ПИСЮГ "Одиночество"

Первый пикировщик

«Во время атаки пикировщиков на позицию тяжёлой зенитной батареи наступает критический момент, когда артиллеристы должны решить: бежать ли им в укрытие или нет. Первый пикировщик появляется над ними на высоте 4000 футов. Частая стрельба из орудия в этот момент может заставить самолёт сбросить бомбы преждевременно, а следующие за ним- задержать атаку. Полное молчание в такой момент, если расчёт падает на землю, позволяет каждому пикировщику спокойно выбрать цель и атаковать с высоты пятьсот футов. Тогда и только тогда будут уничтожены орудия и командные посты, а люди погибнут»

Из наставлений.

Чёрной свастикой в небе «Юнкерс» повис. Под его крылом умирал дующий с моря ветер. Я не вижу глаз его пилота, но знаю — он смотрит вниз. На меня.

Они будут давить позиции, давить в пыль тяжёлые зенитки. Горячей, сухой, упругой, бьющий в кровь. Похожими на удар сапога, когда жёсткая подмётка бьет в лицо — волной от взрыва Вой, визг. Пятьсот футов — высота сброса бомб. Он сразу прекратит выть. Правда, ему ним тут же завоет в ответ следующий, из его стаи. Потом самолёт выйдет из пике прямо над головой. Тяжело, лениво. Скорость бомб такова, что они ненамного отстанут от самого самолёта. Если он летит-считай, они уже на тебя упали.

На десятки метров вокруг мальтийский песчаник изрыт воронками от бомб, будто оспинами. Итальянцы! Они бы и не летали сюда, если бы могли. И бомбили будто нехотя. Немцы — другое дело. Мы- уже третья батарея. Не мы первые тут копаем песок и ворочаем камни. Первую уже раздавили. После нас — установят четвёртую. Шестую. Здесь, на мысу из песчаника и пористого известняка, который похож то ли на выступающий из моря клык, то ли на палец. Батарея номер три. Мы первые встречаем незваных гостей. «Спарвиеро», «савойя-марчетти».... И, конечно же, «юнкерсы». И после нас будут встречать. И, методично, с немецкой аккуратностью ту батарею также будут давить, ломая орудия и избивая упавших жесткой и сухой подошвой немецкого сапога.

Здесь один зенитный автомат- мой! А значит, первая бомба-моя!

Я всё равно ничего не смогу сделать. Сейчас надо бежать, бежать! Уже слишком поздно!

Он так низко, низко! Я могу почувствовать леденящие вихри от его винта! Он уже задрал крыло!

Сейчас, начнёт. Ботинок в обмотке весит, кажется, тонну

И через сто лет, если выживу — я буду просыпается от начавшегося воя пикировщика.

Он занимает два круга прицела.

Изломанная чёрная свастика странных крыльев и стоек шасси.

Я знаю куда он целит. Может, он ошибается. Но сейчас он, спокойно, поправится. Наведёт перекрестье. И всадит в меня весь магазин. Ему подадут следующий. Третий. Шестой. Он их все мне в лицо выплюнет.

Всем телом жду воя сирены.

Я ненавижу этот звук. Кого мы им пугаем? Железо? Летящие снаряды?

В Граце, в школе, она была удобна. По её вою было стразу понятно — не слишком ли я быстро лечу в объятия земли? А здесь она только терзает мой слух и напоминает, что до срезов орудийных стволов остались считанные метры. Что чем громче её плач- тем точнее стреляют англичане.

Я попрошу заклинить её, если вернусь.

Отключить навсегда.

Машина вздрагивает от близкого разрыва. Нет, обшивка ещё цела. Машина слушается. Я вижу орудие. Я могу пикировать.

Что мне мешает? То, что знаю, куда глядит чёрный зрачок орудийного ствола.

Если выживу- обязательно прыгну с крыши. Нельзя насовсем уйти от судьбы. Однажды разбиться- такова смерть любого пикировщика! Моё тело будет лежать на асфальте изломанной чёрной свастикой. Разогнавшись в падении, самолёт траву, песок, камень —даже закапывать не надо. И свастика на хвостовом оперении, будет сгорать, корчась от жаркого бензинового пламени. Какая разница! Сейчас или потом?!

Разница есть. Я —ведущий. Сейчас- я должен.

Надо выбрать цель. У меня выбора нет. Пушки надо подавить.

Надо выдержать траекторию пикирования.

Надо, по крайней мере, уложить бомбы в пятидесяти метрах от позиций орудий. Выбора нет. Иначе — всё напрасно.

Просто сбросить бомбы. Пусть и слишком рано. Пусть бегут. Пусть убегут. Мне не нужна их смерть. Я только хочу, чтобы по мне не стреляли их зенитки.

Почему я? Да потому что никого другого в кабине пикировщика нет. Только я. И всё.

Ещё немного-и они начнут стрелять. Просто нету времени — найти кого-то ещё.

Если я не нажму на педаль стрельбы-батарее конец.

Мне конец.

Смерть от бомбы — кончина мученическая.

Значит, окажусь я в раю.

И скажет мне Бог:

— Ходи где хочешь, живи где хочешь, Уайт Эрроу. Только уж не обессудь — спать будешь на траве, под дубом. Сам видишь — селить мне тебя негде. Сад расчистим — казармы ставить начнём. Сейчас ещё не успели.

И точно. От часовенок — одни стены остались. Мусор кругом строительный, да кирпич битый. Балки деревянные на кучах кирпича. Стекло под ногой хрустит.

Вышли в парк. Деревья в садах райских не цветут, тени и шёпота весёлого листвы нет. Яблони руки чёрные, обожжённые — к серости облаков тянут. Цилиндр зажигалки под ноги попал, подпрыгнул покатился. Бог меня за руку поймал, поддержал:

— А была у меня только одна батарея трёхдюймовок. С одним зенитным автоматом. Ангел на педаль нажать не смог- страшно было ему, бедняге. Чего уж там говорить. Сам знаешь- пикировщики. Раздавили. Только перья полетели. Ну пытались отогнать и потом. Да только на живых крыльях-то разве за самолётом угонишься? Да и что самолёту пистолет-пулемёт сделает.

Бог вздыхает.

— По ошибке бомбили, наверное. Тут же и немцы тоже есть.

— Ах, Боже — скажет Творцу Уайт Эрроу — то есть, я,- Не вини ты меня пожалуйста! Уж если рати небесные не смогли устоять против «юнкерсов», то, что могла горсть праха и глины на глотке воды замешанная?

— Ах, разве я виню тебя, Уайт Эрроу? — скажет Бог — Что даже Я смог бы сделать? Это же «штукас». И у меня был всего один «эрликон».

Некстати придёт на ум его странная фраза про то, что и немцы тоже в раю есть. Если уж и им нашлось место, то...

— А тетя Клара!?

Разведёт руками Бог и будет понятно, что и второй во второй раз он не смог спасти её от немецких бомб. Один ты, остался в раю и, вообще, на всём белом свете, Уайт Эрроу.

Заухало, завыло в глубине садов. Тени крылатые замелькали среди поломанных и посечённых осколками яблонь.

Бог упал на землю и голову руками закрыл.

— Вставай, Боже,- сказал ему я, — Земля сырая.

Бог взглянет на меня из-под ненадёжного убежища ладоней.

— Это не пикировщики. Это твои попугаи и птицы райские по всему саду разлетелись. Оперение у них роскошное, а повадка, как у дрозда — глупая. «Штукас» передразнивают...

Чёрт! Почему бог, в моих мыслях, также труслив как и я!?

Пожди, не падай! Я нажму на педаль стрельбы! Я смогу!

НЕ ПАДАЙ НА МЕНЯ!

Джеймсенко Джем. Плакаты

«Если вы разговариваете со стенами — это не страшно.

Страшно — это если они начинают отвечать. »

Социальный голод — это самый ужасающий из побочных итогов одиночества. Как минимум, моего одиночества. Так уж сложилось, что я всегда взаимодействовал с людьми. И, чёрт, делать хоть что угодно без оценки моих действий со стороны — совершенно никакого желания... И это было бы хорошо, длись это неделю. Длись две...

Но это идёт уже месяцами. Когда последний раз я вообще видел хоть кого-то? Когда последний вёл живой, длительный диалог? Когда всё мое общение не было ограничено сияющим монитором? Когда...? Когда...? Когда...?

-Да брось. — в голову мне прилетел баскетбольный мяч. Было не больно, потому что, в принципе, никакого мяча не было. То, что я ощутил, было «фактом прилёта», а не самим прилётом. Резко провернувшись на кресле, я поймал лицом ещё один мяч. Девушка с короткими светлыми волосами, грубо подстриженными то ли лезвием, то ли бабушкиными тупыми ножницами, задумчиво оглядела меня. — Сходи зарядкой займись. Физические упражнения помогают от психических проблем.

— Лен... Тебе ли говорить о психических проблемах?

Девушка, ехидно нарушая законы физики, сидя наполовину утопленной в глубокую черноту плаката, свесив ноги в объективное пространство моей комнаты. Опять. Опять. Опять.

— А кому, если не нам, дурень ты? Как будто у тебя ещё кто есть.

Ещё одна девушка, рыжеволосая, затянутая в латексный костюм, ярко блестящий на свету, которого совершенно точно не может быть в моей комнате, с лёгкой издёвкой глянула на меня с противоположного конца комнаты.

Я закрываю глаза. Их образы настолько плотно связаны с плакатами, висящими на стенах, что с закрытыми глазами я их не вижу. И не слышу.

Тише. Тише. Тише... Надо успокоить собственный социальный голод. С каждым днём это всё сложнее и сложнее. Интернет — отвратительнейший суррогат общения. Он не то, что не закрывает потребность — он куда сильнее будоражит их. Я вышел из всех соцсетей. Покинул все имиджборды. Вот уже три недели как я никому не пишу. Писать — слишком больно, писать — слишком грустно, это как жрать те отвратительные диетические крекеры...

Я открыл глаза. Плакаты были абсолютно мертвы. Ни движения, ни речи, ни неестественного блеска из иных миров.

Спокоен. Могу опять идти. Меня ждёт десяток станков, стоящих в гараже. Это последнее что я могу делать без проблем. И это единственное место в моей квартире, где нет чёртовых плакатов. Почему я их не сорву, не сверну в трубочку, не... Вы действительно думаете, что я не пытался? Действительно так думаете? Действительно?

— Опять весь день превращал брёвна в стружку?

— Не в стружку. В шахматы.

— Больше половины бруска лежат пылью на полу.

— Я делаю шахматы.

— Ты сделал уже девяносто комплектов.

— И сделаю ещё столько же. Или больше.

— Девяносто одинаковых комплектов шахмат, идиот. У тебя есть всё, что угодно. Сверлильный, фрезеровочный, зубофрезный, 3D-принтер, формы для литья смолы, резак... Но ты пользуешься двигателем, который крутит кусок бревна.

Да. Действительно. Вот только шахматы — это единственное, что я действительно умею делать. Ладно. Чёрт с этим. Открываю глаза.

Сегодня, как и десятки раз до этого дня, я говорил во сне. И если бы это были обычные рефлексы... Нет, вряд-ли мои губы во сне двигаются. Во сне я разговариваю. Разговариваю с людьми. И, чёрт подери, я не могу это контролировать. И как сны о еде подстёгивают голод, так же и сны о разговорах усугубляют мой социальный голод. Это скотское желание увидеть людей, вести долгий, интересный диалог за чашкою чая... Оно уже свело меня с ума, а скоро, чуется, сведёт и в могилу.

Надо мной, чуть ли не наполовину вылезая из плаката, склонилась ещё одна девчонка. Розовые волосы, стелясь по моей постели, изящно огибали моё тело, ни в одном месте не касаясь его.

— Опять во сне болтал. Ты бы завязывал со своими снами, а? Режим чини.

Я отмахнулся. Рука, совершенно чётко, на моих глазах сделавшая полукруг в воздухе, ударилась об стену. Больно. Интересно. Глаза сбоят. Зрение не синхронизировано с тактильными ощущениями. Жутко это. Тьфу. Я даже удивляться устал, право.

Ленка — интересно, почему из всей пятёрки всегда оживает только она? — опять ехидно смотрела на меня.

— А в здоровом теле — здоровый дух... — подметила она. Розововолосая, соглашаясь, кивнула.

— Уйдите. Уйдите! УЙДИТЕ!!! — взвизгнул я. Трое девушек с укором посмотрели на меня.

— Куда мы уйдём то, идиот? Мы — производные твоего сенсорного и социального голода. — заявила рыжая.

— От своей головы не сбежишь. — поддержала розвоволосая.

— Да и бегаешь ты так себе... — увела куда-то в свою сторону Лена.

Я ударил кулаком в стену, прямиком в висящий плакат. Ощущения в пальцах не было. Промазал. Снова. Я закрыл глаза. На ощупь нашёл стену, нащупал плакат на ней. Рванул на себя, слыша звук рвущейся бумаги. Открыл глаза. Укоризненный взор розововолосой, сидящей на кромке совершенно целого плаката, свидетельствовал о невозможности моего поступка.

Я сорвал плакат и меня обманывают глаза?

Я не нашёл плакат и меня обманули пальцы?

Или врёт и то, и другое?

— Дурак ты. Ну подумай, мы — последнее твоё сравнительно живое общение. — наехал голос из-за спины.

А ведь и правда. Я, чётко видя траекторию руки, пришедшейся по щеке рыжей, к которой я резко развернулся. И чётко ощутил резкую, дикую боль, ощущая, как срываю костяшки о бетонную стену. Рассмеявшись мне в лицо, рыжая помотала головою.

Я закрыл глаза ещё раз, продолжая бить в стену, до тех пор, пока боль не вымыла из меня все остальные чувства — голод, сонливость, страх, до тех пор, пока не забыл всё: шахматы, станки, причины, по которым я здесь, время, которое я здесь провёл, до тех пор, пока боль не ослепила меня так сильно, что я не видел ни девушек в плакатах, ни самих плакатов, ни комнаты...

Я очнулся. Вокруг меня сидела вся троица. Сидела на полу, ни пальцем ни касаясь своих плакатов.

Они так умеют? Видать да.

Розвоволосая протянула руку. Погладила меня по щеке. Взяла за руку.

Её рука была тёплой. Нежная девичья кожа резким, забытым ощущением пронзила мой мозг. — Идём! — радостно воскликнула она! — Идём, идём, идём!

Она потащила меня к плакату. Я коснулся его кромки. Провёл по ней рукой... И наконец погрузил её внутрь. Дуновение нездешнего ветра, тепло от света потусторонних солнц, влажность, которой никак не могло быть в моей комнате... вереница нейронных импульсов потекла в мой мозг.

Розволосая подтолкнула меня, приглашая за собой.

Что будет дальше — не имеет значения.

Untitled

Антон остановил свою серебристую, свежепомытую «Тойоту Камри» у ресторана «Нива». Вышел, пикнул сигнализацией. На звук повернулся мужчина, что курил на крыльце. Несколько секунд он пристально вглядывался сквозь облако дыма и позолоченный фонарями мрак улицы Ленина, а потом выкрикнул:

— Тоха?

Антон улыбнулся.

— Точно, Тоха Орлов. Опаздываешь, все внутри уже. А в школе не помню, чтоб опаздывал.

— Ну в школе Галина Пална злая была, — Антон подошёл, пожал крепкую руку бывшего одноклассника. — Здорово, Рома. Что, реально уже все собрались?

— Да как все… все четверо, — от Романа сильно пахло алкоголем.

— Так мало? — из ресторана несло столовкой и светило болезненно-жёлтым.

— Да погоди, вместе зайдём, докурю вот. Будешь?

— Не, не курю.

— А, точно, помню. Как сам вообще? Лет пять уж не виделись.

— Помаленьку.

— Женился?

— Ага.

— И дети есть?

— Ну пацан, три года. Санька.

— Слушай, молодееец.

— А ты как?

Роман затянулся сигаретой. Ресторан оживленно гудел, по улице Ленина проносились редкие автомобили. Антон терпеливо ждал, глядя на худое, серьёзное лицо Романа.

— Нормально. Свою не встретил пока.

Что ответить на это Антон не знал. Он испугался, что повиснет неловкое молчание, но бывший одноклассник продолжил:

— Да мне и привести бабу некуда, я ж с мамой живу. Ха-ха, не в том смысле, не подумай. Ухаживать приходится просто, у неё ж инсульт был четыре года назад. Она тут выдала, прикинь, — Роман тараторил нервно, но дрожи ни в руках, ни в пьяном голосе не было, — домой прихожу, а она в платье нарядилась своё красное, лежит. Чего, спрашиваю, вырядилась? Ой, говорит, чувствую, смерть моя близко.

Он хохотнул, Антон тоже, но тут же пожалел, смутился.

— А главное смотрю, — продолжил Роман, — балкон нараспашку открыт. Никогда так не делала, наоборот, холодно ей всегда. Я сразу все понял. Сразу.

Сигарета истлела до фильтра.

— Блядь, — сказал Роман.

— Да, — сказал Антон, хотя что имел в виду товарищ, он никак не мог сообразить. Роман, заметив недоумение собеседника, произнёс:

— Прыгать она собиралась, дура, блядь. С четвёртого этажа.

— Ааа.

— Ладно, пошли, — Роман затушил бычок, бросил рядом с урной.

Внутри висела унылая желтизна: лампы в пыльных абажурах разливали ее по бежевым стенам, коричневым столам и черно-белой форме официантов. Посетителей было немного: среднего возраста пара у окна, три женщины сильно за сорок в центре зала, одинокий мужчина с тарелкой чего-то рыбного и небольшая компания в углу. К ней бывшие одноклассники и направились.

— Эй, выпуск две тыщи три! Смотрите, кого я нашёл! — через все помещение крикнул Роман. Компания в углу повернула головы, Антон мгновенно узнал каждого: Алина, полная, улыбчивая, даже прическа со школы не изменилась, а вот морщин на круглом лице прибавилось; Сергей, бывший школьный спортсмен, потерял стать, но длинный нос и полные губы ни с какими другими не спутаешь. Маша, напротив, сильно похорошела, похудела с последней встречи, покрасила волосы в рыжий, надела платье с открытыми плечами.

— Ой, Антошка! Пришёл всё-таки! — воскликнула она с радостно.

— Слава Богу! Я уж думала, будем вчетвером куковать, — Алина зубами сняла с вилки помидорку.

— Вот, хорошо! Сейчас штрафную оформим. Девушка, давайте нам стопочку ещё одну и, это, водочки, Антох? Или коньячку? — Сергей погладил жесткую щетину, протянул руку Антону. Тот пожал её, сел между Машей и Романом.

— Привет, Серёга. Да я за рулем.

— От одной не запьянеешь. Несите, девушка, несите. Водочку нам, значит. Ну, рассказывай.

— Да, Антошка, давай, а то нам Ромка своими байками офисными уже прожужжал все уши, — Маша поставила локти на стол, положила голову на ладони. Глаза её пьяно блестели.

— Да я что, у меня тоже в основном офисные байки, — живот уркнул при виде мясной нарезки. — Ну повысили недавно до старшего КАМа, ответственности прибавилось, ну и зарплата конечно. Если кей пи ай выполню, то бонус дадут неплохой.

— А у нас кантри менеджер сменился, теперь ассесмент по-другому проходит, — подхватил тему Роман, позволяя Антону отправить, наконец, в рот сочный кусок ветчины. — Он припизднутый, похоже, какой-то, говорит…

— Рома! Ну не сквернословь, я же просила! — Алина отпила красного вина.

— Эх вы, планктон офисный, — Сергей потирал руки, глядя, как официантка подносит водку. — Вот сейчас за встречу еще раз выпьем, и расскажу случай со службы.

Дзинькнули рюмки, бокалы. Выпили за встречу. “Ура, две тыщи третий!”

— Так вот, слушайте. Значит, вызов, нападение. Приезжаем опергруппой на адрес, оказывается — бордель на хате. Дверь открыта, уже на входе, значит, — труп с ножевыми. Ну мы, значит, заходим, там квартира огромная была, нормально так оформлена под бордель. Навстречу одна из девочек выбегает, в туалете, значит, пряталась. Глаза здоровые, напуганные. Там, говорит, там. Мы проходим, значит, дальше, видим — в комнате мужик сидит над трупом. Мы мужика мордой в пол, а он, значит, будто очнулся, да давай реветь.

— Ой, прям реветь? — Маша выглядела взволнованно-заинтересованной.

— Натурально, в слезы! Ножик, здоровый такой, кухонный, рядом нашли. Так, значит, что оказалось? Оказалось, его беременная деваха в борделе подрабатывала этом. Над ней он как раз и сидел, заодно и администраторшу положил. Благо, рядом было, ехать далеко не пришлось, а то он неадекватный, да явно под чем-то, и третью девчонку положил бы. Такая вот, значит, история.

— Жуть, Сережа!

— А это жизнь, Алиночка. Она такая.

— Грешили они, наверное, сильно, раз такое наказание Бог послал. Младенчика жалко только, — Алина положила вдруг вилку с нанизанной котлетой, уставилась на желтушную скатерть перед собой. — Младенчика-то за что? Знаете, я рада только, что он в рай попадет, обязательно. Малышей в рай без суда пускают. А особенно нерожденных. Они ведь нагрешить не успели. Из таких ангелочки получаются, ангелы-хранители.

Лицо ее сморщилось, губы сжались. Длинные ногти впились в ладони, Алина держалась, сколько могла, но в конце-концов сдалась, дала волю звонкому всхлипу. Глаза ее мгновенно покраснели, по круглым щекам потекли слезы.

— Алинка, ну ты чего, — Сергей неумело коснулся вздрагивающего плеча женщины. Официанты и посетители повернули головы, увидели плачущую в углу толстушку, чьи стенания удобно приглушала песня “Не то, что вы подумали” группы БандЭрос.

Пикнул лежащий на столе телефон. Маша взяла его, прочитала сообщение, обдирая зубами кожу с красивых губ. Допила полбокала вина, встала, взяла Антона за рубашку и потянула за собой к выходу.

— Вы куда? — крикнул Роман.

— Сейчас вернемся. Подышать, — не оборачиваясь, бросила Маша. Антон послушно следовал за кудрявой рыжей копной, пока они не остановились на крыльце.

— Что это с Алиной? — спросил Антон.

— Ребенка потеряла, — Маша оглядывалась по сторонам, словно высматривала что-то. — Два года назад, кажется. Был порок развития.

Антон пытался придумать, что спросить, чтобы не стоять в темной тишине.

— А муж?

— Так он ее еще пока беременна была бросил. На две семьи жил. Я у нее, оказывается, единственная подруга была, прикинь? А мы годами не общались, — Маша перестала осматриваться. — Ты, говоришь, на машине?

— Да.

— Можешь подбросить?

— Куда?

— Я скажу.

— Ладно. Вон моя.

Поспешили к Антоновой “Тойоте”. Он уже достал брелок сигнализации, как вдруг из-за поворота, с улицы Горького на улицу Ленина вылетел, скрипя покрышками, джип. Фары его яростно блеснули, грозно заревел мотор. Джип осмотрелся и, заметив Машу с Антоном, рванулся к ним.

— Антон, поехали! Пожалуйста! — испуганно закричала Маша, задергала дверную ручку “Тойоты”.

— А это… — Антон наблюдал, как подъезжает черный “Крузер”, останавливается позади его машины, запирая ее на парковке. — Что происходит?

Из джипа выскочили двое кавказцев: один повыше и помоложе, с густыми бровями, другой — покоренастей, сильно бородатый.

— Ля, вот она. Слишишь, я гаварил, нэ паэдишь! Гаварил, да? — сказал бровастый.

Маша молча пятилась, спотыкалась на каблуках.

— Эта ёбарь твой? Анварчик, разберись, брат, пока я со шлюхой этой разгавариваю, да?

Антон перевел взгляд на бородатого. Тот размашистым, уверенным шагом подошел, схватил Антона за рубашку.

— Ти кто будешь, э, бля?

— Никто, — проглотив ком в горле, сказал Антон. Послышался звонкий шлепок. Бородатый обернулся. Маша стояла каблуками в грязной луже, согнувшись, обеими руками прикрывала лицо.

— Думаэшь, от меня убегать можно, да? Я тэбе покажу убегать, шлюха, — бровастый схватил в охапку ее роскошные рыжие волосы и потащил к джипу. — Ты мать, понимаэшь, нахуй, мать! Тэбе сколько лет, чтобы шляться, а?

Бородатый смотрел на Антона, свирепо и выжидательно пока бровастый заталкивал разревевшуюся Машу в “Крузер”.

— Анварчик, паэхали!

Бородатый отпустил Антона, харкнул ему под ноги и вернулся в джип. Автомобиль рванулся с места так же резко, как остановился. Тяжело дыша, Антон оперся о капот своей машины. В дверях ресторана показался Роман.

— Тоха, вы чего тут? Где Машка?

— Домой поехала, — Антон слегка трясущимися пальцами открыл дверь машины. — Мне тоже пора, жена звонила.

— Да погоди, ты ж приехал только, — Роман поспешил подойти. — Алина успокоилась уже, Серега обещал про службу не рассказывать больше. Пошли, попиздим ещё.

— Нет, я… Мне надо ехать, — он протянул руку, Роман растеряно пожал ее. — Увидимся.

— Лет через пять?

— Лет через пять.

Желтоватый свет фар упал на мусорку, лужу грязи, растоптанный окурок. Сдавая назад, Антон увидел, как из ресторана вышли Алина и Сергей. Они встали рядом с Романом, помахали, улыбаясь, Антону. Тот отвернулся, поддал газу и, развернувшись, погнал вдоль улицы Ленина.

Возбуждение скоро прошло. Город приветливо подмигивал вывесками, чистое ночное небо улыбалось необычайно ярким серебром полумесяца. Автомобиль взобрался на высокий холм, справа из-за деревьев недавно обновлённой набережной показалась широкая, никогда не замерзающая река, в мутном зеркале которой отражались звезды. Антон проехал мимо старого торгового центра: на парковке ещё стояли машины, молодые пары закгружали в багажники большие пакеты — завтра суббота, многие поедут за город на шашлыки. Дальше — новенькие благоустроенные спальные районы, среди которых затерялась его многоэтажка. Уютный магазинчик на углу, десять минут до закрытия. Бутылка дорогого вина. Симпатичная, улыбчивая продавщица-киргизка. Подземная парковка, лифт прямо с минус первого этажа на семнадцатый. Звонок в дверь.

— Привет, — Настя поцеловала его, привстав на цыпочки, от неё пахло манго и свежестью. — А чего так рано? Я думала, вы подольше посидите.

— Да как-то не пошло. Я нам вот взял, — он протянул Насте бутылку.

— Класс! Кино посмотрим? Я Саньку уложила уже.

— Ага. Только помоюсь сначала.

— Давай. Я фруктов нарежу.

Антон разулся, прошёл в их с Настей спальню, скинул рубашку, брюки. Потом заглянул в спальню сына. Тот мирно сопел, отвернувшись к стенке. Ночью он наверняка проснётся, придёт спать к родителям, но пока у них есть несколько тихих часов. Антон отправился на кухню, где Настя уже вовсю работала ножом над яблоками, апельсинами, киви. Прижавшись к жене сзади, обнял ее, вдохнул манговые волосы, провел руками по животу. Она отложила нож, накрыла его ладони своими, принялась покачиваться в сладкой неге.

— Сегодня, кстати, семь лет.

— М?

— Со смерти папы.

Антон отстранился. Он помнил, как возил Настю на кладбище хоронить отца, который объявился в ее жизни за несколько месяцев до инфаркта, будто специально, чтобы разбередить детскую травму безотцовщины. Как не понимал, почему она плачет из-за какого-то малознакомого говнюка, пропадающего на годы, но никогда — насовсем, появляющегося на несколько дней, напоминая о себе то в день рождения, то в Новый год. А под конец решил стать примерным отцом. Знал, что хоронить его больше некому. Настя очень много плакала, когда его не стало, а Артем не понимал, почему. Его родители были живы и здоровы.

— Я мыться.

— Давай.

Вместе с горячими струями в душевой кабине, его окатило мыслями-воспоминаниями: школа, любимая учительница Светлана Геннадьевна; та самая поездка в Турцию с родителями; Ксюша, его первую настоящую любовь; спортивные сборы; поступление в федеральный университет, не на бюджет, конечно, но родители оплатили обучение без проблем; встреча с Настей, тогда стеснительной второкурсницей; секс втроём, с Настей и Викой на Викиной даче; свадьба по любви и медовый месяц в Доминикане — пять звёзд, все включено; покупка трёшки, в ипотеку конечно, но родители свою квартиру в центре разменяли и неплохо добавили на первый взнос; рождение Саньки, его первые шаги и слова; работа в международной компании — пришлось подтянуть английский, но зато быстро пошёл на повышение; и еще много, много по-настоящему светлых моментов, что делали его счастливым.

Антон вышел из душа, взял бритву. Сердце застучало быстрее. Провёл лезвием по жидкой щетине, надавил сильнее. Поморщился. По подбородку потекла струйка крови, упала в раковину, смешалась с водой и унеслась розовым потоком в слив.

От боли стало не так одиноко и пусто.

Антон заклеил длинную царапину пластырем и отправился смотреть с любимой женой «Однажды в Голливуде».

Конец одиночества

Катя проснулась и сразу вспомнила, что сегодня чудесный день. Ей исполнилось десять.

Вчера она изо всех сил скрывала волнение. Слушала истории воспитателя Нестора Иваныча, готовила борщ на учебной кухне, убралась в комнате и, наконец, уснула, прижавшись к огромному плюшевому медведю.

И вот утро. Сегодня она уйдёт из детского дома. Месяц назад их группе показывали фотографии взрослых и спрашивали, кто нравится больше всех. Она выбрала быстро, даже чуть-чуть обогнала других девочек. И о чудо, Нестор Иваныч сказал, что будущий папа тоже выбрал её.

Владимир ждал от испытаний на зрелость большего. Они оказались простыми для человека с базовой военной подготовкой и высшим образованием. Пробежать 10 километров и выдержать трёхминутный спарринг –это он и так делал два-три раза в неделю. Интеллектуальная часть тоже была привычной – написать небольшую аналитическую статью. Не испытания, а формальность. Тем не менее, он получил нагрудный знак и наконец-то считался полноценным взрослым мужчиной, который имеет право создать семью.

Подав документы на удочерение, Владимир размышлял, как выбрать самую лучшую. Положиться на чутьё, либо обойти максимальное число детских домов и тщательно проанализировать каждую кандидатку. А может и правда послушать циника Петрова – взять первую попавшуюся и не отвлекаться от работы. Тем более Петров свою девочку любил до безумия, хотя никогда бы в этом не признался.

Но вышло всё само собой. В первом же приюте Владимир в компании нескольких незнакомцев близкого возраста невидимкой стоял за односторонним зеркалом, смотря как девочки разглядывали альбом с мужскими фотографиями, среди которых была и его. Одна, самая милая, так просияла, увидев его портрет, что выбирать дальше было бы кощунством.

И через два дня он пришёл в приют за своей девочкой. Его Катя смущённо хихикала, пожилой воспитатель, представившийся Нестором Ивановичем, поздравил новоиспечённого мужа и попрощался с воспитанницей, а парень в белом халате, лишь ненамного старше Владимира, провёл инструктаж по началу половой жизни. И два любящих сердца навсегда покинули эти стены.

Нестор, проводил пару взглядом и повернулся к молодому коллеге.

— Знаете, Борис, а ведь и зависть может быть положительной эмоцией. Я завидую молодым и их счастью, потому что навсегда лишён этого. Но злости нет. Главный плюс старости в том, что все, кого ты ненавидел, давно мертвы.

— Но ведь у вас тоже была девочка? – Борис прикусил язык, испугавшись. Что случайно задел больное место человека, которого безмерно уважал. Кто знает, как он мог потерять свою малышку. Но Нестор никак не показывал уязвлённости.

— Нет, в моё время всё было гораздо сложнее. Ведь мне уже 80 лет.

— Разве? Я думал, не больше 50.

-— Если бережно относиться к телу, конечно, когда это возможно, — Нестор машинально почесался между шеей и плечом, там, где бионика переходила в живую плоть, - оно прослужит долго. К сожалению не все системы организма действуют в старости. Любить девочек я могу только платонически.

— Мне жаль.

— Не нужно. В своё время я добровольно отказался от этой радости, и о выборе не жалею.

Борис смотрел на начальника с любопытством, но спросить стеснялся. Нестор вздохнул:

— Ладно, послушай ещё одну историю старика. Когда я был моложе, чем ты сейчас, наш народ погибал. Думаю, нас уничтожали целенаправленно. Были созданы все условия для выживания худших из людей. Лучшие, и просто нормальные, постепенно вымирала. Неизвестно, кто придумал эту чуму, но факт, что своих создателей она погубила в первую очередь. Справедливость не прощает. И не забывает.

Тебе покажется смешным, но любить молодых девочек было преступлением, по крайней мере для тех, кто не был богат. А вступать в брак с 30-летними старухами, сменившим не один десяток партнёров – считалось нормальным.

— Но это же извращение! – удивился Борис.

— Извращение, возведённое в норму. Представь весь трагизм ситуации. Мужчины в самом расцвете сил тратили всю свою энергию на завоевание самок, большая часть которых даже не могли забеременеть без помощи врача. Жизнь была адом. Трать всё своё время и силы, чтобы получить порядком изношенное женское тело, или ты неудачник. И. хотя награда была более чем сомнительной, соревновались. Ведь тот, кто не соревнуется, объявлялся проигравшим. И терял надежду на женское тело, пока прилюдно не покается. Просто и эффективно. Падает рождаемость, погибают наука и искусство, вместо развития – всё новые способы ублажения самок, окончательно деградировавших до тупых животных, но не утративших инстинкта собирательства материальных благ.

Я сумел остановить этот бег в колесе, задуматься и понять, что игра, в которую втянули всё мужское население планеты, нечестная. И сделал единственное правильное решение – отказался играть. Освободившись, стал искать единомышленников.

Нас было мало, а наши ресурсы были скромны. Но у нас была цель, много свободного времени, ненависть и презрение к старому миру. В течение нескольких десятилетий мы создавали альтернативную реальность – образовательные центры, предприятия, даже целые поселения. Самые умные, разработали идеологию, полностью отвечающую нашим представлениям о справедливости, и при этом достаточно привлекательную для народных масс. Мы заставили большинство поддержать нас, и деликатно потеснили власть, почти без крови. Драться пришлось немного позже, но через несколько лет мы провели зачистку от нежелательных элементов. После неё осталось много сирот, для которых и построили приюты. Они полностью доказали свою эффективность и позже были реформированы в нынешние детские дома. Из мальчиков получаются отличные граждане, а из девочек – женодочери. Как только общество окрепло, и можно было не беспокоиться за его сохранность, я ушёл на покой и пришёл работать сюда. Я слишком стар и болен, чтобы любить самому. Зато каждый день вижу счастливые пары. Это помогает.

Нестор отвернулся и задумчиво посмотрел в окно.

— Сегодня для тебя работы уже не будет, можешь уйти домой пораньше, Маша небось заждалась, - сказал он не поворачиваясь собеседнику.

Борис был достаточно умён, чтобы не спорить, тем более Маша действительно ждала. И всё же домой он отправился пешком – хотелось обдумать историю наставника.

По всему выходило, что Нестор не просто ветеран, а один из безликих основателей. Анонимность, необходимая в годы перемен сегодня превратилось в свято чтимую традицию. И если один из героев прошлого открылся ему, скромному воспитателю, это повод для гордости. Но рассказывать об этом нельзя, из уважения к ветеранам.

С наслаждением прокручивая в памяти откровенный разговор, Борис осторожно обошёл ворочающую что-то неразборчивое дворничиху. Внутри похолодело – а ведь эта женщина его ровесница. В том, старом мире, он мог жить с ней. Не удержался и посмотрел на уборщицу ещё раз. Ну нет, жил бы один. И боролся, как Нестор Иваныч. Он бы справился, но что стало бы с Машей? Они бы никогда не встретились. Она стала бы обычной тупой самкой. Даже думать об этом было мерзко. Да и не нужно, благодаря Нестору.

Нестор… В груди защемило. Он сделал счастливыми всех нас, а сам остался в одиночестве. На ум не приходило ни одной легенды, в которой герой, спасший мир, не получил бы заслуженной награды. Так бывает только в реальной жизни. Насколько же несправедлив был старый мир, что отголоски слышны до сих пор?

Нестор, оставшись в одиночестве сел в кресло. Сердце бешено стучало, а кровь била в виски. Такое случалось, когда обуревали эмоции. Но в этот раз он чувствовал себя иначе. Старик улыбнулся: «Похоже, наконец-то всё закончится». Он расслабился и закрыл глаза. В последний раз.

Входную дверь открыла очаровательная девчушка лет 12, ещё до того как Борис постучал. Должно быть, услышала знакомые шаги по лестнице. Девочка бросилась ему на шею, и сразу заметила слёзы.

— Что случилось? – нахмурила она лобик.

— Ничего, — улыбнулся мужчина, обнимая девочку в ответ. — Это от радости.

Сердце Первого

Золочёные колонны собора уходили далеко вверх и терялись в медной тени сводчатого потолка. Полдень свободно разгуливал по просторному залу. Они входили по одному, на миг замирая у порога - Истина, дух которой обитал в храме, сегодня впускала только паладинов.

Они нечасто собирались вместе. Как правило, чтобы обсудить стратегию или объединиться против могущественной угрозы: невесть откуда взявшегося поветрия или неожиданного разбойничьего буйнства. Обычно же паладины поодиночке странствовали по городам и весям, поддерживая в народе порядок и благодушие, обновляя дух Истины в сердцах людей. Поодиночке - но одиноки они не были, ибо каждый из них всегда ощущал двоих ближайших к себе: знал, что у братьев по вере на душе и мог придти или позвать на помощь. Случалось, не успевали. Случалось и так, что они годами не знали, где пропадает тот или иной брат Ордена. То ли от дали разрывалась связь, то ли... Истине одной ведомо!

Горожане собрались на площади поглазеть на паладинов. Дейв услышал:

- Мама, но где же их мечи? Пусть они покажут мечи!

Маленький мальчик, приоткрыв рот, таращился на него. Дейв махнул ему рукой:

- Наши сердца остры, как лезвия, дух Истины в нас - крепкая сталь!

Мальчонка спрятался за юбку, польщённый вниманием высокого господина в белом и голубом, и теперь выглядывал изумлённо и восхищённо.

Да, это так. Встретив врага, паладин обнажает не меч, а душу.

Оказавшись в зале, Дейв огляделся. Паладины приветствовали друг друга, иногда собираясь по трое. Лишь в некоторых из них он узнавал товарищей по учёбе: немногим кадетам в его городке удавалось дойти до посвящения. Кого-то он помнил с прошлых сборов, а кто-то казался смутно знакомым по мысленным встречам на дорогах сражений. Вот, похоже, тот парень, с которым они разгоняли пылевую бурю на восточной границе. Забавный, оказывается, круглолицый и вёрткий, молодой совсем. Дейв узнал его слегка лихорадочному блеску любопытных глаз, а подойдя ближе, заметил на его скулах мелкие отметины от шальных песчинок.

- Здравствуй, брат. Помнишь меня? Восток, мы изгоняли гения песка. Смотрю, тебе досталось.

- Ерунда, - махнул тот рукой и стал с интересом разглядывать Дейва. - Ого, ты во втором ранге! Было честью сражаться с тобой бок о бок. Ничего, что я так по-простому? Я Айк. По какой примете узнал меня?

- У тебя глаза искрятся точно так же, как твой мысленный облик. - Дейв улыбнулся. - Ты такой шустрый, что и тебе скоро быть во втором ранге.

- Ага, все так говорят. Но, - Айк развёл руками, - едва ли. Я немного тугоух, так что третий - мой предел. Приземлённый я, как это называют. Тебя вот услышал только потому, что проходил в лиге от того места. Ого, смотри! - он вытянулся, разглядывая кого-то за спиной Дейва. - Ранг первый, и... Странный какой-то.

Дейв оглянулся. В центре зала стоял человек с лицом, изрезанным шрамами. Он был высок, выше Дейва, в залатанном синем плаще и сероватой от пыли тунике. Эта изношенная одежда резко отличалась от празднично чистых одеяний остальных пришедших. Но самое странное - он был в шлеме. Стальные пластины накрепко закрывали уши.

«Северянин, что ли?» - подумал Дейв. Похоже, его тут никто не знал или не мог узнать из-за шрамов. Незнакомец оглядывал людей, не торопясь ни к кому подойти. Вот он посмотрел на Дейва, и его внимательный прищур показался тому знакомым. Дейв ощутил мысленное прикосновение. Попытался ответить тем же.

И не смог. Не за что было зацепиться. Ни одного знакомого понятия не промелькнуло перед ним. Он как будто бросил камешек с края обрыва или попытался найти единственную шёлковую нить в туго сплетенном пеньковом тросе.

Высокий человек махнул ему рукой. Дейв попытался начать разговор:

- Прости, брат, мы не знакомы ли случайно? А то я... Ни одной точки соприкосновения...

- Знаю, - ответил тот. Голос оказался вибрирующим баритоном. - Да, мы когда-то были знакомы.

С этими словами человек в шлеме просто повернулся к нему спиной и пошёл дальше. Кажется, он слегка хромал. Дейв озадаченно проследил за ним взглядом. И вправду ведь знакомый голос... Неизвестный воин опёрся на колонну поближе к кафедре и так застыл.

- Ну вот, - огорчился Айк, - а я хотел его расспросить о первом ранге. Подумать только, одному никак не развить слух, а другому приходится затыкать себе уши... Ты уже придумал, что спросишь у епископа?

- Думаю, он и так расскажет всё, что нам необходимо. Это же епископ, - Дейв всё разглядывал того высокого и отвечал невнимательно, так что Айк скоро перебежал к какому-то паладину первого ранга. «Нет, всё же Айк далеко пойдёт, раз перенимает опыт с таким пылом,» - подумал Дейв. Шрамы на лице высокого так и притягивали его интерес. «Да. Надо расспросить его о боевом опыте.»

- Брат, я не сумел тебя ни вспомнить, ни прочитать, - начал Дейв, подходя к загадочному паладину, - но хотел бы узнать твою историю. Какая суровая битва оставила на тебе след?

- Ты всё равно не поверишь, - усмехнулся тот чуть лукаво. - Ты вообще не особо был склонен мне верить, Дейв. Ну же, напряги память. Смотри. Это я.

Образ тугого троса изогнулся и блеснул игривой шёлковой нитью.

- Эйнар? - потрясённо прошептал Дейв. - Брат мой, друг мой! Святая Истина, но от тебя уже несколько лет ни слуху, ни духу! И мы не садились за беседу чуть ли не со дня Посвящения! Ты так быстро умчался на поиски приключений и больше не появлялся в нашем скромном городке...

-Я и сам с трудом тебя узнал. Память... переполнена, - на лице Эйнара отразилась мимолетная мука, когда он коснулся лба, полускрытого сталью. - Что до приключений, то я никогда их не искал. Истина свидетель, я лишь шёл на зов страдания.

- Ты всегда хорошо слышал его, - кивнул Дейв. - И всегда был готов открыть ему сердце, даже когда горевал сам. Неудивительно, что тебя посвятили в первый ранг... Ещё лет пять назад, кажется? Но всё-таки, что с тобой приключилось? Твои шрамы говорят сами за себя, так что я уж постараюсь поверить.

- Горный великан, - сказал Эйран и отвернулся.

- То есть как? Но их же не... То есть я хочу сказать, считается, что они не существуют, - быстро поправился Дейв, помня про обещание. - Но как ты сумел изловить его?

- Собрал его образ из дрожи камней обвала, из звука грохота. Сфокусировался и поразил в центр.

- Да уж, это не песчаный гений, - протянул Дейв, - тот сразу вырисовывается в танце смерча... Погоди, что значит - обвала? Ты полез на гору в обвал? Да как ты вообще до этого додумался?

- Да как и все додумывались до новых техник. Истина подсказала. Многие забывают об этом, но корень знания - в духе Истины, а не в учителях и книгах. Но и без учителя нельзя. Голос Истины тих, да и... Человеку нужен человек.

- Ты и сам говоришь, как учитель. Я... Не думал об этом так.

- Что за сердце у этого существа! - продолжал Эйран вдохновенно, он, казалось, уже не слушал Дейва. - В него проникаешь, как в колодец, но колодец смрадный и свистящий, полный каменных шипов. Дна у него нет. Я словно ставил печать на саму пустоту. Знаешь, как? Углы печати я установил на шипы! Тогда оно стало схлопываться и чуть не удушило меня!

- Мне трудно представить, - вежливо ответил Дейв. Эйран моментально сник.

- В том-то и дело. Поэтому ты и не можешь прочитать мои мысли. Никто не может. Слушай, ты не знаешь, чем перекрыть минус третий уровень частот?

- А зачем их перекрывать? - озадаченно спросил Дейв, лицо Эйрана разочарованно вытянулось, но он не успел ответить.

Шум в зале стих.

Двери алтаря отворились.

На кафедру прошествовал могучий старец в бело-золотых одеяниях, увенчанный золотом. Епископ, предводитель и главный учитель паладинского Ордена, не был лишь книжником. Он развеял множество эфемер и поразил десятки гениев. Свой пост он получил от предыдущего епископа, когда принёс на алтарь знание о колдуне, растлевавшем весь южный регион, и о своём сражении с ним. Люди тьмы - колдуны и ведьмы - были единственными существами с разумом и сердцем, с которыми сражались паладины. По крайней мере, до сегодняшнего дня Дейв был убеждён в этом.

- Приветствую своих возлюбленных чад! - епископ поднял ладони. Лекция началась.

Дейв увлечённо слушал о технике рассечения эфемеры в один удар, но вдруг заметил, что его друг скучает. Эйран нетерпеливо постукивал пальцами по колонне. Он что, и это умеет?

- Что ж, приглашаю вас задавать вопросы, - сказал наконец старец.

Несколько рук взметнулось, и епископ уже было пригласил кого-то из слушателей выйти вперёд, но тут Эйран быстро прошагал к алтарю.

- Прошу прощения за дерзость, но мой вопрос сложен и долог, а я мчался сюда всю ночь, чтобы успеть... О мудрый отец Ордена, доходили ли до тебя вести о кораблях, затонувших на полпути к Южному Архипелагу?

- Известное дело! Мы проверяли порт и поймали несколько дискордий, - крикнули из зала. - Должно быть, они повадились пробираться на корабли и растлевать команду. Теперь там всё в порядке!

Эйран пристально посмотрел на слушателей.

- Не в порядке. С тех пор погибло ещё одно судно. Весть об этом ещё не дошла до столицы, но я двигался быстрее вестей, чтобы сообщить об этом на общем сборе. Я предполагаю... Впрочем, нет. Я утверждаю и отвечаю за свои слова перед Истиной, что в южных водах орудует сирена.

Зал взорвался возмущёнными голосами.

- Мифы! - слышались восклицания. - Ложные представления! О сиренах писали с две сотни лет назад, подразумевая крупных морских эфемер! Никто их не слышал!

- Никто их не слышал, - повысил голос Эйран, - потому что их голоса слишком высоки и поют на призрачных частотах! Но, поверьте, вашему разуму несдобровать, стоит лишь этому существу открыть рот. Вы даже не заметите, как ноги сами понесут вас за борт... Простите, - он провёл рукой по лицу, словно стряхивая морок, и повернулся к епископу, - но не могли бы вы научить меня, как защищаться от сирен?

- Сын мой, книги не говорят об этом, а сам я их не встречал, - развёл руками старик. - Я бы и сам тебе не поверил, но ты первый ранг, на тебе отметины битв, и ты поклялся Истиной.

- Нет? - растерянно переспросил Эйран. - Погодите, тогда что вы скажете... Вот, допустим, сирена поёт на диапазонах, слышимых третьим уровнем подсознания, где у нас способность двигаться.

- Сын мой, откуда...

- Я не уверен в этом, но как ещё она может работать? Так вот, у меня два варианта. Найти материал, который перекрывает этот минус третий уровень частот, или заглушить сирену каким-то другим диапазоном. Каким? Я, может, глуп, но что-то никак не соображу.

Епископ молчал. Выглядел он ошарашенным. Наконец он мягко проговорил:

- Дитя моё, прими мой ответ с мужеством. Ответ мой таков: никто не ответит на твои вопросы. Сирен не изучали так глубоко, и никогда раньше не было нужды подбирать материалы, непроницаемые для призрачных частот. Полагаю, ты сам знаешь, что про разумных существ тьмы письменного наследия осталось немного. Даже если они существуют, у нас нет ничего, кроме общих описаний. Впрочем, постой. Могу предположить, что третий уровень подавляется мифрилом, ведь по легенде именно он украшал шлем Зигфрида Первого в битве с драконом, а крик дракона достигает минус двух... Но твой второй вариант кажется мне более разумным. К сожалению, подсказать тебе решение...я не могу.

Дейв, с замиранием ловивший каждое слово, тихонько ахнул. Епископ не смог ответить! В зале стали перешёптываться.

- Благодарю вас, - сказал Эйран, не скрывая разочарования. - Но мифрила почти не достать, да и гипотетический минус второй... Даже не знаю.

Он развернулся было, чтобы отойти от кафедры, но старец остановил его.

- Дитя моё, - проговорил епископ, - где ты получил эти шрамы?

Эйран горько улыбнулся:

- Я запечатал горного великана. И не жду, что вы мне поверите.

- Поверю, сын мой, если в деталях расскажешь, как это было.

И Дейв вновь услышал эту историю, но куда подробнее. Голос Эйрана окреп, а лицо даже разгладилось, когда он описывал свои злоключения с печатью, свои неудачные попытки, но вскоре он, похоже, заметил: слушатели с трудом понимают, что и почему произошло. Тогда он скомканно завершил свой рассказ и замолчал.

Дейв же заметил ещё кое-что: епископ глядел на Эйрана очень внимательно, то и дело кивая головой и шевеля губами. Он внутренне дрогнул, невероятная догадка поразила его: сейчас случится кое-то, чему иные паладины могут не стать свидетелями ни разу в жизни.

Епископ поднял руку:

- История, рассказанная здесь, сложна, однако полностью связна. Дух Истины звенит в каждом слове. Несмотря на это, ни вы, дети мои, ни я сам не смогли бы разрешить подобную боевую задачу. Этот человек вобрал в себя знания, которых нет ни у кого из нас, и готов идти дальше. Сын мой именем...

- Эйрен. Но...

- Сын мой Эйрен, - сказал епископ со вздохом и спустился с кафедры, снимая золотой венец. - Ты достоин звания епископа.

Воцарилась тишина. Лишь луч из круглого окна над алтарём, по-закатному медовый, играл еле заметными пылинками.

- Я пришёл искать не звания, отец мой, - тихо сказал Эйрен. - Я пришёл искать совета. Оказывается, некому мне его дать даже здесь.

Он сделал шаг вперёд, и паладины всех рангов расступились перед ним. Чистый белый и небесно-голубой склонился перед выцветшим синим и сероватым. Вот Эйрен шагнул за порог храма - и Дейв опомнился.

- Погоди, я с тобой! - крикнул он и заторопился следом. Его голос словно сорвал оцепенение с людей. Все снова соединились и принялись бурно обсуждать случившееся. Дейву пришлось проталкиваться через соратников на пути к выходу.

У дверей он оглянулся и вытянулся, ища глазами епископа. Тот так и стоял около кафедры. Матёрый воин и безупречный книжник, он выглядел сейчас почти беспомощным.

Дейв нагнал Эйрена у конюшен. Тот был уже в седле.

- Позволь мне ехать с тобой! - только и проговорил Дейв, задыхаясь от бега.

- Тебе нельзя, - покачал головой друг. - Прости, но ты просто не ориентируешься в таких материях. Не успеешь сообразить, что делать - и привет. Что хуже всего, ты не разберёшь моих мысленных сплетений. Даже если мы вдвоём достигнем нутра чудовища, ты не поймёшь ни зова моего, ни указания. И нет такого человека, который бы понял. В этом нет твоей вины. Просто так получилось.

Эйрен резко хлестнул коня по крупу и сорвался с места. Миг - и он уже уносился по дороге прочь.

Человек, с которым Дейв делил стол и комнату в кадетские годы, стал словно горная вершина. Блистательным - и очень, очень далёким.

Сзади деликатно кашлянули. Дейв не обернулся, только ощутил: это Айк явился взглянуть на удивительного паладина и услышал их разговор.

- Не хотел бы я быть... Ну, настолько первым, - заговорил Айк. - Лучше уж потихоньку оттачивать навыки своего ранга и не особо гоняться за Истиной. Ты как считаешь?

- Не знаю, - пробормотал Дейв, не отводя взгляда от тёмно-синей точки далеко впереди. - Не знаю.

Оригинальная публикация: https://author.today/reader/73993/586914

Джеймс Тайгерс. Призы для одиноких

Ресторан блистал разноцветными лампами. Я дожевывал салат и смотрел на танцпол. Там изрядно вспотевший тамада пел в один микрофон с директором нашего филиала песню группы Лесоповал. Вокруг них горланили танцующие коллеги. Новогодний корпоратив в этот раз было решено провести в начале декабря, потому что так дешевле. Обычно я старался покидать подобные мероприятия до того, как градус пьяной неадекватности начнет выходить за пределы нормы. Раньше по неопытности этот момент я не улавливал и поэтому лицезрел непотребства, которые в принципе видеть не хотел. На проигрыше песни я дожевал салат и встал из-за стола. В этот раз я почти не пил. Чтобы не участвовать в следующем конкурсе, а потом ретироваться, я отправился в туалет.

Опорожнившись, я решил умыться и включил кран. За дверью послышались приглушенные голоса, и в туалет зашли два сотрудника смежного отдела. Пристроившись у писсуара, один из вошедших сказал другому:

- Слыхал, какой бонус продажники себе хапнули?

- Да. Переманили жирного клиента у конкурентов.

- А знаешь, что там с конкурентами теперь?

- У них целый отдел сократили.

- Да там штат раздутый, как задница у Катюхи!

- Не, ну у нее нормальная задница, сам бы ее туда, хы, ну ты понял.

- Да ты бы и собаку...

Я выключил кран, и они заметили меня. Тот, что указал своему коллеге на его непритязательность, задал мне вопрос:

- Ромка, как тебе корпоратив?

- Нормально, - ответил я.

- Пошли с нами в кальянную после банкета? Девчонки будут, все дела...

- Я пас. Что-то перебрал наверно.

- А, ну ладно. Передумаешь - опрокинь музыку на цифры, нарисуем адресок.

- Хорошо, спасибо!

Выйдя из туалета, я зашел в гардероб, натянул пуховик и очутился на крыльце. Холодный воздух и вечерняя темнота напомнили о том, что зима уже началась. Я закурил.

- Бу! - услышал я женский голос сзади и ощутил легкий толчок в спину. Это была Катюха, о которой говорили те двое в туалете ресторана.

О Катюхе я знал немного. Мои утренние и вечерние перекуры иногда совпадали с ее входами в офис и, соответственно, выходами из офиса. Утром ее привозил Солярис с детским креслом на заднем диване. Это был ее муж, щуплый айтишник в бессменном свитере, тонких очках и с залысинами. Вечерами он заезжал за ней редко. После работы за ней чаще приезжал тонированный Ленд Крузер и его бритоголовый владелец. Иногда приезжал кудрявый байкер на ярком Кавасаки, которого она резво обхватывала руками, и они уезжали вдаль. Пару раз приезжал высокий черноволосый бородач на Мерседесе, поджидая ее с пышным букетом цветов на капоте.

Катюха была невысокой симпатичной брюнеткой с подтянутой фигурой. В ее глазах сверкали игривые огоньки, когда она посмотрела на меня и спросила:

- Угостишь сигареткой?

Я кивнул и протянул ей сигарету. Она неуклюже ее прикурила и хихикнула:

- Я такая пьяная. И одинокая.

Я молча посмотрел на нее и отвернулся.

Внезапно она ухватила меня за руку и прижала мою ладонь к своей шее.

- Я вся горю, - томно прошептала она.

- Да, ты вся горишь, - ответил я. - Надеюсь, ты найдешь себе партнера на эту ночь.

Игривые огоньки в ее глазах сменились стеклянной растерянностью. Я отдернул руку, выбросил в мусорку выкуренную сигарету и шагнул прочь.

- Дурак ты, Ромка! - крикнула в след Катюха и убежала в ресторан.

Я остался один на один с темно-синей ночью, обволакивающей этот холодный город, исполосанный молчаливыми панельками и коробками из стекла. Этой зимой почему-то почти не было снега. Как и прохожих, шагающих по обнаженному асфальту каменных улиц. От этого леденящая душу пустота безмолвной зимней ночи казалась еще более отчетливой. Будто бы зияющая пасть темной стороны воспоминаний, готовой сожрать и переварить оказавшиеся на ее пути эмоции и чувства.

Я шел по городу, не выбирая цели. Улицы вывели меня к парку, в центре которого был высушенный пруд.

Когда-то в нем была вода и плавали лебеди, а на зиму там заливали каток.

В одну из похожих зимних ночей мы с Дашей были тут, на льду этого пруда. Я отчетливо помнил приятный запах ее длинных светлых волос, торчавших из-под вязаной шапки. Мы лежали, держась за руки, и молча смотрели на звезды. Мы оба уже понимали, что не будем вместе и вряд ли еще когда встретимся. Но мы не говорили об этом. Не хотели. Наверно тогда я и встретил одиночество.

Я прилег на снег, укрывший тонким слоем высушенный пруд. Небо пестрило звездами, как и тогда.

Я не смог бы ей дать то, о чем она мечтала. Она говорила, что любит меня. Но чем дольше мы встречались, тем больше ее слова были похожи на утешение. Наши отношения стали притворством, а я был для нее болотом, поэтому однажды просто исчез из ее жизни. Может быть, она сразу нашла себе кого-то, но мне это уже не интересно.

А что мне вообще интересно? Работа в динамично развивающейся компании? Кальян с любителями задниц? Интрижки с коллегой-нимфоманкой? Бесцельные ночные прогулки?

Я со всей силы закричал. Мой протяжный крик перешел в завывание и эхом пробежался между сухими деревьями. Замолчав, я огляделся по сторонам. Я был один в этом парке в этой точке времени и пространства. Этот кусок вселенной принадлежал только мне, как и я ему. Я ощущал себя точкой в нулевой позиции своей системы координат. Очутился тут, чтобы попрощаться с одиночеством там же, где его и повстречал. Посреди огромного мегаполиса, которому я проиграл этот бессмысленный спор. Я получил утешительный приз - момент, в котором только мне одному принадлежит этот парк и высушенный пруд.

Я встал и огляделся, вдохнув носом свежий воздух, заигравший новыми оттенками. Надо бы уволиться и к новому году уехать из этого города. Давно не видел родню. Да и брат звал с фермой разобраться. Он хоть и любит поважничать, но всегда неплохо ко мне относился.

Я закурил. С неба посыпался снег. Довольный, я побрел прочь.