Пикник

Глава 1

Затея с пикником пришла кому-то из нас в голову и, к сожалению, не ушла.

Понятное дело, мысль посещает, когда ей заблагорассудится, в самый неподходящий момент — и некому вежливо попросить ее уйти и плотно закрыть дверь.

Кто-то (наверное, это был Тед) сказал, что слишком переутомился: теперь он видит даже на потолке своей спальной капсулы страницу справочника практикующего терапевта о переутомлении.

Лора отозвалась в том смысле, что если она начнет перечислять все особенности своего самочувствия, то можно пари держать — она не упустит ни одного симптома из перечня с той страницы.

— И нарушенный сон, Лора? — (мы всегда назвали ее именно Лора) спросил Ларри. Точно — это был Ларри.

— Как же без нарушений сна? — не без обиды отозвалась, пытаясь скрыть зевок, Лора. — Я глаз не могу сомкнуть до звонка будильника, а как только он прозвенит и я успеваю подумать: "Все, наконец-то у меня есть полное право встать", — как мгновенно проваливаюсь в сон!

— И неприятное сердцебиение с туманом перед глазами, прямо от пробуждения до половины одиннадцатого утра? — ревниво уточнил Тед. Да, мы помним, что это спросил Тед.

Все принялись уточнять симптомы, тяжесть течения и давность — и вскоре сошлись во мнении, что отдых, настоящий, полноценный отдых, был крайне, даже категорически, необходим. Но тут раздался сигнал "всем по местам" и стало не до разговоров. Время вокруг нас сжалось до миллисекунд, речь — до односложных команд. Команды на выкрике, на выдохе — лишь бы успеть.

Мы, то есть Тед, Лора, Ларр и я работаем в Ближнем Космосе, в том самом Ближнем космосе, о котором так давно и так красочно болтали и пели, что и рисовать его не надо. Зачем рисовать, когда есть старые фото Земли из космоса (с орбиты, подумать только - с орбиты!), новые видео, с эффектами сколько-хочешь-мерности: все, кроме запаха, — потому что в самом Космосе запахов нет. И до чего это хорошо, знаем, пожалуй, только мы.

Потому что мы — мусорщики.

Люди — существа предприимчивые и волевые, некоторые к тому же знающие и изобретательные. Потому, подзадержавшись в своем родном доме, они все-таки построили корабли, на которых отправились осваивать Космос.

И мусорить в нем.

Особенно вдоль трасс. Это неизбежно, согласно второму закону термодинамики. И ровно по этой же причине, чтобы не слишком быстро энтропия всего этого хлама смолотила всплывающие у маяков корабли, мусорщики, то есть мы, носимся как угорелые, когда приливные волны Космоса выносят очередные острова и архипелаги всяких отходов слишком близко к маякам и станциям. Мы не можем просто аннигилировать эту материю — слишком затратно. Мы можем лишь сплавить эти караваны куда-нибудь дальше, в сторону, надеясь, что никто из тех, кто нам знаком и дорог, за кого мы в ответе, не столкнется внезапно с одним из этих безмолвных стремительных кладбищ. Мы скачем, как сумасшедшие плотогоны, толкая и перемещая эти горы направленными взрывами, мы провожаем их — недолго, конечно, — и потом снова возвращаемся на станцию чтоб отключиться в своих капсулах, а перед тем поболтать в баре или у кого-то в гостиной, обязательно надев строгие брюки, куртки с отворотами: все, как будто у нас двадцатый век, а то и более легендарные спокойные времена.

— Неспешные прогулки исключительно укрепляют нервы, — со знанием дела сказал Тед.

Тед, если берется рассказывать, то, можно сказать, всю душу вкладывает в этот процесс. Он подробно расписал все достоинства прогулок: на яхте (очень поучительно), на велосипедах, пешком, и, наконец, перешел к прогулкам по реке в лодках.

Река, по словам Теда, — это веселое времяпрепровождение, блики на воде, свисающие легкой завесой ветви ив, живописные поселения и острова. Старинные городки по берегам смотрятся издали как иллюстрации к историческим книжкам или волшебным сказкам. Утром, едва проснувшись, путешественники с легкостью приступают к купанию в реке и потом, освеженные и бодрые, готовят себе завтрак. Чайник закипает почти мгновенно, на свежем воздухе с избытком кислорода аппетит у всех просто замечательный. С легкостью отмытая в проточной воде посуда тут же убирается в лодку — и бодрые гребцы красиво, не без изящества, налегают на весла.

— И обязательно надо взять собаку. Джей, у тебя ведь есть собака? — спросила Лора. Это было довольно бестактно с ее стороны.

— Раз нужно взять — возьмем.

Я был тверд в своем намерении закончить эту беседу в радужном настроении.

— Да, Джей, старина, ты уж не подкачай с собакой, — Тед не упустил подчеркнуть, что он никогда не подкачает. Не то, что некоторые.

Снова сон.

Сон удивительно длинный, с сюжетом, осмысливаемым каждый раз заново, — он длится и длится. В нем все мы: и Тед, и Ларри, и Лора. Конечно, я вижу (или, скорее, ощущаю) там себя. И ту реку, которая нас несет.

Наши маленькие лодочки — они во сне выглядят чуть надежнее, чуть солиднее, чем я помню их, какими впервые увидел в реальности. Небольшие капсулы, из экономии даже не обтекаемые, без малейшего глянца. Широкая низкая крышка люка, она же дверь. Внутри множество различных контактов для подключения и пара мест для нас, для мусорщиков. Все наше снаряжение — по сути просто двигатели, выдающие по периметру и в прочих направлениях короткие выстрелы. Маленький комок плазмы — и этим шариком, острой струйкой или широкой лентой отталкиваем подлетающие горы мусора. Как плотогон работает шестом. В очень-очень неприятных случаях нам приходится присоединять свою массу к огромному объекту и, переживая раз за разом, миг за мигом кошмар риска остаться на этой куче космического дерьма навсегда, направлять движение всей этой кучи из втянутых в общее движение обломков и хлама в сторону. Куда угодно в сторону от Станции.

Я еще не сказал главного: все это человек может проделать только в одном состоянии — в состоянии между сном и явью. Только тогда рефлексы будут достаточно быстрыми, и ничто не помешает кошмару гонки на плотах из космического мусора закончиться, как заканчивается хороший сон, — все плохое рассеивается, все черные тени выталкиваются из поля зрения, а спящий просыпается весь в поту от ужаса, но живой.

"Все по местам" — и пора погрузиться в состояние между явью и сном.

Наши чувства дополняют радары, наши мышечные реакции трансформируют процессоры. Хотя, может быть, и не трансформируют — они бы не успели. Как-то мы напрямую всем управляем, но лучше не задумываться — как. Все наши движения — это короткие бесшумные выстрелы плазмой. Почти как компьютерная игра или симулятор: все видишь, на все реагируешь, но это происходит словно только на экране.

Когда очередной поток мусора удаляется из нашего сектора действий, мы выныриваем из полусна, выходим из капсул, переодеваемся, прогуливаемся по коридорам станции, все более и более становящимся похожими на улицы городов, о которых мы читали, и встречаемся снова у меня в гостиной.

Итак, мы решили, что в отпуск отправимся путешествовать по реке. Ничего слишком экзотического — обычная равнинная река с ивами и сонными старинными городами по берегам, с неспешным течением, с катерами и лодками, в которых будут и другие отдыхающие. Все в нарядных легких костюмах, специально пошитых ради прогулки на реке, в шляпах самого летнего легкомысленного фасона. Меня, правда, раздражает вкус Теда: он вечно одевается в кричащие желтые тона, ошибочно полагая, будто ему идет канареечно-желтый. Как кекс на разрезе.

— Хорошо, что мы решили пойти на веслах по реке, — говорит Ларри (он озабочен своей фигурой). — Что-то я совсем утратил форму. Вот увидите — за пару дней станем совсем молодцами. Мускулатура и все такое. Может, для начала погулять с Монморанси?

— Монморанси? — Тед, кажется, удивлен.

— Разумеется, Монморанси, — с достоинством отвечаю я. — Как же еще я мог назвать собаку?

— Конечно, Джей, у тебя Монморанси, — поддакивает Лора, — славный такой... ирландский волкодав?

Я почти обижен.

— Фокстерьер. Исключительно породистый фокстерьер. Я бы ни за какие коврижки не согласился на другую породу.

Разумеется, у Монморанси свои причуды — в частности, он практически не появляется в гостиной. Даже когда я зову его сам — или в особенности, если зову. Он уверен, что зовут его, только когда он в чем-то виноват, а уж в чем он виноват, он знает сам лучше меня. Судя по упорству — в несколько раз лучше, потому что застать Монморанси можно только изредка, когда ему объявляют, что берут с собой на прогулку или когда пришло время выдать ему косточку. Иногда я успеваю увидеть Монморанси с его приятелями, то просто с самым деловым видом спешащими куда-то, то прямо-таки в эпичных битвах. Драться Монморанси любит до самозабвения.

Я знаю, что сегодня мы должны составить список того, что возьмем с собой в отпуск. Но почему-то никто не заговаривает про список, даже о продуктах. Почему бы не начать составлять его? Именно в этот момент я начинаю ощущать легкое давление на голову, пощипывание под веками — значит, нас снова призывают, пора заняться нашим делом. Космический мусор на подходе и, судя по скорости, с которой я утрачиваю ощущение одежды на себе, и тому, как быстро растворяется фигура Теда в желтой куртке и бледно-желтых брюках, — куча мусора громадна даже по привычным для нашего участка меркам.

На этот раз дело так плохо, что впору пожалеть о невозможности поворачивать время обратно. Если бы это был старый межпланетный корабль! Или даже флотилия, — которой, в сущности, это могло быть изначально.

На нас шло огромное облако мелочи — той самой, мелкой, как крошки от кексов, как забытые фантики от конфет, как вся ерунда, что обнаруживается у каждого мальчишки в карманах. Только сейчас этой мелочи — тонны и тонны, и мчится она облаком в сколько-то кубических километров с космической скоростью. Очень симпатичное условие для задачки по физике на законы того лохматого красавчика-англичанина из учебника; только не забыть, что все движется в пространстве, практически не встречая сопротивления среды, и каждая крошка на своем пути способна прошить металл насквозь. Это значит, что гигантский рой космических крошек прошьет станцию (и нас), не замедлившись или незначительно отклонившись, но главное — оставив за собой кучу искореженного металла с некоторым количеством трупов. Разгерметизация в космосе — то, что уж никак не хочется испробовать. Мы должны действовать быстро, используя наши рефлексы, нашу технику, но сейчас я чувствую себя осой, осознавшей слепоту инстинкта и ненужность рефлексов. На каждую песчинку не нареагируешься. И каждая из них, точнее, большая часть из них неизбежно прошьет станцию и нас. Навылет. Только не думать, от чего умирают при разгерметизации.

Отличный момент для всякого работника: с идеальной ясностью видеть во всех деталях, насколько ты бесполезен. Ослепительное ощущение беспомощности.

— До прибытия роя осталось не более суток, — голос Лоры чист и мелодичен. Он всегда мелодичен, практически идеальные гармонические колебания с минимальным набором обертонов.

— Может, еще успеем отвести станцию на безопасное расстояние?

Предложение Теда не лишено смысла, очень даже не лишено смысла — если бы не расписание прибытия к станции грузовиков и прочих судов. Попытаться переместить саму станцию можно, но скорректировать графики прибытия не успеем. Впрочем, наверное, предупреждение о рое мусора и направлении движения, о скорости и размерах роя уже передают.

— Выставить навстречу движению автоматические плазменные пушки? — предлагает Ларри. — Если мы их правильно расположим, они успеют отбить рой, даже если часть из них будут смещены или уничтожены!

— Прикинем количество пушек, время, за которое они будут уничтожены, и тогда узнаем, какую часть роя они успеют немного попинать, но что-то мне подсказывает: это не решит проблему.

Ларри не может принимать очевидных вещей. Он не хочет видеть, что все бесполезно.

— Ну что, тогда отправляемся прямо сейчас в отпуск? На реку? Плавать в лодках, завтракать неспешно готовыми мясными пирогами, обедать в ресторанчиках — или что ты придумал нам для того, самого последнего сеанса перед вылетом? Давай, прикидывай: может, еще раздобудем что-нибудь, сделаем два уровня защиты, прорвемся!

— Монморанси, — отвечаю я. — Монморанси... он же так любит путешествия. С приятелями.

— Это фокстерьер, - сурово, с осуждением отзывается Лора. — Ты не можешь!

— Это рискованно, я знаю, — бормочу я извиняющимся тоном, — но надо попробовать. Я возьму Монморанси — и мы отправимся с ним в лодке.

— В любом безумии должна быть система, — говорит Тед. — Какая система у этого твоего безумия?

— Монморанси. Монморанси и его приятели, — я сомневаюсь, стоит ли рассказывать и обнадеживать, возможно это будет наше большое путешествие по реке в лодках с собакой.

Монморанси я подобрал почти в самом начале своей службы мусорщиком, тогда я считал это малозначащей случайностью. Мимо станции должен был пролететь какой-то гигантский обломок, просто глыба вещества неизвестно откуда. Мне трудно сравнить его с чем-то, кроме наших лодочек и станции: так вот, она была огромной по сравнению с лодочками, мы могли круги нарезать вокруг нее, а станция была против нее... наверное, почти такой же, только ажурная, светящаяся. Издали мы определили, что на поверхности глыбы нет ничего ценного ни в каком отношении, глыба монолитна, и ее вполне можно перевести на более безопасный для нас курс парочкой взрывов. Мы с Тедом высадились на поверхность, Лора, как обычно, своим безупречным голосом корректировала наши действия, Ларри острил. Поверхность астероида (или как еще назвать глыбу, летящую в космосе, без атмосферы и без обитателей?) выглядела издали темной и шершавой, а вблизи оказалась покрытой множеством трещин и острых выступов, из-за которых было жутко делать каждый шаг: все время присутствовало ощущение, что либо сорвешься и улетишь безвозвратно, либо прорвешь защитную оболочку. И именно там и тогда, щурясь и стараясь увидеть относительно ровную площадку, чтобы поставить в нужном секторе свой заряд (вроде одноразового ракетного двигателя), я заметил нечто шевельнувшееся.

Поначалу подумал: либо от усталости в глазах начало плыть, либо пот течет.

Нет, ничего подобного: что-то снова шевельнулось, плавно, округлым движением, гибко - что само по себе в космосе неудивительно, но не для неорганического вещества. Что-то (или кто-то?) будто несмело вынырнуло, чуть зеленоватое в луче от фонаря на моем шлеме, блеснуло глазами, вылезло целиком, перебирая бахромкой как, бывает, выглядит шерсть на туловище у мелких пушистых собачек. Нечто с парочкой больших поблескивающих глаз, с чем-то вроде клыков или жвал, торчащих ниже. Глазищи были на изумление большими, круглыми и казались глазами наивного доверчивого щенка. Все это вместе выглядело сделанной из пряжи, блестящей пластмассы и ниток марионеткой-щенком и смотрелось очень умильно. Вот-вот раздастся музыка и начнется кукольное представление — и эта штука запляшет, чуть извиваясь, смешно и похоже имитируя игру с милым собачьим ребенком.

У нас есть точные инструкции на все случаи. В том числе и на случай встречи с инопланетной жизнью, и на случай собственного безумия. Ларри должен был тут же меня инактивировать — на то он и доктор у нас, чтобы вовремя заметить и нейтрализовать любую помеху в работе. Если, конечно, он по активности моих нейронов поймет, что дело неладно.

По инструкции я должен был тут же сообщить, что вижу, и постараться взять образец. Если бы я начал сюсюкать, петь песни или пытаться сразу войти в контакт, Ларри обязан был бы тут же отключить меня. В Космосе имеют смысл только конкретные и быстрые решения.

— Тед, помнишь, ты всегда хотел щенка?

— Нет, я не хотел щенка. Мне нужен был мой кот Томас.

— Томас Генри?

— Опять ты про свои старые английские книжки? — Тед не то, чтобы рассердился, он, скорее, уточнил, пора ли начинать сердиться.

— Кот, конечно, шикарный любимец, крыс давит и все такое, но я хотел щенка: небольшого, с плотной курчавой шерсткой и веселого. Было бы кого угощать печеньем, косточками и учить командам.

И тут я в самом деле увидел: на астериоде сидел, чуть наклонив голову набок, пушистый щенок. Может быть, в самом деле ждал — не угостят ли?

Чем можно угостить такого щенка? Я рискнул положить перед собой одну из таскаемых с собой на всякий случай латунных гаек. Если оно разумно и не мерещится, то заинтересуется, — а дальше я разберусь по ситуации.

— Только представь, — продолжал я, — всегда есть кого погладить и всегда есть тот, кто с удовольствием помолчит с тобой рядом.

Это я немного неуместно брякнул. Тед тоже хорошо молчал, чего не скажешь о Лоре или Ларри, но у них и функции такие — постоянно зондировать: Ларри сканирует наши потроха и нашу активность, Лора — активность космоса в ближайшем радиусе. Они необходимы, эти электронные ребята, но иногда уж очень достает, что контролируют они нас, мы же их отключить или подкорректировать не можем. Только бы моя болтовня замаскировала активность нейронных сетей, которая неизбежно повысилась, едва я увидел щенка и начал раздумывать, что это такое.

Щенок еще сильнее склонил голову в ту сторону, где бы у него могло быть плечо, потом выпрямился, приподнялся и потянулся, как водоросль по течению, к гайке. Осторожно потрогал, потом будто издал радостный визг — и проглотил куда-то внутрь гайку, после чего бешено завилял хвостом.

Мое время было на исходе, надо было срочно ставить мою маленькую ракету, которая вместе с ракетой Теда оттолкнет этот камешек с пути гостей нашей Станции.

— Вот бы был щенок, фоксик. Здорово бы было выгуливать его и находить такие маленькие хорошенькие ровненькие площадки, — вслух бормотал я. — Тут бы щеночек очень помог, на этой каменной куче все поверхности с кривизной...

Щенок повертелся на месте, как бы потопталась собирающаяся укладываться спать собака, и отплыл в сторону. Там, где только что была наклонная поверхность, стало очень ровно, просто идеально ровно. Я так и представлял себе местечко для установки заряда.

— Нашел, ставлю, — выдохнул я и от избытка чувств кинул щенку маленькое колечко самой настоящей проволоки из рафинированной меди. Редкость и почти драгоценность.

Щенок осторожно понюхал, повилял хвостом и пододвинул колечко рыльцем ко мне обратно. Глаза его блестели выжидательно.

Я пожал плечом в своем костюме полной биологической защиты и просто высыпал горсть мелочи из кармана — пусть сам выбирает. Мне же нужно было устанавливать заряд. Странная получилась встреча, даже жаль было, все сейчас кончится.

Поставил заряд, надежно укрепил его. На момент срабатывания детонатора взрыв задаст глыбе новое направление; важно только дать импульс, потом можно будет и не корректировать. Так, что там со щенком: он сможет спрятаться, его не порвет, когда включим установку?

Щенок, оказывается, подобрал все, что, насколько помню, содержало олово, а остальное его не очень взволновало и осталось лежать, как было. Теперь он примостился на боку, милостиво оглядывая местность. Сразу вспомнилось: Монморанси! Еще бы без котов обойтись — не люблю, когда собаки охотятся на кого-нибудь беззащитного и рвут кошек.

Монморанси поярче высветился, всплывая, поднялся с лежбища и словно мелкой собачьей рысью подскочил к руке, шевеля пышными ворсинками длинного бахромчатого тела. Потом он удивительно ловко свернулся в шар, уменьшился и принял сходство с той самой гайкой, причем не только в размере — даже все царапины воспроизвел. И... улегся в ладони. Доверился.

Это было опасно. Это было нехорошо по отношению к Теду. Это риск. Но ведь Монморанси помог! Очень помог. И я сделал вид, что все это лишь добавка к прежним разговорам: Монморанси стал еще одной подробностью прогулки по реке и моим щенком, которого можно выгуливать на астероидах, который выравнивает любые площадки и помогает защититься от внезапной стайки микроскопических астероидов. Мы с ним славно гуляли, Монморанси учился командам и вовсю веселился — только не позволял себя гладить, всячески увиливая от контактов с пальцами. Брать с ладони оловянные крошки припоя он научился. А коснуться своей пушистой головы не давал — может, как всякий дикий зверь все же не доверял до конца?

Маленькая латунная гайка, когда он в скафандре в нашей лодочке ожидает выхода, зеленоватый светящийся щенок фокстерьера, когда Тед не может нас видеть. Иногда мне кажется, что Монморанси круто прибавляет в массе и едва ли не кренит лодочку, а иногда думается — все это лишь привиделось и наш путь по реке уже начался, а мое сознание не может этого принять.

— Тед, думаем и рассчитываем схему идеальной защиты от роя, — я говорю это самым уверенным тоном, каким могу. Тед рядом, я даже слышу его дыхание, он так же весь в контактах - еще не совсем во сне, и уже может расслабленно шутить и делать гениальные расчеты. Он предложит сейчас невероятную схему. Я в это верю. Больше не во что, разве еще в то, что мы с Монморанси это сумеем использовать.

Тед знакомо хмыкает, бормочет, потом привычно стрекочет система, подпитывающая Теда глюкозой: когда он быстро соображает, делает свои прикидки, расчеты, схемы, расход у него бешеный. И лучше не думать, как вводится физраствор с глюкозой и как Тед умудряется потом парить в космосе и ставить заряды или... не думать. Тед есть, он несомненно живой, и ему нравятся костюмы цвета шафранного кекса.

— Это безумие, но, если бы у нас была возможность связать часть этой лавины в единый поток и несколькими взрывами направить ее, Станция и маяки были бы в полной безопасности.

И мне становится легче. Я не понимаю пока, как лавина может возникнуть в космосе, но раз можно чем-то заняться — мы займемся. Может быть, пока делаем, я пойму и мы успеем.

Вдруг прямо перед моим носом возникает глаз Монморанси.

Обычно его не видно, когда мы в лодке, а тут — на тебе: сидит прямо на моей груди, глаза выпучил, сейчас тявкнет, приглашая погулять. Тед молчит. Ларри молчит, Лора тоже. Я пытаюсь сделать строгий взгляд, а получается, наверное, напуганный: сейчас тут тонко взвоет тревога и нас всех-всех отключат, инактивируют, но...

— Вынужден признать, обаяние этого песика совершенно потрясающе, — извиняющимся тоном говорит Ларри. — Я не могу тебя и Теда отключить, Джей. Он не дает. Извини.

— Джей, Тед, надеюсь, вы в курсе — ваш пес уже вышел за пределы лодки и его можно впрягать, чтобы тащить лодку? — голос Лоры едва ли не веселый. Кажется, ей понравилось слово "лавина", и она готова в это поиграть. Размеры позволяют.

— Тед, ты слышал? Они благословляют нас устроить сход лавины. Давай сюда все свои безумные идеи. Это должно быть необыкновенно.

Мне очень хочется погладить Монморанси по голове просто для того, чтобы успокоиться. Мало что так успокаивает, как поглаживание собаки. Но Монморанси снова увернулся от моей ладони и свернулся где-то у наших ног в лодке. Условно говоря, перебрался на нос.

Тед пыхтит, хмыкает, что-то перепроверяет, потом слышится что-то про дядюшку Роджера, про молоток, про картину и обязательные линейку и отвес, — и наконец Тед просит отключить его на часок: если по пробуждении план не станет полной чушью, то у всех нас есть шанс. Хилый, но есть.

Ларри тут же его отключает.

А я остаюсь умирать от неопределенности. Только и могу, что посматривать по сторонам, мысленно представлять, что сейчас гуляю где-то по холмам под ночным звездным небом с моим фокстерьером Монморанси. Черт знает, сколько раз мне мерещилась возникающая на небе каменная сокрушающая стена, и я буквально за миг до того, как воображение нарисует расплющивающий и рвущий удар, останавливал картинку и снова менял ее на тихую ночь и ясное звездное небо. Кажется, в этом мне помогал Монморанси. Ему хотелось узнать, что можно найти, бросившись в полную шорохов траву. Я и сам не знал, мне было интересно. Если уцелеем, может быть, и погуляем.

Идеи Теду после пробуждения нравятся не вполне, поэтому он снова что-то уточняет, а потом с тоской спрашивает:

— И почему я не могу сказать, как на Земле, что знаю тут за углом отличное местечко, где подают чудный джин или ром, или еще что-нибудь бодрящее? Нам бы не помешало согреться. Итак...

Тед всегда умеет сказать нечто поднимающее настроение. Особенно приятной кажется идея применить кое-что из старинного оружия, оставленного на Станции со времен первопроходцев, видимо, жутко боявшихся инопланетян. Если оно не разобрано и я смогу его активизировать... Хотя как мы выведем его на нужные позиции?

От Станции мы получили разрешение пользоваться всеми резервами. Они уже начинали выполнять маневр уклонения от каменного роя, поэтому следовало поторопиться. Нам надо было отыграть у лавины не так много времени. И начались скачки наперегонки: мы или лавина.

Станция, отдав нам все возможные припасы, величаво разворачивалась на новые позиции, мигая сигнальными огнями. Мы оставались в темноте — зато в приятной компании пары роботов-орудий и толпы молчаливых послушных лодочек.

Дивные дальнобойные орудия против шут-знает-какой-Империи, так и не нанесшей удар, активизировались, как миленькие. Я опасался водородной коррозии в космосе — но и это оказалось не страшно. А уж как они отдавали честь и принимали приказы — любо-дорого! Больше б никуда не ходил, команды бы им давал.

Кое-что мы смогли сделать из резервных лодок. Самое интересное: согласно идее Теда, все это хозяйство должно согласованно пару раз сменить позиции.

С резервными лодками — почему бы не рискнуть. Огни могут быстро переместиться (относительно быстро), если я запрограммирую их автопилоты. А мои роскошные пушечки? Они вообще-то устроены так, что должны находиться в закрепленном положении перед выстрелом. И во время оного.

В общем, я плевался, пел разные дурацкие рекламные мелодии и клепал опоры для моих красоток. Им выпал шанс послужить, а мне — поиграть не на симуляторе в космическую битву. Без рестарта, зато мы можем получить феерический выигрыш. И мы успели, честь нам и хвала, спасибо Лоре и даже Ларри — они обошлись без пакостей и даже помогли нам. Я даже размечтался увидеть когда-нибудь нечто вроде фото — наша компания в летних элегантных костюмах в путешествии по реке. Съемки где-нибудь в лодке, когда мы проходим старинный шлюз.

Мы притащили весь наш распрекрасный груз к местам назначения.

Мы точно задали последовательность залпов.

И лавина не подвела: она прибыла, большая, наглая и беспощадная, как помоечный кот, с своей кучей грязных трюков.

Первый залп.

Лавина вздрогнула и замерла. Беззвучно, как бывает в кошмарных снах и всегда все происходит в космосе, каменная стена замерла на месте, а потом, чернея, начала уплотняться и расти во все стороны. Чернота буквально съедала звезды, - а наши малютки плевались в нее комочками плазмы. Это было похоже на то, как отбиваются зонтиком от града. Наши нежные плазменные зонтики трещали и местами гнулись, но держались.

Тренькнул сигнал к первой передислокации. Мы резво кинулись исполнять. Корректирующие двигатели выпустили тонкие ножки отработанных газов, корпуса шевельнулись; повернулись, не выпуская свои сектора обстрела, наши чудесные пушечки. Вся наша команда выделывала прекрасный и воинственный балет: все очень четко, все с жесткой фиксацией, и все ради цели — ради того, чтобы лавина пронеслась мимо нас.

Лавина, уже будто бы нащупавшая верхний край той ограды, что не давала ей взобраться и разодрать нас со Станцией одним махом когтистой лапы, снова получила существенный тычок в морду - и буквально отвернулась, как получивший встречный удар кот. Даже если сейчас кончится вся-вся энергия и котяра получит свой реванш, на это стоило посмотреть. Стена накренилась,. Вот-вот уже отбитые астероиды должны были начать сталкиваться с другими, подлетающими и догоняющими передовую часть, изменяя направление и скорость их движения. Еще чуть - и, согласно расчетам Теда, тут закрутится гигантский уплотняющийся волчок, вбирающий в себя все больше твердого вещества. Главное - продержаться достаточно долго.

Мы продержались. Мы выполнили вторую передислокацию - и продержались. Но у этого помоечного кота остался грязный трюк: он смахнул пару резервных лодочек, буквально смял их несколькими отбившимися от лавины камнями. Одна из лодочек даже ненамеренно резанула плазмой по нам. Задержка перед включением корректирующего двигателя была буквально в миллисекунды. У нас не стало половины приспособлений по борту, и, что было настоящей катастрофой, отключился Ларри. Тед остался без его помощи.

— Похоже, Монморанси, дружище, нам с Тедом понадобится срочный отпуск. Тихая река. Удобная обустроенная лодка с тентом. Немного провизии. Хорошая погода...

Я бормотал, пытаясь сообразить, удастся ли попытаться вернуться на Станцию. Может, еще не поздно для Теда. Может, они не заметят изменения в работе Ларри и Лоры (вдруг они промолчат про Монморанси?)

Я пытался хотя бы развернуться в сторону Станции и посигналить.

Монморанси вплыл в поле зрения, и я даже на миг забыл о плачевности своего положения. Просто разинул рот и пытался примириться с тем, что вижу: наш пес был в своей стихии. Бешено шевелились его ворсинки, все тело изгибалось, ловя и удерживая астероиды, он бился, как пес мог бы биться против десятка котов, — а тут были тысячи или даже миллионы. И он сиял. Я даже пожалел, что подзабыл всю физику и не могу так сразу, навскидку, прочесть, какой спектр поглощения сейчас просматривался на Монморанси? Нет, я льщу себе - никто бы не прочел, но я чувствовал, что наш зверь сейчас празднует пир победы. Ну, хотя бы он. Мне уже не хватало воздуха. Ларри не подавал признаков жизни. Наверное, и мне пора вслед за ними...

Я очнулся и почувствовал, что плыву. Плыву в нашей лодочке — неспешно, мимо причудливых камней, замерших, как острова в реке или даже в море, к сияющим огням большого порта — Станции. Огни несколько меркли, когда в поле зрения появлялись тонкие побеги, — может быть, это ветви молодых ив?

Нас принимают в штатном режиме, даже несмотря на то, что лодочка буквально обвита телом Монморанси, прозрачным, чуть светящимся и зеленоватым. Я отсоединяю тело Теда от всех тех контактов и трубочек, с помощью которых Ларри заботится о подопечных. У меня такой же набор контактов, канюлей, датчиков, я все их помню, я не ошибусь и не пропущу ни один. Открывается дверь лодочки.

Я вытаскиваю тела, — свое и Теда, — на свет.

— Тед, приятель, - хриплю я, — похоже, мы с Монморанси удачно ретировались от того наглого черного кота. Посмотри, у него в самом деле и тут появилось два приятеля. Хотя не поручусь, что эти плуты не его же потомки. Смотри, как держатся за хвост — будто за мамашу.

Именно тут Монморанси касается кончиком хвоста моей руки.

Все-таки прикосновение к собаке, даже такой, как Монморанси, удивительно успокаивает. Я смотрю, как он вместе с малышами уплывает резвиться дальше с волчком лавины. Он все понял. И теперь мы в безопасности. У собак есть отличная игрушка, и мы можем некоторое время не беспокоиться.