Пёстрая корзина

Маска клоуна

*Посвящается Леониду Енгибарову

А на клоуне вовсе не было маски — Всё, что чувствует он, превращается в краски.

Накануне Нового Года случилась неприятность. Заболел цирковой гримёр. Клоун Леонид не доверял такое ответственное дело никому другому. Но директор фыркал и подпрыгивал, как закипающий чайник, требуя грим. И Леонид решил сам придумать себе новую маску.

Он пришёл домой, вырезал маску из плотной бумаги, положил рядом на стол акварельные краски своего маленького сына и стал вспоминать, чему его учил в цирковом училище пожилой преподаватель по гриму.

Гримёр — тот же художник. Он выражает эмоции при помощи красок. И каждое чувство имеет свой цвет.

Леонид открыл форточку и в комнату ворвался свежий порыв зимнего ветра. Несколько случайных снежинок, искрясь, растаяли в воздухе.

И чудо произошло. На бумажной маске появился первый штрих — белый. Цвет свежести и чистоты.

Жена заглянула в комнату, подошла к стоящему у окна Леониду и обняла. Её руки были горячими, а губы тёплыми. Она зашептала ему на ухо что-то, понятное только им двоим. Темпераментный красный цвет оставил страстные отметины на бумаге.

— Мама! Мама! — ворвался в комнату сынишка и потянул жену Леонида за руку, — Пошли гулять! Ты обещала, что мы слепим снеговика!

По стенке следом за ними запрыгал ловкий солнечный зайчик, пробежал по столу, и озорной жёлтый цвет улыбнулся клоуну.

Леонид смотрел на жену и сына, катающих во дворе снежные шары. Смотрел с нежностью, переливающейся в сердце нежно-сиреневым. Его спокойствие было глубокого синего цвета. Он знал, что всё будет хорошо. Эту уверенность давала ему надежда, что он правильно вспомнил слова старого гримёра. Она была зелёной, как вечерний изумруд — хризопраз.

Пора на работу. Он взял со стола разноцветную бумажную маску. Чего-то не хватало...

Во дворе сын бросился к нему.

— Папа! Смотри какого мы слепили снеговика! У него моё ведёрко вместо шляпы. Но вот морковку и пуговки мы забыли, а как же он без лица? — уголки губ у сынишки поползли вниз.

Леонид протянул ему бумажную маску. Сын обрадовано схватил её, и тут последний яркий штрих лёг на картонное лицо. Оранжевый — цвет игры и фантазии.

Леонид шёл в цирк, а вслед ему смотрел смешной снеговик с весёлым лицом клоуна.

* Прообразом клоуна Леонида послужил Леонид Енгибаров, мой любимый клоун. Мы ходили с родителями на его выступление в ленинградский цирк, но я этого уже не помню, зато помню восторг мамы, и как она мне потом о нём рассказывала — о том, какой он талантливый, необычный. И я уже сама смотрела его выступления по телевизору. И фильмы с его участием. А потом такая неожиданная смерть (25 июля — роковое число). «Он потрясающе владел паузой, создавая образ чуть-чуть грустного человека, и каждая его реприза не просто веселила, забавляла зрителя, нет, она еще несла и философский смысл. Енгибаров, не произнося ни слова, говорил со зрителями о любви и ненависти, об уважении к человеку, о трогательном сердце клоуна, об одиночестве и суете.» (Это слова Ю. Никулина) Хотелось в рассказе показать его тёзку счастливым.

Благое дело

Писатель Иван Люсин благотворительность не любил. Он любил футбол. Писал Иван под псевдонимом Ван де Люсон. Его книги о приключениях французской аристократки Констанс де Лонгвиль изобиловали откровенными сценами, слащаво-приторными описаниями и слезливыми монологами. Но выходили они с завидным постоянством и пользовались спросом у скучающих домохозяек.

В канун Нового Года издательство решило устроить раздачу книг с автографами авторов. Ссориться с издателями не хотелось. В течении часа в зале городской библиотеки Люсин должен был раздать пятьдесят экземпляров своего последнего романа. Абсолютно бесплатно, безвозмездно и бескорыстно. То есть даром.

Люсин подъехал к зданию библиотеки на своём новеньком Рено, щёлкнул центральным замком и поволок сумку с книгами по ступенькам. В зале он сел за выделенный ему стол и с тоской посмотрел за окно. Там, под начинающимся снегопадом, люди спешили по своим предпраздничным делам — купить шампанское, закуску, подарки, ёлку. Книги Ван де Люсона никто не спешил приобретать даже даром.

Этого человека Люсин увидел сначала сквозь начинающее запотевать оконное стекло. Тот стоял возле Рено и смотрел на рекламный щит с объявлением об акции в библиотеке. Смотрел задумчиво, словно что-то подсчитывал. Через минуту мужчина уже входил в зал. Иван как раз вытащил из сумки и поставил на стол две пачки перевязанных шпагатом книг. С тяжёлым вздохом он потянул конец бечёвки, словно волжский бурлак свою верёвку.

— Постойте! — остановил его возглас посетителя, — Вы Ван де Люсон? Моя жена обожает ваши книги. Она сидит дома, потому что многодетная. У нас четверо — два мальчика и две девочки, представляете? — спросил он с восторгом.

Люсин не представлял. Но от собеседника шла горячая волна радостного энтузиазма, как из открытой двери парной.

— Моя Алина увлекающаяся натура. Она организовала кружок по вязанию для таких же молодых хозяек, и там все Ваши поклонницы. Позвольте, я отдам жене Ваши книги, чтобы она подарила на Новый Год своим подругам. Вы подпишите, и я...

— Они уже подписаны, — растеряно произнёс Люсин, и снова потянулся развязать бечёвку.

— Не надо! — схватил его за руку многодетный отец, — Я бы взял всё, если Вы не против. Жена будет просто счастлива, она для каждой книги найдёт почитательницу, поверьте! Вы же талант, Вы дарите людям веру в красоту нашего мира. В Ваших книгах столько настоящей любви и романтики!

Настоящей любви и романтики в книгах де Люсона было ровно столько же, сколько золота в блестящем медном колечке. Но он, польщённый, позволил забрать обе стопки книг, и даже проводил мужчину до двери. Тот ушёл, не переставая петь дифирамбы гениальным творениям романиста.

Люсин ещё минут двадцать поболтался по библиотеке, скептически разглядывая толстые тома классиков. Потом пошёл к заведующей, чтобы зафиксировать удачное завершение своей промоутерской деятельности по продвижению светлых чувств в ряды домохозяек.

Насвистывая, Люсин спускался по ступенькам к своему Рено. Настроение было преотличное. Он с усмешкой думал о других авторах издательства, которые сейчас раздавали книги. Пусть попотеют. А он свободен! Сквозь лёгкую позёмку что-то странное почудилось Люсину в силуэте автомобиля. Странное и знакомое. Вместо двух колёс, снятых злоумышленником, были подложены пачки так и не развязанных ярких томиков. Констанс де Лонгвиль плотоядно улыбалась Люсину с обложек.

Змея

Жара уже доняла просто! Сейчас окунусь, позагораю и можно снова браться за диплом. Вот только настроение ни к чёрту. Вчера ты мне ясно дала понять, что мне будет труднёхонько защититься. Как будто я не понимаю, что ты мне просто мстишь. Ревность это, подруга дорогая, и больше ничего. Она и во мне сидит змейкой, тоже иногда поднимает голову, капюшон раздувает и шипит. Он кто? Он — надежда института, молодой, а уже профессор, кандидат наук, зав. кафедрой. А мы? Преподаватель и студентка, которые обе в него влюблены. Поначалу мы крепко подружились, помнишь? И долго не замечали, как у обеих прерывается дыхание при виде ЕГО.

Любовь слепа, глуха и беззащитна. Когда мы раскрыли глаза и поглядели друг на друга, было уже поздно. Весь факультет уже был в курсе нашего любовного треугольника, в том числе и сам предмет нашего обожания. Мы с тобой умудрились признаться ему, но не признались друг другу. Вот только он очень корректно дал нам обеим понять, что он ценит наши чувства, но ему не до личной жизни, его страсть наука, а она измены не прощает. И мы притихли, но ревность подняла свою змеиную головку.

И дружба пошла на убыль, а потом и вовсе перешла в скрытую вражду. Ты завтра будешь в комиссии на моей защите. И только ты одна из всей комиссии знаешь, как я хочу защититься на «отлично», чтобы остаться на кафедре, и даже не из-за НЕГО, а просто потому, что, как и ты, как и ОН, я предана науке. Ещё совсем недавно я слышала от тебя одни только похвалы и обещания, что при моём статусе круглой отличницы «красный» диплом и аспирантура мне обеспечены. Недавно... Или давно? Одну любовь и две ревности назад. Завтра всё решится. Но может, мы прежде поговорим, а?

Джоконда

Ну как же неудачно он меня посадил. Уже вся спина затекла, да и руки тоже сводит. И сказал, что улыбаться не стоит, а меня так и тянет усмехнуться, глядя, как он старается, бегает вокруг меня с кистью, что-то вымеряет, бормочет, прикидывает, поправляет, только что язык не высунул. Вот чудак, ей Богу! Да кто на эту картину смотреть станет?!

Когда он вчера подошёл ко мне на площади и предложил позировать, сколько было радости и надежд! Может, деньги заплатит неплохие, всё же придворный живописец... А он, оказывается, для себя рисовать собрался. Хотел автопортрет, но потом передумал, решил нарисовать знатную даму. А подходящей знатной дамы не нашёл, или уговаривал плохо. Вот и решил, что я сойду, если оденусь по-другому. Выдал мне эти тряпки, а мой наряд куда-то унёс. Но ничего, всё же что-то он мне должен отсыпать за то, что я тут третий час в одной позе торчу. И вещи свои я обратно потребую, мне для того, чтобы их купить, целую неделю пришлось со сцены не слезать. Вот, опять чем-то недоволен! Мало ему, что мне пришлось на себе декорацию из нашего театра тащить, так он ещё и парик заставил взять. А теперь не нравится, ещё и шарфик велел набросить. Как бы только не засмеяться, чтобы труд даром не пропал. Всё же деньги не помешают, будет на что купить букет для Беатриче, а то хозяин так мало платит! А разве я виноват, что мне всё время приходится исполнять женские роли?! Вот найдёт он для своего балагана актрис, и тогда можно и Герцога Урбино попробовать сыграть!

Пешка

«Вы считаете меня пешкой» — мысль бухала в голове как молот, забивающий сваи. Если бы я высказала её вслух, голос мой напоминал бы визг циркульной пилы. Шеф поднял глаза, и я поняла, что вслух ничего сказать не смогу. Он как обычно протянул мне пачку документов для доставки. Потом снова уткнулся в монитор. Что он там видит? Я побрела разносить документы по отделам, как положено курьеру. Один из отделов оказался закрыт, а до обеда оставалось минут пять, и я вприпрыжку помчалась обратно к заветному кабинету, чтобы успеть забросить в ящик непринятую папку и ещё раз взглянуть в бесстрастное и неотразимое лицо. Дверь была приоткрыта, но в кабинете никого не было. Я на цыпочках приблизилась к столу. Порядок на столе был безукоризненный, как внешность его хозяина. Чувствуя, что внутри всё обмирает, я заглянула в монитор. Я ожидала увидеть там всё, что угодно, вплоть до текста приказа о моём увольнении. Но на экране была шахматная партия. Причём именно та, над которой я долго и безуспешно билась предыдущий вечер. Вчера у меня ничего не вышло, а сейчас от волнения ли, или от того, что задачка была на ЕГО компьютере, я вдруг ясно увидела решение. Шах и мат.

Отпрянув, словно это решение выплеснули мне в лицо как стакан кипятка, я пулей вылетела из кабинета и помчалась к себе в отдел. Плюхнулась на стул и включила ноутбук. Злополучная задача всплыла на экран. Я быстренько переставила нужные фигуры и залюбовалась результатом. «Почему Вы оставили это у меня на столе?» — прозвучал над ухом ледяной голос. Шеф возвышался надо мной айсбергом, в его руке была забытая впопыхах в его кабинете неотправленная папка. Он не смотрел на меня, он смотрел на экран моего ноутбука. Я поняла, что чувствуют те, кто ожидает вынесения вердикта о способе казни, к которой их приговорили.

Молчание затягивалось и я подняла глаза. Он уже не смотрел на экран, он смотрел на меня, и в глазах его плескалась синева. Лёд исчез, айсберг растаял. «А Вы меня считали пешкой» — пели в голове звонкие ксилофонные молоточки.

На закате

Солнце медленно погрузилось в море. Огненная дорожка задрожала и исчезла. Небо потемнело, и на нем зажглись первые звезды. Шум прибоя, легкий ветерок. И вдруг откуда-то с берега донёсся шум. Сначала негромкий, он нарастал и ширился, и вдруг из-за холма выкатилась волна огня и света, которая с громким шумом приближалась к пляжу. Я непонимающе смотрела на это явление. Мне нравилось ночью приходить к кромке моря, провожать солнце и слушать тихий плеск волн в темноте. То, что сейчас надвигалось на меня, было непонятным и оттого страшноватым. Я поспешила укрыться за огромным валуном.

Огромный светящийся клубок с шумом докатился до берега, и я увидела, что никакое это не НЛО, а съёмочная группа с прожекторами, зажжёнными фонарями, факелами, ещё какими-то непонятными приборами, все почему-то пешком, неся реквизит на себе, а актёрский состав в полном облачении, состоящем из ярких и пёстрых костюмов. «Интересно!» — решила я, прячась поудобнее, чтобы всё видеть. Разговоры в пансионате о том, что где-то рядом идут съёмки исторической мелодрамы, шли давно. И вот теперь у меня появилась возможность увидеть этот магический процесс в качестве тайного зрителя.

Режиссёр явно нервничал — сцена не удавалась. Парень и девушка, изображавшие ссору влюблённых, никак не могли изобразить гнев и обиду, вернее, не могла рассердиться именно молодая актриса, которая явно была по-настоящему влюблена в своего партнёра. Режиссёр сердился, дубль повторялся, остальная труппа потихоньку начинала переговариваться и разбредаться по пляжу. Но тут партнёр девушки подошёл к ней и что-то прошептал на ухо. Актриса покраснела и сжала кулаки. «Мотор!» — сцена пошла как по маслу, пощёчина, которую героиня по роли должна была дать герою, вышла вполне полновесной. С моря потянул прохладный ветерок. «Так, на сегодня закончим!» — поёжился режиссёр — «Становится прохладно, продолжим утром!» Вся шумная ватага потянулась к дороге.

Молодые актёры шли, держась за руки. Они остановились по другую сторону моего импровизированного укрытия. «Прости, что пришлось напомнить тебе о неприятном!» — сказал молодой человек. «Я до сих пор злюсь, что ты не разрешил мне купить того щенка перед поездкой, хотя и понимаю, что мы не смогли бы взять его с собой на съёмки!» — запальчиво сказала девушка, и вырвала руку из руки спутника. «Кажется, назревает семейный скандал!», — подумала я. Но молодой человек засмеялся и подхватил девушку на руки. «Да купил я его! На следующее утро! И отвёз к родителям, когда приедем — заберём!» Девушка что-то бессвязно вскрикнула и наступила долгая тишина.

Я ползком перебралась по песку подальше от валуна, и, не оглядываясь, поспешила в свой пансионат. На душе было легко, тепло и немного завидно.

Река

Чёрные птицы в вечернем небе... Сон? Галлюцинация? Она уже сама не может сказать с уверенностью. Разум цепляется за последнюю осмысленную картину — хирург смотрит на неё поверх зелёной маски и в его глазах бесконечное сожаление и сочувствие. «Мы сделали всё, что могли, но Вы же знали, что при отрицательном резусе такое случается... У Вас ещё будут дети...»

Белая луна в белёсом небе. Тени птиц. Отблеск реки там, внизу. Где она? Скрип качелей, ощущение высоты и пустоты. Пустоты вокруг, пустоты внутри... Она прижимает руку к животу. Нет биения жизни, нет! Что же случилось? И как она сюда попала? Что это за место? Качели высоко над водой, цветы оплетают верёвки как траурный венок. Чёрная вуаль на сиденье колышется на ветерке. Она плотнее закутывается в зеленоватое полотно. Таким её накрыли ТАМ, где было так больно и страшно. А здесь почему то нет ни боли, ни страха... Только пустота.

Внезапно в другой руке, которая почему-то сжата в кулак, она ощущает какую-то пульсацию, толчок в ладонь, ещё один... Это похоже на...Нет! Не может быть! Она разжимает кулак и видит на ладони маленький светящийся камень. В голове в такт вспыхивающим искрам звучит голос. «Мама! Не плачь, мама! Нам не суждено быть рядом, но я найду тебя ЗДЕСЬ, когда придёт твой черёд. Отпусти меня, мама! Там, внизу, река Забвения. Я упаду в неё и растворюсь в её волнах. Там живут Души Ушедших. А для тебя я стану искоркой Памяти. Навсегда.» Она чувствует, как слёзы текут по щекам и падают вниз, в Реку. Там мерно течёт вода, и тихо плещут волны. И она разжимает ладонь... «До свидания, сынок!»

Наследница

«Я труд всей жизни посвятил тебе...» Старый учёный написал эти строчки и задумался... Он взглянул на портрет черноволосой и черноглазой молодой женщины, прислушался к звяканью посуды за дверью, улыбнулся и продолжил писать.

Женщина налила в стакан молоко. Бутылка вздрагивала в её руке и горлышко звякало о край стакана. Немного молока расплескалось. Женщина вытерла стол тряпкой, потом той же тряпкой вытерла испарину на лбу и взглянула в зеркало над столом. Отражение посмотрело на неё чёрными глазами, в которых ничего нельзя было разглядеть. Она вытащила из кармана маленький пакетик и высыпала содержимое в молоко. На этот раз рука не дрожала. Женщина смахнула со лба прядь чёрных волос и понесла стакан в комнату.

«Я знаю, что ты все эти годы заботилась обо мне, хотя и вышла за меня не из-за большой любви, а просто потому, что пожалела. Ты молода, а я стар. Сейчас ты как обычно принесёшь мне мой вечерний стакан молока, а я снова смогу полюбоваться твоей улыбкой, твоими длинными волосами и худенькой фигуркой. Я не заслужил такого счастья, но я знаю, что смогу хоть немного отблагодарить тебя и обеспечить твою старость...»

«Сейчас... Сейчас... Он каждый раз выпивает это молоко как будто это бокал фалернского, залпом. Интересно, сколько могут стоить все эти картины и безделушки? А дом? Нет, она не зря так долго терпела. Она теперь законная наследница! Единственная! Старый дурак влюбился как мальчишка. Это на старости лет! Сейчас...»

Старый учёный с трудом вывел ещё несколько строк, положил письмо на толстый фолиант, а потом устало опустил голову на подголовник. Пустой стакан выскользнул из другой руки и покатился по ковру.

Женщина неслышно вошла в комнату и на цыпочках подошла к столу. Взяла в руки исписанный лист и начала читать.

«...всё это давно мне не принадлежит, а отдано под залог местной церкви. И всё же, когда меня не станет, ты не пойдёшь по миру. Викарий сказал, что предоставит тебе келью, которой ты так восхищалась в последний наш визит к нему, и поможет издать мой труд, который, несомненно, принесёт мне, а значит и тебе, славу. Моё изобретение обязательно оценят и ты сможешь получить патент как моя наследница. Это, конечно, только в том случае, если я успею его закончить, но ведь ты так ухаживаешь за мной, что это несомненно скоро случится. Осталось совсем немного...»

Побег

«Хрясь!» — молоток переломился пополам. Майкл сплюнул от досады. Молоток, как и все остальные инструменты, был самодельным, взять отцовские он не решился, боясь, что кто-нибудь заметит его приготовления. Но, слава Богу, щит, загораживающий дыру в заборе, держится и без последнего гвоздя. А значит, следующим же утром можно осуществить свой план.

Побег он задумал, как только отцу пришла телеграмма от дядюшки Джо. Дядюшка писал, что собирается отогнать гурт овец в горы, и просит отца помочь. Отец сразу засобирался в поездку. Попросить взять его с собой, мальчик не решился. Он просто рассудил, что лучшего момента не придумаешь. Мама и сёстры будут заняты всё лето — заготовка припасов на зиму, всякие женские хлопоты, в которых мужчинам нет места. Везёт отцу, он хоть с дядей Джо поднимется в горы, хотя сам Майкл и все домашние никогда этого отцовского кузена в глаза не видели, а лишь знали о нём из рассказов отца, который время от времени уезжал помогать своему родственнику в различных делах. Пока его не было, женщины устраивали грандиозную уборку и перестановку в огромном доме, что-то шили, готовили, в своих хлопотах абсолютно забывая про Майкла, который был предоставлен самому себе и изнывал от скуки. Все книги прочитаны, все игры уже набили оскомину, а все укромные уголки изучены до последнего закоулочка.

Утро выдалось просто замечательное. Солнышко показалось из-за горизонта, на небе ни облачка, птицы уже завели свои трели... Майкл осторожно подкрался к дыре в заборе, которую он так тщательно маскировал, отодрал щит и просунул в дыру сначала заплечный мешок с собранными нехитрыми пожитками, которые могут пригодиться путешественнику, а потом протиснулся сам. Он закинул мешок на плечо и вдохнул полной грудью свежий и тёплый воздух. Дорога лежала перед ним, убегая в бескрайние и неизведанные края. Майкл сделал несколько шагов, и тут ему на плечо опустилась тяжёлая и такая знакомая рука.

Отец! Всё пропало! Мальчик с трудом поднял глаза. Вот чудо! Отец улыбался! «А я ещё вчера заметил на заборе этот подозрительный щит. Думаю, сынок, что нам с тобой по дороге. Ты унаследовал мою тягу к путешествиям. „Дядя Джо“ всего лишь выдумка, я просто брожу незнакомыми тропами и смотрю на мир. И думаю, что ты не откажешь своему отцу составить ему компанию. А маме я оставил записку, что я в последний момент взял тебя с собой повидаться с дядюшкой». Отец и сын переглянулись и засмеялись.

Мужчина достал из кармана телеграмму, разорвал и подбросил в воздух. Они вместе пошли по дороге, залитой утренним солнцем, а белые клочки бумаги весело летели по ветру.

Яблоко и скрипка

Помните, как у Пушкина: «Тиха украинская ночь?» Да, тиха. Только звук моей скрипки волнами расходится в открытое окно. На подоконнике яблоко, я всегда кладу его, чтобы можно было сделать перерыв. Почему родители решили, что из меня непременно должен получиться великий скрипач, или, на худой конец, просто Великий с любовью к скрипке? А кто из известных личностей любил скрипку? Ойстрах, Паганини, Шерлок Холмс, Эйнштейн, Крылов. Ладно, открою пошире окно, погрызу яблоко и порассуждаю. Крылов — великий баснописец, кроме этого ещё был канцелярским работником, лихо решал любые математические задачи, но так любил плотно покушать , что по одной из версий даже умер от переедания. Мда... Ничего хорошего. Паганини. Легендарный скрипач. Вроде бы, даже на одной струне смог сыграть. Вот только, когда учился, то ходил почему-то играть на кладбище, среди могил. Вот такая странность. Бррр...

Эйнштейн. Гений. Создатель Теории Относительности. А вот относительно странностей (кроме любви к скрипке) — никогда не носил носков. Надевал высокие ботинки, чтобы было незаметно. Хи-хи. Пойдём дальше.

Шерлок Холмс. Персонаж хоть и выдуманный, но обросший такими подробностями биографии, что нельзя не вспомнить о нём. Великолепный сыщик, но одинокий, не имевший семьи человек, к тому же любитель побаловать себя морфием. Нет, благодарю покорно! И, наконец, Давид Ойстрах. Родители увешали его портретами весь дом. Виртуоз, скрипач от Бога. Одессит. Сильный шахматист. Педагог и дирижёр. Член КПСС. Сердечник. Что из перечисленного меня прельщает? Ничего. Эх, мне бы выскочить в окно и побежать к речке, которая отливает серебром в лунном свете, окунуться, поплавать, понырять. Вот это я люблю больше всего на свете. И ещё в кино бы сходить... Но... Яблоко съедено. Скрипка ехидно изогнула талию. Эх... «Скрипач не нужен...»* Когда вы это поймёте, родители?!

*цитата из фильма «Кин-дза-дза»

Молитва

Она была прекрасна — невеста императора. Огромные глаза, вуаль, которая развевалась при малейшем движении, переливы блестящего наряда... До неё были две столь же красивых, но обеих постигла страшная и мгновенная смерть. И всё потому, что были чрезмерно любопытны. Все подданные императора знали, что когда Боги одаривают их своим вниманием, лучше не стремиться навстречу, а ждать, потому что кроме высших сил, насыщающих и дарящих свободное дыхание, существует чудовище, неумолимый убийца, крадущийся под эгидой Богов. На этот раз невеста императора была должным образом проинструктирована, и маленькое царство уже готовилось к брачной церемонии, ведь император мечтал о потомстве. Час вечерней молитвы настал. С небес заструился свет. Подданные императора и он сам ждали у подножия каменного дворца. Но юная невеста устремилась ввысь, туда, к витым башенкам, к небу, источающему блаженство. Мелькнула чёрная тень. Просвистел над головами вихрь. И всё было кончено. Лишь золотая блёстка её наряда легла на камни императорского двора.

.....

"Василий, дармоед, я что, не кормлю тебя, паразита усатого?" — Андрей устало махнул рукой, — «И что ты повадился лопать этих вуалехвостов? Уже третью самочку покупаю, дрянь ты эдакая! Нет, не надо было мне рыбок разводить...»

Робин Гуд Ленин

— Эй, парень, уснул что ли? Или в обмороке с перепугу? Да не бойся, не похож ты на Робина, но проверить не помешает.

Владимир Ильич открыл глаза, и увидел, что зелёный абажур настольной лампы, почему то превратился в листву огромных деревьев над головой, сквозь которые едва просачивался солнечный свет. Если это был сон, то уж очень реальный, потому что тычок сидящего рядом огромного верзилы, пахнущего луком, потом и конским навозом, он почувствовал вполне ощутимо.

— Не похож, тот и не такой коротышка, и помоложе будет, — продолжал верзила, — но шерифу видней, сказал всех, кто в Шервудском лесу попадётся, к нему везти, вот ты и попался.

Владимир Ильич хотел обидеться на «коротышку», но повозка, в которой они сидели, въехала на площадь. На площади возвышалась башенка, это что-то напомнило Владимиру Ильичу. «Эх, сюда бы броневичок», — некстати подумал он.

— А скажите, товарищ, — повернулся он к верзиле, но получил ещё один тумак и кубарем полетел с повозки.

— Ты не выражайся, а слушай, пока я добрый. Сейчас шериф тебя испытывать будет. Гуд ты или не Гуд. Жаль мне тебя, косоглазенький. Это Робин может у богатых отнять, а бедным раздать. А у тебя морда хитрая, ты на такое не способен...

Владимир Ильич аж задохнулся от такой наглости, но вовремя спохватился, покосившись на огромные лапы верзилы.

— Грех на душу за тебя брать не хочу, так что подскажу. Меткость показывать не надо, и если мёдом будут кормить — ешь побольше.

Верзила вытолкнул Владимира Ильича в центр набежавшей толпы, и склонился в поклоне перед подходившим шерифом.

— Итак, — громогласно провозгласил шериф Ноттингемский, — сегодня мы, чтобы уверить наших горожан в справедливости и гуманности нашего суда, испытаем этого человека, прежде чем предъявлять ему обвинение в принадлежности к шайке разбойников Робина Гуда, а то и в том, что он сам является этим негодяем.

Всё, что случилось потом, Владимир Ильич запомнил смутно. Сначала ему сунули в руки лук со стрелами и заставили стрелять в мишени. Владимир Ильич с детства был близорук, поэтому стараться, чтобы выполнить совет верзилы, и не пришлось — первая же стрела вонзилась в высокую спинку шерифова кресла, как раз над его головой. Шериф нехорошо ухмыльнулся, и приказал привязать Владимира Ильича к стулу, а потом принести бочки. Владимир Ильич уже решил, что с порохом, и начал вспоминать закон Божий, по которому у него были пятёрки в гимназии, чтобы помолиться. Но оказалось, что с мёдом.

— Разбойник Робин Гуд мёд терпеть не может, потому что в детстве его покусали пчёлы. Проверим, любишь ли ты мёд.

Ещё один верзила в наряде, похожем на платье Надежды Константиновны, начал кормить Владимира Ильича мёдом с огромной ложки, чем ещё больше напомнил его жену. На четвёртом бочонке Владимиру Ильичу поплохело и он стал проваливаться в темноту, где был слышен только громкий стук его сердца.

Оказалось, что это стучали в дверь кабинета. Лампа по-прежнему горела ровным светом под зелёным стеклянным абажуром.

— Войдите! — еле произнёс Владимир Ильич, не опомнившись ещё от своего кошмара.

Вошёл Дзержинский.

— Владимир Ильич, надо что-то решать с этим английским шпионом. Я бы за то, что он попытался в Вас стрелять, тут же поставил бы его к стенке. Он всё лопочет про большие деньги, которые за него дадут валютой. Надоел со своим «Good?» Так как?

— Гуд, значит? Покажем этим буржуазным ренегатам, что такое гуманный суд. Депортируйте его, валюта нам сейчас не помешает, — и добавил совсем уже непонятное для Феликса Эдмундовича, — Стреляет он плохо, хотелось бы посмотреть, как они его мёдом пытать будут.

Живая легенда

Мышка бежала, хвостиком махнула, яичко упало и... не разбилось.

Покатилось яичко, булькнуло в воду и ушло на дно. А на дне была глубокая яма, настоящий омут. Вот там и пролежало яичко до того момента, когда вылупился из него маленький ящер. Он не знал, где он и кто он. Очень-очень долго он даже не мог выбраться из своей ямы. А когда выбрался, то поплыл наверх, где вода была светлая, пронизанная солнечными лучами. Хотел он высунуть голову, да ударился обо что-то твёрдое. Оно перевернулось, посыпались из него в воду какие-то существа. И тут первый раз услышал ящер странное слово: «Чудовище!» Спрятался он снова в свою яму, решил всплывать к солнышку не так часто, и всё равно, как только он показывался, он слышал крики. Он уже знал, что «Чудовище» — это страшный зверь. Но разве он был страшным? У него была маленькая аккуратная голова, длинная мощная шея, сильное огромное тело, четыре ловкие ласты-лапы и красивый чешуйчатый хвост. Чудо, а не чудовище. Тогда, почему все так боятся? Он переживал, метался в своём омуте, поднимая на поверхность пузыри и волны.

Однажды он подплыл слишком близко к берегу, увидел людей (он уже знал, как называются эти мелкие назойливые создания), и тут же был ослеплён яркой вспышкой. В ужасе он ринулся назад, в привычную темноту пещеры, а люди скакали на берегу и радостно кричали: «Молодец, Кеннет, ты сфотографировал чудовище!»

А чудовище долго промывало подслеповатые глазки в чистом течении океанской впадины. После этого случая ящер больше не приближался к берегу. Он плавал по ночам, искал хоть кого-нибудь похожего на него самого. И как-то раз утром увидел в воде огромную круглую спину и тонкую шею. Радостно он поплыл навстречу, но это оказался совсем другой зверь. У него были огромные уши, почти не было хвоста, а то, что он принял за шею, был нос. Зверь зафыркал и поплыл к берегу, где толпились люди в ярких одеждах. А чудовище снова уплыло к себе.

Ящер уже совсем было собрался перебраться в океан, покинуть родной водоём, заветный омут и пещеру с аппетитными наростами на стенах, которые служили ему пищей много лет. Он решил последний раз всплыть к поверхности. Там было утро. И совсем рядом с его головой покачивалась на волнах скорлупка, в которой люди любили плавать. Но в ней был только один, совсем маленький человечек. Он держал в руках какую-то ветку с нитью на конце и привязывал к нити что-то вкусно пахнущее.

Когда человечек увидел ящера, он бросил свою палку, но не испугался, не закричал: «Чудовище!» Он протянул руку и дотронулся до мокрой и упругой кожи. «Привет, Нэсси!», — тихо и ласково сказал маленький человек.

И ящер понял, что теперь у него есть не только дом. У него есть имя. И, возможно, друг, для которого он не будет чудовищем.

Танцпол

— А теперь прошу, сейчас вы увидите самую последнюю нашу разработку. Она получила название «Танцпол»

Дэвид Макнамара нажал незаметную панель,и соседняя стена лаборатории бесшумно ушла вниз, открывая заинтересованным взглядам журналистов маленькое круглое помещение.

В потолок были вмонтированы лампы, каждая разного цвета и разной формы. Посередине, на небольшом возвышении, в причудливых позах застыли роботы.

— Это андроиды, — пояснил Макнамара, — Вы знаете, что правительство выделило грант для премирования тех, кто сможет развить у андроида хотя бы одно чувство, максимально приближенное к человеческому.

Смех, гнев, голод, жажда... Именно простые эмоции, о более высоких материях речь не идёт.

Мы разработали программу... э-эээ... не буду утомлять вас научными подробностями, скажу только, что сочетание звуковых и световых волн различной длины вызывает у андроидов реакцию, схожую с эмоциями человека.

Чувствительные датчики следят за движениями андроидов, фиксируя и записывая малейшие повторы и изменения. Мы можем уже похвастаться первыми результатами.

Сейчас каждому из вас выдадут таблицу, где указаны сочетания определённой цветомузыки и эмоции, которую она вызывает, то есть движение рук, ног, глаз и головы андроида.

Вы сможете оценить, как далеко мы продвинулись в своих опытах, чтобы смело приглашать вас к себе и надеяться, что завтра же о наших достижениях узнает мир. Итак, включаю.

Лампы замигали и начали ритмично вспыхивать и гаснуть, откуда-то зазвучала музыка, и роботы на возвышении стали двигаться. Журналисты с любопытством, поминутно сверяясь с таблицами, следили за ними.

— Скажите, Дэвид, а почему эти два андроида — вон там, напротив друг друга, кажется Р-59 и Д-47, – совершенно неподвижны?

Макнамара покраснел и смутился.

— Прошу прощения, небольшая накладка. Мы забыли убрать их. Это выбраковка из общего числа андроидов. С недавнего времени они перестали реагировать на цветомузыку.

Думаю, что произошёл сбой и сгорели какие-то детали, мы даже не станем разбирать их, просто отправим на переплавку. На эмоции они не способны.

........................................................................................................................... — Я вижу лишь тебя в огромном этом зале, Где вспыхивает свет и столько лиц вокруг, Не знаю, что со мной, но вот очерчен круг, И снова мы глазами всё сказали... Навеки буква «Д» весь мир в себя вобрала... ............................................................................................................................ — Вчера другая музыка играла, А может, эта же? Как в мыслях всё смешалось, Я вся горю, скажи же мне хоть слово, Нет, нет! Молчи! Я взгляд твой встречу снова, Не вижу ничего, лишь буква «Р» осталась...

Случайная встреча (быль)

Мы с подругой добирались до Туапсе поездом «Тбилиси — Ленинград». Путёвка, по которой мы ездили, заканчивалась в Новом Афоне, а в Туапсе жила моя тётушка, у которой можно было пожить ещё недельку до окончательного отъезда с гостеприимного юга. Проводница провела нас в купе к пожилому грузину, который сразу усадил нас напротив себя и завалил крохотный купейный столик огромным количеством еды. Лепёшки, фрукты, жареные цыплята с детскую ладошку (или это были перепела?), какие-то сладости... Мы действительно проголодались, и набросились на всё это изобилие с горящими глазами. А наш попутчик смотрел на нас с улыбкой и посмеивался. Честно скажу, я не помню, как его звали. Ехать вместе нам было часа два, и за это время мы успели поговорить обо всём на свете — о нашей учёбе, о погоде, о Грузии, о Ленинграде, о книгах. Когда мы пришли, он как раз читал книгу, я обратила внимание на название — «Москва и москвичи» Владимира Гиляровского. Тогда я ещё не читала её, и об авторе ничего не знала. И наш новый знакомый (кстати, говорил он без малейшего акцента) долго рассказывал о Гиляровском, а потом подарил мне книжку на память. Она до сих пор стоит у меня на полке, зачитанная до дыр.

Время пролетело весело и незаметно. Получилось так, что больше говорили мы, а он только шутил, подкладывал нам кусочки поаппетитнее, и смотрел с добрым прищуром. Уже под конец, радуясь, что нам достался такой весёлый и общительный сосед по купе, и немного смущаясь, что нам скоро расставаться с незнакомым человеком, который так скрасил нам поездку, мы опомнились и спросили, куда он едет, наверное, в отпуск?

«Нет. На опознание. Два года назад пропал мой сын. Он был шофёром. Скорее всего, машина сорвалась с „серпантина“. Мне бы только найти его и похоронить останки дома, рядом с могилами предков. Это уже седьмой раз еду. Может быть, на этот раз он...»

Шалаш

Лялька прыгала от радости, сжимая в руках свою любимую куклу.

— Женька, а мне можно комнатку сделать для Люськи?

— Можно, — снисходительно согласился Женька.

Он был старше сестры на шесть лет, и в свои тринадцать считал себя взрослым, а Ляльку с её куклами — несмышлёной маленькой глупышкой. Но на просьбу построить шалаш неподалёку от посёлка, в перелеске, всё же откликнулся. Правда, с оговоркой, что он тоже будет приходить сюда с друзьями, и тогда Ляльке хода сюда нет. Лялька согласилась. Она уже вовсю обустраивала свою Люську — раскладывала в уголочке тесного шалаша кукольные тряпочки, сооружала кроватку и столик из веточек и щепок.

— А смотрите, что я у бати стырил, — толстяк Юраня втащил из-за пазухи маленький продолговатый свёрток. Развернув слой газетных листов, он с гордостью продемонстрировал Женьке и Андрюхе две длинные, тонкие коричневые сигареты. Мальчишки уже как-то пробовали покурить, но в наличии был только «Беломор», вытащенный Андрюхой из нераспечатанной отцовской пачки при помощи тонкой иглы. Тогда им не понравилось, хоть они и фасонили друг перед другом, лихо сплёвывая жёлтую слюну, и выпуская дым из ноздрей. Потом всех подташнивало, они быстренько разошлись по домам, и Женька долго полоскал рот под рукомойником и чистил зубы, макая палец в коробочку с зубным порошком.

Но такую красоту они видели впервые. Сигареты были с фильтром, по внутреннему краю которого шёл золотой ободок.

— М-о-р-е, — Андрюха в восхищении покрутил головой, — слушай, а батя твой не хватится?

— Да он с рейса как вернулся, так уже вторую неделю квасит. У него всякого импортного барахла навалом по всему дому, и сигарет пачки три открыты.

Юраня говорил небрежно, но в каждом слове сквозило хвастовство.

— Ладно, — Женька достал из кармана спички, — сейчас попробуем, что за море такое... А потом и в картишки можно, ага, пацаны?

Импортное коричневое «море» оказалось на вкус не лучше родного «Беломора». Головы поплыли сразу, но мальчишки храбро докурили одну на всех сигарету почти до конца. Юраня затушил окурок, огляделся, куда бы положить, и пристроил в угол шалаша, на кукольный столик. Через пять минут ребята уже резались в «подкидного». Как занялись тонкие щепочки от непотушенного до конца окурка, они и не заметили. И лишь когда резко вспыхнули тряпочки и платьица, аккуратно уложенные Лялькой, перепуганные мальчишки побросали карты и, толкая друг друга, выскочили наружу.

Они сорвали с себя куртки и стали сбивать пламя. Не сразу, но всё же удалось затоптать расползающиеся во все стороны огненные змейки. Андрюха сбегал к поселковому колодцу и принёс ведро воды. Пожар был ликвидирован, но от шалаша осталась только кучка горелых еловых лап, похожая на кострище проезжих туристов.

Лялька рыдала. Отталкивала одной рукой пристыженного и расстроенного Женьку, а другой размазывала по лицу слёзы своей любимой Люськой, судорожно сжатой в кулачке.

— Ну, Ляль, ну что ты, — бубнил растерянный Женька, — ну это же только шалаш... Я построю другой, ещё больше и лучше, вот увидишь. Ну, Ляля, не плачь...

Он крепко притиснул к себе сестрёнку, а она продолжала всхлипывать, и всё твердила прерывающимся от горя голосом:

— Нет, такого дома уже не будет. Теперь мы с Люськой погорельцы.

Где она услышала это слово, неизвестно, в посёлке пожаров не было. Женьке показалось, что личико сестрёнки — зарёванное, горестное, с дрожащими губами — очень похоже на лицо богоматери на иконе «Неопалимая Купина», которую бабушка почитала больше других и истово ей молилась. Он поёжился, и сильнее прижал Ляльку к себе.