Письма

Глава 1

С некоторых пор Ивану Нефёдоровичу начали приходить письма. Нет, в этом, конечно, ничего странного вроде бы и нет – со всяким случиться может. Но соль-то в том, что Ивану Нефёдоровичу начали приходить не его письма. В смысле, не ему. То есть ему, но не ему адресованные.

***

Спустя какой-то промежуток времени Иван Нефёдорович начал отвечать на письма. Понятно, все так делают или хотя бы стараются. Дело в другом – Иван Нефёдорович отвечал на не свои письма. На чужие, то есть. Которые не ему.

***

Как-то вдруг, совершенно неожиданно для себя Иван Нефёдорович перестал получать письма. Да, со многими бывает – забыли, разлюбили, бросили. Но суть в том, что Иван Нефёдорович перестал получать чужие письма. Которые не свои. Которые не себе. А! Да что там объяснять!..

***

По прошествии некоторого времени Иван Нефёдорович взял на себя труд писать письма. А кто не писал, спросите вы? Я мог бы назвать несколько имён, но они вам ничего не скажут, да и не в том дело. Иван Нефёдорович начал писать письма просто так. Не для кого-то – для души. И посылал во все стороны света, какие у того есть. Работай почтамт ночью, и по темноте бы посылал. Просто так – для души. От всего сердца…

***

Иван Нефёдорович, забыв о годах, радовался как ребёнок – на его письма наконец-то начали приходить ответы. Ни от кого – просто так, от души. И на сердце тепло становится, когда протрёшь взглядом испещрённые незнакомым почерком странички…

***

Фроловна давно подозревала своего соседа. Часто сам не знала в чём, но чуяла – есть что-то в старом тихоне подозрительное. Когда же почтальоны стали всё чаще останавливаться у соседского ящика, раз за разом бросая в ненасытную щель прямоугольники конвертов, поняла окончательно – подозревала не зря.

Тревожные метания соседа, когда писем не было, Фроловну поначалу обрадовали, но и вселили понятные опасения – мало ли на что способен подобный тип? И вроде ничего такого не творил, но ведь наверняка – готовил, замышлял…

А уже когда Иван Нефёдорович стал завсегдатаем почтамта, стало ясно – неспроста это. Наверняка, шпион или ещё какой скрытый враг.

- Диверсант! – подсказала нужное слово понятливая Матвеевна, искренне разделяя подозрения Фроловны.

Бдительные старухи начали тревожить инстанции. Поначалу анонимно, по с малых ногтей известным телефонам: "02", "03" и, на всякий случай "36-57-28" – зловещее сочетание цифр было начертано неровным почерком неведомого благодетеля на корпусе с перестроечных времён не работающего телефона-автомата в разбитой будке за углом и снабжено пояснительной надписью: "На всякий случай".

Когда это не помогло – принялись слать сигналы в органы путём письменных заявлений и непосредственного обращения.

- Разберёмся, - неизменно корректно уведомлял их во всех формах (как то: письменной, устной и ещё как-то…) участковый. Попытки наладить общение с прочими представителями органов оканчивались разъяснительными беседами всё с тем же участковым Сан Санычем и привычным обещанием разобраться. Куда бы ни обращались бдительные гражданки, проявляя непонятно излишнюю социальную активность – в милицию, в прокуратуру, в суд, в администрацию города, губернатору области, президенту, - отвечал им неизменно Сан Саныч. В разных формах. Просто мистика какая-то!

- Заговор, - осторожным шёпотом предположила Матвеевна.

Фроловне оставалось лишь согласиться.

Старые подруги даже решили однажды с этим вопросом сходить в церковь – но, встретив по дороге всё того же участкового, спешно ретировались, бормоча каждая себе под нос на ходу придуманные соответствующие случаю молитвы.

А потом почтовый ящик соседа снова завалило невозможным количеством корреспонденции, и стало ясно – надо принимать меры. В смысле, собственными силами.

***

Будучи уже три года как майором милиции и не имея уже никаких перспектив служебного роста кроме увольнения, старший участковый инспектор Хоробов Александр Александрович, не особенно напрягаясь, приближался к заветному пенсионному возрасту. Всё жульё на своём участке знал в лицо и по фамилиям, раскрываемость держал на солидных семидесяти трёх процентах, с бытовыми разбирался быстро и умело, знал, кого послать, кого – поругать, кому двинуть тихонько, у начальства был на хорошем счету, на жизнь не жаловался. Пил в меру, курить бросал регулярно, изредка бегал трусцой, жену больше уважал, чем любил, сына-оболтуса – наоборот. Короче, всё как у всех. К тому же скоро пенсия, так что жизнь, можно сказать, только начинается.

И тут начались "сигналы". Две старые клюшки засыпали своими бредовыми заявлениями все инстанции, а отвечать за всех приходилось не кому-то – майору Хоробову. В силу должностных обязанностей.

В мягкой форме, всё чаще – письменной, Сан Саныч Матвеевну и Фроловну, что называется, раз за разом "посылал". Но ведь и ангельскому терпению есть предел! А в силу профессиональной принадлежности причислить себя к ангелам Сан Саныч скромно не решался.

И решил таки разобраться.

***

- А отчего у тебя отчество такое странное, Нефёдорович? – разливая по второй, поинтересовался Сан Саныч у соседа. Надо сказать, сам почтенный представитель органов исполнительной власти жил двумя этажами выше Ивана Нефёдоровича, одним – Фроловны, а квартира Матвеевны была от его собственной отделена капитальной стеной, но находилась в соседнем подъезде.

- Отца так звали, - резонно отвечал сосед. – Нефёдор.

Выпили. Закусили.

- А почему Нефёдор? – решил докопаться до истины Хоробов.

- Дед больно имя Фёдор не любил. Грешил на бабку, и уверен был, что соперника именно Фёдором кличут. А потому сына так звать наотрез отказался. А бабка упрямая была, вся в меня… То есть наоборот. Как угодно, говорит, только не Фёдор?! Пусть и будет Нефёдором! Так и стал.

- А дед-то – прав был?

- В чём?

- Ну, что грешил на бабку?

- Кто ж теперь разберёт? – пожал плечами Нефёдорович.

Потом Хоробов рассказал соседу о "сигналах". Поделился, что и самого стало удивлять количество корреспонденции получаемой-отправляемой уважаемым со всех сторон соседом.

- Вот ты всё пишешь письма, получаешь, Нефёдорович. А люди, в силу привитой суровыми прежними временами гражданской бдительности, тревожатся, и покой правоохранительных органов нарушают. Объяснись.

Сосед улыбнулся доброжелательному майору, встал из-за стола и принёс пачку писем.

- Вот, прочти на досуге.

- Это которые из них? – пряча "вещдоки" в тёртую временем папку, осведомился Сан Саныч.

- В смысле? – не понял собеседник-собутыльник.

- Ну, твои или тебе?

- А какая разница? – снова пожал плечами Нефёдорович и повторил: - Кто ж теперь разберёт?

***

До последнего Хоробов подозревал врученные ему (или - изъятые им?) конверты в том, что содержат они банальные "письма счастья": "Пирипишите эта письмо двадцать раз и будет вам щасье. А кто не перепишит, тому будит горе…"

До последнего подозревал – пока читать не начал.

Почерк почти везде был разный, за исключением нескольких листков, в написании которых Сан Саныч заподозрил (что ж за слово такое липучее?) самого Нефёдоровича. Впрочем, эту версию со временем пришлось отсечь, как неперспективную, да и попросту нелогичную – зачем соседу хранить собственные неотправленные письма? Разве что вернулись с отметкой "адресат выбыл", но тогда тем более смысла нет.

В письмах не было имён – совсем. Даже обращения – безличны и неизменно на Вы. Не было в посланиях и дат. Да и смысла особого в содержании не было. Так, мелькнёт иногда что-то, но скорее всего случайно. Письма были не о чём. Письма были не от кого. Письма были кому угодно. В данном случае – Ивану Нефёдоровичу. А может быть и Александру Александровичу Хоробову – может же такое быть? Раз уж получены, раз уж прочитаны…

"Ну, твои или тебе?" – вспомнил собственный логически неверно поставленный вопрос. И ответ Ивана Нефёдоровича: "А какая разница?" – в данном случае был вполне понятен и выверен.

- Ничего ты не выверял, сосед, - подводя итог, сам себе сказал Сан Саныч. – Ты это от души… От всего сердца.

И вдруг почувствовал, как у самого на душе стало чище, светлее, ярче.

***

Выйдя на пенсию, Сан Саныч начал писать письма. Сначала у него не получалось так же как в тех письмах, а потому он писал обычные - о погоде и делах – родным, знакомым, бывшим одноклассникам и сослуживцам, - вызывая когда - недоумение, где - удивление, иногда – радость… И чем дальше, тем чаще – радость.

Потом он научился писать просто так. Кому-то. Куда-то. Всем. Всюду.

И нисколько не удивился, когда начал получать такие же письма. Без адресов и имён, без дат и смысла.

В них была просто радость – и никакого смысла.

***

- Шпионы, - резюмировала Фроловна, изучив похищенный из соседского ящика конверт всеми доступными способами и даже попробовав на зуб для верности. Верности не прибавилось, а зуб впервые за последние три года перестал ныть.

Матвеевна рассеянно кивнула, чему-то улыбаясь. В прорези своего почтового ящика она заметила бледный прямоугольник конверта.

"И кто это вспомнил старую вешалку на закате её дней?" – по-юному поэтически радовалась она, дождавшись, пока мрачная Фроловна уковыляет с добычей к себе в подъезд, и доставая, наконец, вожделенное письмо. Почему-то вспомнился выпускной бал, и тот танец с тем самым парнем…

Матвеевне хотелось танцевать – и музыка лилась с развернутого листа. Та самая музыка из её молодости.

И – та самая радость.