Писарь

Зачем?

- Почему ты постоянно лезешь туда, куда тебя не просят?! - Говорила я, как можно тише. – Ваня, хватит! Ты же знаешь, чем это все закончится.

- Знаю, поэтому и убегаю каждую неделю. Ань, пойми, я должен, - ответил Ваня.

Мы уже давно были в детском доме. Сколько себя помню, меня окружали такие же дети, как мы, и злые взрослые. Ваня был старше меня на два года и в следующем году должен был выпуститься.

- Потерпи немного, пожалуйста. Тебе же немного осталось здесь. Еще немного и ты уйдешь отсюда. Потерпи, - пыталась убедить его я. – Пожалуйста, Вань.

На моих глазах проступили слезы.

- Ну-ну, успокойся. Не нужно, - Он улыбнулся, достал платок и аккуратно вытер мне слезы. Его улыбка внушала уверенность, которой так сильно не хватало.

Мы сидели на спортплощадке и смотрели друг другу в глаза. Нам всегда это помогало, когда мы были в отчаянии. Каждую неделю Ваня убегал из детдома. Убегал, но никогда не говорил куда. Видимо, он боялся, что я могу кому-нибудь рассказать. Глупо, конечно. Я любила его. Он был единственным человеком, которому можно было довериться здесь.

- Слушай, Вань, будь, пожалуйста, аккуратнее. Я боюсь.

- А чего бояться то?

- Потерять тебя боюсь, дурак, - сказала я, встала со скамейки и быстрыми шагами направилась в детдом к себе в комнату. Ваня же остался сидеть на скамейке и молча смотреть мне вслед.

Глаза были на мокром месте. Я молча вошла к себе в комнату, которую делила вместе с тремя подругами, которых, как и меня, отдали сюда не самые лучшие родители. Ни Леры, ни Вики не было. Даже Ксюша, которая выходит из комнаты только на занятия, куда-то вышла. Я, словно мешок цемента, упала в кровать, укуталась с головой в одеяло и сама не заметила, как уснула.

Был выходной, можно было делать все что угодно, поэтому весь день я проспала и встала только утром, которое выдалось необычайно пасмурным. Сегодня должен был сбежать Ваня. Опять. Каждый его побег, словно колесо. Колесо прокручивается, чтобы вернуться в исходное положение. Каждый раз мне было страшно за него. Впрочем… Больше я боялась за себя. Мне было страшно оставаться здесь одной. Да, у меня были подруги, но только с ним мне было спокойно.

Я села на кровати и оглянулась. Ксюша уже сидела за столом и что-то писала. Наверняка это было задание с занятий, ведь единственным ее упоением была работа. В нашем случае домашняя. Если ее можно так назвать, конечно же.

-Проснулась уже? – Сказала Ксюша и посмотрела на меня. – Ты проспала весь день. Что-то случилось?

- Нет.… Да, - призналась я

- Что-то с Ваней? – Ксюша отложила учебник и развернулась ко мне. Она выглядела не так, как представляют себе детей, которые зубрят все, что им дают учителя. Короткая стрижка и челка, спадающая на лицо, вызывающий макияж, который она скрывала ото всех, кроме нас, и вызывающий характер. Мне было с ней легко. Она умела слышать и слушать. Мы часто с ней сидели по ночам, болтали о жизни и смотрели в ночное небо, так щедро осыпанное яркими звездами.

- Я боюсь, что он бросит меня здесь, когда выпустится, - честно сказала я. Слезы сами собой проступили у меня на глазах.

- Ань, он тебя не бросит. Любой другой – да, но он – нет. Ты сама это прекрасно понимаешь.

На втором этаже кровати Ксюши заворочалась Лера. Продрав глаза ото сна, она непонимающе посмотрела на нас:

- Вы чего? – Спросила Лера. Спутанные длинные волосы свисали с ее плеч, падая на простынь.

- Да так. О своем. Ложись спать, - ответила Ксюша.

Лера, последний раз посмотрев на нас, повернулась к стене и практически сразу заснула, а Ксюша подсела ко мне.

- Он тебя не бросит. По нему видно, как сильно он тебя любит. Люби его также и все у вас будет в порядке, - она посмотрела на меня, улыбнулась и протянула платок.

- Спасибо, - ответила я, - но мне нужно уйти. Сегодня я его не смогу увидеть.

Ксюша молча, проводила меня взглядом. Сегодня Ваня должен в очередной раз сбежать. Я вышла из комнаты и отправилась к южному крылу, куда девочкам было строго запрещено входить. Впрочем, как и мальчикам запрещалось посещать северное. По дороге мне встречались воспитатели, но видя, как я смиренно склоняла голову в поклоне, они быстро теряли ко мне интерес. Главное было следовать правилам, чтобы не быть наказанной и со временем я научилась делать это мастерски.

Ваня уже был возле главного входа. Он сидел на ступеньках возле двери и смотрел в горизонт, не замечая ничего вокруг. Я слегка покашляла, чтобы привлечь внимание, но Ваня этого не заметил.

- Вань? – От моего голоса он вздрогнул.

- Иисусе Господи, напугала. Чего сзади подкрадываешься?

-Я не виновата, что ты ничего не замечаешь. Что-то случилось? – Я подсела ближе, Ваня лишь посмотрел на меня. В его взгляде читалась печаль.

- Да так. Задумался.

- Мы просидели на ступеньках около часа. Просто сидели и смотрели в пустоту. Я пыталась завести разговор хоть на какую-нибудь тему, но Ваня находился, словно, не в этом мире. Из-за туч на миг выглянуло солнце, но в тот же миг скрылось обратно.

- Мне пора. - Сказал Ваня и встал. – Я вернусь. Обещаю.

Он ушел, а я так и осталась сидеть на ступеньках и смотреть на серое небо. Одиночество свинцовым одеялом укрывало меня, когда он уходил. Вскоре ко мне подошла Вика. Она была одета, как и всегда: платье в горошек, черные туфельки и короткие белые носки. Собой она являла пример какой-нибудь ирландской деревушки. Густые рыжие волосы, убранные в толстую косу, зеленые глаза и веснушчатое лицо, буквально излучающее солнечный свет. Вика была самой доброй в нашей комнате и в тоже время самой несчастной. Она оказалась в детдоме уже в сознательном возрасте и помнила своих родителей, помнила ту жизнь, в которой была. Только она могла в полной мере сравнить жизнь в детском доме и в нормальном, но при этом никогда не говорила об этом.

- Чего сидишь тут? Пойдем в комнату, там уже и Лера проснулась. Посидим, поиграем во что-нибудь.

И птица теряет свои крылья

Вечер. Солнце медленно склонялось к горизонту, а я сидел на крыше и записывал редкие, несвязанные друг с другом, строчки, объединяя их в некий сюжет. Там, внизу, люди, размером с маленьких муравьев, тщетно спешат куда-то. Кто-то к жене, кто-то от жены, кто-то к дочери, а кто-то к матери. У всех свои заботы и никому нет дела до ближнего.

Вдруг порыв ветра вырвал у меня из рук огрызок бумаги, и он плавно с грацией бабочки устремился вниз на грязную землю. Там внизу его даже не заметят. Растопчут, сомнут, даже не посмотрев на него. В этом мире давно потеряла ценность культура. Все без исключения смотрят одного и того же человека, который, кажется, сам устал быть шутом и скоморохом. Люди потеряли вкус творчества тогда, когда оно стало доступным. Какой смысл в твоих стихах, когда каждый может подобрать рифму просто зайдя на сайт? Какой смысл в твоих картинах, когда квадрат, начерченный линейкой, собирает больше зрителей, чем твой зимний лес? Искусство обесценилось.

Я вздохнул. Тяжелые мысли уже давно терзали меня. Когда ты живешь в детском доме, трудно что-то скрыть от особо любопытных. Твой шкафчик перестает быть твоим тогда, когда в нем однажды обнаружат что-то интересное. Неважно что: журнал, газету, книгу, стихи. Внимание сверстников – это еще не самое худшее, если вдуматься. Страшнее, когда взрослый, лишенный дара творить и созерцать, видит, что ты делаешь. Некоторые из зависти губят таланты молодого поколения. «Не могу я, значит, не может и он» - вот их основной аргумент. Но, это не работало в нашем приюте. Воспитатели делали это лишь из удовольствия, а многие детдомовцы сдавали своих друзей, лишь бы самим избежать наказания в будущем.

Через пару часов в детском доме заметят, что меня нет. Я бы мог скрываться и на этой крыше, и где бы то ни было еще, но Анна…. Девушка не хочет бежать, потому что слепо верит, что ее найдут и заберут родители. Или примет в семью кто-то чужой. Я вижу, как она страдает, но не могу ничего сделать. Аня слишком наивна. Ей нельзя оставаться в этой обители насилия, куда родители отправляют своих детей, чтобы избавиться от них. Я единственный, кто может уберечь этот огонек свечи, и я сделаю все, чтобы он не погас. Звучит все, конечно, чрезмерно сентиментально.

Солнце окончательно скрылось за линией горизонта. Еще один закат, встреченный в одиночестве. Еще один день, прожитый в страхе.

Крыша была пуста. Впрочем, как и всегда. Я встал, собрал свои рукописи в один моток и пошел к лестнице. В детском доме меня будут избивать и, скорее всего, отберут мои стихи. Если, конечно же, найдут их. Я давно уже пишу и нашел подходящее место для хранения. Бумага для меня вещь редкая, поэтому к каждому кусочку нужно относиться трепетно. Это касается и хранения. Я долго искал подходящее место. Оно должно было быть сухим и скрытым от чьих-либо глаз. Небольшое углубление в стене у лестницы на крыше подходило идеально. Я просто прикрывал ее кирпичами, чтобы не было видно. Крышу редко посещают, так что особых проблем не возникало. Просто некому было найти мои рукописи. Труднее было подняться и спуститься на эту самую крышу, ведь это был жилой десятиэтажный дом. Всякий раз мне приходилось подниматься по лестнице так, чтобы меня не увидели. Иногда получалось, иногда нет. Меня часто выгоняли, но я всякий раз возвращался. Даже замок, который висел на крышке чердака, не останавливал мои похождения. Очень скоро я научился его открывать заколкой, которую мне подарила Аня. От одной мысли о ней мое сердце вздрагивало. Я был готов утонуть в ее длинных мягких белых волосах, в ее карих глазах. Мне было приятно слушать то, что она говорила, было приятно лицезреть ее тонкие линии губ, маленький нос и темные брови, которые, несмотря на другой цвет, практически не выделялись.

На улице начинался дождь. Я, что есть мочи, побежал к забору детского дома. Еще был шанс, что мое отсутствие останется незамеченным. Терпеть побои было унизительно. Особенно, если где-то рядом скрывалась Аня. Она всегда жалела меня, пыталась облегчить боль, но мне было стыдно перед ней. Стыдно за то, как меня втаптывают в грязь и смешивают с помоями.

Через полчаса я уже полз под забором на территорию детского дома. Пробежав через небольшой стадион, скрылся в душевой. Нужно было отмыться, чтобы никто не заметил грязи.

Сбросив одежду, я принялся отмывать лицо, руки. Стараясь быть как можно тише, полоскал куртку и штаны. Вдруг сзади, со стороны двери, раздался голос:

- Ваня? Это ты?

- Это была Аня.

- Ты чего здесь делаешь? Дождь идет, простыть захотела? – Сказал я, натягивая брюки.

- Я волновалась. Тебя уже все ищут.

Я вздохнул. Побоев было не избежать.

- Вань, может, хватит? Ну не стоит оно того. - Сказала девушка, подойдя чуть ближе. – Они же искалечат тебя. Искалечат, а потом убьют.

- Искалечат. Убьют. Но я от идеи не отвернусь, - сказал я и надел куртку. – Тебе не следует ходить за мной. Боюсь, что они и за тебя возьмутся.

- Вань….

- Что?

- Мне страшно.

- Хватит. Все будет нормально. Били уже и ничего, жив остался.

- Я не об этом. Вдруг ты уйдешь и не вернешься.

- Не смей такое говорить. Слышишь? Не смей.

Я вышел на улицу. Дождь уже заканчивался. Зато начинались мои мучения. Избежать избиения было невозможно. Любые попытки остаться невредимым приводили к еще большим побоям.

Медленно, как на казнь, я шел к спортзалу, где обычно «отчитывали» нарушителей. Таких было немного. Те, кто хотели сбежать – сбегали, а остальные, глядя на тех, кого после побега находили, прекращали даже думать о побеге. Я был единственным, кто из раза в раз убегал, но возвращался. Многие считали меня психом и во многом были правы.

Дверь скрипнула и сотни глаз устремились в мою сторону. Воспитатели уже стояли в центре. В глазах других детдомовцев читалось все: кто-то сопереживал, кто-то злорадствовал, а кто-то просто наслаждался мучениями другого.

- Иди сюда, - словно глашатай перед казнью, сказал Фессер.

Никто не знал его имени или отчества. Только фамилия, как и у остальных воспитателей. Он ненавидел, когда у мальчиков были длинные «женские» волосы. Фессер мог спокойно выловить неугодного парня и выбрить его под ноль, несмотря на то, что мог случайно его порезать. Но, случайно ли? Его философией были стереотипы. В те дни, когда он оказывался на смене с учениками, все должны были выглядеть подобающе. Девушки в платьях, парни в брюках и рубашках. Но их в детдоме не хватало.

Гуляя по территории, Фессер, опираясь на трость, мог спокойно ударить девчонку, если та будет в брюках или просто будет «идти не как девушка». Даже излишний макияж мог стать поводом для избиения. Такие случаи уже бывали. Иногда он мог избить любого до полусмерти, крича о том, как должен выглядеть «настоящий человек».

Рядом с ним, словно палач, стоял Криштенко. Он был в каком-то отношении хуже Фессера. Его издевательства носили более, скажем так, жестокий характер. Отличительной чертой Криштенко была вера. Этот низкий человечек имел большой вес в жизни детского дома. Он делал такие вещи, которые даже Фессер не мог себе позволить. В подвале, в его отдельном помещении, он держал свою личную пыточную. Тех, кто, по его мнению, перечил словам Бога, он мог «лечить» целительными пытками целыми днями и даже неделями. Никто не хотел ему перечить. Его боялись. Тех, кто бывал в его «кузнице Бога» уводили на второй этаж и их уже никто не видел. Слышал, но не видел. Никто не знал, почему Криштенко делает это и как ему это позволяют, но ходили слухи, что он был одним из основателей детского дома.

- Я застыл у двери, не смея пошевелиться.

- Иди сюда, - громче и яростней сказал Фессер.

Я сжал кулак, но тут же его разжал. Нельзя было делать глупостей. Ради Ани. Медленно, словно скот, идущий на убой, я шел к центру спортзала, где уже установили шест. Его всегда ставили, когда нужно было кого-то «отчитать». Высокий, до потолка, стальной шест всегда был в углу спортзала, как бы намекая на то, что будет с человеком, если он ослушается.

Сначала я получил хлесткую пощечину. Затем, порвав рубаху, меня привязали к столбу. Я оглядел зал, надеясь не увидеть там Аню, но она стояла у стены и смотрела мне прямо в глаза. Она плакала. Пытаясь ее подбодрить, я улыбнулся и в этот же момент получил удар плетью, отчего чуть не закричал, но мне нельзя было кричать. Мне не хотелось выглядеть слабаком в ее глазах, но боль была сильнее.

«Урок» продолжался мучительно долго. По крайней мере, мне так показалось. С каждым ударом мой крик становился все тише и тише, пока силы окончательно не покинули мое измученное тело. Меня отвязали и бросили возле шеста, а я просто лежал, свернувшись калачиком. Ноги отнялись от боли и не могли удержать мое измученное тело.

Фессер и Криштенко ушли. Вместе с ними ушли и все наблюдавшие за пыткой. В спортзале я остался один. Превозмогая боль, поднялся, опираясь на столб. Спина ужасно болела, из ран текла кровь. Я огляделся. В корпусах начали гасить свет. Чуть шатаясь, я побрел вдоль стены к выходу. За опоздание во время отбоя тоже могли выпороть.

Жилые строения находились в самом крупном здании на территории. Большой трехэтажный дом стоял в центре поля, окруженный строениями поменьше. По левую руку от главного входа стоял барак с душем, как для мальчиков, так и для девочек, и сарай с разным хламом: от спортивного инвентаря, до строительного мусора. Позади него стадион, длиною от одной стороны забора, до другой. По правую руку – спортзал и столовая. Недалеко от спортзала была и спортплощадка с разными тренажерами. Главное здание делили на три корпуса. Первый располагался в северном крыле, второй в южном, а третий в подвале. В северном крыле жили девчонки, мы - южном, а подвал был своего рода карцером, куда отправляли тех, кто выходил за рамки «дозволенного».

Шатаясь и опираясь о стены, я зашел внутрь и побрел в свой корпус, надеясь успеть, но в проходе стоял Фессер. В руках у него была любимая трость. Он перекидывал ее с руки на руку, что предвещало очередные побои. Движением руки он указал на темную лестницу, ведущую в подвал. «Вот и мой час настал» - подумал я.

- Тебе туда, - сквозь улыбку произнес Фессер.

Каждый шаг отзывался болью в спине. Еле сдерживая порыв плюнуть ему в лицо, я, сжимая кулаки, побрел вниз. Сопротивляться было бесполезно. Все равно побьют. Но.… Вдруг все обойдется? Спуститься в подвал самому мне не позволили. Стоило ноге коснуться первой ступени, как я получил удар в спину, отчего кубарем покатился вниз и потерял сознание.

За что?

- Ань! Аня! Успокойся, все будет нормально, слышишь?! Все будет в порядке! – Кричали девчонки, пытаясь меня успокоить. – Не первый раз, как-никак.

Я с головой укуталась в одеяло. Не хотелось ни видеть, ни слышать, ни чувствовать, то, что происходило вокруг, но больше всего не хотелось чувствовать, что было внутри. Девчонки, наблюдали за всем, что было в спортзале. Каждую неделю я видела это, но со временем лучше не становилось. Каждый раз, как первый.

- Аня, Не убивайся ты так. Живой же, - сказала Лера.

- Как не убиваться?! Как, Лер?! – Я вылезла из одеяла. Девчонки сидели возле моей кровати полукругом. У всех, как у одной, глаза были мокрыми от слез. - Как можно спокойно смотреть за тем, как человека, которого ты любишь, избивают прямо у тебя на глазах?! Как на такое можно смотреть и понимать, что ничего сделать нельзя?! Что любые попытки бессмысленны?! – Они лишь молча уставились в пол. – Вот и я о том же. Это невыносимо больно….

Весь день я пролежала в постели не вставая. Не было тяжело, было бессмысленно. Никогда еще штукатурка на потолке не была так интересна, как в тот момент. Все, что мне хотелось, это исчезнуть с лица этой проклятой планеты. Не хотелось смотреть на этот потолок, местами изъеденный плесенью и покрытый желтизной, не хотелось лежать на продавленной за годы кровати. Я чувствовала себя отвратительно и все, что я могла, это бессмысленно лежать, ничего не делая.

Девочки, видя мое состояние, ушли, оставив меня наедине с мыслями, но было слишком много. Они, дьявольским хороводом кружились вокруг Вани. Всякий раз, когда я думала о нем, на глазах проступали слезы.

Незаметно для меня день сменился ночью, которая черным покрывалом накрыла город. Яркие вкрапления звезд маленькими точками сияли на необъятном полотне неба. В комнате было тихо, все спали. Даже Лера, которая ночи напролет читает любовные романы, уже видела десятый сон. Я аккуратно встала, но пружины на старом матрасе все равно предательски заскрипели. Впрочем, как и половицы.

За окном было спокойно. Под одиноко стоящий фонарь зашел маленький ежик. Он был единственным живым существом на всей территории детдома. После отбоя детям запрещается покидать стены собственных комнат и уж тем более территорию главного здания. В противном случае ждет наказание, которого все боялись, как огня.

«Как он?» - крутилось у меня в голове. Этот самонадеянный дурак всегда лез против паровоза. Сколько помню Ваню, он всегда стремился достичь недостижимого, словно для него это глоток воздуха. Безнадежные мечты питали его и не давали сгинуть в пучине тоски, в которой тот пребывал непозволительно часто. Я представила лицо этого молодого авантюриста. Печальные глаза, ровные линии губ, густые брови, которые практически срослись, и, как он сам говорил, «сухое» лицо. Мне никогда оно не казалось «сухим». Слегка впалым, да, но это из-за недоедания. Он всегда отдавал мне часть своей порции. Я вспомнила, как в первый раз его увидела и познакомилась. Казалось бы, детдом, каждый должен знать друг друга, но в силу специфики этого места, мы, девушки, мало общались с парнями.

Была холодная декабрьская ночь, когда я впервые увидела худой высокий силуэт Вани, лишенный каких-либо деталей, бегущий в тени, избегая света. Словно вампир, ненавидящий солнце, так и его он прятался от фонарей. Когда Ваня уже подбегал к южному корпусу, его сбил с ног ударом трости, взявшийся из ниоткуда, Фессер. Избив парня, он бросил того на морозе, прокричав что-то напоследок. Я видела весь процесс от начала и до самого конца. Словно завороженная не могла отвести взгляд. Мне стало невыносимо жалко лежащего на снегу парня.

Утром следующего дня, я, не без помощи подруг, нашла его. Так и познакомились. Мы никогда не говорили о том вечере. Он словно был вычеркнут из нашей жизни, но все же я с трепетом хранила его в себе, вспоминая то, каким беззащитным был Ваня.

Ему никогда не нравилось, когда его жалели, но меня он терпел. Поначалу с опаской, но позже все более открыто, он вел себя рядом со мной. Казалось, будто этого парня никогда никто не касался. Когда я в первый раз прижалась к нему, Ваня вздрогнул, но попытался это скрыть. Не вышло. Всякий раз, когда наши руки соприкасались, его рука дрожала, как бы он не пытался этому помешать.

Мне стало ужасно одиноко и страшно. Во что бы то ни стало, я должна была увидеть Ваню, прикоснуться к его изуродованной спине и согреть такую же изуродованную душу. Как бы он не сопротивлялся, мне будет все равно, ведь никто, кроме меня, не облегчит его страдания. Выйти из комнаты было невозможно, все комнаты на ночь запирали снаружи. Казалось бы, что делать? Но, к нашему с девчонками счастью, Ваня показал нам, как открывать запертые двери при помощи заколки. Я, босая и одетая лишь в ночное платье, вышла в коридор, черная пасть которого заканчивалась где-то у лестницы. Медленно, ощупывая пол ногой, я шла к северному крылу и молилась, чтобы никто из воспитателей не решил выйти на патрулирование. Никакие отговорки бы не помогли. Ночью запрещалось покидать комнату, даже чтобы сходить в туалет. Было страшно.

Комнаты мальчиков располагались так же, как и наши, только лишь в другом конце здания. Ваня жил в ближней к лестнице комнате вместе с каким-то парнем, которого я практически не видела. Возможно, он был новеньким.

Медленно, стараясь не издавать ни звука, вдоль стены я шла к лестнице, пока, наконец, не пришла. Обойдя старинные ступени, по которым наверняка в глубоком прошлом поднимались высокие чины, прошла в северное крыло. Мне сильно повезло, что Ваня не жил на втором этаже. Ступеньки скрипели так, что слышно было в обоих корпусах.

В темноте чернела дверь в подвал. Казалось бы, кругом темно, но эта дверь даже здесь выделялась. Стальная, с крупными заклепками, она абсолютно не вписывалась в общую картину дома. Одному Богу известно, что скрывалось в чертогах подвала. Хотя, его приписывали к тому, что творилось за этой дверью.

Я прошла дальше, к комнате Ивана.

- Вань! Ваня! – Прошептала я, но мне никто не ответил.

«Он может спать» - возникло у меня в голове. – «Но, после того, что было, вряд ли»

Постучав особым образом, три быстрых и два коротких удара, мне тоже никто не ответил. Вани там не было и сомневаться в этом не приходилось.

Мои руки предательски задрожали. Нужно было возвращаться в свою комнату, чтобы меня не заметили. Когда я шла возле лестницы, во дворе мелькнул чей-то фонарик. Кто-то шел в главное здание. Бежать куда-либо было бесполезно, я бы просто не успела, поэтому пришлось ринуться к двери, ведущей в подвал. К счастью, она была не заперта.

Любовь, Смерть, Свобода

Когда я открыл глаза, то увидел перед собой стол с хирургическими инструментами. Скальпели, зажимы и прочее лежали точно в ряд, поблескивая в свете лампочки под потолком. Я был в кресле. Руки и ноги сковывали кожаные ремни. Даже голова была зафиксирована. «Вот, значит, как выглядит «цирюльня Бога?» - усмехнулся я про себя.

Криштенко нигде не было. В подвале вообще никого, кроме меня, не было. Просто некого было сюда сажать. Поначалу многие пытались бежать или перечить местным законам, но со временем, глядя на то, что делали с теми, кто пытался выбраться, запал пропадал. Я был единственным, кто убегал, но каждый раз возвращался. Единственным, кто подвергал себя еженедельным истязаниям.

Вдруг по всему холодному и темному подвалу разнеслись тяжелые шаги. Кто-то спускался в подвал, и я догадывался кто именно. Вслед за Криштенко в подвал спускался Фессер. Размеренные удары тросточкой о бетон его выдавали. Вместе они подошли к двери. Провернув ключ в двери, вошли.

Фессер выглядел, как и обычно. Белая рубашка, надетый поверх ее, пиджак, темные брюки и начищенные туфли. Каждую неделю он их менял, потому что стаптывал носок на правой ноге. Криштенко же был одет в черную рясу с белым воротником. В руках его виднелась библия в кожаном переплете, с которой он часто ходил по корпусам, вылавливая «неугодных Богу» детишек. Его глаза горели огнем, и даже массивные очки этого не скрывали.

- Мы давали тебе много шансов. Мы просили тебя прекратить вести себя неподобающим образом. Ты перешел все границы, - сказал Фессер. Опираясь на трость, он отошел в угол, куда не падал свет лампочки.

- С Божьей помощью мы исправим тебя. Искупим твои грехи, - добавил Криштенко и открыл библию.

Он вычитывал фрагменты, но мне было совершенно все равно. Я его не слушал, меня обуял страх. Фессер, ранее стоявший в тени, подошел ближе и сказал:

- Молодые люди не должны вести себя так… Бунтарно. – Последнее слово он сказал с ярким презрением. - Ты нездоров, тебе нужно помочь, пойми это и не сопротивляйся. - Сказал он, склонившись ко мне. – Криштенко, голубчик, позвольте мне подняться наверх за халатами?

- Разумеется. Нам понадобиться защита от скверны, сидящей у него голове, - ответил Криштенко.

Фессер, постукивая тросточкой, вышел, а Криштенко, закончив читать отрывки из Библии, ушел в тот же угол, где ранее стоял его коллега, и начал усердно что-то искать в столе. Я огляделся на столько, на сколько позволяли ремни. Голые бетонные стены, такой же бетонный пол, железная дверь, местами покрытая ржавчиной и хирургический столик на колесиках, стоящий рядом со мной. Из-за того, что Криштенко стоял в тени, было не понятно, смотрит он на меня или нет. Так или иначе, ждать, когда со мной сделают что-то нехорошее, мне не хотелось. Ногой я пододвинул ближе к руке столик. Пытаясь делать все как можно аккуратнее, потянулся за скальпелем, но тут же получил удар в висок. Криштенко, идя в тени, обошел меня и стоял теперь позади.

- Оставьте, бесы, невинное дитя! – Вскричал он и еще раз ударил меня в висок.

Я закричал, но сделал этим только хуже. Криштенко встал передо мной и начал избивать меня, выкрикивая что-то на латыни, вперемешку с цитатами из библии.

- Криштенко! Хватит! – Сказал неожиданно появившийся Фессер. – Мы пытаемся спасти его, а не убить.

Поверх шикарного пиджака Фессера был надет серый от времени халат, в некоторых местах испачканный чем-то бурым. В его руках не было трости, за то виднелась небольшая ручная дрель. Спокойным шагом Фессер подошел ко мне сзади и приставил сверло к голове.

- Здесь? – Спросил он у Криштенко. Тот, помедлив около минуты, согласился.

Я не знал чего ожидать. Столик с хирургическими инструментами стоял по левую руку, Криштенко был прямо передо мной, а Фессер, по-прежнему держа у моего виска дрель, стоял справа. Псевдопроповедник вновь достал кожаную книжечку и начал зачитывать строчку за строчкой, пока его интеллигентный коллега стоял рядом и настраивал дрель, рассматривал скальпели и прочий инструмент.

- Пора тебе, сын мой, искупить грехи свои, очистить душу свою от зла и принять мир светлым и добрым, - сказал Криштенко, убирая книгу в сторону. Фессер закончил приготовления и уже зафиксировал дрель так, чтобы можно было легко добраться до моей головы.

Я закричал, но тут же получил пощечину. Попытался вырваться, но получил кулаком в живот. Криштенко, сияя глазами, смотрел на меня, а я в ужасе пытался придумать, как мне выбраться.

- Думаю, я начну, - сказал Фессер и взял скальпель.

Грубо, пытаясь доставить как можно больше боли, он провел им от виска до виска через лоб. Я закричал. Все тело содрогнулось из-за дьявольской агонии. Кровь заливала глаза, смешиваясь со слезами. Криштенко, стоящий передо мной, улыбался, кричал что-то из священного писания и периодически одаривал меня ударами, чтобы я не потерял сознание. Я чувствовал, как кожа раздвигается под лезвием, обнажая плоть и кость. Затем, взяв скальпель поменьше, Фессер принялся снимать кожу с моего правого виска. Он маленькими кусочками срезал ее и выкладывал на подлокотник кресла, в котором я, словно еретик времен инквизиции, сидел и мучался. От боли мое сознание отключалось и с каждым разом Криштенко бил сильнее и сильнее, дабы от меня не ушло ни одно чувство, ни один момент этой пытки. Когда висок обнажился и можно было видеть белую кость моего черепа, Фессер подвел дрель, приставил сверло к кости и принялся не спеша крутить ручку. Я начал кричать, вырываться, но все было бесполезно. Кожаные ремни мертвой хваткой держали мои руки, ноги и голову.

- Криштенко, в таких условиях невозможно работать. Давайте сходим за прожектором? Я совершенно ничего не вижу, - Сказал Фессер. Криштенко лишь кивнул головой.

Не отодвигая дрели от моей головы, они ушли. Я слышал, как «инквизиторы» поднимались по лестнице наверх. Нужно было как-то выбираться. Единственным местом, где они могли взять прожектор, был тот самый сарай возле душа, а до него идти минут пять. Следовательно, у меня есть некоторое время, чтобы придумать как освободиться.

Голова просто разрывалась на части от боли и мысли никак не хотели принимать хоть какую-нибудь форму. Вдруг я случайно ногой толкнул столик, отчего тот немного откатился. Тут же всплыла картинка, как я до этого пытался достать скальпель. В прошлый раз мне помешал Криштенко, а теперь мешает боль и усталость. Ногой я нашарил колесико, а потом и саму ножку стола, и аккуратно подкатил столик к своей руке. Достать скальпель из лотка оказалось куда сложнее, чем на первый взгляд. Я никак не мог выгнуть руку так, чтобы коснуться холодной хирургической стали. Времени оставалось все меньше. Сверло давило на висок, кровь продолжала течь и заливать мне глаза. Сконцентрироваться было тяжело. Я был на грани крика, но пытался сдержать себя. В отчаянной попытке достать скальпель, мою руку взяла судорога. Я хотел кричать, но делать этого было нельзя. Чтобы сдержать эмоции, закусил губу, да так сильно, что и с нее начала капать алая кровь. Когда же приступ отпустил, я вновь попробовал дотянуться до спасительного инструмента, тянул руку, как можно дальше, терпел боль, но тянулся. Мои пальцы касались холодной стали скальпеля, но не могли ее подцепить. У меня началась истерика. Я еле сдерживал хохот и слезы, которые волной накатывали на меня. Сама ситуация казалась сюрреалистичной, неправдоподобной, ненастоящей. Я глубоко вдохнул и медленно выдохнул, пытаясь успокоиться и сконцентрироваться, чтобы наконец достать скальпель, лежащий прямо у меня под рукой. «Вдох-выдох, Ваня. Вдох-выдох, Ваня. Соберись! Ну не может же все быть так, должен же быть хоть какой-то выход!» - Кричал я на себя, но это мало помогало. «Может, стоит уже сдаться? К чему эта бесполезная борьба с мельницами? Какой толк в моих стихах, картинах, мыслях и в этих бессмысленных попытках выбраться? Отсюда никому не уйти. Ни-ко-му» - Продолжал я разговор с самим собой – «А в прочем.… Не в этом ли смысл? В бесконечной борьбе, итог которой – проигрыш? Разве это не по-человечески? Как по мне, по-человечески. Сколько ужасов совершил человек без особого смысла? Борьба за территорию, ресурсы, власть. Зачем? Одному Богу известно. Если Он, конечно, не отвернулся от нас. А все-таки смешно. Такая жалкая букашка, как я, пытается что-то сделать, чтобы изменить свой мир. Для чего? Бессмысленная борьба». Я еще раз посмотрел на скальпели. « Черт с ним. Черт! Я должен это сделать! Должен!» - Я в отчаянной попытке рванул к скальпелю и смог подхватить его двумя пальцами, а потом и вовсе взять всей рукой. Вера в спасение вернулась. Я перехватил скальпель и начал резать ремень. Сначала получалось ужасно, но со временем получаться стало лучше. Когда уже ремень поддался наполовину, я услышал шаги, сначала быстрые, а потом и тяжелые. Кто-то со всех ног бежал в подвал, при этом стараясь не издавать лишнего шума, а за ним кто-то шел непринужденно. Я начал интенсивнее резать ремень. Вдруг в комнату ввалилась Аня.

- Что ты, черт тебя дери, здесь делаешь!? – прошипел я, но Аня лишь тяжело дышала. – Прячься, дура!

Аня забежала куда-то мне за спину. Я не мог видеть куда.

Затем Фессер и Криштенко вернулись. Положить скальпель на место или дорезать ремень было невозможно, поэтому мне пришлось спрятать его в рукав рубашки.

Воспитатели с грохотом ввалились в комнату, держа небольшой прожектор. Криштенко встал напротив и взял меня за подбородок, повертел, насколько это было возможно, и раздвинул порез на моем лбу. Я застонал от боли, а священнику это было как бальзам на душу.

Когда Фессер закончил подключать прожектор, он встал рядом с Криштенко и оценивающе посмотрел на меня.

- Приступим? – Спросил он, обращаясь к коллеге. Криштенко лишь кивнул.

Яркий свет прожектора ослепил меня. Фессер начал приготовления к дальнейшей «работе», а Криштенко ходил вокруг, словно коршун. Я медленно достал скальпель из рукава и продолжил разрезать кожаный ремень на руке. Ремешок поддавался. Я видел, как оставалось совсем немного. И в какой-то момент ремень лопнул. Криштенко, стоящий прямо передо мной, это видел и хотел уже вскричать, но я полоснул его по руке скальпелем. Освободившейся рукой убрал дрель от своей головы и уже начал резать ремень на второй руке. Фессер стоял где-то рядом. Криштенко зажимал открытую рану на руке. Мне получилось попасть прямо по венам. Весь пол был залит кровью. Он кричал Фессеру, чтобы тот что-то сделал. Я не видел его, но был готов ударить скальпелем туда, куда представится возможность. Резать второй ремень было куда проще. Когда оставалось совсем немного, я получил удар по голове сзади. Скальпель выпал у меня из руки.

- Глупо было полагать, что у тебя получится хоть что-то сделать, - сказал Фессер, выходя у меня из-за спины. Он посмотрел на Криштенко, хмыкнул и подошел ближе. – Мне было любопытно наблюдать за тем, как ты пытаешься спастись. Видеть, как тянешься за скальпелем, как режешь ремни, а после махаешься, чтобы выжить, отсрочить момент неминуемого. Мне даже немного тебя жаль. Самую капельку. А теперь… Криштенко, будьте добры, подайте мне лежащий на полу скальпель, - Криштенко, злобно посмотрев на Фессера, повиновался, - я сделаю самую ироничную шутку.

Фессер внимательно посмотрел на скальпель со всех сторон. Я, дрожа от страха, прикидывал свои возможности. Непонятно почему, но мою свободную руку так и не привязали.

- Сейчас будет немного больно, - сказал Фессер и схватил мою руку.

Он уперся мне коленом в запястье, не давая пошевелить рукой. Я закричал, пытаясь вырваться, но тут же получил по лицу скальпелем. Из глубокого пореза на щеке полилась кровь. Приложив скальпель к внешней стороне моей кисти, Фессер рубанул сухожилия, отчего пальцы согнулись. Я закричал от немыслимой боли и почему то рассмеялся. На меня нахлынула истерика.

- Он и вправду не в своем уме, - сказал Криштенко. Его рука уже была забинтована, и теперь он, вместе с Фессером, стоял передо мной.

Плюнув под ноги, самоназванный интеллигент вышел, а за ним и священник. Оба, убежденные в моей беспомощности, даже не убрали столик с инструментами. Оно и верно. Как я с такой травмой хоть что-то сделаю?

Было невыносимо больно, хотелось кричать во все горло, но было понятно, что это приведет к куда большим последствиям, нежели раньше. Кровь стекала с руки на пол, а вместе с ней утекала моя жизнь.

Из-за спины вышла Аня. Ее трясло от страха.

Ты в порядке?

- Господи, Ваня! – Вскричала я, когда выбралась из под стоящего позади кресла стола. Мне было страшно. – Ванечка, с тобой все хорошо?!

Было видно, что нет. Он был весь в глубоких кровоточащих ранах. Большая лужа крови скопилась под креслом. Через весь лоб шла линия пореза, а висок был изуродован.

- На столько, на сколько может быть… Что ты здесь делаешь? – Ответил Ваня.

- Тебя искала. Господи, что они с тобой сделали? Вставай, нам нужно бежать.

- Возьми скальпель и разрежь ремни.

Я подошла к хирургическому столику и ужаснулась. Сухожилия на руке Вани были перерезаны. Отведя взгляд и стараясь не думать о его ранах, я разрезала оставшиеся ремни.

- Давай, Вань, нужно идти, нужно бежать.

Парень, опираясь на здоровую руку, попытался встать, но стоило ему слегка приподняться, как он рухнул на бетонный пол, ударившись головой. Я бросилась к нему, но лишь услышала:

- Иди… Тебе самой нужно идти… Они могут вернуться…

И я ушла. За помощью. Как можно тише прошла коридор и скользнула в комнату. Разбудив девчонок, я рассказала им все как есть. Попросила помощи, ведь самой мне ни за что не вытащить Ваню. Девчонки не сразу, но согласились.

Когда мы вернулись в подвал, Ваня все также лежал на полу, но уже был бессознания.

- И как мы его отсюда потащим? Нас же заметят! – Сказала Лера. Мне нечего было ей ответить. Я не знала как действовать дальше.

- Придумаем что-нибудь. Для начала нужно привести его в чувство, - сказала Вика. Она осторожно подошла к истекающему кровью парню и похлопала его по щекам. На мгновение его веки дрогнули.

- Что? – Прохрипел Ваня. Мне на миг стало спокойнее. Я думала, что он мертв. – Уходите…

- Ага, только валенки зашнуруем, - ответила ему Ксюша.

Ваня вновь попытался встать, но у него ничего не вышло. Когда мы попытались ему помочь, он только отмахнулся и подполз к ближайшей стене и оперся на нее спиной.

- Какого дьявола вы творите? Вы должны уйти, пока Фессер, или Криштенко, не вернулся, чтобы продолжить, - Ваня говорил тихо, глубоко дыша и делая между словами долгие паузы.

- Ты правда хочешь что бы мы тебя бросили? – Спросила Лера

- Да…

- Неправильный ответ, - ответила Вика.

Я же стояла позади них и пыталась сдерживать эмоции. Мне хотелось кричать и забиться в истерике. Меня всю трясло от увиденного. Девчонок тоже, но они держались лучше меня.

- План следующий: я с Викой тащу тебя на себе, Аня смотрит, чтобы никого не было, а ты, Лер, сбегай за вещами, бери все, что попадется под руку, - сказала Ксюша.

- Ань? – Сказала Лера и подошла ко мне. – Все в порядке? Успокойся. С твоим Ваней все будет в порядке, мы вытащим его. Вместе. – Она взяла мою руку и посмотрела мне в глаза. Я лишь отвела взгляд.

Немного постояв на лестнице, чтобы подгадать нужный момент, Лера ушла за вещами, а я подала знак девчонкам, чтобы те вытаскивали Ваню. Парень еле шевелил ногами и практически на них не опирался. Он потерял слишком много крови.

С трудом мы выбрались из подвала и вышли в коридор. На улице начинало светать. Нужно было торопиться.

Когда мы вышли на улицу, к нам подбежала Лера с тремя сумками, набитыми до отказа одеждой. Вместе нам предстояло выбраться отсюда. Как можно быстрее, мы шли к забору, где Ваня сделал небольшой подкоп. Когда до спасения оставалось рукой подать, со стороны детского дома раздался крик. Из окна на втором этаже нас увидел Фессер. Он кричал, чтобы другие воспитатели нас схватили. Через пару минут интеллигент, вместе со священником и остальными, уже бежал к нам, выкрикивая угрозы. Спотыкаясь, мы побежали вперед. Тащить Ваню было тяжело.

- Нам не убежать! – Вскричала Лера. – Не с ним!

- А ты беги быстрее и убежишь! – Ответила ей Ксюша.

- Я вырвалась вперед, чтобы убрать железный лист и ветки с подкопа. Бежать было тяжело, легкие рвались наружу.

- Аня, быстрее! – Закричала мне Вика, а я и так неслась из последних сил.

Наши преследователи были уже совсем близко, когда мы перелезали под забором. Еще чуть-чуть и нас бы схватили.

Сразу за забором был небольшой лес, пройдя который можно было попасть в город. Раздирая одежду о кусты, мы бежали вперед, попутно пытаясь привести Ивана в чувства. Без него нас быстро найдут.

Из ада в ад

Когда я открыл глаза, то увидел над собой серое небо, слегка прикрытое листвой. В воздухе витал аромат лесных трав. От него становилось легче душе, только омрачала идиллию адская боль в руке. В голове мутной картинкой всплыли события минувшего дня. Но, дня ли? Сколько прошло времени? Ощупав здоровой рукой землю вокруг себя, я лишний раз убедился, что это далеко не сон и я действительно в лесу. Найдя спиной дерево, оглянулся. Совсем рядом со мной, свернувшись калачиком, лежала Аня. Чуть подальше, сбившись в кучу, дремали ее подруги. Не знаю почему, но это вызвало у меня улыбку, которая больше была похожа на оскал, ибо любое мое движение сопровождалось болью. «Как я здесь оказался? Почему не умер?» - навязчивой мухой летала в голове эта мысль. Нужно было выбираться.

- Ань… Аня… - сказал я шепотом. Девушка, протерев глаза, уставилась на меня.

- Живой… - сказала она.

- Живой. Подымай остальных. Нужно идти, - мой голос, на удивление мне, был чрезвычайно хриплым, отчего я поначалу его даже не узнал.

Ужасно хотелось пить, но девчонки забыли взять воду. Как я в дальнейшем вспомнил, у них даже такой возможности не было. Перед глазами вспыхнула картина погони, когда мы неслись со всех ног, дабы спастись. Хотя, в моем случае это сильное преувеличение.

- Какой наш план? – Спросила одна из подруг Ани.

- Ксюш, подожди. Вань, знакомься. Я тебе никогда прежде их не показывала, ты о них только слышал. Это Ксюша, - она указала на девушку, стоящую возле дерева, - это Вика, а это Лера, - девушки стояли ко мне чуть ближе. У Вики были прекрасные волосы….

- Так что за план? – Повторила Ксения.

- Нам нужно добраться до моего друга в городе. Он вам поможет, - сказал я, поднимаясь, но в глазах потемнело. Немного погодя, мне все-таки удалось встать.

Не произнеся ни слова, я, от дерева к дереву, побрел в чащу леса, смутно разбирая дорогу. Удивительно, что за нами так никто и не пришел.

- Сколько времени мы спали? Проходил ли кто-то мимо? – Спросил я.

- Да. Фессер и остальные. Искали нас, но мы вовремя спрятались в овраге. Было тяжело тебя вытаскивать. Ты тогда уже потерял сознание, - сказала Виктория.

Дальнейший путь мы преодолели молча. Периодически делали привалы, так как долго я идти не мог. Слишком болела голова, в глазах то и дело двоилось, а ноги со временем чаще и чаще подкашивались. Когда лесной пейзаж окончательно сменился городским, колом стал вопрос моего внешнего вида. Я был в крови, на руке виднелся уродливый порез, впрочем, как и на лбу. Такое явно привлечет лишнее внимание. Но, будет ли оно лишним? Возможно, если этот чертов город узнает, что творится в стенах нашего приюта, то жизнь его обитателей хотя бы на немного улучшится. Или станет только хуже.

Чтобы скрыть мой внешний вид, было решено обмотать меня одеждой, которую взяла Лера. Да, выглядело не менее странно, но это было куда лучше, чем окровавленный подросток, еле передвигающий ногами. Так это выглядит, будто я пьян, что, впрочем, тоже не играло нам на руку.

Мой друг, к которому я и сбегал, жил на окраине города в частном доме вместе с отцом. Тот постоянно работал, пытаясь обеспечить сына всем необходимым. Самым забавным вышло то, что пытаясь дать ему все, он не дал ему самого главного: отцовской любви. Его никогда не было дома и Егору, так звали моего друга, не хватало внимания. Собственно, из-за этого мы с ним и познакомились.

То был зимний день, когда я в очередной раз сбежал из приюта. Мне пришлось убегать от полиции, которую смутил мой внешний вид. Попадаться было нельзя. В противном случае меня ждала хорошая порка в детдоме. Возможно, попадись я правоохранительным органам тогда, то воспитатели уже давно «вправили мне мозги».

До леса оставалось предательски далеко, поэтому пришлось бежать в частный сектор. Когда я практически оторвался от погони, откуда ни возьмись, появилась собака. Она повалила меня на грязный снег и вцепилась мне в руку, и даже куртка не защитила от ее острых зубов. Именно в этот момент появился Егор. Бросив в собаку камнем и отпугнув ее длинной палкой, он подошел ко мне и затащил в дом. Не спрашивая кто я и почему убегал от полиции, просто снял с меня порванную курту и ушел вглубь дома, вернувшись со стаканом горячего чая. Мы молча сидели в гостиной, пока он не прервал тишину вопросом:

- Как рука?

И вправду, моя рука была не в лучшем состоянии. Из рваной раны капала кровь, которая ни на секунду не собиралась останавливаться. Видя, как я заливаю его ковер кровью, парень снова скрылся в чертогах дома и вернулся с бинтами и перекисью. Обработав рану и остановив кровь, он вновь начал разговор:

- Есть хочешь?

Я лишь кивнул головой. Мне было неловко находится в его доме. Я не знал можно ли ему доверять. Впрочем, он располагал к себе своими действиями. Парень поставил возле меня небольшой журнальный столик и принес тарелку с макаронами.

Так и познакомились. Я рассказал ему о себе, о том, где живу и как живу, чем занимаюсь. Он тоже не был скуп на подробности. Возможно, мы бы разговаривали до глубокой ночи, если бы мне не пришлось возвращаться назад. Напоследок Егор подарил мне одну из своих курток со словами:

- Твоя куртка безнадежно испорчена, так что возьми эту. Надеюсь, размер подойдет.

Я даже не пытался отказаться. Правда, когда я вернулся в приют, меня избил Фессер. В том числе и из-за куртки.

Это приятное воспоминание прервала резкая боль в руке. Когда мы поднимались по лестнице, я попытался опереться рукой о перила, забыв о своей травме. Было невыносимо больно. Согнуть пальцы было невозможно.

Вскоре мы подошли к дому Егора. Оставалось лишь молиться, чтобы он был дома. К счастью, сегодня не входило в его планы покидать свои апартаменты. Открыв дверь, он тут же подорвался ко мне, буквально выбив меня из рук девчонок, которые подстраховывали меня. С виду щуплый, парень затащил меня в дом и положил на диван. Вслед за нами зашли и девушки. Не обращая на них внимания, Егор, привычным для меня образом, скрылся где-то в доме и вернулся с большой аптечкой. Я пытался ему помочь, но он лишь грозно посмотрел на меня. Отбросив в сторону тряпье, которым я был закрыт, парень отшатнулся от меня. Оно и было понятно.

- Вы из какого ада его достали? – Сказал он и вышел из гостиной.

Девушки сели кто куда: Валерия с Викторией сели на противоположный диван, Аня была рядом со мной, а Ксения выбрала кресло в самом углу.

Я окинул комнату взглядом. Ничего не изменилось с моего последнего визита. На белых стенах по-прежнему висят картины, ковер, который я однажды испачкал своей кровью, лежал на том же самом месте. Все было таким же, как и в первую нашу встречу. Даже мебель была та же самая.

Егор вернулся полным тазиком воды и губкой. Он аккуратно оттер кровь с моего лица, хотя я сам мог спокойно это сделать. Как-никак вторая рука у меня была здоровая. Отчистив мои раны от запекшейся крови, он произнес:

- Дело плохо, приятель. С головой, вроде, все в порядке, раз ты до меня дошел, но вот с рукой беда. Попробуй сжать пальцы в кулак.

Я и сам понимал, что моей руке сильно досталось, но, тем не менее, попытался хотя бы немного согнуть пальцы. Моя попытка отразилась болью во всей руке, отчего я невольно вскрикнул. Удивительно, но большой палец по-прежнему был под моим контролем.

- Я, конечно, не медик, но мне кажется, что у тебя к чертовой матери перерезаны сухожилия, раз ты не в состоянии согнуть пальцы. Тебе в больницу надо, а не ко мне.

- Нельзя нам в больницу. Найдут, - прохрипел я.

- Ты, как я полагаю, Анна, верно? Можно тебя на пару слов? – Егор обратился к моей девушке и увел ее куда-то в сторону.

«Как я вообще смог сюда добраться?» - Крутилось у меня в голове.

- Вань, - сказал неожиданно появившийся Егор, - тебе в больничку надо. У тебя сильная потеря крови. Да ты бледный, как лист бумаги. То, что ты добрался до меня, подвиг неописуемый. Признаюсь честно, но смерть должна была прийти за тобой еще в том подвале. Как тебе, черт подери, удалось выжить?! Впрочем, вопрос этот риторический. Какая у тебя группа крови?

- А я откуда знаю? – прохрипел я.

- Просто великолепно. Значит, возможное переливание отменяется. Ну, или откладывается на неопределенный срок. Вас нужно где-то спрятать. Надеюсь, вы не будете против посидеть у меня в подвале?

Я лишь усмехнулся.

- Вань, ты у нас сколько весишь?

-Около шестидесяти килограмм….

- Прекрасно. Значит, поднять могу.

Несмотря на мои протесты, что я могу сам дойти до укрытия, Егор взял меня на руки и понес в подвал, где мне еще не доводилось бывать. Девушки шли следом.

Спасительный покой?

- В общем, его конкретно потрепало, да ты и сама это видишь. Он потерял слишком много крови, нужно либо переливание, либо надеяться на чудо и держать его где-нибудь в безопасности. На мою помощь можете рассчитывать. Будем молиться, чтобы он выжил. Я не могу бросить ни его, ни его друзей, - сказал мне Егор. Это был высокий парень с кудрявыми волосами и бледной кожей. Казалось, будто солнечный свет никогда ее не касался. У глаза справа виднелся небольшой шрам, похожий на крестик.

- Спасибо тебе, - робко ответила я.

- Не стоит. Кто, если не я?

У меня возникло странное ощущение, будто бы этот человек уже был в моей жизни, но, сколько бы ни старалась, не могла вспомнить, видела ли его прежде.

Затем Егор помог Ване добраться до подвала. Было жутко спускаться вниз, ведь неизвестно, что нас ждало там, в темноте. Из головы не выходил подвал нашего детского дома.

Тем не менее, это место было намного лучше. Возле голой бетонной стены стоял старый ободранный диван, в углу стопкой лежали спортивные матрасы, старый велотренажер и прочий спортивный инвентарь, а на полу были грязные вязаные коврики.

- Вот тут вы и расположитесь. Отец сюда никогда не спускается. Да его, собственно, практически никогда дома и не бывает. Сейчас я принесу поесть. Матрасы найдете. - Сказал Егор, когда положил Ваню на диван. – Нужно что-то делать с его ранами. Что-то нужно сделать….

Егор вышел, а мы с девчонками остались думать над тем, как нам быть дальше. Как долго мы сможем скрываться? Что делать дальше? Куда идти? Вопросов было слишком много. Я села на диван рядом с Ваней, пока девчонки доставали матрасы. Приобняв парня, даже не заметила, как уснула.

- Слушай…. Я буду честен: шансы на то, что ты выживешь, крайне малы. Слишком много крови потерял и слишком поздно добрался до меня. Нельзя исключать возможность заражения крови, - Егор говорил тише, стараясь не разбудить меня. Я, притворяясь спящей, как могла, осмотрелась. Девчонки уже спали.

- Только ей об этом не говори. - Холодный тон Вани меня испугал. – Я не хочу, что бы она знала.

- Дурак ты, Ваня. Дурак. Она у тебя вон какая красавица. Чего ты сбегал и рисковал? Посмотри, к чему тебя это привело.

- Егор, ты сам прекрасно знаешь, что я делал это для нее. Я могу тебя попросить мне помочь? В последний раз, - Ваня говорил тихо, медленно. Его голос дрожал.

Тяжело вздохнув, Егор кивнул головой.

- Помнишь крышу, которую я тебе показывал? Там в стене возле лестницы есть небольшое углубление, скрытое кирпичами. Ты найдешь его, я уверен. В общем, там есть небольшая шкатулка, в которой лежат деньги и стихи. Отдай их ей. Прошу тебя.

- Деньги с публикаций? Ты все-таки нашел кому отдать свои работы?

- Да…. Было тяжело.

Слова Егора прозвучали для меня, как удар молотка, заколачивающего гвозди в гроб. Я никак не могла поверить, что Ваня может умереть, ведь мы вытащили его, спасли, привели сюда, в безопасное место, где ему ничто не угрожало.

Утром я не рассказала девчонкам об услышанном. Все что мне хотелось, это вжаться в Ваню, отдать ему свои силы, чтобы он жил. Наивные мечты, которым не место в нашем мире.

Так мы прожили в подвале Егора несколько дней. День ото дня он сидел с нами, приносил еду и воду Ване и мне, потому что мы не покидали подвала. Девчонки же, почувствовав свободу, позволяли себе небольшие прогулки. Их можно было понять. Ваня чувствовал скорый конец. С каждым днем ему становилось хуже, его кожа становилась бледнее, тело холоднее, а речь тише и бессвязнее. Я все время проводила с ним, обнимая и целуя. Не знаю, на что рассчитывала. Возможно, на то, что ему станет легче, но легче не становилось. Только хуже.

Все закончилось утром, когда я проснулась на диване одна, а Егор стоял передо мной, держа в руках пыльную шкатулку.

Революция

- Дети! Пора спать! – Кричал из коридора наш воспитатель. Мы с мальчиками устроили бой подушками и никак не хотели ложиться спать. – Я кому сказал?

Этот странный воспитатель всем нравился. В отличие от других, он был добр к нам и всеми силами пытался нам помогать.

- Так-так, вы, как я вижу, спать не хотите, да? – Спросил он, войдя к нам.

- Да! – хором закричали мы.

- Давайте сделку? Вы ложитесь спать, а я вам что-нибудь расскажу. Идет?

- Да! – Также хором ответили мы.

Воспитатель зашел в комнату, проконтролировал, чтобы каждый лег в постель, поправил одеяло и сел в углу, ожидая вопроса.

- Можно я сегодня спрошу? – Спросил Федька.

- Конечно, но только один вопрос. Если он меня устроит, то я отвечу, а если нет, то позволю задать второй, и он будет последним.

Немного подумав, Федя спросил:

- Нас с парнями всегда интересовало: а что это за шрам у вас на лбу и руке?

- Это два вопроса, Федь, а мы договаривались на один. Так что, в наказание, я не буду на него отвечать, - мужчина засмеялся, а мы лишь недовольно замычали.

- Хорошо, тогда почему, когда на смене вы, другие воспитатели не появляются, чтобы нас… отругать? – Встрял Димка. На последнем слове он запнулся.

- А я их связываю и запираю в подвале! – Шутя, сказал воспитатель. – А теперь спать! Иначе защекочу!

Мы захохотали в полный голос, а добрый воспитатель пошел в другие комнаты успокаивать детей. Нам было хорошо с ним. Он нас не ругал, не бил и позволял делать все, что мы захотим. Единственное, что нам запрещалось, это заходить в подвал, но никому это не приходило даже в голову. Если он так говорит, значит так и надо. Никто не хотел расстраивать доброго воспитателя. Он был слишком хорошим. Мы любили его. Он был для нас как отец.