмешливо поклонился.

Анна бросилась бежать. Понять природу своего страха она не могла, но первобытный ужас гнал её всё ближе и ближе к дому.

Глава 2

Библиотека отца подействовала успокаивающе. Анна отдышалась и раздобыла чай, вместе с которым водрузилась на подоконник. Теперь в мире вновь наступила гармония.

«Я же не могла придумать всё это? Тот слон действительно…»

Разумеется, на свете полно загадочных явлений. Вот, на одной этой стене у отца собраны диковинки животного мира. Заспиртованные лягушки только чего стоят. В альбомах полно фотографий редких зверей, рыб и птиц. Отец – специалист по естественным наукам, его руки иногда пахнут формалином, он сумеет ей всё объяснить.

В дверь постучали и, не ожидая разрешения, вошли госпожа Катерина, отец, брат и священник. Последний был гостем в доме, а потому явился сдерживающей силой в эту опасную минуту. Никто не стал рушить на Анну свой гнев слишком открыто.

- Тебе следовало предупредить старших, что ты уходишь, - начал отец, но госпожа Катерина прервала его заявлением, что Анне вообще не следовало выходить из дома в столь скорбный час. Или у неё нет сердца?

После того, как каждый в более или менее темпераментной форме выразил свои взгляды относительно того, как Анне теперь следует выражать скорбь, госпожа Катерина перешла к обсуждению деловой стороны события.

Анна отвернулась и закатила глаза, удивляясь, что до сих пор это терпит, и вдруг заметила, что священник рядом и смотрит на её гримасу. Смущённо порозовев, девушка вернула себе пристойный вид и с демонстративным, послушным вниманием выслушала всё, что ей хотели сказать.

Наконец, все сошлись во мнении, что пора бы подвести финишную черту этому бесконечному дню – пойти спать. Анна замыкала процессию. Ей было позволено самостоятельно проводить священника. В дверях библиотеки он вдруг обернулся к ней, словно только и ждал возможности заговорить, и улыбнулся – впервые за то время, что его здесь видели.

- Желаю вам силы духа. Кажется, она вам нужна даже больше, чем я предполагал.

- Спасибо, отец, - ответила Анна на улыбку и благодарно поцеловала его руку. Выражение лица священника посерьёзнело, но не утратило мягкости, теплоты.

- Мне действительно жаль вашей утраты. Но я как лицо духовное хотел бы дать вам совет. Надеюсь, вы не рассердитесь… Чтобы избежать ошибок, Анна, всё решайте сами, не бойтесь делать выбор.

- Я… Непременно.

- Нам, людям, не следует осуждать своих ближних. Кто не без греха? И я не стану никого осуждать. И всё же… никто не обязан руководствоваться чужими взглядами, которые часто продиктованы не чистой душой, а сиюминутными интересами и проблемами.

Анна не удержала улыбку. У неё вновь возникло чувство, что её учат, как ребёнка, несмотря на то, что священник был не виноват, наоборот, он так благожелательно и участливо к ней отнёсся…

- Хорошо, я понимаю, - произнесла она. И тут вернулся брат. Священник стоял в тени двери, так что брат его даже не заметил.

- Я уж думал, она сегодня не соберётся на боковую, - с откровенным раздражением выпалил он. – Ещё немного, и я бы… Ты говоришь, видела сегодня странный цирк? Это цирк уродцев, теперь уже – большая редкость. Их как будто хотят запретить. Только знаешь, что я тебе скажу? Такие, как наша тётушка, вот кто настоящие уро…

- Её тоже можно понять! – чуть не закричала Анна, стараясь одновременно прервать брата и задавить собственный смех. Она хотела обратить его внимание на священника, но брат снова сменил тему:

- Я думал, а недурно бы взглянуть на этот цирк. Что скажешь? – Он взял со стола раритетную шляпу и дурашливо примерил, изображая чувствительную барышню. – Это будет рассмотрено как поруганный траур... или всё-таки люди решат, что таким образом ты пытаешься найти «хоть какое-то утешение»?.. Ведь ты стала… ну, наполовину вдовой.

- Разве не ты всегда утверждал, что все артисты – жулики?

- Артисты – все жулики, - подтвердил брат, - но выступление должно поднять тебе настроение. К тому же мне самому безумно любопытно.

- Я бы предпочла остаться в библиотеке. А что вы скажете, отец?

Брат вздрогнул, подумав, что Анна обращается к внезапно вернувшемуся господину Клину, и быстро обернулся, положив шляпу на место. Но встретил только улыбчивый взгляд священника.

- Радость нужна всем нам. Сердце должно смеяться, какое бы горе ни давило на него, - настоятельно произнёс он. «На правах лица духовного», как выразился он, он мог давать советы.

Анна пожала плечами. И взглянула в зеркало, решая, может она уже надеть брошь или это тоже сочтут чёрствостью. Она ведь даже не могла толком вспомнить лица своего погибшего жениха.

Глава 3

- Три билета, пожалуйста.

Кассир наклонился ближе к стеклу, отделявшему его от посетителей. В этот момент стало видно, что кассир – это мим, безумно раскрашенный и совершенно беззвучный.

Как и следовало ожидать, их долго не отпускали. Наконец, после споров и нескольких выходок брата, в цирк они отправились, но в сопровождении смотрелки. Ею стала одна из воспитанниц госпожи Катерины. Вероятно, она тоже приходилась Анне какой-нибудь родственницей, но вычислить это хватало терпения лишь таким, как тётушка. Мим протянул билеты.

- Благодарим, - учтиво молвила Анна.

Мим, трогательно гримасничавший до сих пор, вдруг разинул рот в безумной ухмылке, и стало видно, что у него нет языка – мим нем!

«Боже храни нас!» - прошептала смотрелка.

Они пришли минута в минуту, и зрителей пока насчитывалось немного. Медленно стекались новые желающие поглазеть на необыкновенных артистов. Сев потесней, троица чувствовала себя не в своей тарелке. Они утратили чувство безопасности. Они не знали, чего ждать в следующий момент. «А мне нравится», - шепнул брат, и Анна в который раз подумала, какой он храбрый. И впервые - о том, чего ей не хватает, чтобы быть такой же.

Медленно расползлись в стороны красные покровы, за которыми начиналась тьма коридора. Зал обратил к нему взгляды, но начало затягивалось. Раздались смешки и вежливый кашель. И вдруг грянула, иначе не скажешь, самая странная музыка для весёлого заведения, какую можно вообразить. Скрипучие гитары и какой-то торжественно неторопливый барабан, а также вступила пронзительная унылая труба.

Темнота, наконец, извергла конферансье. В нём Анна без труда узнала давешнего «смотрителя слона». Он вышел под прожектора с нелепой бравадой: «Представляем вашему вниманию цирк необыкновенных людей!»

Он уцепился одной рукой и одной ногой за верёвочную лестницу, которую сначала никто не заметил, и скрылся на ней под куполом. Его было уже не рассмотреть, но тут началось такое, что никто и не вспоминал о конферансье…

Сначала перед публикой прошёлся парад тех, кому не доставало какой-либо конечности. Эти артисты демонстрировали сперва своё увечье, а потом свою ловкость – они принимались выполнять трюки, как бы доказывая, что изъяны им нисколько не мешают.

Затем появились мимы и клоуны. Одни гримасничали, другие болтали без умолку. Гвалт и хаос, устроенный ими, производил впечатление великой глупости. Но проходило время, и наблюдающие понимали, что это сродни пиру во время чумы: те, кто остались в живых, старательно веселятся, стараясь не замечать тех, кто лежат у них под ногами. Только бы не думать о том, что будет дальше. Только бы не думать, что…

И эта партия выступавших испарилась как бы сама собой. Следующими были дрессировщики с разнообразными животными. Они делали вид, что хотят совершить со своими подопечными опыт: отрезать или пришить им какой-нибудь фрагмент тела. А потом, как по волшебству, опыт удавался. Единодушный вопль ужаса вырвался из уст не одних только дам, когда у слона зашевелился второй хобот, хотя все прекрасно знали – ещё с того момента, когда впервые взглянули на афиши, – что у слона с самого начала хоботов было два.

Зрители увидели столько созданий со всевозможными физическими недостатками, что некоторых из зала требовалось уже вывести, а то и вынести на свежий воздух.

- Удивительно, - бормотала Анна. Она пришла в странное оцепенение. Ей совсем не хотелось плакать. Хотелось вопить. А нечто вроде благоговения удерживало её от бурного проявления чувств.

Как-то ей случилось побывать в картинной галерее, где художник явно специализировался на людях со странной внешностью. Он выискивал натуры, не похожие ни на кого. Его персоны не были уродами, однако что-то в них было не так, и это беспокоило взгляд. Вот юноша с кудрями, бородкой щёточкой и чёрными глазами, которые совсем слегка смотрят в разные стороны. Девушка с пухлыми губами, а над ними чуть приметные усики. Тощий и слегка лопоухий человек с яркими национальными признаками, в шляпе и неброской одежде, на щеках какие-то пигментные пятна… Спорить не приходится, живописцев, воспевающих традиционную красоту, гораздо больше.

Как и цирков, где нет безногих акробатов и слонов с двумя хоботами.

- Ужасно… я больше не могу на это смотреть, - пробормотала спутница Анны и её брата, и впервые за вечер девушка прониклась к ней живым сочувствием. Голос смотрелки тёк булькающими нотами, точно она боролась с дурнотой.

- Иди, мы прекрасно доберёмся до дома сами.

Смотрелка обещала привести себя в порядок и вернуться до начала второго отделения. Оставшись без няньки, Анна поняла, что спокойствие к ней вернулось. Да, в самой природе появляются «полотна», потрясающие нам душу.

Но право на существование никто не отменил!

Анна могла поклясться, что ни в одном другом цирке перерыв не был столь тих и возбуждён в одно и то же время. Смотрелка вернулась, окончательно став нежно-зелёного оттенка, но отважно заняла своё место. Намерение не спускать глаз с брата и сестры придавало ей сил.

Второе отделение меньше внимания уделяло внешности артистов. Их изъяны ограничивались непривлекательными чертами лица. Вновь появился конферансье. Он больше ничего не говорил, лишь покорно выполнял задания какого-то типа с кнутом – молодого парня с накладными седыми кудрями. Парень обращался с ассистентом несколько жестоко. Он без устали щёлкал кнутом, загоняя помощника на высоко поднятый конец деревянного бруска, перекинутого через блок наподобие качелей. Когда же тот оступился, парень подтолкнул его обратно – при помощи трости. Зал загудел, словно на собственной коже ощутив болезненный тычок.

«Он ведёт себя, как обезьяна, впервые взявшая в лапы палку!» - возмущённо, как и все, подумала Анна и лишь спустя несколько минут догадалась, что оба артиста просто убедительно исполняют свои роли. Господин и раб, туполобый тиран и беспомощная жертва. Тоже уродства, если так рассудить…

Конферансье, внезапно обращённый в несчастного ассистента, подчиняясь новому требованию, надел маску, в которой едва мог различить, куда совершает следующий шаг. Раз… и он покачнулся… на бруске поменялось равновесие… ассистент приземлился на другой стороне. Он почти упал, но в последний миг вдруг застыл на одной ноге и вернулся в прежнее положение.

Несколько рискованных трюков проделала эта парочка. Один другого бессмысленней и травмоопасней. Постепенно происходящее переросло в клоунаду. Действия, кончающиеся падением, стали совершенно в духе Чаплина. Однако оркестр играл что-то тревожное. Внезапно мелодия обрывалась, и звучали лишь отрывочные звуки, состоящие из свиста, хлюпанья, визга – точно где-то за кулисами возилась свора расшалившихся детей.

Конферансье, укрытый маской, как раз повис вниз головой над кучей декоративных осенних листьев. Он держался согнутыми ногами за нижнюю ступень верёвочной лестницы. Отогнув одну ногу, артист совершил грандиозный прыжок, ухватившись на этот раз руками и за другую ступеньку. Миг – и его маска летит в темноту зала.

- Не трогай эту пакость! – рявкнула смотрелка, запоздало поворачиваясь к Анне. – Неизвестно ещё, нет ли у этих людей какой заразы!

Но Анна, конечно, уже подняла маску и крепко сжала в руках.

«Интересно, - думала она, - что же не так с этим человеком? Хоть чем-нибудь он болен? У каждого был физический недостаток. С ним же всё как будто в порядке».

Тем временем напарник конферансье извлёк из отворота одеяния громоздкий, явно ненастоящий пистолет, дурашливо направил на висящего… и оглушительно выстрелил.

Глава 4

Грохот отзвучал весьма реалистично, дамы закричали. «Маска» упал так потешно, с таким глупым оханьем, что зал не удержался и начал смеяться. Никто уже не обратил внимания, с какой нешуточной высоты тот приземлился и как умудрился не переломать себе все кости. Тогда, заглушив общий смех, Анна поднялась и неистово зааплодировала. Почти сотня взглядов обратилась к ней.

Смотрелка побагровела, она была просто вне себя.

- Сядь на место! – проскрежетал её голосок через зубы.

Но ничего неподобающего не стряслось. Просто зал тоже горячо стал поддерживать напарников аплодисментами.

Был объявлен короткий перерыв перед последним, опять-таки особенным номером. Артисты должны были подготовить оборудование.

Анна же должна вернуть маску, это было ясно. Улучив момент, она удрала от смотрелки и побежала к закулисью. Что она могла там увидеть? Вряд ли что-то ужаснее, чем то, что уже добровольно показано на арене. И всё равно Анна робела. Точно перед пещерой, в которой живёт мифическое чудовище. Ладно, уговаривала она себя, все эти замечательные люди, вроде Геракла, не струсили, и я не стану. Она отдёрнула занавеску и шагнула в тёмный коридор.

Всего несколько шагов – и она оказалась в светлом шатре. Под навесом-аркой девушка удивлённо застыла. Уродцы смеялись, гримировались, заботливо помогали друг другу в любой мелочи. Все одновременно пользовались белилами, париками и ходулями. Они шумели и громко ругались, не стесняясь выражений, но не от злости, просто выступление оказало на их настроение сильное действие. Анне нельзя было этого слушать.

Один из артистов сидел в окружении слушателей. Анна поняла, почему он никуда не торопится – его выход уже позади, это был мужчина с четырьмя глазами.

- И что? – спрашивали его со смехом. – Когда увидел твою рожу, что он сказал? Кошель-то вернул?

- Когда я обернулся, - с нарочитым сожалением проговорил рассказчик, - он как будто передумал. Сначала чуть руку мне не оторвал, а потом…

Все одобрительно загоготали.

- Я заверил его, что в торбе ничего нет, только тряпки и мясо. «Вы как насчёт мяса? – спросил я его. – Не передумали ещё взять её?» Но тут он дал дёру…

Их поведение, их речи – принадлежащие дну человечества – должны были шокировать Анну. Но ничего, кроме любопытства, она в эту минуту не испытывала.

Думалось: «Иные смотрелки морщат нос, проходя мимо таких людей. А мне, ей Бог, люди порой кажутся чем-то вроде стаи голубей - все крылатые и все грязные. Никто ещё не избежал такого нелепого сочетания».

Странный артист, который лишился маски и был похож на обычного человека, обращался со своими товарищами особенно дружественно. Кто-то, выступая, успел поцарапаться, удариться - и «маска» их лечил. С младшими участниками он подолгу о чём-то шептался, после чего все они заговорщически хихикали.

Артисты – уродцы, а конферансье, внешне не имеющий с ними ничего общего, обнимался с товарищами, явно не испытывая никакого отвращения, кормил их чуть не с ложки, если для кого-то принятие пищи представляло трудность. Они становились прекрасней вместе с ним…

Только что напряжённое лицо Анны приняло мягкое выражение, и в девушке не осталось места боязни.

Тут они все её и заметили, глупо стоящую на входе и теребящую маску в руках.

Конферансье решительно подошёл. Острый нос, тонкая косичка бородки, брови, как крылья – тонкие, но густые, торчащие лохматинами, в форме галки. Его лицо было птичьим.

- Я принесла вашу маску.

- Благодарю, - сказал он без выражения, - в следующем номере у меня должна быть другая.

Но пропажу забрал, одним резким движением. Анна поняла, что её выгоняют.

- Позвольте поблагодарить директора цирка за зрелище, которого никто и никогда ещё не видел, - пролепетала Анна, но её светский тон был встречен смехом.

- Благодарности приняты! – кривляясь в поклоне, отозвался конферансье. Стоящие рядом тоже стали издевательски расшаркиваться. Но Анна уже овладела собой.

- Так вы и есть – директор? Ваш последний номер…

- Дамочка, вам здесь не место.

И у кого-то хватило нахальства слегка подтолкнуть её в спину, направив к выходу. Уж чего-чего, а рукоприкладства прощать нельзя!.. Однако, обернувшись, Анна увидела безрукого, балансирующего на одной ноге артиста из первого отделения. Все прежние принципы из её головы как ветром сдуло.

- Вы тоже блестяще выступили, - проговорила она. – Я никогда бы не решилась… выступать подобным образом.

Её слова произвели эффект. Кажется, до них, наконец, докатилось, что она не смеётся и не боится их.

- А вам не хотелось бы выступить? – усмехнулся конферансье, задумчиво глядя на возвращённую маску. И тут же резко поднял голову, избороздив облик Анны взглядом: - У вас явно не хватит способностей!

Ей оставалось лишь догадываться, говорит ли он действительно о способностях – или это намёк на её внешность, в которой нет столь явных, необходимых здесь недостатков…

- Уходите, - снова сказал он.

- Манускрипт! – раздался оклик недавнего ассистента с пистолетом, уже успевшего избавиться от седых кудрей. – Давай сюда, зал собирается!

- Манускрипт – это ваше имя? – быстро спросила Анна. Такой назойливой она ещё бывала.

Но её упрямство, кажется, Манускрипту понравилось, хоть он не стремился это признать. Ухмыльнувшись, он глухо произнёс:

- Может, хотите сказать что-нибудь остальным?

Глава 5

Это было справедливо. Почти всю работу сделали они.

И, пока перерыв подходил к концу, Манускрипт познакомил Анну со всеми вблизи арены, до кого они успели добраться и кто не возражал. И они сперва пугали, а затем нравились ей.

Карлица походила на ребёнка, но со взрослой, красивой, замысловатой причёской.

Всклокоченный недавним выходом на сцену цыган с изуродованным лицом и выражением не вполне вменяемого человека ничего не сказал, только встал и поднял к глазам Анны значок с чёрной крысой на жёлтом фоне – и рухнул обратно. Удостоверение личности свершилось успешно.

Сиамские близнецы сидели на скамейке. Будто сделали две куклы для спектакля про Страну Чудес, и они получились неестественными, не похожими на настоящих людей. Руки-ноги слишком толстые, черты лица грубы, глаза ничего не говорящие.

Манускрипт и Анна дошли до девушки, которая помогала устанавливать декорации в первых отделениях, а ещё прыгала с высоты в воду. Девушка тоже, на первый взгляд, казалась нормальной. Мало того, она была настоящая красавица. Бывают такие персоны, кто, и сам не заметив, как это у него получилось, естественным взмахом разведёт руки в стороны – и всех как бы обнимет своей грацией и обаянием. Было что-то в хрупкой и красивой, словно нарисованной, девице такое, что хотелось, чтобы она свои объятия раскрыла. Даже если это будет не безопасно.

- Элла, тут у нас гостья. Она… проверяет, настоящие мы или нет.

Анна хмыкнула: так вот, как понимает её визит конферансье. Эллу, впрочем, такое заявление нисколько не задело.

- Журналистка? Или представитель закона? – делово спросила она Анну и, не ожидая ответа, отодвинула волосы от шеи. – Жабры настоящие, как мы и утверждали. Можете даже потрогать. Только сильно не нажимайте.

Анна не стала трогать. При виде вздымающихся щелей на шее девушки – такой же, как она сама! – ей стало нехорошо. Но она стойко кивнула и поблагодарила за наглядность.

Элла и Манускрипт засмеялись. Складывалось впечатление, что тем они будут счастливее, чем сильнее смогут сейчас покоробить незваную гостью.

- Манускрипт! – раздался рёв со стороны кулис. С видимым сожалением откланявшись, конферансье удрал.

- Странно, что тебя не выставили, - озорно подмигнула Элла. И Анна поняла, что разведка прошла не так провально, как ей казалось. Да и все, кто над ней смеялись и пугали, делали это нарочно, как бы испытывая. С Эллой они как-то сразу перешли на "ты", не уславливаясь заранее.

- Господин Манускрипт был очень... благожелателен ко мне. И он так мил со всеми артистами, - сказала Анна. – Я решила, что он ваш директор.

- Он не директор, а организатор цирка. И, конечно, очень добр к нам.

Собеседницы не произносили вслух чего-то, что крылось под их рассуждениями.

- Я так испугалась, когда тот тип в него выстрелил, - смущённо призналась Анна. – Раньше я думала, цирком можно удивить только детей, но в стрелка я абсолютно поверила.

- Это Тезис, его ближайший друг, они как братья.

- Кажется, ты одна здесь носишь обычное имя. Это такое правило?

Элла пожала плечами.

- А что с Тезисом не так?

- Не стареет. Поэтому носит седые парики и рисует морщины. Однажды его положат в гроб с лицом шестнадцатилетнего сопляка. И не смотри на меня так, это его любимая фраза...

Они пытались подобраться к коридору, вот-вот должен был начаться последний, решающий номер. В какой-то момент их чуть не затоптали, пробежав мимо с этажеркой наперевес, два жонглёра, гружёные разноцветными мячиками.

- Это был не тот четырёхглазый артист? – спросила Анна, переводя дух: они чуть не пробили её насквозь.

- Это Реплики. Их так зовут: Реплика 1 и Реплика 2. Близнецы, но только одному посчастливилось получить запасные органы… Кстати, он любит читать. А его брат книг не переваривает.

- Остаётся радоваться, что не наоборот, - приходя в себя, отозвалась Анна. Они посмотрели друг на друга и засмеялись, совсем уже искренне.

- Анна! Немедленно вернись!

Каким-то образом смотрелка пробралась сюда. Чтобы на это решиться, ей явно потребовалось собрать всё своё мужество в кулак. Анна не стала более искушать судьбу, от шпионов трудно отделаться в замкнутом пространстве. Элла отвернулась, будто это ей нянька запрещала с нехорошими зрительницами разговаривать. Но Анна видела, что Элла просто подавляет смешок. Горячо поблагодарив артистов за приём, девушка ретировалась.

«Заходи ещё, пока мы в городе!» – прокричал вслед кто-то хриплым голосом.

Перечислять всё, что обрушила смотрелка на Анну, нет смысла. Стоит лишь заметить, что сама госпожа Катерина не справилась бы лучше.

Номер начинался. Конферансье поклонился. Его новая маска напоминала красный капюшон палача. Он медленно выпрямился и пошёл по кругу, рассматривая зрителей.

Во мраке его облик становился ещё фантастичнее, очертания расплывались. Арена была сознательно затемнена. Что-то в ней созрело и готовилось вот-вот разродиться чудом.

Манускрипт вынул какую-то бутыль и полил контуры нагромождений вокруг себя. Неужели подожжёт?.. И Анна вдруг поняла, что ничуть этому не удивится.

«Да он же сумасшедший! Самый настоящий!»

У него был такой вид, что казалось, сейчас он бросится в толпу со своей зажигательной смесью, как с живой водой из сказки, и завопит: «Ну, неужели никто не хочет жить вечно?!»

Он шёл – и что-то искал. Добравшись до ряда, где Анна по прозвищу Фокстрот старалась не думать ни о чём и жить одним настоящим моментом, Манускрипт задержался.

Когда не осталось сомнений, что он чего-то ждёт именно от неё, Анна взглянула на маску. Владелец её отступил шаг назад и приглашающе повёл рукой. Ясно, её зовут добровольцем из зала для последнего номера.

«Если я сейчас испугаюсь этих людей и их испытаний, в моей жизни не останется ничего интересного».

Пройдя мимо пепельно-бледной смотрелки, Анна устремилась к арене рука об руку с организатором цирка – там их уже ждали. Ассистент с седыми локонами высоко поднял трость, которая вдруг вспыхнула, обернувшись в факел.

«Тезис как брат для Манускрипта… он его не обидит… а что он сделает со мной?» Анна никак не могла убедить себя, что это всего лишь шоу.

- Высокогорные качели! – гаркнул ассистент. Наклонился и поджёг прежде никем не примеченный фитиль. Фитиль зашипел, стал съёживаться, огонёк побежал вдоль всей арены и запалил несколько расставленных по кругу ламп. В лампах затанцевало нечто вроде бенгальских огней. Арена озарилась. И все увидели, как из мрака выплывает давешний брусок, переброшенный через блок. Но на такой высоте на сей раз, что с него вполне можно было отправиться в космическое путешествие…

Глава 6

Манускрипт указал на что-то вроде крошечного гамака. Анна забралась в него, и гамак поднялся, чтобы доставить её на верхний конец бруска. Так она заняла своё место. Тем же способом Манускрипт забрался на второй конец.

Он сделал жест, чтобы она шла ему навстречу. «Да ни за что!» - подумала Анна, у неё и так кружилась голова. Мысль эта, судя по всему, отчётливо отразилась на её лице. Манускрипт повелительно повторил жест. «Что ж…» Конечно, это только представление. Анна судорожно выдохнула и стала двигаться мелкими шажками, «в час по чайной ложке». Зал, затаив дыхание, наблюдал и в душе поддерживал её. Зато это, видимо, единственное место, где смотрелка до неё не дотянется…

Анна вновь подняла взгляд на маску. Он брёл, не думая о досках, и балансировал очень естественно. Девушка могла видеть его бесстрашные глаза. Они торжествовали.

В центре оба остановились. На фоне большого, крылатого дождевого плаща Манускрипта тоненькая фигурка Анны казалась молнией, расколовшей небо на две части. «И что я должна делать дальше?» Он кивнул, будто они двое беспечно прогуливались каждый сам по себе где-нибудь в парке и вдруг встретились.

Края доселе прочного бруска вдруг со страшным скрежетом отвалились и упали на арену. Во все стороны брызнули чёрные птицы, гаркая на весь цирк. Анна закричала вместе со зрителями, но рука Манускрипта цепко держала её за шиворот, не давая упасть.

- А теперь, - шепнул он, - ничего не бойся и не верь своим глазам.

Впоследствии Анна смогла оценить по достоинству точность этого совета. Но в тот миг она просто не успела им воспользоваться.

Тезис (ну, почему она забыла, что он – иллюзионист?!) взмахнул пылающей тростью, и Анна взмыла под купол, беспомощно размахивая руками. Больше она старалась не вопить, но рот сам собой раскрывался: мимо неё проплывали звёзды!.. Спустя секунду она поняла, что звёзды слишком типичные – яркие, ровные, хорошо прорисованные, чтобы быть настоящими. Но чувство, что она самостоятельно умчалась в небо, не покидало ещё долгое время.

Следующее, что произошло с Анной, это отчёт себе о том, что верёвки – ну и ну, всё это время они её удерживали! – отцепились, и она падает вниз. Правда, низ был ближе, чем она ожидала. Анна ухнулась во что-то мягкое, невесомое.

- Что это?.. Это ленты?.. – услышала она бурное обсуждение в зале.

Вороны взгромоздились на барьеры рядом с Анной и деловито её рассматривали.

«Какого чёрта они разложили здесь именно…»

То, на чём она находилась, со скрежетом стало опускаться. Птицы вновь заголосили. Понятно, платформа, как в шахте лифта. И тут, ощутив твёрдую почву под собой, ленты ожили, встали вертикально и затрепетали, подобно языкам огня. Снизу их обдувал запущенный ветер.

«Может быть, это уже конец, и они меня отпустят…»

Факел Тезиса поблёк, ленты всех цветов и разной длины заполнили арену и казались ярче любых прожекторов.

Манускрипт взмахнул рукой. Из густого леса лент показался четырёхглазый человек и церемонно поклонился публике. Публика отозвалась аплодисментами. Манускрипт кивнул Анне. Она поняла и повторила его жест – тотчас появился новый участник и также раскланялся. Поклоны артистов, исполнивших роли, продолжался вполне миролюбиво. Если не считать, что Анну и зрителей колотила мелкая дрожь.

Когда все ушли, Анна и Манускрипт синхронно поклонились. Не подал признаков жизни один Тезис. Куда же он запропастился? Анна уже шла на своё место, когда разгадка обнаружилась. Девушка обернулась на протяжный крик.

Тезис, облив Манускрипта с головы до ног, поджёг товарища своим злополучным факелом. Зрители зашумели, женщины ударились в плач, вороны не скупились на бурный вклад в общую какофонию.

Но Анна после всего, что случилось, знала: ничего с Манускриптом не произойдёт. Он лишь хотел эффектно уйти с арены, вот и всё.

Выступление окончилось внезапно. Зрители остались под гнетущим впечатлением, так и не разобравшись – горел тот человек по-настоящему или это лишь уловка. Крючок артиста жестокого, но внушительного.

«В любом случае, - думала Анна, устраиваясь в уютной тьме автомобиля, - он добился, чего хотел. О нём все говорят».

Компания уже миновала перекрёсток, когда до них донёсся шум с улицы, будто на мостовой взбили большое яйцо для омлета – гул недовольства и недоумения. Сдвинув стекло, Анна различила тень, бегущую за ними, не считаясь с правилами дорожного движения.

- Подождите! Остановите экипаж!

К его крику присоединилась и девушка по прозвищу Фокстрот, невольно повторив зачем-то слово «экипаж». Шофёр хмыкнул:

- Когда кто-то мчится со всех ног, это не к добру.

Анна обладала большим любопытством, верней, любопытство владело ей. Отец говорил: «Ты, милая, способна поджечь весь наш чёртов город, только чтобы посмотреть, что из этого получится».

- Снова он! – простонал брат, первым узнав тень.

Тип с чёрными глазами и молодым лицом, обрамлённым декоративными седыми кудрями, до чертей напоминал Анне Исаака Ньютона. Он отдышался и сбивчиво заговорил, приводя слушателей в изумление с каждым новым словом.

- Предложение нелепое, конечно. Все мы понимаем, что восторга оно не вызовет. Но он уже давно не был так… счастлив. Да, пожалуй, это верное слово. Пожалуйста, совершите с нами небольшое путешествие. Это займёт пару месяцев, после чего мы вернём вас домой, целую и невредимую.

Анна Клин по прозвищу Фокстрот смотрела на посланца немигающим взглядом василиска.

- Директор никогда не позвал бы вас сам, - стоял на своём молодой человек, смущённый полной безответностью, – поэтому я делаю это за него. Как его друг, как брат… Он спросил про ваше имя. Он всегда пробует имена на вкус, прежде чем присвоить их одному из нас. И я подумал… если не спрошу вас, потом буду жалеть.

Анна ещё чувствовала на руке горячее, сухое пожатие карликов, немых и обезображенных. Ответ у неё был готов и только один.

- Извините, я леди.

Тезис замешкался лишь на секунду, после чего приподнял цилиндр и скрылся в темноте.

Машина двинулась к дому. Анна откинулась на сиденье и закрыла глаза.

- Какое неслыханное хамство! – обретя дар речи, проговорила смотрелка. Она была счастливей всех в эту минуту, так как худшая часть её работы благополучно завершилась. К тому же вернулись силы, чтобы заняться лучшей частью работы – обсуждать несовершенства мира, в чём бы они проявлялись.

- На сей раз даже я соглашусь, - шикнул брат, косясь на Анну. – Цирк – самое подходящее место для людей с... изъянами. Но для нормальных, вроде нас, он хорош только как развлечение. Два-три часа – и хватит. Даже в здравом уме и твёрдой памяти долго там не протянуть. Зрелища подобного рода… вредны для души, теперь я это понимаю. Прилюдно прошу простить за приглашение к ним! Больше туда – ни шага!

Он так много и шумно болтал, потому что чувствовал вину. Анна не вымолвила и двух слов с момента, как они вышли из шатра. Брат опасался, не тронулась ли она умом от страха…

- Знаешь, - сказала Анна, прежде чем уйти спать, - а ведь он предлагал мне, ни больше ни меньше, настоящую работу.

Брат, обрадованный звуком её голоса, не сразу уловил суть слов.

- Постой. Хочешь сказать, он всерьёз рассчитывал, что ты согласишься?

- Я верю ему. Всем им. Безоговорочно. Зачем ему шутить?

- Тогда он самый настоящий безумец, а не только притворяется им. – Голосом брата можно было дробить камни. – Ты – здоровый человек, ты девушка, к тому же не нуждаешься в заработках. Да только я не представляю и последнего нищего, который станет работать с ними. Это опасно. Кто угодно будет в опасности среди них. Тем более тот, у кого не достаёт твёрдости духа, кто не уверен в себе, кто нуждается в опеке…

Анна во все глаза смотрела на него. Неужели все в семье видят в ней такого человека? Даже её любимый брат? И ведь он ничуть не смущался тем, что только что произнёс.

Глава 7

С того дня головы клоунов виделись Анне в каждом одуванчике, а пылающие ленты – в каждой занавеске. Любой островерхий предмет обращался колпаком карлика.

Анна хмурилась, замечая близость осени, и много времени проводила в библиотеке, распивая чаи. Такое поведение все одобряли. Оно совпадало с общепринятым представлением о том, как должна поступать вдова.

Прямо под окном библиотеки вились странные запахи, как из кондитерской. Иногда Анна различала «вишни в компоте», иногда - «воздушную кукурузу», а изредка - даже медовую «сладкую вату».

Впервые в жизни страшно захотелось что-то нарисовать, хоть Анна даже в детстве этого не любила. Однажды поздним вечером она устроилась в глубоком кресле с альбомом и карандашом. Безутешная вдова склонилась над работой и яростно пыталась передать при помощи смелых, длинных линий карикатурный цирк и его шаржевую труппу. Вот, сам Манускрипт, вот, его друзья - стоят, точно свита вкруг тёмного князя. «Интересно, почему ты с ними связался?» - разговаривала Анна с рисунком.

Брату сия живопись не понравилась. Ну, что ж, первый блин комом. К тому же надо иметь… способности.

- Как думаешь, почему он путешествует вместе с ними?

- Дети часто мечтают сбежать с цирком, - предположил брат. – Возможно, это у него с детства.

- Но не с таким же цирком…

- Может, его физический недостаток сразу не видим. Например, у него сердце с правой стороны. Говорят, так бывает.

- Это даже недостатком не назовёшь, - возразила Анна, вспомнив четырёхглазого человека.

Они теперь часто возвращались к теме профессии. Анна настаивала, что должна где-то работать. Ведь ей больше не приходится рассчитывать на материальную поддержку семьи погибшего жениха. Остальные решительно этому противились, и даже брат после злополучного цирка не спешил встать, как прежде, на сторону сестры.

А ещё Анна всё время ломала голову над тем, что именно не позволяет ей забыть цирк уродцев. Страх, на самом деле, прошёл довольно быстро. Она не держала ни на кого обид. Она едва помнила брань смотрелки, тревоги брата. Зато хорошо помнила, каким упоением сияли глаза Манускрипта, когда она всё-таки нашла в себе смелость пройти по тому бруску.

Ничто в том цирке не придавало ей уверенности, но именно это забавило и восхищало. Без надежд и твёрдых убеждений, она всё-таки хотела оказаться там снова. Так она силилась что-то найти. Что? Кого?

«Дело ли в одном моём баснословном любопытстве? – думала девушка по прозвищу Фокстрот, подбираясь к шатру без единого провожатого. – Конечно, что за вопрос. Ради чего ещё мне сюда приходить?»

Разве что ради не до конца растоптанных фантазий детства. Веры в то, что чудеса случаются. Что она, такое ничтожество в глазах своей семьи, этих чудес всё-таки заслуживает. Все эти мечты о чём-то настоящем. Вечность, растянутая, как живот барабана, на те три часа, что длилось выступление.

Неверными перебежками Анна пробиралась к шатру, спотыкаясь о павшую листву. Она несла свой рисунок. Спешила показать, пока они ещё не уехали. Она точно знала, что им нужно о чём-то поговорить, но о чём, понятия не имела. «Брат прав. Я пробыла там так мало, а уже схожу с ума…»

Ойкнув, она поднесла ко рту пальцы – порезалась краем бумаги.

- Эй, что ты здесь делаешь?!

Девушка испуганно дёрнулась и заозиралась, как зверёк. Наконец, она различила близ шатра сливающегося с бурыми деревьями человека. Это же клоун, только без грима. В последний раз она его видела, когда тот с отчаянной скоростью жонглировал ложками.

- Извините… - Анна пошла навстречу, чем, видимо, его озадачила.

- А я принял вас за мальчишку, - ворчливо признал клоун, закрывая лицо капюшоном. – Они постоянно тут снуют, чтобы бросить камень или… или ещё что похуже. Да и вам нечего здесь делать.

- Постойте, но ведь я нарочно пришла. И мне было это позволено… Меня пригласили…

- Никто здесь не ждёт гостей, - отрубил клоун и скрылся в фургоне.

Анна осталась снаружи, лихорадочно соображая, с чем подступиться. Не скажешь ведь, что она, как маленькая, пришла показать рисунок… Внутри фургона раздавались голоса и смех. Затем стало тихо, Анна различила солирующий хриплый тембр клоуна. Потом снова все заговорили разом, и, наконец, на пороге возник Тезис.

- Входи, Анна Клин. А ты, Сон, перестань её дурачить. Только дурак мог её не узнать.

Глава 8

Манускрипт, наконец, сжалился. Во всяком случае, Анна восприняла его появление именно как акт милосердия. Она искала его весь вечер и, конечно, не сумела бы найти, если бы он сам не перестал от неё скрываться.

Ей оставалось лишь догадываться, как много ему известно о её разговоре с Тезисом.

Анна успела переброситься словом с теми, кому в прошлый раз была представлена. Уже как с давней подругой она болтала с Эллой, даже не вспоминая о жутких жабрах на её шее. И вот, пришёл король этого заколдованного королевства.

- У тебя на руке кровь, - сказал он вместо приветствия.

- Да… - рассеянно отозвалась Анна. – Порезалась.

- Ты только посмотри, что она учудила! – вскричала Элла, смеясь, и сунула ему под нос рисунок. Лицо Манускрипта сегодня было на редкость скупо на эмоции.

- Завяжи пока руку платком, - сказал он и уронил платок Анне на колени. И пошёл дальше.

- Он что, всегда такой деликатный? – язвительно спросила Анна, возясь со своей злосчастной царапиной.

- Не хочет признавать, что рад. Ты будь с ним терпеливой… Самая ценная добродетель, если имеешь с ним дело. – Девушка-рыба закатила глаза.

Вечер шёл своим чередом. Артисты расположили свои фургоны так, что посередине осталось пространство. Здесь не держали животных, так что было чисто, а трава всё же была утоптана. Когда сумерки ощутимо сгустились, на открытом пространстве появились музыкальные инструменты. Анна с нетерпением ждала, что будет дальше. Ей уже давно пора было вернуться домой, но она чувствовала, что эта вылазка не может не закончиться чем-то из ряда вон выходящим.

Гостья заняла место на одном из брёвен, которые здесь лежали повсюду, точно зрительные скамьи. На брёвнах напротив уже громоздились музыканты, настраивая каждый свой инструмент. В центре разожгли костры, и стало так… так… как если бы это был не этот город и не это время. И не эта Анна.

- Зачем ты пришла? – раздался за спиной голос. Анна потеснилась, и Манускрипт сел рядом.

- Я пришла сюда… как во сне. Как персонаж сказки. Пришла без спроса к злому колдуну, чтобы загадать желание.

Поймав ухмылку Тезиса, стоящего в отблеске костров, Анна всё поняла. Она, конечно, может загадать желание, и колдун готов милостиво им заняться, но с условиями, условиями, условиями…

- Сказки детства так и остаются выдумками, - заявил Манускрипт. Хотя даже без сценического костюма весь его вид говорил об обратном.

- Почему я не могу забыть всех вас? – выпалила Анна.

«Почему не могу остаться с вами навсегда?..» - в уме завершила она.

- Нет ничего бессмысленней, чем задавать вопрос «почему?». Впрочем, ещё более бессмысленно задавать его мне. Ведь я наверняка постараюсь тебя запутать.

Анна не могла не согласиться.

К свету и теплу стекались все обитатели фургонов. Шатёр колыхался, опустошённый и готовый взмыть в небо. Где-то протяжно затрубил двумя голосами слон. Анна рассмотрела стайку детей. Отсюда ей было не различить их «способности», а она и не старалась. Они были самыми чудесными детьми на свете. Она почти уже любила их.

«Видно, я и в самом деле слегка сошла с ума».

Часть её сознания говорила, что всё это происходит не с ней. Настоящая Анна точно знала, где её место. Анна никогда не забывала, что никуда не поедет, ни с этим цирком, ни с каким угодно другим. Она помнила свои обязательства. Свою определившуюся судьбу. Гораздо более счастливую, чем судьба этих людей…

- Смотри, - обронил Манускрипт и засмеялся. Это было так неожиданно, в его голосе прокатились нотки такой искренней любви, что Анна совсем успокоилась. Голос разума, который пугал её, сжимая змеиной спиралью трезвых аргументов, мгновенно запрятался обратно на задворки мозга.

Манускрипт любовался танцем своих артистов. Несколько уже выбралось в свет костров и двигалось беспечно, как будто наедине с собой. Сейчас они не гримировались и не прятали шрамов, пятен, увечий. На них никто не смотрел как на зрелище. Все здесь были свои.

- Анна… - услышала она голос конферансье. Манускрипт уже стоял, протягивая ей руку.

«Таинственный король заколдованного королевства приглашает меня на танец».

Анна подумывала, не проверить ли у докторов, что за ехидный комментирующий глас поселился в её голове. Но, если честно, она ничего не имела против такого общества.

Танцем это было трудно назвать: мелодия чужая и слишком непредсказуемая, чтобы угадывать с движениями. Но стоило отдать должное, это было нечто куда более мелодичное, чем то, что сопровождало номера в цирке.

Тени скакали по фургонам. Анна зажмуривалась и видела ораву сказочных троллей, что расхлябанно ликовали и вопили: «Прыжки и ужимки!» – всё громче, поспевая за своим королём. Только Анна не могла постичь, что заставляет этого человека быть их королём. Что так тянет его к ним? Для него открыты все пути, для них – только один. Но Манускрипт выбрал путь, ведущий к ним.

Прошло немало времени, прежде чем все угомонились. Остановиться было непросто; многие тролли, кажется, никогда не уставали. Но теперь, сонные, они разбредались по фургонам.

- Не знаю, насколько это правильно, - произнесла Анна, чувствуя, как внутри до сих пор всё прыгает, - но мне, правда, стало легче.

- То ли ещё будет, - с недоброй усмешкой отозвался Тезис. На плечах у него сидели вороны. Манускрипт подозрительно взглянул на приятеля, но Тезис невинно заморгал. И, кажется, вороны проделали то же самое.

- Что ж… - подавляя зевок, сказал Манускрипт. – Надеюсь, из-за нас вы не поседели раньше времени, Анна. Доброй ночи.

Она поражённо смотрела ему вслед.

- Что такое? – невозмутимо спросил Тезис у поражённой девушки. Анна прыснула:

- Со мной никто ещё так не прощался. Я даже не успела его поблагодарить. И всё же… Спасибо, никогда так не веселилась. На самом деле, я даже не знала, что способна на это.

- А что мешает вам передумать и принять предложение? – улыбнулся Тезис.

- Ну… как минимум то, что у меня слишком скучный организм, - чуть резче, чем собиралась, отмела Анна дальнейшие вопросы. – За всю жизнь даже ногтя не ломала.

Тезис засмеялся, обратив всё шуткой, и погладил одного из воронов.

- Надеюсь, мы не отняли у вас много времени?

- В общем-то, нет, я не знаю, но… - Анна посмотрела на часы, и кровь отхлынула от её щёк. – Что я натворила!..

Она бросилась бежать. А вслед ей нёсся раскатистый смех - не то злого колдуна, не то короля троллей.

Анна по прозвищу Фокстрот никому не попалась на глаза. Дом спал сном мёртвого праведника (и плевать на смешение пары устойчивых выражений). Беглянка на цыпочках прокралась на второй этаж - оставалось лишь войти к себе в комнату. Утром она найдёт, что соврать. Или правда будет для неё самым безопасным вариантом? Перед воображением Анны прошествовал марш парадных гримас госпожи Катерины. Нет, лучше не рисковать.

- Ладно, - глубоко вздохнула она, - доброй всем ночи. Ничего не было. Это просто долгий сон. Рефлексия после впечатлений, почерпнутых за последние дни. А мне больше не хватит сил даже на то, чтобы карандаш от стола оторвать.

Она уже взялась за ручку двери, как вдруг услышала прямо за спиной оглушительный шорох. Пронзивший её страх мог бы понять лишь тот, кто сам хоть раз нарушил столько правил сразу.

Порывисто обернувшись, Анна не обнаружила никого. В доме царил мрак. Даже за занавесками фонари светились не столь ярко. Анна сделала шаг – и ей в лицо бросилось что-то чёрное. Вскрикнув, она попятилась, и вдруг поняла, что это птица.

«Вот дура, я же наверняка перебудила полдома!..»

Крылья зашуршали опять, теперь совсем громко, будто над самой головой Анны носилась целая сердитая стая.

- Эй, Анна! Это ты?..

Толчок в спину в следующий момент был метким, а не сильным. Анна споткнулась - и неэстетично повалилась с лестничного пролёта на первый этаж.

Глава 9

Доктор мало говорил, много орудовал мазями и часто многозначительно молчал.

Анну, почти неделю не способную ходить, со шрамом через всё лицо, внезапно все оставили в покое. И на неё снизошёл странный покой. Что бы с ней теперь ни происходило, каждый свой новый шаг она совершала осознанно. Мир будто тщательно промыли, как окно, и красок стало больше. Анна, совершая поступок или видя поступки других людей, мгновенно оценивала: это серьёзно или шутя?.. Жизнь внезапно наполнилась множеством крошечных резонов. И у Анны появилась надежда: добрый знак. И скоро мелкие ручьи сольются в одну большую реку смысла.

Доктор посещал Анну, брат помогал перебираться между комнатами. Прочие её сторонились из странного страха как-либо проявить невоспитанность. Анна наслаждалась тем, что никто ничего от неё не требовал. Никто не возлагал на неё больших надежд. Она просто наблюдала за миром, текущим мимо, имела право молчать и думать, никуда не спеша.

Как-то раз, когда она, обложившись альбомами и карандашами, погрузилась в новое занятие, брат незаметно приблизился.

- Знаешь, - не оборачиваясь и не дожидаясь какой-нибудь первой, вымученной, полной сострадания фразы, сказала Анна, - я тут столько вычитала. Больше, чем за всю жизнь. Оказывается, на свете полно профессий, для которых я гожусь. Даже в таком состоянии.

- Ты всё-таки твёрдо решила? Кем же, к примеру, ты намерена стать?

- Можно, как только заживёт нога, заняться исторической библиотекой L*. Только бы мне туда приехать. Тут я заметила столько противоречивых описаний одной и той же битвы, а ведь наши с тобой прапрадедушки участвовали в ней. У отца в библиотеке есть собственный материал, который собирался годами… Или вот ещё, у меня целый список блюд, которые я хорошо готовлю, и все они входят в обязательный список ресторана «Диана». Конечно, «ресторан» – это громко сказано, но я…

- Ни о том, ни о другом не может быть и речи. Ты ведь и сама знаешь, что в L* никто тебя не отпустит. А работать в ресторане – ниже твоего достоинства.

- Это не твои слова. Ты стал повторять за ними, как попугай, - она кивнула на дверь, - после того, как решил, что это ты цирком причинил мне зло. Считаешь, ты ошибался, а они были правы. Так вот, что я на это отвечу…

Анна вдруг запнулась и, взглянув в окно, при помощи рук бережно перемещая пострадавшую ногу в новое положение, бесстрастно спросила:

- Цирк, кстати, ещё не уехал?

- Нет ещё, - неохотно отозвался брат.

- Я бы хотела поговорить с Манускриптом, прежде чем они покинут город.

- Зачем?

Анна пожала плечами.

- Всё-таки здесь что-то нечисто. Ты уверена, что всё нам рассказала? Ты не заметила ничего странного, когда ночью ходила выпить воды?

Анна совершенно точно знала, что не сказала им и слова правды. Они не знали, что её не было дома весь вечер. Ей поверили, что она рано легла спать и проснулась от того, что страшно захотела пить. Ничего удивительного, в её спальне обычно жарко топили камин. Конечно, никто не знал о напугавших её птицах. На самом деле, Анна и сама сомневалась, что они ей не привиделись.

Девушка пренебрежительно фыркнула:

- Ты и раньше так говорил. Всё кругом теперь кажется заговором. Но я… Послушай, я… скажу кое-что, только тебе. Неважно, как это случилось, что к этому привело. Если раньше и возникали возражения по поводу такого странного поприща, теперь никуда не денешься. Я должна найти работу, чтобы обеспечить себя. Раньше я годилась для широкого круга профессий - сейчас большинство из них мне недоступны. В ожидании исцеления нет смысла сидеть, сложа руки. Итак, что бы ты теперь ни сказал, боюсь, я уже приняла решение и взяла на себя смелость отправить письмо с утвердительным ответом в цирковой шатёр. Через неделю они снимаются с якоря.

Разумеется, последовала перепалка, яростная с его стороны и апатичная – с её. В бешенстве и отчаянии брат ушёл.

И задумался.

Возможно, тот факт, что сестра проведёт какое-то время вдали от несносного семейства, от родного города, где все её хорошо знают… Быть может, ей станет легче?.. Кто-кто, но он-то сразу обратил внимание на новую страсть Анны к рисованию и на характер того, что она рисует. И ему, в отличие от остальных, хватило чуткости признать в этих безобидных действиях серьёзный симптом.

- Анна, - услышала она за спиной, - ты ведь не станешь выступать на больной ноге?

- Не знаю. Ты сам видел, что там и безногие умудрялись танцевать.

Брат глубоко вздохнул.

- Не огорчайся. Ты помнишь, какое прозвище мне дали, когда мы ещё были детьми?

- Фокстрот…

- Я подумала, что возьму его как псевдоним. Всё равно Манускрипт даёт новые имена всем, кого принимает в труппу.

Наличие нового имени было ещё одной деталью, которая успокаивала брата. Хотя он и так мог по праву считаться терпеливейшим человеком в мире. Анна знала это. И верно рассчитывала на его помощь.

Глава 10

Элла её встретила ещё на краю парка. Анна снова испытывала волнение, как если бы сказки из детства начали сбываться. Побег был совершён среди ночи. Машина брата ещё гудела в отдалении, когда Анна уже ничего не могла видеть, кроме разбегающихся в стороны ветвей.

- А что, отец был против? – спросила девушка-рыба.

- Почему же, он согласился… только мы уговорили его отпустить меня в L*, на временные заработки. Он понятия не имеет, где я нахожусь. Вот остальным лучше было вовсе ничего говорить.

- Ну, вы отчаянные. – В голосе Эллы сквозило искреннее восхищение.

На Элле были огромные шаровары и тонкая рубашка. Анна видела, как в этой же рубашке девушка ныряла в воду и двигалась стремительно, точно русалка!..

Правда, Элла призналась, жабры не живые – они просто есть, но дышать не помогают. Если бы она когда-нибудь скопила достаточно денег, навсегда избавилась и от эдакого "украшения", и от этого цирка…

- Разве не жаль будет расстаться с друзьями? А Манускрипт? Он лишится ценного артиста.

Элла восприняла это как вежливый комплимент и добродушно хихикнула. Анна до сих пор до конца не верила в то, что делает. В книгах героини только и занимались, что побегами из дома, но в компании тайных возлюбленных. Трудно было себе представить вторую такую чокнутую, которая бросит семью, положение и достаток ради своры уродов и быта в фургоне… Анне казалось, артисты должны быть целиком на её стороне, она совсем забыла, что у них-то не было выбора. Элла раскрыла ей глаза. Конечно, все они, не раздумывая, отдали бы всё, что у них есть, только чтобы уйти из этих сказочных фургонов.

- Твой брат три шкуры снял с Манускрипта, пока не убедился, что у нас есть приличный доктор. Не беспокойся, он сможет позаботиться о твоей ноге. И о шраме… Скоро заживёт! Тогда ты и вернёшься домой, правильно?

Они уже закрыли за собой дверцу фургона, оказались среди дремлющих циркачей, а Элла, хоть и шёпотом, всё расхваливала доктора Кэнселанса.

- Да где же вы нашли такого? – тихо спросила Анна, морщась от внезапной боли в ноге, которая уже начинала отступать: на неё упал чей-то чемодан.

- Как говорят в народе, места нужно знать и цыганский язык… Ну, ладно, ложись вот здесь. Завтра устроим тебя поуютней. Я уже всё продумала. Ой, какая же это будет потеха!..

На сей мажорной ноте Элла исчезла.

Анна осторожно опустилась на койку, прибитую к стене и предназначенную для нового странника. Ну, вот и её первая ночь в фургонах…

За окном девушка могла видеть, как остроносый ветер гоняет стаи туч. Глаза закрывались сами собой, но сердце колотилось с такой силой, что грозило разбудить всех вокруг. Неужели они, правда, спят?

Мечта. Мачта. Меч и ты. Мачете. Мучьте…

Намытое золото на ладонях.

Ресницы дрожали, а в глазах танцевали блики, брошенные огнями с улицы. Анна не спала, а находилась в дрёме, когда не отличаешь реальности от грёз. Она отвернула лицо от окна…

Ужас! Несколько мгновений Анне потребовалось, чтоб осознать, что в паре дюймов от её лица кто-то на неё смотрит – глаза страшные, белые и весёлые. Отдёрнувшись, Анна даже не смогла закричать от страха. Пауковски владелец глаз переместился на своей койке в сторону, и жуткое видение исчезло.

Самое надёжное при сбывающихся кошмарах – прятаться под одеяло, это вам любой ребёнок скажет. Вполне взрослая Анна Клин по прозвищу Фокстрот закуталась в плед и крепко зажмурилась. Неужели с наступлением ночи ей отныне следует опасаться вторжения?

Анна упорно глазела в окно. Луна полная, значит, сегодня ночью будет светло. Вот, уже и не так страшно. В фургоне вообще довольно славно, тепло, и можно было встречать золочёный рассвет, не сводя глаз с постоянно меняющегося горизонта.

На заре лёгкие облака посыпали землю дождевой изморосью. И даже изморось была разбита на искры и сияла, как звёзды.

- Ты, конечно, не сомкнула глаз? – безошибочно определила Элла.

Ещё все спали. Фургон, наконец, прекратил трястись и остановился. Элла была первой, подавшей здесь голос.

Анна только сейчас рассмотрела, где находится. Правда, не получившие отдыха глаза отказывались служить верой и правдой. Здесь находились одни женщины. Кто же из них наделён такими жуткими белыми глазами? Ответ был получен скоро. Элла прошла мимо крайних коек, и под лоскутными одеялами зашевелились угловатые фигуры. Анна вздохнула, узнав их! Две клоунессы, исполняющие общие номера. Конферансье объявлял, что они слепы, точно в лицо им постоянно светит ярчайший свет.

«Бедняжки, - подумала Анна, - такое чудесное утро, а этого ласкового света им никак не увидеть».

Как ни была она сама напугана и измотана, жалость привела девушку в чувства. Что бы ни стряслось, она во сто крат счастливее любого другого обитателя этих фургонов.

- Пошли, умоешься, - жизнерадостно позвала Элла. Поблизости нашлась походная тара с водой. – А насчёт лица не беспокойся, у нас целый отряд тех, чьи таланты именно в лице. Пока примкнёшь к ним. Это сейчас шрам сильно заметен, а потом и не уловишь, как он затянется. Ты поторопись, кстати, через пару часов будем в городе. Какой там у нас следующий?.. Там и позавтракаем.

Среди сонных созданий, выползающих из мрака, Анна увидела девочку со странными рубцами по всему лицу и, в общем-то, не сильно этим опечаленную. Девочка отмахивалась от мальчишек, успевавших даже в такую рань дёрнуть её за волосы. Некоторые из детей двигались нелепыми скачками, словно что-то не давало им держать равновесие.

- А… в качестве кого вы хотите взять меня в труппу?

Глава 11

- На самом деле, его зовут Манн. Манускрипт – его нынешнее имя. Ты тоже зови его Манускриптом…

Элла могла и не предупреждать об этом так настойчиво. Анне в голову бы не пришло называть такого странного человека, ведущего себя нервно и ретиво, нормальным человеческим именем. В нём было нечто сумасшедшее и обаятельное, что-то, внушающее страх, и что-то, внушающее любопытство. Всё равно что иметь возможность поговорить с персонажем сновидений. Мир такой реальный, но ты всё равно понимаешь, что так не бывает…

Не бывает – и вот вам, пожалуйста. Когда они вошли в головной фургон («Флагманский», - со смехом припомнила Анна подходящее название), Манускрипт стоял на голове прямо на столе. Рядом с его ушами располагался целый чайный сервиз. Поперёк стула, обнаруженного рядом, были надеты огромные пушистые наушники.

- Проходите, садитесь!

Но, когда девушки попытались занять места за столом, оказалось, что те уже заняты – на каждом стуле сидело по кукле.

Анна решительно выдворила рыжего Петрушку со стула и села. Она, конечно, сунулась в чужой мир, но сама ещё не успела спятить и станет покуда придерживаться знакомых правил. Общепринятый миропорядок никто не отменял.

- Насколько мне известно, - высокопарно заговорил Манускрипт, - у нас новый участник шоу?

- Всё так! – фыркнула Элла.

- Добро пожаловать. – Хозяин фургона покачнулся и повалился со стола, но вовремя вильнул в сторону и приземлился на ноги, как кот. – Скоро мы придумаем, что ты станешь делать, участница. Для начала можешь помогать расставлять декорации между номерами.

- Это она запросто! – снова выкрикнула Элла, прежде чем Анна успела открыть рот.

- Нужно лишь выяснить твоё имя.

- Я… Меня зовут Фокстрот! – выпалила Анна, боясь, как бы её не опередили в решении и этого важного вопроса. – С самого детства, чтоб вы знали. Но как вы можете решать всё так просто? Разве вы не должны проверить мои документы? Хотя бы медицинскую карту?..

Оглушительный, заливающийся и абсолютно безумный смех оборвал её. Смеялся и Манускрипт, и Элла. Анна ошеломлённо переводила взгляд с одного на другого.

- Милая Фокстрот… о каком здоровье ты говоришь… Подумай, где ты сейчас находишься!

Анна, превращённая в Фокстрот, подавленно молчала. Теперь она просто не знала, о чём ещё может заговорить. Организатор странного цирка церемонно поднялся, обошёл стол и, резко упав гостям под ноги, подхватил игрушку, недавно смещённую на пол.

- Люблю своего Петрушку, - с улыбкой сказал Манускрипт, выпрямляясь таким же пугающе быстрым движением. – Он похож на меня.

На том переговоры скомкано завершились.

В ближайшем городе артисты рассыпались по кафе и другим забегаловкам. Они держались тесными группами, готовые в любой момент стоять друг за друга не на жизнь, а на смерть. К тому часу солнце стояло уже высоко.

- Сейчас расставим фургоны, и, пока ребята занимаются шатром, мы с тобой пойдём знакомиться с доктором.

С тем самым, о котором было столько разговоров. Анна с нетерпением ждала этой встречи. Казалось бы, такое близкое путешествие – перейти пустырь, на котором раскладывался цирк. Но скольких быстрых сюжетов Анна стала свидетелем! Вот вздорят детишки; так вздорят, что клочки волос летят. Хорошо, кто-то отчаянный ринулся их разнимать…

- Это что. Ты бы видела, что вытворяет старший состав, если сорвётся и выпьет.

Элла сказала – и тут же пожалела, уловив тень, скользнувшую по лицу подруги. Впрочем, Фокстрот прекрасно понимала: нося себя за собой всюду, являясь проклятием для самого себя, ты невольно начинаешь совершать одну глупость за другой.

Они прошли мимо Тезиса, на сей раз облачённого в бороду. Он репетировал взмах палкой и остановил её в дюйме от лица Эллы. Девушка, не моргнув, весело его поприветствовала. Тезис тоже улыбнулся, кивнул и продолжил своё занятие… «Уродцы…» Фокстрот вспомнила совет, вычитанный ею в какой-то сказке: «Не убегайте от чудовищ – или вы привлечёте их внимание». Вот уж что правда, то правда. «Однако, - подумала девушка, - если всё-таки бежишь, не оборачивайся».

Элла остановилась перед фургоном доктора.

- Он под страхом смерти обещал твоему брату, что присмотрит за твоей ногой и лицом.

Ремесло доктора не вполне вязалось с щуплым человеком и его собачьими, карими глазами. Впрочем, когда Фокстрот услышала, как бесстрастно он спрашивает у пациента разрешения ампутировать руку до такой-то длины, как кивает на его панические возражения и как уступает: «Хорошо, отниму вот на этой высоте», – она поверила. Ему это тонкое дело стоило не больше того, чего стоит вояке нанести удар.

- О, это вы, - сказал доктор. – У вас уже есть имя? Фокстрот? Очень приятно. Моё имя – Кэнселанс. Оно не придумано и ничего не значит, не ищите смысла. Этот совет, кстати, применим ко многим явлениям, которые вы здесь встретите.

Он сделал знак, чтобы она подошла ближе.

- Значит, Манускрипт вас принял? У него всегда было богатое воображение… К примеру, вы заметили роспись на внутренних стенах фургонов? Это он с приятелями изобразил. Не представляю, откуда он берёт этих лупоглазых ёжиков или фламинго жёлтого цвета. А ещё Манускрипт сделал замечательную деревянную доску для игры в шахматы. Не уверен, правда, что он в курсе, как должны выглядеть настоящие фигуры. – Доктор Кэнселанс усмехнулся, и у Фокстрот потеплело на душе. – У вас, новая участница, ещё будет масса возможностей наблюдать не только за заметными, но и за прекрасными достижениями Манускрипта. Ну-с… теперь посмотрим на ваши травмы.

Было приятно, что он вспомнил о них самостоятельно. Фокстрот принялась покорно вертеться и наклоняться.

Руки у доктора были аккуратными, тёплыми, но не влажными. Он прощупал ей ногу, довольно кивнул, когда она поморщилась от боли, и сделал запись в блокноте. Со шрамом он даже возиться не стал. И так всё было понятно. Мазь он ей дал другую, девушка подумала, что дома о такой даже не слыхали. Она спросила, что это.

- Травы, - скупо отозвался Кэнселанс. – Я сам смешиваю их.

«Здесь нужно доверять друг другу. Ладно! Лишь бы это помогло».

Так началась цирковая жизнь Фокстрот, бывшей Анны Клин. Её потайное, несерьёзное имя стало первым и настоящим. Когда-то давно она обнаружила старый пластиночный проигрыватель.

- «Фокстрот», - прочитала маленькая Анна. – А причём здесь «лиса»?

- Это танец такой. «Лисий шаг» переводится. Вот это, - отец заставил механизм работать, - быстрый фокстрот. Если хочешь танцевать, я тебя научу…

Ей понравились ритмичные звуки. С тех пор Анна не упускала возможности потанцевать, а брат, наблюдавший со стороны, выдумал ей новое имя.

Циркачи охотно подхватили такое название. Все они, начиная с Манускрипта, находили свои исконные имена безликими и скучными, не отражающими реального положения вещей.

- Раньше у меня было одно имя, - как-то сказала Фокстрот доктору Кэнселансу. Он был одним из самых вменяемых здесь людей. – Потом госпожа Катерина стала называть меня «юная леди». Затем всяческие деловые люди начали говорить: «Клин». Теперь, в цирке, я стала Фокстрот.

- Что ж, чем больше имён, тем в большей ты безопасности. Никто не узнает, кто ты на самом деле.

В чём-то он был совершенно прав.

Когда артисты были готовы дать первое выступление с момента присоединения к ним Фокстрот, к ней подошёл Тезис. Он позвал участницу в закулисное помещение, учиться соединять детали одной из хитрых конструкций для номеров. «Страховку пока тебе не доверим, но со временем…» Фокстрот поняла, что ей придётся выйти на арену. И испугалась. Да, на помощников никто обычно не смотрит, но…

- Твоё лицо теперь готово выступать, - веско проговорил он. – Не то, что раньше. Так что… прошу вас, Фокстрот.

От неё не укрылось, что большинство артистов к ней теперь обращается на «ты». Она изо всех сил вклинивалась в их среду, всеми силами становилась своей. Прямо как пришитый к телу чужой орган.

С этой стороны выступление выглядело совсем иначе. В основном, было темно. И группы людей умудрялись не сбить друг друга с ног, не перепутать декорации и снаряжения, не размазать грим. Над Фокстрот местный гримёр тоже постарался. Её шрам выделили так отчётливо, что и в самых дальних, дешёвых рядах он был виден, точно свет маяка…

Когда Манускрипт сгорел, исчезая из виду зрителей, а потом спокойно вошёл в закулисье, Фокстрот уже смывала свой боевой раскрас. «Ха!» - фыркал Тезис, косясь на неё. Вероятно, он всё-таки поддался мстительному инстинкту.

- Доктор, - говорила Фокстрот на очередном осмотре, - разве можно, отзанимавшись этим, не испытать потом отвращения? Я имею ввиду, к себе… Можно поначалу и радоваться несколько минут, но потом – только с омерзением вспоминать, что ты вытворял и что позволял ИМ. Ведь зрители не смотрят на вас… на нас как на артистов. Они улюлюкают, тычут пальцами, они смеются!

Произошедшее напоминало ей пьесу с хорошими актёрами и полным отсутствием сценария: сыграно прекрасно, но то, что показано… от того, кто показан – просто выворачивает…

Доктор поил Фокстрот чаем (судя по всему, на тех же травах, что и его мазь), после чего отпускал, примолкшую и задумчивую.

Она уже почти добралась до своего фургона. Всё, чего ей хотелось, это уснуть и ни о чём не думать. Но перед самой машиной как из-под земли выскочил один из мимов. Его вид был попросту неприличен, особенно если учесть, что выступление давно кончилось. Кажется, после пережитого у Фокстрот совсем не осталось сил на то, чтобы быть вежливой.

- Можно тебя попросить? – громко сказала она. – Прикрой плечи.

Мим состроил по очереди удивлённую, протестующую и слёзную рожицы.

- Правда, мне неудобно такое говорить. Но в берете и с открытыми плечами мужчина кажется… не знаю…

- Извращенцем, - подсказал он.

Фокстрот вздрогнула, она никогда не слышала голоса мима. Мимы не говорят.

- Часто… это слышишь? – виновато проговорила она.

Мим снял берет и помахал им приветственно.

- Что ж. Знаешь, лучше не надо. Пусть будет, как есть. Это необычно. И не означает ничего предосудительного.

С того дня они с мимом крепко подружились. Его звали Сон.

Глава 12

Несмотря на все эксцентричности, жизнь здесь тоже имела свои закономерности и устои. Они все были семьёй и строго стояли друг за друга. Участник шоу мог подшучивать над другим участником, но если остроту позволял себе чужак – его должно было постичь наказание.

Фокстрот поразилась жестокости, с какой артисты перевоплощались в мстителей. Как-то при ней мальчишки, у которых на лбу было написано, что они из хороших семей и что их дома прямо-таки носят на руках, стали тыкать в цирковую девочку. Девочка была совершенно лысой, потому ничто не мешало заметить третье ухо у неё в области затылка. Фокстрот не успела вмешаться, как стоящие ближе прочих циркачи бросились на мальчишек с проклятиями, так что те пустились наутёк. Когда Фокстрот спросила: что было бы, догони они этих глупых детей? Никто ей отвечать не стал, они лишь бросили хмурые взгляды. Неприятные и игральные, как кость, сценки увенчиваются своим разрешением…

Впервые бывшая Анна Клин ясно осознала, что она не в полной безопасности здесь, несмотря на покровительство Манускрипта и добродушие Эллы. Этот мир был миром в себе, он никак не сообщался в миром внешним и жил по собственным законам.

Что ж… все тяжёлые мысли… Разве ты не понимаешь, Фокстрот, что всё это – область завтрашнего дня? Забудь обо всём до утра. Ах, как не хочется ночевать там, где не любят меня!

«Но, возможно, меня запомнят. Ведь я смогу хотя бы заявить о себе».

Так в ней созрело решение приняться за работу всерьёз.

Прежде чем поговорить с Манускриптом, Фокстрот осмелилась задать давно мучивший её вопрос доктору Кэнселансу.

- Доктор, я понимаю, что они… странные и им больше некуда идти. Но почему он здесь?

- Он же их собрал вместе, - пожал плечами доктор.

- Но почему?..

В этот момент, как и во многие другие, обыкновенно скрипуче открывалась какая-нибудь дверь, и разговор приходилось прервать.

Девушка явилась перед их общим предводителем. Манускрипт что-то вычерчивал на бумаге. Глянув в верхний угол страницы, Фокстрот различила подпись: «Новый план расположения страховочных установок».

- Чем могу помочь?

Она очнулась и решительно произнесла:

- Не нужно рассчитывать только на моё лицо и хромоту. Я хочу уметь что-то делать самостоятельно.

- Ну, и что тебе мешает? У тебя же лицо. Пристань к таким же, как ты, и выполняй их партию клоунады.

- В тот день, когда я ещё была по ту сторону арены, вы позвали меня выполнять сложный трюк. Я хочу учиться у вас.

- Всё, что от тебя тогда требовалось, стоять смирно и слепо довериться тому, что другие с тобой проделают.

- Вот этому и учите.

…В общем-то она не стремилась моргать. Она этот процесс как-то контролировала. Вот, и получалось – правый глаз сильней слезится, а левая рука сильней потеет.

- Не шевелись! – командовал Манускрипт, и его окрик звучал, как рёв льва. Действовали его команды на участников шоу так же, как львиный голос – на других животных: по коже бежали мурашки, внутренности трепетали, в затылке вспыхивал мороз. Впрочем, Фокстрот и без окриков старалась быть прилежной ученицей. Раз уж она застряла здесь, пусть это и самое странное место на свете, она и здесь постарается выполнять свою работу хорошо.

От неё требовалось хитрое дело – удержать равновесие.

Лучшим держателем баланса по праву считался Сон. Сон – горбун и обладатель «шкуры», точно какое-нибудь животное. Он был весь не то что чёрный, но бурый. Это был не цвет кожи, и он не был покрыт грязью. Больше всего это напоминало болезнь, от которой он скукожился, испещрился морщинами.

Сначала Фокстрот не могла заставить себя относиться к нему благожелательно. Но однажды она дотронулась до его руки. Ему, конечно, был нужен друг. Фокстрот хотела спросить доктора, нет ли шанса помочь Сну пойти на поправку.

Сон, пройдясь по верёвке, взмывал под купол и там обрастал крыльями. «Занятно, - думала Фокстрот, - то есть, когда он на земле, он горбун, а наверху он летает, будто сбрасывает свой горб…»

А теперь он выходил ещё и в роли мима. Ему ли было прятать свой хриплый голос, потрясающий любого человека до самой сердцевины, голос, которому позавидовал бы любой блюзмен…

Пока Фокстрот училась, ей было позволено не носить лицо по арене, демонстрируя временным зрителям, заполняющим временные залы – помещения зданий, твёрдо стоящих на земле. На то время, что Фокстрот постигала науку… ещё даже не хождения по канату, а просто стояния на месте, несмотря на жалкие размеры пяточка опоры под ногами, - ей было позволено наблюдать за выступлениями со стороны.

Она сама себя забавляла ходом мыслей: «Если бы я сидела на облаке, прямо над Большим Концертным Залом, я бы смотрела по сторонам, а вишнёвые косточки кидала задавакам на голову. Отсюда, с облака, не до пустяков, сами понимаете…»

Фокстрот веселилась, а Анна смутно догадывалась, что в этом её проказливом отношении к залу выражалось отношение к целому миру. Что этот зал и эти очень разные люди – артисты и зрители – и стали для неё замкнувшейся схемой бытия. Одни искали смысл жизни, а другие жили осмысленно, несмотря на всё, что жизнь с ними сделала.

Глава 13

Она училась, спотыкаясь и падая, тело бывшей светской недотроги покрылось ссадинами и синяками, как у последнего беспризорника. Но она продолжала подниматься, улыбаясь учителю. Фокстрот хотелось показать, что она ничего и никого здесь не боится. И что они тоже могут ей доверять.

Манускрипт же не то был озадачен её улыбкой и упрямством, не то размышлял, как её выставить – пинком или пристойно как-нибудь…

Фокстрот забирала у доктора Кэнселанса мази, и только в этом случае ничто не болело с утра. Она с досадой заметила, что даже дети в цирке над ней посмеиваются. Но не обижалась. У них в жизни было не так много радостей, так зачем лишать их возможности посмеяться хоть чему-то. Фокстрот предложила им научить её паре трюков, и дети, переглядываясь, готовые в любой момент удрать, повинуясь инстинкту, согласились. И обучение, в самом деле, пошло на лад.

В ответ на помощь Фокстрот научила их играм, в которых прошлое её детство. Большая их часть была связана с мячом, но были и совсем особенные. Например, «игра в шелкопряда»…

- Если завернуться в одеяло или спальный мешок, - учила она детей, - и начать делать вот так… - Она изобразила скованные движения лежачего в куколе человека, - получится гусеница!

Дети смеялись, приносили свои мешки и одеяла, и комната заполнялась «гусеницами».

Вместе они даже сочинили свой танец. Короткий, под очередные детские три аккорда. Птичья какая-то вышла пляска, воробьиная. Сначала хлопающий клюв из ладошек, потом прыжки с ноги на ногу, затем на высшей ноте встать на носок, а противоположную руку вытянуть вверх, наконец – похлопать крыльями, кончиками ладоней…

Однажды бывшая Анна заговорила с ними о других цирках, где нет ни одного «необычного» участника. И пожалела об этом почти сразу. С упрямством, присущим исключительно детям, они как один ощетинились.

- Те цирки понятия не имеют о настоящих номерах!

- Жаль только, не все их трюки доступны нам, - робко заметила Фокстрот, сознательно причисляя и себя к их команде.

- Мы выполним их номера ещё лучше, чем они. Знаешь, зачем? Чтобы швырнуть это им в морду и сказать: мы выше этого, нам это не нужно! И вернёмся к тому, что показывали раньше.

Она понимала, что они не шутят. Что это не бравада, что злость их настоящая, выстраданная. Что они способны на всё, лишь бы это помогло им пережить обиду, и не будут посему испытывать раскаяния.

В тот вечер Фокстрот необычайно тихо сидела на осмотре у Кэнселанса.

- Нога в полном порядке, а шрам скоро станет едва заметен, - подтвердил доктор с коричневыми, как у пса, глазами. – Ты сможешь вернуться домой и найти другую работу. Разве не радостная новость? Я же знаю, ты боишься этого цирка. Я давно смотрю, как ты трясёшься – но не когда выполняешь опасные трюки, а когда жмёшь руку кому-нибудь из товарищей.

- Меня пугает не их вид, - сказала Фокстрот, - а их непредсказуемость. Я видела, на что они бывают способны. Ну что ж, все иногда бывают… Но здесь никто не чувствует за собой вины, если речь о том, чтобы постоять за собрата. Я понимаю, что они так обижены жизнью и людьми, что вправе платить им той же монетой. Но нельзя… нападать на людей.

Уже без посторонней помощи Фокстрот натягивала полосатые чулки и поднималась, чтобы исполнить новый трюк.

- Вы храбрая девушка, - сказал доктор сердечно. – Если вам понадобится моя помощь… не только как врача, но как друга…

- Благодарю, - сказала Фокстрот. – Я очень ценю это.

…Как-то она играла в шахматы со Сном. Доску и фигуры своими руками сделал Манускрипт. На клетках располагалась, помимо прочего, деревянная фея с тонкими остроконечными крыльями и иглой-шпагой. Манускрипт сам ни разу на памяти Фокстрот не играл в фигуры, которые сделал, но бурый человек управлялся с ними ловко и охотно. Так что обычно Фокстрот и Сон играли в шахматы лишь вдвоём.

Миновало очередное выступление. Позади игроков ещё стояла декоративная, сделанная из папье-маше голова с разинутой пастью. Пару часов назад из неё вырвалась прямо на зрителей стая алых бабочек, а теперь оттуда валил дым.

- Наш цирк – особый храм, всегда найдутся прихожане, - наставительно говорил Сон, и его низкий голос дребезжал во всех фигурках на доске. – Однако и нам приходится обновлять репертуар. Большая удача, что у нас есть Манускрипт. Он всегда придумает, что ещё может удивить людей.

- Что-то, что будет выглядеть как чудо. – Фокстрот съела его слона (у фигурки тоже было два хобота). – Нечто… настоящее.

Они помолчали.

- Мне тут стало не по себе, подруга. – Хриплый голос Сна стал таким привычным делом, что Фокстрот тосковала, когда долго его не слышала. – Я подумал, способен ли я на нечто большее, чем двигаться на сцене? Нет, сейчас мне ничего другого и не нужно. Но если бы потребовалось? Ты знаешь, я, вот, не выношу высоту. А вот, мне бы сказали: прыгни с вышки – и мы дадим тебе обычное лицо. Ведь не смогу, подруга, даже ради лица не смогу. Или ещё – жить во время войны. На меня пытки не потребуются. Лишь расскажи, что со мной сделают – я бы тут же сошёл с ума от страха…

«Откуда у него такие мысли…»

- Ты не можешь этого знать, Сон, тебя там не было. И не будет. У каждого времени свои требования. Двигаться на сцене, несмотря ни на что остаться человеком – это непросто и немало. Зачем терзать себя вопросами без ответа?

«Не имеет значения, права я или неправа. Это действительно не имеет значения…»

- Ты что-то совсем приуныла, - заметил горбун. – Ну, ничего. Скоро мы доберёмся до постоянной стоянки. Здание большого цирка, где когда-то всё начиналось. Город, в котором родился Манускрипт. Там тебе будет веселее, - пообещал Сон и поставил шах.

Фокстрот неумело постаралась защититься, что не принесло ей успеха. Горбун совершил ещё одну попытку её утешить наугад.

- Ты совсем поправилась, и шрам твой приходится дорисовывать, ведь он уже почти затянулся. Ты одна этого как будто не замечаешь.

«Если бы я только могла залечить шрамы у каждого здешнего артиста!»

Быть здоровой среди них для неё стало сродни преступлению, чёрствости и бездушию.

…С удивлением она поняла, что теперь просыпается с чувством беспечности. Даже руки, засыпая, раскрывала, как морская звезда, во все стороны. Она научилась доверять тем, кто её окружает, к ней пришла долгожданная свобода. И Фокстрот удивлялась лишь тому, что ответ был таким простым: всё, что её не устраивало в несовершенном мире, преобразилось, когда изменения произошли не вне, а внутри неё. Этого оказалось достаточно.

Глава 14

Однажды Фокстрот сидела возле доски и ждала Сна. Сегодня бурый человек весь день был занят. «Наверное, Манускрипт совсем озверел. Боится он, что ли, что в родном городе ударит в грязь лицом из-за недостатка репетиций…»

- Умеешь играть? – скептически спросил голос позади неё. Манускрипт, получив утвердительный кивок, занял место игрока напротив.

Несколько минут они занимались тем, что молча перемещали фигуры. Их мастерство в этом деле было почти на одном уровне – ниже уровня моря. Поплутав по доске в немыслимых комбинациях, они поняли, что нужно же, наконец, что-то сказать.

- Ты получала весточки из дома?

- Дважды, от брата. Когда мы приезжали в города с доступными телефонами, и я могла откуда-нибудь позвонить.

- А что отец, по-прежнему уверен, что ты в L*?

- Он наверняка начал о чём-то догадываться. Да только мне уже не пять лет, и он понимает, что у нас с братом какой-то заговор. Если я и стою на всех возможных подозрениях, то брату он доверяет. – Фокстрот позволила себе усмехнуться. – Когда это всё закончится, я просто не смогу оглянуться. Мне духа не хватит признать, как сильно я изменилась. Я сама стараюсь поставить себя в положение… как можно более глупое.

- Ты не изменилась, - холодно возразил Манускрипт. – Раз всё ещё можешь отличать глупое положение от какого-то другого, ты не изменилась. Артист должен знать, чего он хочет, и плевать на любой косой взгляд; тем более, такой артист, как наш.

Несколько мгновений он размышлял над своим дальнейшим ходом – и вдруг прямо и строго посмотрел на Фокстрот. Лицо её окаменело, она была так огорчена…

- Ну, хорошо, - фыркнул хозяин цирка. – Может быть, ты и не совсем уже та нахальная аристократка, которая когда-то удрала при виде второго хобота.

- Спасибо.

И Манускрипт рассказал ей, как сам когда-то впервые вышел на арену, шагнул на канат, по которому столько раз пробирался без особого риска. Всё просто обязано было пойти как надо! И, конечно, что-то пошло не так. Он увидел десятки безликих созданий, пятнами разбросанные внизу, чьи смытые взоры были прикованы к его ногам. Баланс был утерян, и Манускрипт свалился, распластавшись, как лягушка. Момент был страшным, но страх перерос в смех. Отвага обернулась посмешищем. Весь зал загрохотал, а неудачливый канатоходец не знал, куда деваться от стыда.

- Ну… как ты могла убедиться, сейчас я сделал падение с высоты официальным завершением номера.

- Но как же тебе хватило… самообладания, - пробормотала Фокстрот.

- Незачем держать в голове так называемое «глупое положение». Его просто не существует.

- Я бы не осмелилась никому об этом случае рассказать.

- То было давно.

- Я даже через миллион лет…

- Да, у тебя действительно проблемы с жизнью. – Но на сей раз Манускрипт рассмеялся как-то не обидно. – Зачем заниматься проблемами? Лучше заниматься мечтами. Тем, что действительно интересно.

- Мои мечты странно стали сбываться.

- Например?

- Я хотела сбежать – и вот, у меня больше нет дома.

И девушка вдруг рассказала и про разговор с адвокатом, и про отца с братом, и про всё.

- Но ведь это не то, что ты хотела получить.

- Формулировать нужно свои желания. Я сама виновата, что не позаботилась о месте, куда можно вернуться.

Партнёр по шахматам склонил голову, так что Фокстрот потеряла связь с его мыслями: взгляд скрылся, попробуй теперь распознай, в каком он настроении.

- Этот город – последний в нашем списке, - медленно сказал Манускрипт. – Наступает зима. Мы останемся здесь, будем выступать под крышей, в тепле.

- Рада это слышать. – Нужно же было что-то сказать.

- А, вот, ты поедешь домой.

- Разве срок, на который я договаривалась, уже истёк? Доктор Кэнселанс пока не решил, что я здорова. Вот шрам!

- Неважно, свою работу ты сделала. Впрочем, ещё одно выступление у тебя точно есть. Ты ведь до сих пор не ходила по канату перед большой публикой. Так как, пойдёшь?

- Пойдём вместе, - твёрдо сказала Фокстрот.

Манускрипт испытующе изучил её лицо. Затем неохотно скривил губы в подобии улыбки и махнул рукой: ну, пусть…

Глава 15

Фургоны стучали по камням. Дорога здесь становилась всё хуже.

- Они хоть знают, где нужно остановить? – окликнула Фокстрот соседку, пока та снова клевала носом.

- Головного шофёра просили встать у кучи гравия. Он знает эти места…

Такая простота! – и ведь все слушаются, все живут по этим нехитрым договорённостям. Вот, что значит, все местные и друг друга знают. Фокстрот, не ожидая, что способна на такую доверчивость, и сама вдруг успокоилась, откинулась на спинку сиденья и задремала.

За окном проплывали мирные пейзажи, умытые холодным дождём. Может быть, уже последним, и следующим будет снег. Так вот, значит, где мы раскинем наш шатёр?.. Здесь я впервые выступлю перед публикой? По-настоящему выступлю, а не стану просто подавать цилиндры и удерживать ширмы?..

Ей хотелось поучаствовать во всём. Прежде чем уйти, нужно хоть что-нибудь оставить. Она бегала между декорациями и уговаривала: «Если этот летающий куб так похож на скворечник, нарядить бы того, кто из него выпрыгивает, в птицу. Не в перья, а в такой гладкий, металлический, костюм, вроде переливчатой райской птички…»

- Это не скворечник, это абстракция, – раздражённо поправили её. И отошли подальше.

Но Фокстрот продолжала поиск. Невесть чего. Абстракция прекрасна, но этой «своей» программе хотелось придать сюжетности.

Куда ни направишься, нужен старт, от которого можно оттолкнуться. Зрителю нужен зримый предмет, с которого можно начать фантазировать. Почему не с образа птицы? В чём заслуга множества цветных пятен, если нет первоначальной идеи? Если ты домысливаешь вместо автора всё, что он «этим хотел сказать», это не его, а уже твоя заслуга.

Впрочем, что проку соваться со своим уставом в чужой монастырь. Бойня во имя добродетели и непроходимое правило.

Ночь перед выступлением была колдовской. Шатёр убрали, теперь пестрело в небе всеми красками и флагами постоянное, каменное здание цирка. Что не мешало артистам снова жечь костры и танцевать. Фокстрот вспоминала иллюстрации из красочного учебника истории (в детстве эти учебники, хранящиеся в кабинете отца, были особым сортом радости для них с братом). Племена у истоков человечества перед охотой всегда устраивали пляски, на всякий случай, служа богам, слитым с природой, и нарочно распаляясь, созывая силу и мужество в сердце…

Покуда все веселились, Фокстрот бродила по краю пучков света. Рядом текла река, через которую по всему городу перебросили несколько десятков мостов. Зеленоватые розы клонились к воде. Девушка боролась с глупым желанием запомнить обратную дорогу. Что, если среди ночи я решу бежать без оглядки? Волнение перед выходом на арену перерастало в панику.

Под ближайшим мостом шелестел рогоз, величественный в лунном свете. «Что только ни покажется при луне величественным!» Заводь была фиолетовой, а всё остальное – серым, как тень.

Клоуны сидели на границе света на коробках и бочках, расставленных так, что открывался дивный вид на реку. За спинами их сиял праздник, а внизу уже клубилась глубокая ночная тьма.

Манускрипт и Тезис сегодня щеголяли одинаковыми пиратскими повязками, нацепленными на разные глаза. Странные повязки – с рассечиной посередине, чтобы глаз всё-таки видел. «Смотришь сквозь неё, - хихикнула Элла, - и видишь что-то новое, какие-то чудеса».

Ночь эта была полна чудес. А утром они окончились.

На рассвете Фокстрот со всей отчётливостью тотчас ощутила: что-то не так. Но убедилась в этом только, когда подошла к кабинету, в котором Манускрипт окопался, как солидный владелец организации. «Организация» его стояла в лице мимов и калек в стороне и чего-то ждала.

«Что случилось?»

«Кажется, к нему кто-то заявился из властей. Толкует о лицензии, об оплате, аренде. А больше всего – о защите прав людей с ограниченными возможностями».

«В чём они увидели нарушение прав?»

«Безнравственно выставлять изъяны человеческого тела на всеобщее обозрение».

Почему-то Фокстрот не приходило в голову посмотреть на вещи под таким углом. Хотя за ход мыслей Анны она поручиться не могла…

Юрист вышел, облачённый в чистенький костюм-тройку. При взгляде на артистов в отдалении его пробила дрожь. Манускрипт не выходил. Единственный, кто посмел решительно войти к нему, был Тезис.

- А что, - оробев, спросила Фокстрот Эллу, - вы все, и правда, чувствуете себя здесь ущемлёнными?

- Чушь, - прошипела девушка-рыба. Впервые подруга видела её в таком враждебном настроении. – Эту бузу затеяли люди, которым нет до нас никакого дела. Они лицемеры. Твердят о гуманном отношении, а сами руки не подадут такой, как я. Кто даст мне работу в конторе? Кто-нибудь из них будет терпимо относиться к моим жабрам не на расстоянии, а если я сяду в кафе за столик напротив?

Весь день Фокстрот была как на иголках, но под вечер ей всё-таки выпала минута переброситься парой слов с Манускриптом. Он выглядел усталым и как никогда старым.

- Чего они требуют? – напрямик спросила начинающая канатоходка.

- Хотят распустить цирк. Но я думаю, ближайшие выступления сыграют свою роль. Если комиссия увидит, что никто здесь не страдает от жестокого обращения и что цирк приносит доход…

- Не сомневаюсь, для них этот пункт особенно интересен! – гневно воскликнула девушка. – Чтоб тебя, Манускрипт, почему ты такой смирный? Ты же не одобряешь всё это?!

- Конечно, нет, - буркнул он.

- Тогда почему…

- Фокстрот, - раскатисто прервал Манускрипт, - скоро ты получишь своё имя назад. Это не твоя война. Но, если тебе так любопытно, сейчас мы должны поддерживать в них уверенность, что нам их идеи нравятся. Они поймут, что мы не сопротивляемся, – и отстанут. Но кто помешает нам в это же время пригласить наших директоров, которые получают благодаря нам барыши? Более крупная рыба будет гонятся за той, что хотела проглотить нас. А уж если случится такая охота, до такой мелкой сошки, как мы, уже никому не будет дела. Про нас попросту забудут.

Фокстрот только ресницами захлопала. Она ушам не верила. Тот самый Манускрипт, который дурачился даже в самой серьёзной ситуации, стоящий на голове, швыряющийся чашками в нашкодившую стайку ребятни…

- А что скажут артисты обо всём этом? Согласятся выступить перед покровителями и комиссией?

- Они не отличают короля от босяка, - резко возразил Манускрипт. – Помнишь, как там у «Короля Лира»? «На нём всё своё, ничего чужого. Ни шёлка от шелковичного червя, ни воловьей кожи, ни овечьей шерсти, ни душистой струи от мускусной кошки! Все мы с вами поддельные, а он – настоящий. Неприкрашенный человек – и есть именно это бедное, голое двуногое животное, и больше ничего». [Уильям Шекспир, «Король Лир», перевод П. Козлова].

И с чего Фокстрот решила, что Манускрипт слишком уж шут и не должен знать таких вещей, как пьесы Шекспира?..

Глава 16

- Мы живём просто, - часом позже, за ужином, говорила Элла, - вот, что он хотел сказать. А с арены нам лучше видно. Для нас все улюлюкающие крикуны обнажены, как этот глупый Лир.

Фокстрот поспорила бы насчёт «неотличения королей», если вспомнить детей, до хрипоты спорящих, что они ничуть не хуже своих более удачливых, здоровых сверстников.

Ужин кончился быстро, все расходились по кроватям. Фокстрот наблюдала за Сном. Да, это существо не кончало школы и даже не знало, чем отличается природа неживая от предметов быта, и неграмотность эта не мешала ему жить и чувствовать. А вот те, кто приходят с деловыми бумагами и трясут перед вашим носом законами, написанными невесть кем…

«Неживые, бесчувственные, но законопослушные граждане. Они просто не нашли своей свободы, и всё, что им остаётся, это исполнять навязанный кем-то долг».

Сегодня ей снился Манускрипт. Неужто она нашла его изъян? У него какой-то «комплекс Бога». Он намерен любой, пусть самой жестокой ценой исполнить миссию, которую сам себе придумал. И лишь торопится, пока не успел передумать – вот ещё один безумный шаг, вот ещё один риск, ещё раз… Вдруг он сорвётся? Что тогда?

Глобальный кукловод. Предпочитающий экстравагантный набор марионеток.

Впрочем, с ней – личной марионеткой и ученицей – Манускрипт предпочёл обращаться особенно строго. В ожидании смещённого выступления Фокстрот стала волноваться ещё больше, и учитель нещадно гонял её по всем перекладинам и верёвкам, какие нашёл.

- Почему ты так странно себя ведёшь? – балансируя, спросила Фокстрот.

- Странно? – хмыкнул Манускрипт.

- Большинство участников труппы вне арены ведут максимально нормальный образ жизни, на какой только способны, хотя у них для этого часто… не хватает возможностей. Но ты – другое дело.

- Отчего же другое?

- Ты человек без очевидных недостатков внешности и здоровья. Никто не помешал бы тебе вести нормальную жизнь. Однако ты ведёшь себя…

Тут Фокстрот поняла, что собиралась сказать, и поспешно замолчала. Но с Манускриптом сегодня случилось воистину странное настроение, так что он кивнул и надменно подбодрил: «Что тебя смущает?»

- Ты говоришь правду так, чтобы тебе не поверили. Всякий раз, стоит тебе заняться серьёзными бумагами, как все кругом думают, что ты спятил, что ты не понимаешь, что делаешь, что подписываешь и о чём говоришь. А потом оказывается, что ты понимал в этих бумагах больше, чем те, кто эти бумаги принёс с тайным умыслом. Что ты скормил крупную рыбу, которая намеревалась съесть тебя, ещё более крупной рыбе. Говоря с кем-то, ты выглядишь нервным, дёрганым, много остришь и грубишь. Но обычно, чем больше ты болтаешь разного вздора, тем верней ты испытываешь к собеседнику симпатию. С теми же, кто тебе неприятен или неинтересен, ты молчишь и быстро от них сбегаешь. Тебя не заботит, что о тебе подумают. Точней, ты заботишься, чтобы о тебе думали плохо. Тебе мучительна сама мысль, что тебя могут принять за вменяемого, трудоспособного человека, умеющего нести ответственность за свои слова и дела. Изо всех сил ты стараешься быть одним из труппы уродов… Не пытаюсь никого оскорбить, всего лишь придерживаюсь текста афиши.

Последние слова заставили кровь прилить к щекам обоих. Но Фокстрот уже решила высказаться до конца.

- Скажи, Манускрипт… Манн, как ты очутился в этом цирке? Может быть, ты получил его в наследство? Кто были твои родители? Ты один в этом мире, или есть дом, где тебя ждут? Или ты пришёл сюда ещё мальчиком, а потом не смог расстаться с профессией? Или ты… ты… - Внезапная догадка, которая почему-то раньше всерьёз не возникала у Фокстрот в голове, сейчас показалась наиболее правдоподобной и нелицеприятной. – Возможно, у тебя, и правда, есть врождённый дефект, который спрятан, а ты не хочешь его показывать, что вполне естественно…

Она спрыгнула с доски, на которой всё равно уже давно не двигалась, а стояла, как столб. Манускрипт смотрел мимо неё, на декорации у стены. Фокстрот даже не могла понять, злиться ли он.

- Если последняя догадка верна, мне не следовало этого спрашивать, - подавленно пробормотала девушка.

- Отростки конечностей неудачных близнецов, хвосты, шерсть и свиные пяточки… Если ты об этом, то ничего такого на мне нет. Но всё равно – да, тебе не следовало об этом спрашивать.

Фокстрот тяжело вздохнула, силясь подавить рыдание, вдруг подступившее к горлу. Никогда в жизни ей не было так горько. Наконец, она переборола себя и вернулась на доску. Раскинув руки, несколько раз прошлась из одного конца в другой. Манускрипт всё ещё любопытствовал относительно декораций…

- Забудь всё, что я сказала. Единственное, чего я хотела, это понять тебя, стать ближе. Ведь ты мне нравишься, Манускрипт. Настоящий ты или полный масок, я бы хотела быть твоим другом.

Глава 17

Выступление шло своим чередом и приближалось к грандиозному финалу. Фокстрот ждала. Они с Манускриптом вместе продумали свой выход. Сюжетность, которую предложила девушка, конферансье с готовностью принял.

В последнем номере разыгрывалась сценка.

Фокстрот и Элла – сёстры. Они долго кружат по арене, выполняя то один, то другой трюк из своего арсенала. Постоянно звучит скрипка, одна и та же пронзительная, весёлая мелодия. Сёстры друг друга обожают. Горло Эллы плотно замотано элегантным шарфом…

Рядом с Фокстрот то и дело появляется Тезис, на этот раз не седой, да ещё и облачённый в свой лучший костюм. Он играет кого-то вроде жениха. Момент – и Фокстрот срывается с декоративного дерева и разрезает себе лицом неприглядным шрамом. В этом эпизоде участвуют ручные вороны Тезиса. «Жених», видя безобразие «невесты», недолго думая, перебрасывает ухаживания на её сестру.

Пронзительно играет скрипка… Забавно, что все персонажи – размалёваны, как и положено клоунам, и одеты чрезмерно помпезно. Зритель понимает, что это фарс, издевательство над лучшими человеческими чувствами… Но что они могут поделать, эти зрители? Ведь это именно их чувства! Ими играют артисты!

Наконец, всё поняв, видя кругом только предательство, Фокстрот забирается на какую-то скалу-не скалу, а всего лишь перекладину, по которой её столько гонял на репетициях Манускрипт. С трагичным лицом она совершает шаг за шагом, после чего, глубоко вздохнув на весь зал, полный ужасной тишины, бесстрастно бросается в пропасть.

Скрипка просто разрывается на части – и вдруг смолкает. Гаснет свет.

У иных зрителей в глазах стояли слёзы. Такая задушевная тоска звучала в надрывных звуках, в одно время и нежных, и восторженных, и отчаянных, что публика не вынесла.

По завершении номера многие поднялись, аплодируя, но не трогались с места, не зная, куда и бежать. Все решили, что на этом цирк окончен. Внезапно свет снова вспыхнул, да так что всем резануло глаза. Безмолвные мимы протянули руки своим дамам. И безногие, безрукие люди начали танцевать…

Фокстрот в то время уже стояла за кулисами и наблюдала за происходящим сквозь щель. Манускрипт занимался тем же. Кажется, всё сработало… Не могут ведь люди не заметить, как Сон склоняется перед своей напарницей: «Прошу» – и даже тут не может удержаться от ужимки. Он не сдержал дёрганье левой стороны лица, нервный тик, но напарница с радостью встала в круг. Это был тот самый танец, в каком участвовала Анна, когда принесла свой первый рисунок. Даже не зная движений и напарников, вступить в этот танец ты должен.

Фокстрот почувствовала тёплую руку на плече и то, как кто-то приник зашептал её в макушку, обдавая теплом: «Когда опустим занавес, они скажут, что решили…» Девушка едва слышала, что говорит Манускрипт, она лишь старалась не шевелиться, чтобы не сломать минуту.

…Сейчас, когда прошло время, Фокстрот уже очнулась – и к ней тут же вернулась привычка иронизировать. В голове неотвязно звучала песня, под которую она исполнила такой бодрый марш во втором отделении, и было ей весело, ужасно весело. Всё это было не по-настоящему, всё было не на самом деле. Будь происходящее правдой, она бы насторожилась, она бы испугалась, она бы не смогла смеяться. А сейчас она смеялась – и всё кругом восхищало её. Что происходит?!

- Отменный же вы хитрец-делец, - с претензией на остроумие произнёс юрист. Манускрипт поклонился. – Такими темпами вам было бы недурно дослужиться до действующего директора.

- Я не хочу быть директором Манном – вдруг он нехороший человек? А вот Манускрипт – старый знакомый, поручусь, что он свой парень.

Говорит ли Манускрипт всерьёз или, как обычно, всех водит за нос?

В тот день был праздник.

«Больше не стану ни о чём жалеть. Мне не страшно».

- Я ещё никогда так не танцевала, - призналась Фокстрот, у которой ещё голова шла кругом, а глаза лихорадочно блестели, как бывает от скачки на лошадях или других опасных для жизни развлечениях. – Если честно, я вообще не помню, когда в последний раз давала себе вволю потанцевать…

Мимо пробежал брат четырёхглазого человека, разыскивая близнеца. Но никто его не слышал – они торжествовали, что одолели юриста вместе. Хрип от пения в голос можно считать достоянием.

- А теперь признавайся, пришлая девочка, кем ты нас вообразила, когда впервые встретила? – спросил Тезис.

- Я подумала: это повозка ангелов. Кому ещё в голову взбредёт раскачиваться на верёвочной лестнице? Или строить самолёт из картона и прыгать с крыши?

Манускрипт захохотал первым. «Мы не ангелы, - бормотали хриплые и писклявые голоса, - ангелы не носят колпаков с бубенчиками…» И кто бы смел усомниться в таком заявлении?.. Но Фокстрот, когда-то бывшая Анной, улыбалась. Она больше не боялась внешности этих людей, их голосов или резких словечек. Она смотрела на Манускрипта, особенно рьяно старавшегося выставить себя уродцем, грубияном и шутом, – и думала: «Просто у меня не было друга, а теперь друг есть».

Глава 18

…День-два – и Фокстрот станет Анной, обыкновенной. Но прежней всё равно не будет, и это правильно. Её жизнь теперь всегда будет осмысленной и нужной. Почему нет? Вот она сидит сейчас абсолютно нищая, но свободная, как ветер, сидит напротив архитектурного ансамбля, местной достопримечательности. На ней круглый цирковой котелок с загнутыми полями. На коленях она развернула кулёк с орешками. Безумно вкусно. А когда истечёт срок работы, отсюда она сможет пойти куда угодно…

...- У нас пропал человек. С четырьмя глазами.

- Постойте, господин, не морочьте мне голову, - ворчливо оборвал его дежурный. – Разве не вы уже обращались с просьбой найти какого-то бедолагу с двумя головами?.. У нас ещё с прошлого раза все животики надорвали, решили, что вы пропились или кому-то проспорили.

- Да нет же, нет. Это один и тот же человек. И не было у него второй головы. Был брат-близнец. Когда пропал один, второй пошёл его искать…

И Манускрипт стал сбивчиво объяснять, что у одного – причёска короткая, над ушами кончается, у другого – длинней. Четыре глаза, полуулыбка в тишине… полное ужаса молчание зрителей. У одного близнеца был синий, а у другого красный сюртук. У того, кто пропал первым, была ещё бородка…

- Мы не могли его потерять, - бормотал доктор Кэнселанс уже в сотый раз. – Как можно не найти четырёхглазого человека, скопированного с себя самого?! Двоих людей, один из которых четырёхглазый!

- А мне кажется, сложно найти то, что никто не может представить, - сказала Элла тихо. – Никто такого никогда не видел, под описание ничто не подходит. Вот и ждём, когда он сам объявится, хоть где-нибудь, хоть как-то даст о себе знать.

…Нормальный близнец ждал в коридоре. Но ждать было уже нечего.

- Он погиб на дороге. Сбит машиной, - объяснил врач из настоящей больницы. – По предположению его близнеца, погибший хотел пробраться к дому родственницы…

- "Пробраться"? Вы считаете, он хотел попасть туда тайно?

- О, ну, судя по тому, что рядом с ним был найден свёрток в подарочной упаковке, ничего дурного он не намеревался…

- Конечно, не намеревался! – взорвалась Фокстрот, которая сейчас изображала Анну, чтобы вести переговоры с нормальными людьми. – Что вы такое говорите? Внешность не позволяла ему видеться с племянницей! Сестра отказалась признавать родство с ним! Единственный из всей семьи, кто не проклял его за появление на свет – брат, которому просто повезло больше, у кого не оказалось дефектов при рождении!..

Врач поднял руку, пытаясь прервать её праведное негодование, но Фокстрот усмирило прикосновение руки Манускрипта к её плечу.

…Юрист поправил очки и со значением отчеканил:

- Ещё одна доза антирекламы погубит вашу организацию.

Ошеломлённая Фокстрот тяжело опустилась на табурет.

- Вот как эти люди называют смерть человека, - проговорила она. – «Антиреклама».

Манускрипт убрал руки от лица.

- Представляешь, здесь столько людей, - сказал он, - и ни один из них не боится умереть.

- Что это значит?

- Здесь собраны прекрасные люди, которым попросту нечего терять.

…В Фокстрот было полное чувство, что стихиями управляет лично она.

Дождь хлестал наотмашь, словно дрался за свою жизнь. Лишь ухмылка проступила на губах Фокстрот, когда в захлебнувшейся обуви смачно захлюпало. Прохожие ещё силились выгадать место посуше, но все места на тротуаре уже затопило. Оцените вседозволенность! Когда ты вымок насквозь, хуже уже не промокнешь. Скачи и смейся – уже всё равно.

Навстречу девушке вырвалась машина. За лобовым стеклом лица стали удивлённо вытягиваться, но дальнейшие метаморфозы лиц Фокстрот уловить не успела. Кто-то другой почти остановился около неё, но она шла дальше, и этот кто-то тоже скрылся. Дождь, ветер, от коих волосы липли к лицу – Фокстрот только смеялась и всё. Ветер – вверх, потоком! Взгляд – в небо! Точно полёт, полёт отпущенного на свободу цветного зонтика.

«Написать бы картину об артисте, который сегодня погиб».

Выразительное его четырёхглазое лицо. Тот, кто не боялся выйти под прожектор, и чьи весёлые песни теперь слились в сознании Фокстрот с мыслью о необходимости самопожертвования – смешение смеха и слёз.

«Я теперь стала понимать Манускрипта. Я понимаю, почему он постоянно задаёт свои вопросы. И всегда задаёт их так, чтобы никто не смел отвечать. Потому что все ответы будут заведомо неправдивыми…»

«Как мне только не совестно. Передо мной трагедия, а я в небо улетаю пёстрым зонтиком – и улыбаюсь. Ладно, это случилось – но что дальше?..»

Фокстрот прыгала по лужам в выбоинах на асфальте с энтузиазмом инопланетной странницы. А то вдруг на неё накатывал страх царя, узревшего слишком много им одобренных казней – от такого страха никакая вооружённая охрана не защитит. А потом ей наяву снились люди, которые плачут о погибшем, о каком-то заветном человеке.

«Как знать, а вдруг лишь тот, кто погиб, один и мог ответить на мучивший меня вопрос?..»

Фокстрот брела наугад в плаче – и вдруг разражалась хохотом. Погибшему стоило самому спросить, но, примеряя его судьбу, девушка делала это за него: «И почему же я должен умереть? Раз нужно – бей, терзай, пытай меня, судьба, – но для чего? Я просто должен знать. Ну, ладно! Смотри: я подчиняюсь…»

Именно так Манн стал Манускриптом. Именно поэтому появился не просто очередной цирк, а цирк необыкновенных людей. Фокстрот остановилась, слушая, как капли отскакивают от её плеч.

«Я всегда вижу сны во время прогулок под дождём, и это не мысли, это действительно сны, рождённые ходьбой или вертящейся в голове случайной музыкой. Это точно сны, потому что они сразу забываются, и они такие же важные, как и неуловимые».

Глава 19

Вид струн, которые при вибрации визуально утолщались, завораживал. Как и во все времена, виртуозы всех донимали своей гениальностью. Циркачи к ней привыкли, восприятие глубины притупилось. Зато неискушённые новички, вроде Фокстрот, лили горячие слёзы.

Вся компания собралась в кружок, и ещё долго после завершения концерта никому не хотелось говорить. Фокстрот наблюдала за Манускриптом. В конце дня он вызвал её к себе в кабинет.

- Знаешь, твой срок работы вышел. Сегодня Тезис напомнил мне. Так что же ты станешь делать?

Фокстрот потерялась, не зная, что ответить.

- Вот-вот начнутся судебные тяжбы, - со скучающим видом продолжал Манускрипт. – Что ты об этом думаешь?

И снова девушка промолчала. Анна настойчиво рвалась на свободу. Анна напоминала, что существует семья, которая поставлена под удар дурной славы. Если она сейчас не покинет этих людей, имя Фокстрот падёт, как сброшенная маска. Все узнают, чем она занималась и с кем побраталась. Её растопчут и никогда больше не примут в свой круг.

«Что, если мне это и не нужно?» - с отчаянием и страхом думала она.

«Может быть, тебе не нужно, но что будет с твоим отцом? – встревала былая Анна, серьёзная, понимающая все сложности положения. – Если госпожа Катерина оставит вас своим покровительством, твои брат и отец будут вынуждены искать новые источники доходов, либо они продадут свой дом, свою прекрасную библиотеку… И, как бы всё ни обернулось, они всю жизнь станут носить на себе клеймо позора».

Ведь её угораздило попасть не просто в обычный цирк…

- Теперь ты видела все наши секреты, - всё так же небрежно продолжал Манускрипт. – Ты поняла, что здесь всё может произойти. И вот, несмотря на договорённость, несмотря на то, что срок твоей работы истёк, я… не позволю тебе так легко уйти.

Сначала очнулась Анна – и тут же подивилась: кто же запретит ей идти туда, куда она сочтёт нужным? Уйти из сумасшедшего балагана да ещё и оплату взять. Но почти сразу Фокстрот надавала Анне подзатыльников: Манускрипт пытается ей втолковать нечто другое.

- Имеешь ввиду людей, которые пытаются распустить цирк?

- Теперь у них на руках неожиданный козырь. Несчастный случай. Но факт есть факт: человек умер. И они настаивают, они хотят… отдать ребят, моих друзей, в больницы… Но там им не помогут. Когда мои артисты пройдут повторно все круги ада, и диагнозы неизлечимости подтвердятся, как бывало с ними и прежде… Они окажутся запертыми в клиниках, где препараты спалят им мозги, а санитары станут измываться над теми, кого сочтут слабоумными.

- И ты боишься, что я предам вас, если представится возможность?

Его молчание послужило красноречивым ответом. Он не выглядел просящим, но оставался, как всегда, чуть насмешливым. Однако Фокстрот видела, что глаза его в кои-то веки остаются серьёзными, настороженными. Он ждал, бросит она ему вызов или подчиниться.

- Что ж… Вы, Манускрипт, суровы, как законы нравственности. И не мне оспаривать ваши правила игры.

- Раз так, ты – наша?

Девушка пожала плечами и уставилась в пол.

- Тогда скажи это сама, - молвил Манускрипт. – Это не команда. Я прошу. Конечно… это не всегда бывает выгодно.

Она презрительно рассмеялась.

- И всё-таки… - проговорил он, приближаясь, - если не всё пойдёт так гладко, обрушится на полпути – ты останешься на моей стороне?

- Да.

…С одинаковой правотой могут спорить двое, одинаково открыты могут быть глаза. Манускрипт – не более чем бедный царь паяцев. Жалкий предводитель жалкого племени. Он населил их головы символами каната и колпака, обещая возможность лучшей жизни, как некто до него населил головы своих людей символами неба, хлеба и вина… Вы, друзья, быть может, сможете помнить меня, как целое человечество запомнило его? Или вот ты, когда стрясутся все эти споры о том, насколько наш цирк разлагает чей-то моральный облик, ты первый на рассвете скажешь, что не знаком со мной?.. Или вы все уснёте в самую важную ночь, стоит мне оставить вас одних?..

Спокойное лицо предателя. Спокойное, как у судьи, уверенного, что выносит справедливый приговор. Это когда я, Анна, а не Фокстрот, смотрю прямо на своего друга Манускрипта – и обвиняю. Это когда он, Манускрипт, а не Манн, даёт волю эмоциями, что уже давно хлещут у него внутри. Не удивительно, ведь с него слишком много спросится. Уходи! Бедный предводитель, уходи! Кто ты?

«Постой – почему? В чём причина? Причины уходить не было, ничто даже не угрожало тебе. Ради чего ты всё это делаешь?.. Зачем приносишь себя в жертву, когда никакой жертвы могло и не быть?..»

Не раз и не два Фокстрот превращалась в трусливую Анну после своего обещания остаться в цирке и после истечения срока договора. Хотелось сбежать, мчаться, не оглядываясь. Но она чувствовала, что впервые может стать взрослее. Совершить поступок, не откладывая его больше на то время, когда наберётся храбрости, денег, ума и т.д. Она всё сделает, как нужно, чтобы научиться тому состоянию, когда тебе как будто нечего терять. Состоянию, в котором ты не боишься смерти. Иначе она просто не начнёт жить никогда.

Глава 20

Судебный процесс не обошёлся без нескольких вспышек чьего-то темперамента. Споры сопровождали чуть ли не каждый аргумент, почему цирк должен быть распущен, а участники его – размещены по больничным палатам. Но, вот, всё было кончено, Манускрипт понимал, что проиграл это дело. У него были слова, у его противников – события.

Когда они остались одни, Фокстрот взяла его руку и прижала к губам. Покуда он стоял там, одинокий, и бился со всеми, ей хотелось упасть ему в ноги: будто бы им, как заветным Петрушкой, и правда, руководил некто свыше, некто более мудрый. У кукловода всегда есть план. Кукловод непременно приготовит для своих друзей-кукол особую задачу.

- Я хотела… хотела только сказать спасибо.

- Не стоит. Я никому не смог помочь.

- Неправда. Ты один показал мне нечто настоящее. – Фокстрот всё ещё сжимала его руки и смотрела только на их переплетённые пальцы. – Встреча со всеми вами… Вы помогли мне увидеть. Я другая. Я не изменилась, я сразу была другой. И я живо мыслю и чувствую, и всегда могу всё изменить. Ты – тот единственный друг, кто помог мне ответить на вопрос: зачем?

- Нет ничего более бессмысленного, чем спрашивать меня «почему?», - припомнил он давний разговор, точно эхо.

…Цирк, кажется, не собираются «распускать». Они теперь выражаются иначе: «Отправить на лечение». На какое лечение можно отправить тех, у кого не хватает органов? Разве что кто-то умеет отращивать для них новые. Далеко-далеко не все смертные люди могут рассчитывать на помощь смертных людей. Фокстрот иногда казалось, что помощь, которую Манускрипт оказал своим артистам, создав такой цирк, является единственно верной и воистину не вполне человеческой. Было в этом месте нечто сверхъестественное и могущественное.

Элла говорила так громко, что Фокстрот слышала её и за закрытой дверью. Она пришла попрощаться с Манускриптом, но поняла, что он не один и решила подождать. Наверное, следовало отойти дальше, но теперь уж было поздно.

- Больше никаких шатких фургонов на разбитой дороге! Долой нищету! Твой цирк всегда пользовался успехом, но он себя изжил. А ребята на коротеньких ножках, головастые, поросшие перьями и шерстью… Всё-таки такие люди обычно внушают больше страха, чем радости. Да ты и сам знаешь, что они не просто… э, малопривлекательны внешне, но и опасны. Для других и для себя. Ты не можешь этого отрицать.

- Остановись, - прозвучал его тихий голос.

Шорох рук Эллы тотчас прекратил лихорадочные сборы вещей. Фокстрот знала, что Элла не меньше других горюет о потере, но в тот момент она силилась вдохновить Манускрипта на новые подвиги.

- Не понимаю, чего ты цепляешься за уродов, - изрекла она, наконец, сдавшись и сев на стул. Не досада, а только недоумение и усталость.

- Этого ты действительно не понимаешь.

Фокстрот за дверью беззвучно плакала. Она-то прекрасно понимала, в чём дело. Пусть внешне он выглядит, как все, внутри он неприспособлен к жизни среди обычных людей так же, как его калеки. Среди изгоев с искажённой внешностью, а то и разумом, он чувствует себя своим. Лишь рядом с ними он успокаивается и ощущает себя здоровым и нормальным. Что за ирония. И, наверное, если бы Анна не сломала тогда ногу, ей не довелось бы узнать Манускрипта. Никогда она не думала, что будет благодарна судьбе за перелом костей.

- Что бы ты ни решил, - докатился до её слуха вновь повышенный голос Эллы, - ты должен отпустить, наконец, бедную Анну! Она здесь даже не по своей воле! Всё было подстроено!

Дальше последовал путанный, какой-то неправдоподобный рассказ, в котором участвовал Тезис, его дрессированные птицы и второй этаж с короткими перилами.

- Да это же безумие, - сказал Манускрипт непреклонно. – Как ты можешь верить в эту чепуху? Тезис – иллюзионист, но даже он не способен… Никакой магии не существует.

- Зови, как хочешь, однако он чуть не убил девушку.

- Вот как.

Фокстрот хотела и не могла уйти. Она стала бледна, как парадные белила Сна. А Манускрипт, кажется, по ту сторону двери начинал верить, а потому – рвать и метать.

- Всполошился, наконец! – Элла не скрывала мрачного торжества. – Думаю, тебе стоит сделать внушение своему названному братцу. Это он устроил засаду и подстроил падение Фокстрот… тьфу ты, Анны! – с лестницы. Конечно, ты сейчас оправдаешь его, взяв вину на себя? Ведь он ради тебя проделал всё это, он так любит тебя, готов всё отдать и всё раздобыть, даже живую игрушку… Многие сначала тайком ломают игрушки, чтобы те доставались им дешевле…

Раздались шаги. Фокстрот не могла видеть, что Манускрипт подошёл к Элле, занёс руку – и не ударил. А Элла невольно зажмурилась, но не испугалась. Они оба понимали, зачем этот разговор. Он нужен, чтобы хватило сил выпустить Анну на волю.

- Он не мог этого сделать.

- Спроси его сам, - устало вздохнула Элла. – Я пойду посплю. Надеюсь, если нас подслушивали, никто не зарежет меня во сне, желая благородно отомстить.

…Суд над Тезисом не преминул состояться. Но прошёл он куда быстрей и проще, чем процесс о роспуске цирка. Не успел нестареющий человек ни подтвердить, ни отринуть своё участие в падении Анны с лестницы, девушка мягко произнесла:

- Тезис, я теперь смогу поверить чему угодно. Даже тому, что ты способен провернуть такую шутку. Даже в то, что ты сам по ночам превращаешься в ворона и прилетел ко мне лично. Но если это и так, мне остаётся… остаётся только поблагодарить тебя за это.

…Со всеми остальными она попрощалась ещё в здании цирка. Не стала ждать, пока явятся представители медицинских учреждений. Но с Манускриптом они ещё долго стояли на вокзале. И, что занятно, своего поезда ждал каждый из них.

- Анна, - проговорил Манускрипт, стоя вполуоборот.

- С ними всё будет в порядке, Манн. Страшный сценарий не обязан сбываться. Они ещё постоят за себя. Да и мы не оставим их в беде, правда?

В руках Манускрипта, помимо чемодана, всё ещё был цирковой кнут. Пальцы артиста сжались на нём.

- Ответь, Анна. Ты тоже считаешь, что мне следует теперь всё забыть? Мне дали список с адресами, куда я мог бы податься. Кругом завидные перспективы. Столько работы…

- Знаешь, что, Манн? Это брат уговорил меня посмотреть ваше представление, я не хотела никуда идти. Но его аргумент был неоспорим: не в желании дело, а в том, что сердце нуждается в смехе. Ваш цирк мне прописали как лекарство. Возможно, список с адресами – этот шанс для тебя… но…

Он стремительно обернулся.

- …но я не представляю тебя больше нигде, кроме цирка.

- Ты ведь считаешь меня старым маньяком, правда? Сумасшедший, отчаявшийся и по-настоящему больной человек. Провокатор, играющий на чувствах людей…

- Да. – Она приблизилась. Он нерешительно потянулся к её руке. Они обнялись после нескольких неумелых жестов. – Не стану задаваться, с какой целью ты действовал, но получилось у тебя хорошо. И если даже цирк немного ранил, но и очистил мне душу.

Птичье лицо, высоко поднятые со лба волосы… О, будь всё проклято, он не может знать, как бессильно я люблю его, когда он так полуспит наяву, тщетно борясь с усталостью и дальней дорогой! Он думал, что делается хуже, когда в пути, в фургоне, сонный и ослепший… Нет. Лицо его становилось всё бледнее, всё трагичнее.

- У меня ещё в школе… - заговорил Манускрипт, - как-то вдруг потерялись все смыслы. На что это было похоже? Вот, играет ребёнок маленький в кубики, для него сложно их установить, поэтому интересно – и он сидит, играет. Ребёнку постарше кубики скучны, потому что просты; чтобы ему было интересно, нужна более сложная игра. В школе со мной было то же, что с ребёнком, которому подсунули что-то очень простое. Не жизнь стала слишком лёгкой, а ушли все краски. Остались правила поведения, нормы морали, законы физики, приблизительная планировка того русла, по которому покатится жизнь. Все проблемы мелкие, все радости мелкие. Всё, к чему идёшь, ничтожно. И ничего не хочется. Хочется лишь чего-нибудь захотеть. По-настоящему. А теперь эта блажь… не то чтобы ушла, но как-то притупилась. Всё равно, что научиться жить с осколками в теле. Или жить с отрезанной ногой – но у меня ампутирован смысл. Игра «в жизнь» стала неинтересной. Ты понимаешь, почему я решил, что возглавлю какой-нибудь сброд? Среди них моё увечье было самым плохим. Моральное уродство, вот, что действительно отвратительно.

Фокстрот – ведь ей уже так недолго оставалось ею быть – прислонилась лбом к его плечу.

- Ты не был уродом среди уродов. Ты стал добрым волшебником, исполнявшим мечты потерявшихся детей. Нам всем следует так поступать, кем бы мы ни были.

«Но скоро я вернусь к тем, кто – вот чудо! – никогда не меняется. Проходит время, а они всё с теми же скудно накрашенными глазами и мечтами столь же грандиозными, как их новенький лак для волос. Бесит меня это – или смешит? А чего ж тут смешного?..»

- Знаешь… Анна, давай условимся. Навещать наших друзей каждые три месяца. Мы обязательно что-то придумаем.

Она кивнула.

- Во мне не нашли ни одной стоящей болезни, чтобы состряпать из неё рычаг давления, – фыркнул он. – Так что я не останусь в городе. Буду путешествовать. Сяду наугад и…

В этот момент поезд, которого ждал Манускрипт, подал гулкий сигнал и стал приближаться к платформе.