Письма плохого мальчика

Предисловие

Это просто возмутительно, дорогая моя одноклассница, что ты до сих пор называешь меня заучкой. Видеть во мне и по сей день примерного мальчика — это для меня как мужчины даже оскорбительно. Не потому что девушки любят плохих парней — люби ты кого хочешь, но совесть не даёт мне оставаться тем образцовым отпрыском, каким ты меня представляешь. Я просто должен, нет — обязан поведать тебе мои прегрешения, которые даже по происшествии стольких лет меня ужасают. Когда же ты ужаснешься вместе со мной, надеюсь, у тебя пропадут всякие иллюзии. Если я даже заучка, то с тёмным прошлым. Узри же правду, моя одноклассница, и не думай обо мне больше хорошо. Не надо.

Письмо 1. Как я чуть не зарубил топором родного отца

От этого воспоминания у меня самого кровь стынет в жилах. Причём помню я всё до мельчайших подробностей — так же отчётливо, как будто это случилось только вчера.

Вот отец берёт лестницу, которая приставлена к крыше, и спускается по ней в колодец. Тёмный и глубокий как Преисподняя. Колодец деревянный, он прохудился, и бабушка просит его починить. Воду из колодца я с утра вычерпал и теперь хожу не у дел. Поэтому я ставлю три берёзовых чурбана один на другой и начинаю метать в них топорик. Топорик у меня маленький как томагавк, а сам я как Чингачгук — Большой Змей. Но оставаться последним из могикан мне показалось несолидным, поэтому, желая повысить свой игровой уровень, я беру топор побольше. Конкретный колун, при виде которого чурбаны раскалываются сами и в диком страхе. Теперь я не знающий пощады викинг — яростный берсерк. Надувшись от злобы, я размахиваюсь и изо всей силы швыряю свой мощный боевой топор прямо промеж глаз тупому берёзовому чурбану. Но тот оказался вовсе не такой тупой, как я думал — стойко приняв удар, он ловко его отбивает. А дальше всё происходит как в замедленной съёмке. Топор описывает дугу, двигаясь при этом как неумолимая и беспощадная боеголовка, и пикирует прямиком в колодец. Раздается глухой звук, затем наступает тишина.

Я стоял ни жив ни мертв. Это была такая невыносимая по своему ужасу секунда, что её просто невозможно себе представить. Время вдруг застыло, а сам я словно окаменел, и только ветер шевелил мои седеющие в эту секунду волосы. Или это был не ветер.

«Что это ещё за!?» — услышал я спокойный голос отца, и у меня мигом отлегло от сердца. Точную фразу я повторить не могу, лишь помню, что для меня она прозвучала как благая весть, как глас воскресшего, который чудом избежал подземного царства Аида, чтобы вновь выйти к свету — живым и невредимым.

Не задев отца, топор срикошетил от стенки, а затем плюхнулся на дно колодца, булькнув в успевшей уже набежать лужице из ключевой воды. Этакий он сделал финт, что я — загорелый юнец побелел как снег, хорошо, что только лицом. Зато фильмы ужасов я теперь смотрю как весёлые мультики. Да я их вообще теперь не смотрю.

Судьба благоволила мне в этот раз, и день, который мог бы стать самым ужасным в моей жизни, стал одним из самых счастливых. Только хотелось бы, чтобы таких счастливых дней больше никогда не было.

Когда-то на этом месте действительно шли ожесточенные бои. Это я узнал и даже почувствовал, когда нам с братом дали распилить сухую сосну, что росла возле дома. Сосны вокруг неë стояли статные и зеленые, настоящие красавицы, только она была серая, поникшая и с обгорелым боком. Это выглядело даже странно. Чтоб сосна на дом не упала, ее и спилили. Нам с братом осталось только поделить ее на чурбаны. Для этого бабушка позаимствовала у соседа новую двуручную пилу. Почему сосна стояла будто мертвая, мы сразу поняли, как только взялись за дело. Вжик, вжик, вжик, хрясь!.. Сосна оказалась нашпигована пулями как арбуз семечками. Поначалу мы с братом еще как-то приноравливались, меняя незаконченный распил, — не хотелось портить пилу, а затем плюнули и пилили прямо по пулям. В итоге пила стерла свои зубы точно так, как те фашисты, которые перли сюда бравым маршем, пока не встретились с железным мужеством наших воинов. Сколько бутылок беленькой бабушка потом отдала соседу в компенсацию за в хлам убитую пилу, я даже не знаю.

Если, дорогая моя одноклассница, ты думаешь, что я так и не обагрил свои руки кровью, то зря. Когда отец уехал, а я и дальше остался проводить своё счастливое детство у бабушки в деревне, она дала мне в руки топор и послала убить курицу. То есть меня — маленького мальчика лет десяти она отправила совершить смертоубийство, причём так, будто это было самое обычное дело. Будто для меня это было так же просто, как слазить в подпол за огурцами. И почему я не отказался?

Помню, как мне безумно было жаль эту курицу. Но я сам был как слепой молот судьбы, который один раз уже промахнулся. Видимо, кто-то должен был умереть. Здесь и сейчас. «Извини, что этим кто-то оказалась ты», — сказать я и опустил топор. Бабушка осталась довольна.

Видишь, дорогая моя одноклассница, насколько рядом со мной бывает опасно находиться. Ты, конечно, возразишь, что в моем поступке нельзя найти злого умысла, тем не менее — вот тебе непреложный факт, что иногда я становлюсь очень опасным человеком. Впрочем, если не давать мне в руки топор, зубило, кусачки, ножи, швейные иглы и булавки, то всё может и обойтись. Вот именно поэтому я и провожу всё своё время за компьютером.

Понимаю, что с топором ты вряд ли имела дело, зато нож в своей жизни держала намного чаще, чем я, хотя он и был кухонным. Но если ты когда-нибудь пользовалась бензопилой, а вдруг, то ты реально круче меня, мне бензопилу просто не дали.

В следующем письме я поделюсь с тобой историей, которую не знала даже моя мама. Пусть мне будет стыдно, но я её всё равно тебе расскажу. Только соберусь с духом.

Письмо 2. Как я обворовал детский садик

Если по-твоему, дорогая моя одноклассница, я был похож на ботаника, то как тогда назвать современных детей, которые днюют и ночуют в своих смартфонах. Да по сравнению с ними я был настоящим хулиганом! Ну, хорошо, сорванцом. И такой я был не один, нас собралась целая шайка. Мы носили с собой ножи, чтобы играть, взрывали шифер за гаражами и подкладывали на рельсы здоровенные гвозди, чтобы поезд плющил их заместо кузнеца. А ещё мы всей шантрапой лазили абсолютно везде — по стройкам, подвалам, крышам и чердакам. Стройка для нас вообще была как Диснейлэнд. Мы болтались всюду словно бродячие коты. Не было в округе закоулка, куда бы ни ступала наша шустрая детская нога.

И вот как-то раз, когда мы соревновалось в мастерстве бросания ножа, ласково называя это игрой в ножички, к нам подбежал возбуждённый от волнения паренёк. Исследовав подвал детского садика, что стоял напротив, этот разведчик неожиданно выяснил, что через него можно легко попасть внутрь. Кто-то из взрослых крупно облажался. Не медля ни секунды, мы всей шарагой бросились туда.

Через подвал мы успешно просочились в садик, но что делать дальше, мы не знали. Игрушки нас не интересовали. Мы же были все солидные люди. Джентльмены удачи. И тогда мы направились в то место, куда нам без взрослых был путь заказан. В запретную комнату, запах которой не сулил нам ничего хорошего. В ту, что пугала уколами и Манту, которую под страхом чего-то ужасного запрещалось мочить. Мы ворвались в медпункт, который тоже почему-то забыли закрыть, и прошлись по нему как триумфаторы по захваченной крепости. А на прощание в качестве трофея захватили себе по градуснику.

Зачем? Чтобы проверить, что ртуть действительно похожа на жидкий свинец, который мы выплавляли из автомобильных аккумуляторов. А ещё, чтобы выяснить, так ли страшен черт, как его малюют. Родители стращали нас разбитым градусником, который, очевидно, в таком состоянии означал верную и мучительную смерть для всей семьи. Но на улице, которая была нашим вторым домом, нам было ничего не страшно.

Один градусник мы тут же расколотили. Ртуть разбежалась шустрыми шариками — они были как живые. Сейчас бы мы сказали, что это вылитый Терминатор-2 в жидком состоянии. Удовлетворив любопытство, остальные градусники разбивать мы не стали. И разошлись по домам, довольные новым приключением.

Иду я с этим градусником домой и думаю, что же с ним делать. Подарить его маме? Но как я объясню, откуда он у меня взялся? Не рассказывать же ей, как я с подельниками обворовал детский садик. Очевидно, не выплеснет она радостно руками, услышав это, и не скажет: «Теперь я знаю, что воспитала настоящего сына, который готов всё сделать для своей мамы. Рискуя разбить себе голову, он прополз по подвалу, чтобы стянуть этот градусник, а главное, не побоялся того, что его потом всю жизнь будет мучить совесть. Потому что он обворовал бедных детишек, к тому же больных, которым теперь даже температуру измерить нечем».

Вспомнил я и про доброго доктора Айболита, который лечил несчастных зверушек «и ставил и ставил им градусники». Достал я тогда этот градусник и выбросил. Но хоть я его тогда и выкинул, мне до сих пор кажется, что он по-прежнему лежит у меня в кармане.

Пишу, дорогая моя одноклассница, и уповаю на то, что ты как добрая душа и чисто по-женски сможешь меня оправдать, простить — ведь дело было по малолетству. Не забывай, что я и сам был ребенком. А ведь ты знаешь, сколько с детьми хлопот. Особенно с мальчиками. К тому же меня, похоже, уже съели угрызения совести.

Так-то оно, конечно, так... Если бы в следующий раз я не обнес сельскую школу.

Письмо 3. Пойманный с поличным

Нашу деревню омывали сразу две полноводные реки, не считая мелких речушек и лиманов. Чуть дальше большие реки сливались, словно желая обняться, и расходились вновь, чтобы через несколько километров неспешно впасть в большое, бескрайнее озеро. Где реки сходились, там раскинулись заливные луга, и туда каждое утро пастух гнал коров. Это была идиллическая картина, сущий рай, где только и можно было что купаться, загорать, ловить рыбу, собирать грибы и пить по утрам парное молоко. Здесь, отданный на всё лето бабушке, я был сыт, упитан и лоснится от загара. А ещё ловил рыбу с утра до вечера — с момента, когда над рекой ещё стелется нежный туман, до такой затаившейся темноты, в которой лодка угадывалась по плеску порхающего над водой весла. Да, здесь было слишком хорошо. Видимо поэтому меня и потянуло на это чёрное дело.

На краю деревни была сельская школа, а рядом с ней дубнячок. Я набрал в нем грибов и, проходя мимо школы, заметил, что у сарая рядом есть под крышей отверстие, куда я — малолетний пацан запросто могу забраться. «Что же хранится в том сарае?» — искрой пыхнула во мне запретная мысль и больше не могла угаснуть. И вот уже на закате дня я как медведь, алчущий сладкого мëда, лезу в заветное дупло. А спустя несколько минут выбираюсь обратно, спрятав за пазухой то, что счëл для себя наиболее ценным и дорогим. Но меня тут же хватают — пеленают прямо на месте преступления. Увы, я так увлёкся, что позабыл, где я. А был я в деревне, где всё как на ладони.

«Давай, показывай, чего ты там прячешь», — сурово обратился ко мне бдительный дядька с такими ручищами, будто он даже во сне не выпускает из них лопату или вилы. Пристыженный, я нехотя достал сокровище, которое пригрел у себя на пузе. Им оказался потрепанный учебник по истории Древнего мира для учащихся 5-х классов.

Мужик так удивился, что не задал мне больше никаких вопросов. Он в недоумении повертел учебник в руках, даже его потряс, ожидая, видимо, что из него повалятся спрятанные между страниц денежные купюры. Потом, почесав голову, отпустил меня восвояси. И даже вернул мне книжку. Не веря своему счастью, я тут же дал стрекача.

Ты, дорогая моя одноклассница, конечно, удивилась такому странному выбору. И наверняка уже возликовала — вот он сам себя и выдал. Признался, какой он на самом деле заядлый отличник. Да, здесь твоя правда. А теперь представь, как это ловить рыбу чуть ли не каждый день, три месяца. Всеми возможными способами. Кроме динамита, конечно. С тех пор я на всю жизнь потерял интерес к этому занятию. Всё в конце концов приедается. Но книги...

Что же было в том сарае? Там были сложены дрова — ведь это была сельская школа. А ещë валялись ветхие учебники, которые, очевидно, предназначались для растопки. Увидев такое богатство, я чуть не заплясал от радости. Но унести все книги я не мог — лаз был слишком узкий. Поэтому я взял самую на мой взгляд ценную, которая заворожила меня историями о египетских фараонах, Древней Греции и могущественном Риме.

Потом, когда я уже стал путешествовать и бродил по развалинам Древнего Карфагена, или гулял около римского Колизея, или любовался величием египетских пирамид, я всегда вспоминал тот учебник, который стал для меня ключом к этому удивительному, полному чудес миру. Но уже тогда, просто держа книгу в руках, я путешествовал по нему в своей фантазии.

А что видел тот дядя, который озадаченно вертел в руках столь вожделенную для меня книжицу? Тот, который застыл как неразумный циклоп, как цербер, бездумно охраняющий богатства, ценности которых даже не представляет? Он видел перед собой упитанного мальчика, вскормленного на бабушкиных пирожках, и даже не представлял себе, какой этот мальчик голодный. Не понимал, что ему, чтобы жить, нужно поглощать знания, много знаний. Что отдых у бабушки для него превратился в ссылку. И что он с нетерпением ждёт 1-го сентября, чтобы опять начать учиться.

Если б меня тогда не остановили, я бы обчистить всю школу, вынести бы оттуда все книги, которые смог. Чтобы их читать, читать, читать. И стал бы в конце пути либо закоренелым уголовником, либо Нобелевским лауреатом. Но честные и бдительные люди не дали мне этого сделать. Благодарен ли я им за это? Вовсе нет. Наоборот. Я ни в чем не раскаиваюсь. И, окажись я в том времени, то поступил бы точно так же. Потому что я хоть и малолетний ворюга, но бескорыстный и честный человек.

Теперь, дорогая моя одноклассница, ты наконец оценила, каким я уже в детстве стал рецидивистом, хоть и при смягчающих обстоятельствах. И если б не добрые дяди... Ох, уж мне эти добрые дяди! Вечно они совали нос в мои дела и палки в колеса. И всё бы ничего. Но когда мне повстречался реально добрый дядя, я его обманул и обчистил. А виной всему были шальные деньги. Но об этом я поведую тебе в следующем письме.

Письмо 4. Шальные деньги

Хорошо, пусть я даже был примерным мальчиком, только для меня самого остается загадкой, почему всякие добрые дяди, вместо того чтобы хвалить и гладить меня по головке, всегда отчаянно за мной гнались. Я вообще не понимаю, что им от меня было нужно.

Однажды я набрëл на небольшой котлован с водой. Рядом с ним лежали аккуратно сложенные белые кирпичи, такие красивые, будто вылепленные из снега. Я присел рядом. Потом в задумчивости взял один кирпич и кинул его в воду. Раздался приятный «бульк», а разбегающиеся по воде круги, в которых я разглядел волны времени, разбудили моё воображение. Я взял второй кирпич, третий. Пока волны разбегались, отражались и сталкивались, во мне рождался то ли Спиноза, то ли Ньютон. Но родиться, увы, не успел. Потому что пришлось дать деру, спасаясь от коренастого дядьки, который похоже собирался кинуть в котлован меня самого. А ведь этот дядя был даже не сторож, он просто проходил мимо.

В другой раз добрый дядя бежал, чтобы снять меня со строительного крана. Его кто-то об этом просил? Хорошо, что я успел спуститься раньше. А там из кабинки такой прекрасный вид. Ты такой даже с Эйфелевой башни не увидишь.

Зато тот дядя, про которого пойдёт речь, за мной никогда не гонялся. Он был другом нашей семьи и реально добрым, что настораживало меня ещё больше.

Как-то раз, решив, очевидно, завоевать моё расположение, он подошёл ко мне и добродушно спросил: «Привет, малыш! А что бы ты хотел получить в подарок?» С чего это мне вдруг подарок? — не понял я и, не моргнув глазом, ответил: «Волгу». После чего попросил у дяди денег, чтобы купить эту самую дорогую и престижную по тем временам машину. Что удивительно, но деньги дядя мне дал, пообещав непременно оценить мою покупку при следующем визите.

Для меня это, конечно, был баснословный подарок. На следующее день я сломя голову побежал за «Волгой». Продавалась она в магазине «Подарки и сувениры» и была, разумеется, в сорок раз меньше обычной. Я всë-таки был маленький ребёнок. Но та стильная модель неброского бежевого цвета, которую я однажды увидел на полке, запала в моё детское сердце. Однако, когда я влетел в магазин, держа деньги наизготовку, машинки там уже не было. Разобрали. Полный разочарований и грусти я поплелся к выходу. Потом взглянул на деньги в своих руках. Но нет! Дядя их обратно не получит.

Во мне — маленьком мальчике вдруг родился чиновник, которому, если уж дали денег, то он должен непременно их потратить. Но на что? Прогулять в кино, проесть на мороженом? Нет, не получится. Нужно документальное подтверждение — ведь дядя обещал покупку проверить.

Тогда я встал у прилавка и стал показывать продавцу то на одну, то на другую вещь. Из всей набранной дребедени самой примечательной была деревянная обезьяна, которая, если снять с неё голову, превращалась в бутылочную открывашку.

Дядя, как и обещал, при следующем визите попросил меня похвастать своей покупкой — новым шикарным авто. Мямля что-то про непростую ситуацию, в которой я очутился, я нехотя вывалил на столик все свои «подарки». Когда же я показал, как у обезьяны можно снять голову, дядя как-то странно на меня посмотрел, почесал за ухом, но ни одного слова так и не проронил. А что он мог сказать? Распил бюджета состоялся. Мне тоже добавить было нечего.

С тех пор дядя ко мне с предложением о подарках больше не подходил, а я так и не стал чиновником. Поэтому слова «взятка» и «бюджет» в моём представлении — это до сих пор та самая обезьянка, единственная, судя по еë забавной гримасе, кто остался доволен в этой ситуации.

Да, дорогая моя одноклассница, деньги портят человека. Можно и оступиться. Но все мы, конечно, видим себя в будущем богатыми и успешными, и никто не представляет себя бомжом. А ведь судьба бывает такой непредсказуемой. Но об этом я расскажу в следующий раз.

Письмо 5. Не жди меня, мама, хорошего сына

Сапоги были оранжевые с глянцем. Они блестели на солнце так, что казалось, будто вокруг пляшут солнечные зайчики. Такие же сапоги, только красные, найдутся разве что у добра молодца в русских сказках. Мама была очень довольна покупкой. Я тоже. Ведь в них я мог, не сворачивая, форсировать любые лужи. Я был защищён как водолаз, тем более что глубоко погружаться и не собирался. С гордостью я надел новые сапоги и пошёл гулять.

Сначала я просто красовался, вышагивая по улице, затем судьба, как обычно, занесла меня на стройку. Там я обнаружил яму, метра три в диаметре, наполненную какой-то чёрной смолой. Она выглядела как маленькое чёрное озеро. Я потрогал смолу ногой, смола мягко спружинила. Какая интересная — то ли вязкая, то ли твёрдая. Я сразу представил себя астронавтом, который прилетел на далёкую планету, где черные болота в лучах багрового солнца блестели посреди унылых серых развалин. Очевидно, здесь произошла экологическая катастрофа или даже ядерная война. И никого не осталось в живых.

Нужно спасти выживших! Я смело перебежал через озеро. Оно меня выдержало. Я прошёлся по нему не спеша. Потом я вообще встал на его середину и стал покачиваться, провожая глазами лучи уходящего солнца. Когда же я опустил взгляд, оказалось, что спасать нужно меня самого. Сапоги провалились в смолу по самый край, а я этого даже не заметил. Они так крепко увязли, что вызволить мою красоту из смоляного плена не было уже никакой возможности.

Я огляделся вокруг. Где же вы, добрые дяди, когда вы так нужны? Нету. Да и что вы сделаете. Мне оставалось только одно — спасаться бегством, пока чёрная пучина не затянула меня целиком.

Легко как воробушек я перебежал в носках через смоляную лужу и обернулся назад. Сапоги больше не блестели. Их вообще не было видно. От них остались только две пустые чёрные глазницы. Они обречённо смотрели мне вслед, а вокруг быстро сгущались сумерки и пахло бедой. Сердце моё сжалось, но ничего поделать я не мог. Хуже того — мне предстояло теперь вернуться домой, к маме. В носках.

И я пошёл, чуть не плача. А в голове у меня крутилась мелодия из комедийного фильма: «Не жди меня, мама, хорошего сына. Твой сын не такой, как был вчера. Меня засосала болотная трясина. И жизнь моя — вечная игра».

Я брëл по улице как какой-то босяк, но ведь я действительно шёл босяком. И ругал себя, называя последним тупицей.

«Сынок, а почему ты в носках? Где твои сапоги?..» Оставим эту тяжелую сцену, опустим занавес. Достаточно того, что эти сапоги до сих пор смотрят на меня из прошлого с укоризной.

Теперь на том месте лежит асфальтовая дорожка. По ней идут пешеходы, едут велосипедисты. И никому невдомёк, что здесь лежат сапоги из моего детства. Из детства шалопутного ребёнка, который совсем не хотел огорчать свою маму.

Уверен, дорогая моя одноклассница, что у тебя было меньше поводов огорчать своих родителей. Ведь девочки всегда такие примерные. Я же, утопив сапоги в черной смоле, твердо решил делать в жизни только хорошее, видеть только хорошее и рассказывать только о хорошем. Я стал издавать семейную газету.

Письмо 6. Как я издавал семейную газету

Время было советское, газеты тоже. Они трубили о наших успехах, поэтому я со своим желанием рассказывать только лучшее был, как говорится, полностью созвучен эпохе. Но я хотел вписаться в неё ещё больше. Я знал, что легендарную ленинскую «Искру» подпольщики специально делали на очень тонкой бумаге, чтобы тайно её распространять. Поэтому для своей газеты я выбрал бумагу папиросную. Понятия не имею, откуда она у нас взялась. К сожалению, ни одного экземпляра моей газеты не сохранилось. Видимо, её вместе с другими газетами сдали как макулатуру в обмен на более ценные книжки: «Граф Монте-Кристо» или «Унесённые ветром». Но можно точно сказать, что она была оформлена по всем правилам газетной верстки. А значит, отличить её от других газет было практически невозможно, иначе как бы она попала в такую солидную компанию. Всё в ней было чин-чинарем: указан тираж, серийность (раз в неделю), дата выпуска, а сама она была нарисована печатными буквами. Там был даже кроссворд. И рисунки, которые помогал мне делать папа, либо я, пользуясь прозрачностью папиросной бумаги, срисовывал их из книжек.

В бесчисленной обойме газет и журналов, которые в нашей самой читающей стране выписывали мои родители («Вокруг света», «Наука и жизнь», «Человек и закон», «Техника молодежи», «Работница», «Роман-газета» и прочее) моя газета с достоинством заняла свое место.

Что было в той газете? Она правдиво, громогласно и с воодушевлением рапортовала о достижениях нашей семьи — ячейке социалистического общества. О росте культурного досуга после посещения каруселей в парке, о досрочно убранном урожае у бабушки, о закромах, заполненных в рекордный срок и в результате героических усилий. Я даже додумался до вручения медалей за доблестный и самоотверженный труд. Но отец, улыбнувшись, мягко отклонил эту идею. В брежневские времена она смахивала на анекдот. Собственно, Брежнев и закрыл мою газету. Хотя про неё, конечно, ничего не знал. Он просто приказал долго жить. После чего все газеты напечатали некролог, даже «Пионерская правда». А чем моя газета была хуже? Напечатал печальное извещение ЦК КПСС и я. Вставил туда портрет Брежнева и обвёл его чёрной рамкой. Получилось неплохо. Это был специальный внеочередной выпуск. Вот только он оказался настолько грустным, что поверг меня в страшное уныние. «Ну какая может быть хорошая жизнь без нашего дорогого Леонида Ильича?» — шепнуло мне детское предчувствие. Так оно и вышло. И газетных выпусков я больше не оформлял.

Потом детство закончилось, страна развалилась, а моя семейная газета так и осталась тем прекрасным воспоминанием, когда я искренне верил, что всё будет хорошо.

Казалось бы, дорогая моя одноклассница, ничего плохого, выпуская газету, я не делал и ни о чем плохом даже не помышлял. Но разве это было хорошо? Получается, я приукрашивал действительность, скрывал недостатки, а значит был лицемером.

В то самое время, прихватив фанерный чемодан, страну покидал Довлатов, а вдрызг пьяный Веничка Ерофеев ехал в заветные Петушки. Зато сейчас собственными разоблачениями я с лихвой наверстал упущенное.

Эпилог

Видишь, дорогая моя одноклассница, сколько я набрал прегрешений. Получается, что тот, кого ты считала пай-мальчиком, имел в детстве все предпосылки, чтобы стать убийцей, вором-рецидивистом, продажным чиновником, бомжом, мошенником и лицемером. И, возможно, лишь в силу каких-то чудесных обстоятельств им не стал. Единственное, что я в себе так и не смог изжить — это желание приукрасить. Но совсем чуть-чуть, вот почему я до сих пор совсем не идеальный.

Настоящая правда, конечно, не в этом. А в том, что мне дорого то время, в котором мы жили, где нам было интересно безо всякого интернета. В том, что ты мне дорога — и тогда, и сейчас. Дорого то, что мы продолжаем общаться. Сквозь все времена. А ещё я уверен, что, каким бы плохим мальчиком я ни оказался, даже не в шутку, для тебя я всё равно останусь тем самым заумным заучкой. Только мне, на самом деле, ничего другого и не надо. Это всё, драгоценная моя одноклассница, что я хотел тебе напоследок сказать.