Платиновый чертенок

Глава 1

Клубок светящихся нитей передо мной выглядит очень странно. Обычно они не бывают так перепутаны, да и светятся намного слабее. Этот же пульсирует ослепительными всполохами. Подсознание уже от себя добавляет низкий трепещущий гул и запах озона. Я приближаюсь к кокону и стараюсь соединить свои нити и его. Как всегда, сам момент я уловить не успеваю. Миг, и из наполненной энергией изнанки пространства-времени я попадаю в чужой мир, созданный последними секундами жизни чужого разума.

- Сергей, ну, скажи, кто еще кроме тебя? Весь отдел выдохся. И никто восстановиться не успеет. Молодняку до самостоятельных заданий расти и расти. Да и при всем моем желании, к сегодняшнему вечеру они не вырастут.

- Палыч, ты в мою папочку заглядывал? Ты помнишь, когда я в первый рейд вышел, а когда в последний? И какой он был по счету?

- Сергей, поверь, если бы хоть один был бы готов, я бы к тебе не подошел.

Палыч, ширококостный сутулый старик отворачивается к окну и опирается ладонями на старомодный подоконник. В других кабинетах давно уже вместо стен и стекол используются силовые поля, но Палыч приверженец традиций. Как, впрочем, и я.

Есть традиция не трогать оперативника после пятидесятого выхода, значит надо ей следовать. Особенно, если у него на жестянке под улыбающейся рожицей чертенка выбито число пятьдесят один.

Первые рейды даются легко. И восстанавливаться после них практически не приходится. После пятого выхода, например, восстановление занимает чуть больше пяти секунд. Но количество пострадавших аксонов растет по экспоненте, и восстановление после сорок пятого выхода требует уже почти двух лет. А после пятидесятого – тринадцати. Причем, чем дольше восстановление, тем больше вероятность тяжелого исхода. Поэтому, давно уже считается неписанной нормой, что пятидесятый выход для агента становится последним. Есть, правда, исключения. Но я в последний раз был в аду меньше года назад, а даже по нормам на восстановление после пятьдесят первого выхода отводится двадцать лет. Спрашивается, много ли у меня шансов?

- Палыч, ты хоть понимаешь, что я могу и не вернуться? Ты хоть считал, что такое пятьдесят два?

Работа у нас такая. Надо точно понимать, на что идешь, иначе можно и действительно зависнуть в Собственно, до сих пор никто не может точно сказать, где именно может зависнуть ноорейдер. Ноосфера не имеет пространственных координат, и восприятие предполагает только подсознательное. Ей чуть больше сотни лет, и проблемы у нашей ноосферы больше детские. Сама она справиться с ними пока не может. Вот и приходится нам приходить ей на помощь.

Представьте себе, что умирает человек. Человек религиозный. О ноосфере он не знает, это пока еще тайна за семью печатями, а вот об аде думает постоянно. Нейроны расходуют последнюю глюкозу, начинается кислородное голодание. Клетки начинают умирать и скорость мышления замедляется. Последние мысли, а у многих это – мысли об аде - фиксируются. Превращаются в статичный отпечаток. По субъективному времени для человека проходит буквально вечность. И после того, как эта вечность заканчивается, его сознание попадает, наконец, в общее поле ноосферы. Проблема в том, что после вечного ада, который себе устроил человек, его разум искалечен. В нежный организм ноосферы он вносит такой дисбаланс, что ноосфера может не выдержать. Действительно, обычная контузия по сравнению с такой травмой, это булавочный укол по сравнению с танковым снарядом.

Тогда мы и входим в общее поле мышления с умирающим, чтобы за последние секунды вытащить его из создаваемого им ада, формируя положительную оптимистическую картину. Чаще всего – ангелов и тому подобных существ.

Работа, надо сказать, достаточно благородная и несложная. Вот только заниматься ей могут единицы – только редкие счастливчики способны подключиться к ноосфере до собственной смерти. Поэтому работы нам хватает, ведь простые люди даже не подозревают, что вот уже больше ста лет разговоры о загробном мире имеют под собой вполне серьезные основания.

- Сергей, ты пойми. Мне просто некого послать. Я бы и сам пошел, только точно не выдержу. А клиент просто опасен. Набожный, бывший преступник, с параноидальными наклонностями. Умрет сегодня вечером. Ты представляешь, что он в состоянии себе вообразить? Выручай. Мне больше идти не к кому. Мне что, на колени встать?

Больше всего не люблю, когда начальство начинает упрашивать. Поэтому, а может быть, потому, что представляю себе размеры надвигающейся катастрофы, киваю головой.

- Палыч, а ты подумал, кто меня вытаскивать будет?

- Серега, об этом мы сможем подумать в свое время. Ты там просто остаться не можешь. Три дьявола у тебя есть. Четвертого президент академии пообещал, когда вернешься.

Вот так вот. Спасибо Палычу, что с этого не начал. А то бы все так и поняли, что я согласился на рейд за очередного чертика.

Первого – бронзового – дают за первый самостоятельный выход. Когда идешь не в качестве ассистента, а ведущим группы. Второго – серебрянного – за первый одиночный рейд. Третьего, золотого, за настоящий подвиг. Своего, например, я получил за то, что сработал на самосожжении. Семьдесят человек с лишним вытащил из того огненного ада, который они себе придумали. Четвертый, платиновый, среди живых есть только у самого Президента. Говорят, к юбилею дали. Но я узнавал, он его получил в 36-м. За свой сорок восьмой выход. И больше в рейды не выходил. Так что, совершил он что-то очень важное, но даже с моим допуском не удалось узнать, что именно. Может, что-то в том же роде, что предстоит сейчас.

Палыч оставил визитку, содержание которой я и так наизусть знал и уехал. А я остался пока дома. Наедине со своими мыслями и с листком бумаги. Мне еще жене записку писать. На листке проще, не придется, хотя бы, глаза отводить.

Принять решение – это еще не все. И даже убедить себя – тоже не самое главное. А вот как рассказать жене, да так, чтобы она поверила, что не мог поступить иначе. Это куда сложнее, чем даже дать отказ Палычу. Поэтому лучше написать об этом записку. Ее-то она прочитает уже когда я буду в рейде. Возможно даже, уже после возвращения.

Сам рейд занимает секунды. Ровно те секунды, которые человек умирает. Хотя и для ноорейдера длительность выхода по субъективному времени может составлять часы и дни. Главное в этом случае – не затягивать слишком долго. Иначе, можно просто загнуться от истощения. Причем, как мозгового, так и простого. Организму, вообще говоря, не менее важно сознавать, что он питался, чем действительно питаться. Ведь брать с собой сухой паек мы до сих пор еще не научились.

Отправка прошла стандартно. В момент, когда пациент начал умирать, включенная в его комплекс экспресс-аптечка впрыснула мне в кровь активатор, и я закачался на волне расслабления. Нырок, и я оказываюсь в непосредственной близости от разума пациента.

Горящие небоскребы вокруг. Опускающийся на плечи раскаленный пепел. Жаркий воздух обнимает тело, и, кажется, еще миг и одежда начнет гореть. Превращаю, пока не поздно, тренировочный костюм в асбестовый балахон пожарника. Нужно несколько секунд, чтобы осмотреться. Слышу позади себя могучий рев, оглядываюсь. Зрелище завораживает – огромная воронка пылающего яркого пламени тянет в себя все вокруг. Туда рушится горящая земля, капли расплавленного металла, падающие с небоскребов, не долетают до земли – их тоже всасывает в себя огромная воронка инферно.

В этот момент замечаю на крыше дома, с трудом уже сопротивляющегося бешеному урагану, своего клиента. Он стоит почти спокойно на диком ветру, срывающем с крыш антенны и вскипающий рубероид.

Превращаюсь в ангела в ослепительно белой хламиде, и широко взмахнув крыльями, поднимаюсь в воздух. Пусть продержится пару секунд, и я его спасу. Зависаю над ним, готовлюсь упасть, чтобы вытащить бедолагу из созданного им кошмара.

Пациент поднимает голову, кривит лицо, и вытягивает в мою сторону руки. Падаю на него, стремясь поскорее скрыть его от жара и урагана, как вдруг с изумлением обнаруживаю, что гримаса у него на лице - след не ужаса, а хохота.

На кончиках его пальцев начинает искриться воздух, между ладонями вспухает ослепительный огненный шар, и, оставляя за собой дымный след, срывается в мою сторону.

Нападения я не ждал, поэтому не смог и увернуться. Крылья сгорают мгновенно, и вихрь затягивает меня в воронку. Но ноорейдеры тем и отличаются от обычных людей, что убить их в рейде почти невозможно. Мы всегда чувствуем ту грань, которая отделяет воображаемое от реального. Поэтому падение в центр воронки не вгоняет меня в панику, а всего лишь дает мгновения на отдых. Падая, и уже начав трансформацию, я обнаруживаю самое неприятное. Воронка существует не только в разуме пациента.

Его потенциал настолько высок, что подобрался к самой ноосфере. И через тонкую границу уже можно видеть как колышется ее псевдо-пространство. Для старой ноосферы это было бы не более, чем булавочный укол слону, но для нашей, молодой и совсем еще нежной, это может стать разрушительным воздействием, которая на долгие столетия превратит ее в ад. А именно этого допустить нельзя. Именно поэтому Палыч тратил время на уговоры. Именно поэтому дело на контроле Президента Академии. Поэтому приходится откзааться от полумер. Из ангела-освободителя я превращаюсь в ангела-воина. Белоснежные крылья горят ослепительным огнем, хламида превращается в сверкающий панцирь. Из плеч, готовя к бою оружие, вытягивается еще одна пара рук.

Но и он трансформируется. Длинный черный хвост начинает сбивать с крыши остатки антенн. Две пары членистых ног поднимают небольшое тело над поверхностью, две пары таких же членистых рук начинают вертеть перед ним тяжелыми, разбрасывающими вокруг капли расплавленного металла, мечами. По углам крыши появляются пауки поменьше – пациент настолько силен, что творит помощников, даже не задумываясь об этом.

С таким я однажды уже сталкивался. Несколько лет назад так же пришлось повоевать. На любое мое действие клиент находил вполне адекватный ответ, и пришедшая на выручку мне команда обнаружила вместо нас два космических крейсера, которые лупили друг друга зарядами, способными по отдельности разнести средних размеров звездную систему. Удивляться приходилось только фантазии пациента, нас-то как раз этому учат.

Ударив по крыше волной искрящегося холода, я увернулся от ответных лучей огня, яда и еще какой-то шипящей на воздухе гадости и скрылся за соседней крышей. Спасать здесь было уже некого. Больной решил не просто попасть в ад, таких вытащить легко, достаточно убедить, что курс наказания кончился, мой пациент решил утащить за собой весь мир.

А вот этого я допустить не мог. Метод постепенной эскалации явно не подходил. Клиент имел достаточно сил, чтобы, так же постепенно преображаясь, ответить на любой мой удар. Поэтому я пошел ва-банк.

На крышу я поднялся в своем обычном виде. Джинсы и футболка, старенькие кроссовки, любимые часы на запястье, на шее подаренный мне Жанной-Снежанной талисман - куриный бог на веревочке.

В момент, когда пациент обернулся – только глаза у него и остались человеческие - и увидел меня, я поднял руки.

В древности это называли – заклятьем. Пытались даже придумать, что именно надо произнести и как именно сложить руки, чтобы получился нужный эффект. Тех, кому казалось, что они поняли, сжигали. Сегодня мы точно знаем, что они ошибались. В ноосфере, которая собирает воедино все разумы, нет даже их следов. Вернадский был прав, на планете, где люди умирают от голода и войн, не выжить и ноосфере.

Я дожидаюсь момента, когда все твари на крыши бросаются на меня, хлопаю руками и шепчу: «Изыди!». Слова, откровенно говоря, не важны, как и жесты. С тем же успехом можно было бы сражаться с оторванными руками и вырванным языком. Главное здесь – разум. Та часть его, которая осознает, что ты не только в чужом мире, но и в собственном сознании. Там, где ты, пусть и маленький, но бог.

Почти подбежавшие ко мне паучки взрываются первыми. Четыре гигантских ракоскорпиона, от шагов которых прогибаются бетонные плиты перекрытия – следующими. Тело самого пациента – больше похожее на гигантского краба с горящими клешнями – держится секунды три. Потом разлетается, оставляя за собой трепет басовой струны, сорвавшейся с медиатора. Огромное облако кровавого тумана, оставшееся от пациента, начинает тихо оседать на крышу. Сейчас начнется разрушение его странного мирка. Сейчас и я должен отсюда выбраться.

Я подхожу к краю крыши, стараясь обнаружить, откуда именно потянутся к центру признаки вырождения. Но воронка все так же активно тянет на себя горящую плоть умершего разума, и все так же, если даже не сильнее, колышется нежная ткань ноосферы, отдавая сопротивлению последнюю энергию.

Я бросился в воронку, чтобы помочь, и с ужасом обнаружил, что лишился своей главной защиты – осознанной уверенности в том, что мир вокруг меня целиком в моем воображении. Кипящий вокруг меня воздух пузырем надул мгновенно сгоревшую футболку, полыхнули волосы, а я все силы отдал, чтобы распластать над воронкой купол энергии, чтобы хоть на миг заставить замереть горящий вокруг воздух. Оболочка разорвалась на четыре огромных трепещущих лоскута, и я почему-то подумал, что пятьдесят два это как раз тринадцать на четыре. Подумал в тот момент, когда и тело мое начало распадаться, сгорая на воображаемом, но таком реальном, адском пламени.

Волна холодного даже не воздуха – пространства упала откуда-то сверху, подарив мгновенное облегчение. Сил повернуть голову уже не осталось, и только отсветы на мгновенно остывших камням показали чье-то приближение. Приближение чего-то хорошего, доброго, бесконечно любящего и неизменно любимого.

Жанна-Снежанна подняла обгоревшие остатки моего тела на руки и повернулась спиной к воронке. Пространство вокруг начало быстро покрываться паутинками трещин, целые куски просто исчезали и к моменту, когда я вновь ощутил себя коконом со светящимися нитями, исчезло почти целиком. Огромный кокон со сверкающими полосами света отдалился и пропал в пурпурном, насыщенном энергией пространстве. Энергией, готовой влиться в мое израненное и опустошенное сознание.

Тугие струи душа бьют по спине. Ожоги почти сошли и скоро, я знаю это точно, пропадут совсем. Это был мой последний рейд. И чертенка – платинового, как и обещал Президент, я не ношу. Я подарил его своей Жанне-Снежанне. Она носит его с удовольствием – в мире просто нет больше женщины с таким значком. А я посматриваю на нее, пытаясь разглядеть или угадать, знает ли она, что именно ее образ ноосфера выбрала, чтобы помочь мне. И знает ли она о ноосфере вообще. И что бы она сказала, если бы я рискнул повторить вслух то, что она мне шептала, пока вокруг распадался кошмарный мир очередного параноика.