Песня о мёртвых звездах

Глава 1

Смог висел низко над крышами, и полуденное солнце преломлялось сквозь него, как сквозь линзу. От асфальта поднимался жар. Воздух, удушающе-сухой и горький от заводских выбросов, скреб горло.

Нина мечтала о стакане холодного кофе со льдом, но в кофейнях стояли страшные очереди, а выдержать даже полчаса в духоте среди таких же потных тел было немыслимо. Только что Нина сдала последний в этом году экзамен и была уже слишком истощена, чтобы рисковать ради кофе — к тому же, дома ее ждал душ, вентилятор и банка пива в холодильнике.

Если, конечно, с последним еще не разобрался отец.

Кузнецкий проспект стоял: ремонт одного из двух мостов, соединявших две неравные половины Кемерово, заставил центр замереть, извергая потоки выхлопных газов. Блики на лобовых стеклах ослепляли, от гудения и жары Нина обессилела окончательно и брела, полуприкрыв глаза под очками, почти вслепую.

Весь вчерашний день и всю ночь она готовилась к экзамену по дисциплине, которую почти не посещала. Весь семестр Нина подрабатывала где придется, чтобы к лету накопить на поездку в Сербию — и теперь наконец с учебой и работой было покончено. Оставалось только забрать новый загранпаспорт, купить билеты и упаковать вещи, надеясь, что пересадка в Москве пройдет гладко, что именно Нину минуют ставшие в последние годы нормой задержки и отмены рейсов из-за неспокойного неба.

Сквозь гул двигателей донесся странный протяжный звук. Появившийся вслед за мыслями о неспокойном небе, он напугал Нину, и она, вздрогнув, остановилась посреди проспекта.

Сквозь потоки солнечного света и сизую дымную муть на нее двигалось многоголовое, мычащее существо. Десятки ног перебирали по тротуару, контуры расползались в волнообразном движении, и от этого медленного покачивания из стороны в сторону Нине стало совсем плохо. Несмотря на зной, ее пробил холодный пот, она сорвала с лица очки.

Из общего силуэта показались сначала отдельные человеческие фигуры, потом стало видно белые и яркие цветные одежды: рубашки, льняные брюки, широкие юбки в пол. Протяжные звуки, приблизившись, хлынули поверх бормотания машин, и Нина узнала их.

“Харе Кришна, Харе Кришна, Кришна Кришна, Харе Харе”.

Кружась и танцуя, поющие плыли по проспекту. Женщины хлопали в ладоши, в руках одного из мужчин был аккордеон — по-видимому, ничего более аутентичного в местном обществе сознания Кришны не нашлось, и его участники решили добавить русского колорита в вишнуистские песнопения.

Нина привычно посторонилась, надеясь, что кришнаиты не пристанут к ней. Они уже возвращались в йога-центр “Тринити”, где у них была резиденция, да и погода не располагала к тому, чтобы увлекать прохожих в танце или пытаться продать им брошюры про аюрведическую диету и освобождение души. Все они выглядели болезненно покрасневшими от жары, по лицам катился пот, но улыбки не сходили с губ, безостановочно поющих мантры.

В этом не было ничего необычного. Нина уперлась взглядом в экран телефона и скользнула прочь по стене многоэтажки, делая вид, что очень спешит, но ее настойчиво придержали за локоть.

Это был мужчина со стопкой брошюр в руках и кантхималами на шее. Восторг на его лице, покрытом пятнами нездорового румянца, испугал Нину. Обычно кришнаиты не переходили границ и казались разумными на фоне прочих сектантов в городе, например, свидетелей Иеговы или людей, которые просили подписать петицию за возвращение СССР.

Но в этот день все было не так, как всегда. И Нина сама это чувствовала: мысли смешивались в белый шум, а во лбу давило так, будто из носа вот-вот могла хлынуть кровь.

— Сегодня ночью нам было откровение, — сжимая локоть Нины, одухотворенно проговорил кришнаит. — Кали-юга завершается. Грядут последние дни эпохи раздора. Дхарма будет восстановлена, Вишну освободит нас от плоти и примет в свое сердце, где мы познаем Вайкунтху. Возрадуйтесь же тому, что мы возвращаемся домой. Харе Кришна!

Такого Нина от них еще не слышала.

Она вывернулась и пошла прочь, но блаженный, улыбаясь и сверля ее влажно блестящими, неподвижными глазами, успел сунуть ей в шоппер одну из брошюр.

— Его аватара уже на пути в наш мир. Мы будем свободны!

Уже придя домой, Нина села на пол в прохладе коридора и достала то, что ей на этот раз подкинули, а не попытались всучить за “символическую сумму”. Это было “По ту сторону рождения и смерти” Свами Прабхупады. Быстро пролистав брошюру, Нина наткнулась на знакомое слово.

“Вайкунтха — обитель совершенного покоя. Значит, в Рай собрались... Ну, у сектантов все как обычно”.

— Что ты там бормочешь? — донесся из кухни голос отца.

Нина встала, бросив чтиво на тумбу. Этот день все больше озадачивал ее.

— Да ничего, я сама с собой. А ты чего не спишь?

Обычно после ночной смены отец спал до вечера. Нина стянула кроссовки и вошла в кухню. Отец, весь блестящий от пота, но в плотно запахнутом шерстяном халате, сидел за столом перед чашкой, в которую был насыпан растворимый кофе. Чайник стоял на выключенной плите.

— Что-то я уснуть не могу. Магнитые бури, наверное… — отец провел ладонью по лицу, будто снял паутину. Взгляд его блуждал.

Нина нахмурилась.

— Может, у тебя переутомление. Я читала, от него бывает бессонница. Мозг привык к перегрузке и не может переключиться в режим отдыха, — рассудила она, хотя бледность отца и та растерянность, с которой он глядел на чашку, мгновенно вызвали мысли об инфаркте, инсульте и других не менее страшных недугах. — Давай я тебе врача вызову? Он хоть давление измерит, а то жара такая жуткая стоит — мало ли, что.

— Нет, я себя нормально чувствую, — отец пожал плечами, — Только спать не могу. Смена была… плохая.

Отец ругался почти все время, когда рассказывал о работе. Самыми мягкими эпитетами, которыми он описывал неудачную смену, были “паршивая” или “дерьмовая”. Отборным матом он осыпал начальство, которое регулярно задерживало зарплату, будто уже забыло вкус лихих девяностых и горячих рельсов Транссиба, сыпал проклятиями, когда тема касалась политики, и угрожал абстрактным “им” напомнить, каково это: когда производство — лежит, а шахтеры — стоят.

На центральной площади города.

При взрослой дочери он не стеснялся самых крепких выражений, а она лишь тихо радовалась тому, что отец не смирился и не опустил руки, как многие. Поэтому почти детское слово “плохая”, прозвучавшее после задумчивой паузы, заставило Нину подойти к столу и сжать плечо отца.

— Что случилось? Никто не пострадал?

— Может и пострадал, только кто нам скажет? Будут замалчивать до последнего, лишь бы жопы свои прикрыть, — отец на минуту словно очнулся. Вытащил ложку из чашки, бросил ее обратно, разочарованно поняв, что кофе так и не приготовился сам собой. — Вроде ничего такого и не произошло. Разгребали породу после взрывных работ, которые днем проводились. Все как обычно. А потом раз — и не как обычно. Стали замечать в породе какие-то вкрапления странные. Блестят, как самоцветы. Это они и есть, наверное, но я таких еще не видел. Загляни в портсигар. Я осколок маленький взял тебе показать.

Подарочной портсигар с гербом лежал на краю кухонного стола. Нина приблизилась и открыла его — рядом с двумя оставшимися сигаретами лежал радужный камень, блестящий и яркий, с гладкими острыми краями.

— Такой красивый, — Нина взяла ее двумя пальцами и повертела. Камень поначалу напоминал обсидиан, но стоило изменить ракурс, как стало понятно, что на самом деле он полупрозрачный и внутри его пронизывали спиралевидные фрактальные узоры завораживающей гармонии.

Впрочем, чем дольше Нина вглядывалась в них, тем сильнее узоры резали глаз. Она положила камень на место и проморгалась.

— Да, красивый камешек, — сказал отец, — Только чувство у меня от него, как будто нельзя, чтобы человек его видел или в руки брал. А еще… когда его много, он вроде как говорить с тобой начинает. У нас один водила чуть из кабины БЕЛАЗа не сиганул, прямо через окно, когда ему в кузов целый ковш этих камней засыпали. Услышал голоса в голове, и они ему что-то такое сказали, что он вообще за руль отказывался садиться потом. Да и всем там хреново стало как-то. Работать невозможно было. Чувство такое… как будто что-то должно случиться. Как будто мы все сейчас прям там и умрем, если еще хоть секунду просидим в машинах. Короче, плохо.

Нина села за стол и снова положила руку отцу на плечо, не зная, чем еще помочь.

— Так что, люди в порядке? Что сказало начальство?

— Ничего. Собрали нас в АБК, держали там почти до конца смены. Что-то выяснить пытались. Вроде как проверяли, не вышел ли из-под завалов какой-то газ, который мог вызвать панику, — отец сдвинул брови. Веки у него слипались, но, опуская их, он каждый раз быстро распахивал глаза и водил взглядом по комнате, будто что-то будило его. — Ничего не нашли. Вызвали геологов камни проверять. А нас отправили по домам. Послезавтра опять на смену, а мне что-то вообще не хочется туда ехать.

— Не езжай, — быстро предложила Нина. — Ты плохо выглядишь, пап. Что бы там ни случилось, тебе нужно побыть дома и провериться у врача. Может, я все-таки вызову скорую? Даже если ничего такого, лучше перестраховаться.

— А ты… ничего не услышала, когда взяла его? — отец недоверчиво посмотрел на нее.

— Нет. Просто осколок. На аммолит похож.

— Ну… ладно. Тогда точно врачей вызывай. Похоже, у твоего папаши фляга свистит от этой работы, — отец усмехнулся и, скрестив руки на груди, поежился, как от холода.

В кухне была та же духота, что и снаружи.

***

Доктора ничего серьезного не нашли. Отец и в самом деле вышел на больничный — как узнали позже, так поступили многие шахтеры из Кедровского разреза, бывшие с ним на той ночной смене. После недолгого хождения по врачам, во время которого Нина уже стала задумываться, что деньги на поездку в Сербию, возможно, придется применить для чего-то более важного, было констатировано сильнейшее переутомление и бессонница. Отцу выписали снотворное, но даже на таблетках он не спал, а скорее дремал. И если ему все-таки удавалось погрузиться в глубокий сон — перевозбужденная нервная система сдавалась, доведенная до предела — то он начинал разговаривать.

Поначалу Нина не обращала на это внимания. Иногда люди разговаривают во сне — ничего особенного, решила она. Но однажды днем, отменив прогулку с подругами из-за жары, она услышала, как отец в полный голос произнес несколько фраз.

Это было сказано так громко и четко, что Нина вышла из спальни, решив, что отец разговаривает с ней. Но он снова сидел за кухонным столом, голова его склонялась низко на грудь, а под плотно закрытыми веками двигались зрачки, как это бывает, когда человек спит и видит сны. Губы его шевелились, произнося слова, который были одновременно почти понятны, но и совершенно не знакомы. Его речь с привычными напористыми интонациями будто пустили в обратной перемотке.

И чем дольше Нина стояла в дверном проеме, наблюдая, тем более пронзительным становился голос отца. Весь он содрогался от силы, с которой зацикленная речь, состоящая из нескольких обрывистых фраз, вырывалась из его тела. Руки его были по обыкновению скрещены на груди. С подбородка и кончика носа падали градины пота.

Нина подошла и сильно встряхнула отца за плечи. Он умолк, но глаза открыл не сразу.

— Пап, проснись. На каком языке ты говоришь? — от страха за него у Нины пересохло в горле. Голова снова отяжелела, как в тот день, когда кришнаит всучил ей брошюру.

— Что?

— Ты разговаривал во сне. Не по-русски. Что тебе снилось?

— Я не помню… — отец долго тер глаза, потом встал, взял портсигар и на нетвердых ногах направился на балкон. — Я хочу спать. Дочь, сходи за таблетками. Уже закончились, опять, — будто услышав что-то, он остановился и бросил взгляд в верхний угол кухни. — Или лучше за бутылкой водки…

— Нет уж. Схожу в аптеку.

С тягостным чувством Нина выскочила из квартиры. Она чувствовала, что такими темпами скоро сама перестанет спать: из-за странностей, которые творились с отцом, дом стал казаться ей неуютным. Когда он бросал такие взгляды куда-то на потолок, Нина рефлекторно смотрела туда же и видела только трещинки на штукатурке, в то время как отец отворачивался и ежился, будто пересекся с кем-то взглядом. Он постоянно мерз, хотя стояла все та же жара, засыпал сидя, вздрагивал и как будто прислушивался к чему-то, чего Нина не слышала и не понимала.

Она боялась, что у него началась деменция или что-нибудь еще похуже. В интернете Нина прочла, что опухоли в мозге могут вызывать странное поведение и тревогу. Но анализы были вполне нормальными, если не считать того, что организм отца, по словам врачей, был физически истощен и нуждался в отдыхе.

Однако все это не было похоже на простое переутомление и последствия хронического стресса. Отец сходил с ума и будто делился на две части: его тело находилось в привычном мире, где он постоянно принимал таблетки, курил и почти ничего не ел, часами сидя перед телевизором и слушая, как политики в дорогих костюмах и с ухоженными ногтями рассуждают о тяготах войны. Но разум его витал в иных измерениях. Об этом говорил блуждающий взгляд и появившаяся из ниоткуда привычка все время смотреть наверх.

Нина начала чувствовать то самое присутствие, о котором говорили персонажи всех ужастиков. Чей-то взгляд сверлил ей затылок, и в затылке появлялась непонятная, мучительная тяжесть, из-за которой хотелось вскрыть себе черепную коробку и прополоскать ее прохладной водой. Освежить мысли.

Но это было лишь легкой паранойей. Кто угодно почувствовал бы “потустороннее присутствие”, если бы их близкий человек вел себя так, будто следит за чем-то или кем-то на потолке и, как пятидесятник, начинал бы говорить на языках, как только засыпал.

Во дворе Нина остановилась: шоппер вдруг соскользнул с плеча. Его содержимое — пара безделушек, телефон, брошюра и камень, который принес отец — высыпалось на бетон. Как всегда: если день начинался паршиво, то дальше ставки только росли.

— Мой-то вчера позвонил наконец-то. Целую неделю с матерью не разговаривал, а тут — нате. Оказывается, на работе зашивался, представляешь, Валь? Я спрашиваю: “А что у вас на Волгоградской могут быть за проблемы такие, что ты матери позвонить не можешь? Ты санитар, а не главврач, чтоб таким занятым быть”. А Сёма мне говорит: “Это ты, мама, просто не видела, как у нас психи в буйном отделении стены говном мажут”, — донеслось до Нины, когда она наклонилась и быстро сгребла вещи в шоппер, оставив в руках только камень. На скамейках у соседнего подъезда в тени сирени нежились старушки, со смаком перемывая всем кости. — В общем, у них в психбольнице сейчас кошмар и ужас. Вроде весеннее обострение закончилось уже, ан-нет. Говорит, за последние десять дней уже двое мертвых и еще пятеро пытались того… счеты с жизнью свести. И не понять, что это они так все взбеленились.

— Ой, бедные… — пенсионерка в платке, сидевшая рядом с говорившей, положила полные руки на грудь и перекрестилась, — Несчастные больные души. Помилуй их Господи.

— Юродивые, что с них взять?

— Да это все магнитные бури, — отмахнулась другая, щелкая семечки. — Я в интернете читала про них. На психов тоже влияют, вот они на ушах и ходят.

Тошнота подкатила к горлу. Обычно такое происходило с Ниной из-за жары, но сейчас ее продрало холодом, а желудок скрутило так, что в горле засвербило от хлынувшей вверх кислоты. Рассказ отца, его поведение, а теперь эти разговоры… Конечно, пенсионерки могли и привирать — нет, они однозначно преувеличивали, но такие слухи не берутся из ниоткуда. К тому же, даты совпадали: та ночная смена была как раз ровно десять дней назад.

Нина сглотнула. Зашагала в сторону аптеки, сжав камень в руке, и он оцарапал ей ладонь острым краем.

— Я еще на днях от Сергеича слышала, что шахтеры у нас опять бунтуют. Только теперь по-умному: все разом на больничный выходят, мол, со здоровьем проблемы из-за тяжелой работы… Довели их там хапуги в начальниках. Скоро опять на рельсах сидеть будут.

— Ой, только бы не было опять как в девяностых…

— А мне вчера сон снился, как будто настал Страшный суд, и прямо из космоса на нас летит огромный ангел… Такой огромный, что и подумать страшно…

Голоса старушек и их едкие смешки становились все тише.

Нина зашла за угол. На ходу раскрыв ладонь, она посмотрела на глубокую царапину. Камень поранил руку сильнее, чем казалось, и теперь грел кожу, вобрав в себя тепло человеческой крови. Нина вгляделась в него, желая вновь увидеть узор, но свет никак не попадал внутрь. Тогда она остановилась и подняла осколок, глядя сквозь него на солнце.

Он вспыхнул темным янтарем в бутылочно-зеленых и фиолетовых пятнах. Внутри темнели все те же прожилки, теперь настолько четкие, что на них можно было разглядеть крохотные узелки.

Это все больше напоминало сетку сосудов или нервных окончаний: узлы и разветвления извилистых линий выглядели, как нечто органическое, и этим вызывали отвращение. Но хуже было то, что чем дольше Нина вглядывалась в них, тем сильнее становилась иллюзия, будто черные нити внутри камня шевелились.

Нина прищурилась.

Фрактальный узор полз на фоне пламенеющего солнца. Медленно — как двигаются хищные насекомые, подбираясь к жертве.

***

До глубокой ночи Нина просидела за ноутбуком, выискивая новости о случившемся на разрезе. Официальные новостные порталы почти ничего об этом не писали, чего и следовало ожидать. Нашлась лишь одна запись о том, что сразу “несколько” сотрудников Кедровского разреза ушли на больничный из-за переутомления. Под “несколькими”, видимо, подразумевались почти все, кто работал в ту смену. Статья была настолько короткой и сухой, что напоминала скорее общий пересказ материала или огрызок текста, сильно урезанного цензурой.

Нина отогнала от себя конспирологические мысли. Она сидела на кровати, подложив подушку под спину, а рядом в складках одеяла лежал камень. Он слабо мерцал в свете фонарей, которые уже зажглись снаружи, хотя небо было еще светло-синим, и звезды на нем едва проступили.

Отец, приняв снотворное, с вечера спал у себя в комнате. Иногда из-за стены доносилось его приглушенное бормотание и резкие, отрывистые фразы, которые произносились в полный голос, как приказ или зов.

От каждого такого вскрика Нина замирала и прислушивалась, пытаясь разобрать слова.

В интернете она нашла, что люди могут говорить во сне, если видят что-то, вызывающее у них яркие эмоции. А иные языки — это всего лишь комбинация из случайных слогов, которую спящий мозг воспроизводит вместо осмысленной речи. Точно так же, как и надписи, которые внутри сна воспринимаются, как настоящие, до тех пор, пока не начнешь вчитываться в них. Тогда обнаруживается, что это просто набор букв.

Нина вздрогнула, когда за стеной вновь громыхнул суровый голос отца. Несмотря на тон, это не было похоже на ругательство. Может быть, попытка докричаться до кого-то. Нина взяла в руку камень и повертела его на свету от экрана — узоры внутри больше не двигались, да и разглядеть их в сумраке было трудно. Рана на ладони слегка побаливала и все еще ощущалась по-странному теплой. Наверное, воспалилась. Впрочем, когда осколок касался ее, боль прекращалась, а вместе с этим усиливался жар. Некоторое время Нина пыталась найти, что это за камень, но ничего так и не выяснила: он действительно был похож на аммолит, однако в Кузбассе их никогда не находили. Да и по такому крошечному тонкому осколку мало что можно было понять, если только не нести его в лабораторию.

“А сейчас, наверное, как раз и изучают все остальные камни, которые подняли из разреза. Интересно, что скажут ученые…”

Ко второму часу, в духоте и с натужно гудящим ноутбуком на коленях, Нина устала настолько, что отцовские переговоры перестали ее тревожить. Она поставила выключенный ноутбук на пол и так и уснула — свесив одну руку с кровати.

Ей приснилось, что в одну ночь на небе появилось огненное кольцо. Вначале оно было так далеко, что напоминало еще одну крохотную звезду, но постепенно приближалось — так быстро, что совсем скоро стало видно: колец бесчисленное множество, и они сплетены между собой. Это был ветхозаветный ангел, и он спускался к Земле из бесконечной космической темноты. Однажды он оказался так близко, что его пламя затмило солнце, а его гравитация заставила моря выйти из берегов и затопить континенты.

И тогда ангел поглотил Землю.

Нина проснулась, обливаясь потом. Затылок жутко ныл, а правая рука отнялась. В квартире было жарко, как в бане, и до жути тихо. Мучительное солнце заливало комнату.

Когда Нина села, рука повисла вдоль тела; кисть неестественно выгнулась, уперевшись в матрас. Из раскрывшейся ладони вывалился камень.

Упав на пол, он наполнился солнцем, вспыхнул, и прожилки внутри него стали видны так четко, что Нина, отвернувшись, быстро вышла из спальни. В душе она растирала руку и, скрежеща зубами, цедила ругательства, потом, переодевшись, все еще ошалевшая от сна и первых утренних впечатлений, заглянула в комнату к отцу. Тот лежал на спине с закрытыми глазами и плотно сомкнутыми губами.

Его восковое лицо казалось незнакомым, а в теле была такая страшная, тяжелая неподвижность, что Нина едва не закричала. Ее окатило волной холода. Сердце запрыгало в груди с такой силой, что стало трудно дышать. Вопреки желанию подскочить к отцу и растолкать его, Нина на цыпочках приблизилась к его кровати и наклонилась. В голове промелькнула мысль, что если он наконец-то по-настоящему спит, то ее крики и паника точно могут довести его до сердечного приступа.

Нина бесшумно склонилась над отцом и поднесла дрожащую руку к его лицу. Рану на ладони пощекотало дыханием.

***

День не клеился. Нина вышла на прогулку с подругами, но разговоры только раздражали ее. В желудке холодным камнем лежало чувство ничем не обоснованной тревоги, а вместе с этим копилась усталость, от которой ломило конечности и раскалывалась голова.

Сказав подругам, что пошла домой, Нина еще некоторое время бродила по дворам, несмотря на жару. Ходьба немного успокаивала мерзкие, путающиеся мысли, в которых друг за другом мелькали то образы из сна, то слухи, которые обмусоливали пенсионерки, то обрывки информации, поглощенной во время ночного думскроллинга. Хотелось снова погрузиться в поиск ответов в интернете, но Нина понимала, что это ее не успокоит, а лишь еще больше утомит перегруженный мозг. Она просто поддалась неуютной атмосфере дома, внутри нее включился какой-то древний механизм, заставлявший людей испокон веку видеть во тьме потусторонних существ и выдумывать суеверия.

Скоро отец выздоровеет, а Нина полетит на отдых и будет еще долго со смехом и стыдом за свою внушаемость вспоминать этот странный, но короткий период. В Сербии ее уже ждали друзья по переписке, винтажные улочки Крагуеваца, ракия и чевапи. Нельзя было терять рассудок просто из-за того, что в Кемерово происходит нечто непонятное — как будто в первый раз!

Нина повернула домой. Кузнецкий проспект снова задыхался, изрыгая потоки выхлопных газов. Его глотка была напрочь перекрыта застрявшими в пробке автомобилями. И со стороны йога-центра вновь полз пестрый поток кришнаитов, над которыми струилась музыка и звуки голосов. Вздохнув, Нина огляделась и хотела было повернуть назад или спрятаться во дворах, но поняла, что сил уже почти не осталось. Нужно было всего лишь протиснуться мимо шествия — не в первый раз и явно не в последний. Но именно сегодня Нине так сильно не хотелось с ними пересекаться, что на мгновение она застыла посреди тротуара. А потом стремительно пошагала вперед, стараясь не смотреть в лица.

Их песня изменилась. Вместо маха-мантры они то тянули нараспев фразы, состоящие из незнакомого набора звуков, то резко выкрикивали что-то. Их ритуальные возгласы издалека прорывались сквозь низкий гул двигателей.

Нина вспомнила — и сразу же замедлила шаг. Чередование протяжных завываний, отдаленно напоминающих православные распевы, со строгими, обрывистыми фразами — все это было слишком похоже на то, что бормотал и выкрикивал во сне отец. Пересилив себя, Нина нашла глазами мужчину, который дал ей брошюру, и, вклинившись в строй, негромко спросила:

— Простите, о чем вы поете? Это тоже какие-то мантры?

— О нет, это не мантры, заблудшее дитя, — мужчина улыбнулся и, запрокинув голову, сощурился на солнце. — Это песни, призывающие Кришну к нам. Он покинул пустые миры, где звезды давно погасли и где он дремал в ожидании времен, когда Кали-юга завершится. И теперь Он устремляется к нам. А мы поем, и наши голоса сопровождают Его в пути. Скоро мы воссоединимся.

Но вместо привычного “Харе Кришна!” он выкрикнул то, что Нина слышала от отца этой ночью. Этот набор звуков, более всего напоминающий речь в обратной перемотке, нельзя было повторить или в точности запомнить. Всплеснув руками в такт музыке, остальные кришнаиты ответили той же фразой.

Остановившись, Нина наблюдала за тем, как поток танцующих человеческих тел огибал ее, словно вода.

По возвращению домой она обнаружила отца — во вполне нормальном состоянии. Тот, впервые за несколько дней, сам приготовил обед и теперь с аппетитом ел, листая новости в телефоне.

— Что тебе снилось? — без предисловий спросила Нина, сжимая поцарапанную ладонь. Рана зудела от пота.

— А? — отец удивленно поднял голову. — Да я не помню. А ты чего такая взъерошенная? Садись, покушай. Тут и тебе хватит.

— Мне что-то не хочется.

Нина побрела в комнату, где нашла на полу камень и, подойдя к окну, снова направила его на солнце.

Внутри мгновенно зашевелились черные нити. На это невозможно было смотреть: от их движения начинала кружиться голова, а мир вокруг терял объем и казался упрощенной до убогости копией чего-то реального. Силой воли Нина заставляла себя не отводить взгляд в надежде, что ей откроется понимание происходящего.

Но вместо прозрения на нее обрушилась головная боль. На этот раз такая, будто в мозгу грозились полопаться сосуды. Давление в затылке стало невыносимым, и Нина, зажав рот рукой, бросила камень куда-то в угол комнаты.

Следующие пару часов она провела в ванной. Ее тошнило, от слабости нельзя было даже подняться на ноги. Отец из-за запертой двери говорил что-то про солнечный удар. Когда наконец стало легче, Нина смогла только дойти до комнаты и рухнуть на кровать.

Она забылась сном, но лишь на миг. Почти сразу в ее сознании распахнулась дверь, из которой хлынули видения: все тот же ветхозаветный ангел, падающий из темноты, свет давно погибших древних звезд и пейзажи сотен безжизненных планет, блуждающих в глубоком космосе. Чувство необратимости сопровождало эти сны, а вместе с ним — песнопения кришнаитов, приглушенные, но пугающе близкие.

Со стоном Нина наконец-то проснулась. На тумбе рядом стояла бутылка воды и давно остывший суп.

Боль отчасти прошла, но в голове шумело. По крайней мере, так казалось Нине до того, как она села в постели и немного пришла в себя. В ушах громыхало сердце — и в том же ритме снаружи доносились возбужденные голоса.

Нина с ужасом узнала пение. Сон бесшовно перешел в реальность, и от осознания этого горло сдавила паника. Найдя на тумбе телефон, Нина посмотрела время — цифры хорошо читались, было два часа ночи. Названия приложений тоже были обыкновенными: буквы не плыли, не казались перемешанными.

Значит, Нина все-таки по-настоящему проснулась.

Пытаясь успокоить себя, она заткнула уши. Свет фонарей, льющийся из окна, слепил глаза. Шторы как обычно не были задернуты, и с высоты Нина отчасти видела, как кружатся и покачиваются внизу человеческие фигуры. От этого зрелища в мыслях возникла опасная пустота, которую вот-вот готовилось заполнить нечто иное.

Нина быстро отвела взгляд. И увидела такую же фигуру у себя в комнате.

Человек стоял неподвижно — черный силуэт. Впрочем, нет, это было обыкновенное скопление темноты в углу. Нина открыла уши и медленно поползла через кровать к двери, не в силах отвести взгляд от фигуры. Из-за сектантов, орущих посреди ночи под окном, заурядный обман зрения теперь пугал настолько, что Нина не узнавала саму себя: ее колотило, челюсти намертво сжались, хотелось бежать, но бежать было некуда.

И тогда силуэт обернулся.

— Возьми его, — сказал отец, протянув из темноты руку.

Его ладонь оказалась на свету, и в ее центре блеснул камень. Бугристая пластина с неровными краями, сейчас она снова казалась безобидной, если бы только отец не держал ее в выгнутой назад руке и не стоял бы, уперевшись лицом в угол, куда Нина бросила осколок днем.

— Возьми его, он опять начал говорить. Все должны это слышать. Все должны это знать. Возьми и послушай. Не бойся. Бояться уже нечего.

Рука отца висела в воздухе, будто отдельно от его тела, развернутого к стене. Всхлипнув, Нина взяла камень дрожащими пальцами и осторожно поднесла его к уху.

Возгласы снаружи перешли в вой и резко стихли.

Гнетущее безмолвие обрушилось на Нину с такой силой, что она задержала дыхание. И в тиши, когда уже ничто не отвлекало, она ощутила присутствие, теперь уже явное. Источник этого чувства, будто кто-то смотрел в спину, а точнее — в затылок, находился не в квартире. О нет, Нина ошибалась, когда думала, что ее пугала атмосфера дома. Ее пугало то, что она не могла увидеть или даже понять — за пределами здания и даже планеты.

Еще не слыша ничего, Нина подняла голову и посмотрела в потолок.

Камень тихо зашептал ей в ухо слова песни о том, кто приходит оттуда, где даже звезды давно мертвы. О том, кто является вместе с их прощальным светом и забирает с собой жизнь, чтобы утолить ею вечный голод несуществования.

***

Капитан полиции Негреев шел вслед за главврачом психиатрической больницы по сумрачным салатово-зеленым коридорам. Сегодня на Волгоградской было тихо: после нескольких вспышек “массового беспокойства”, как назвал это сам главврач, пациентов в буйном отделении стало значительно меньше, а остаткам увеличили дозу лекарств. Однако после недавнего происшествия палаты вновь заполнились людьми.

Перед капитаном открылась тяжелая и толстая металлическая дверь без ручки, уже не первая. Отделение было наполнено санитарами, неустанно следящими за тем, чтобы никто из пациентов не попытался причинить вред себе или другим. На стенах местами виднелись царапины и сколы. Однако все это осталось от “вспышек беспокойства”. Новые пациенты, устроившие ночной шабаш посреди города, вели себя мирно, пусть и не выходили из состояния острого бреда уже вторые сутки. Большая часть из них не могла связно говорить и только мычала что-то, перемежая стоны с резкими вскриками.

Не была опрошена лишь одна пациентка. Она долгое время не выходила из сна и теперь наконец пришла в себя, пусть и под действием препаратов могла лишь лежать, вытянувшись на кровати. Такой Негреев ее и застал — студентка, совсем еще молодая, на вид вполне нормальная.

Капитан сел на стул, который специально для него из другого отделения принес санитар. Девушка по имени Нина сидела на краю кровати и рассматривала воспаленную царапину у себя на ладони. Она выглядела уставшей, но по ней нельзя было сказать, что позапрошлой ночью она вместе с толпой кришнаитов и случайных людей танцевала в центре города, выкрикивая ритуальные песни и призывая всех, кто слышал их, “отдать свою жизнь Отцу Голода”.

Вспомнив об этом, капитан лишь недовольно вздохнул и включил диктофон.

— Нина, здравствуй. Я — капитан Негреев, из полиции. Как ты себя чувствуешь?

Нина подняла на него взгляд.

— Спасибо, нормально.

— Ты помнишь, что с тобой случилось?

— Да, я пела песню о мертвых звездах… — девушка на секунду задумалась, глянув на потолок, — Вместе со всеми.

Капитан кивнул. У него уже было достаточно информации о том, как и куда двигалась поющая процессия, поэтому он решил не доставать пациентку вопросами о том, где они были и зачем это делали. Негреев решил пойти другим путем и задать вопрос, который волновал его самого.

— Нина, расскажи мне, кто такой Отец Голода?

Девушка впилась взглядом ему в лицо. Некоторое время она молчала, поглаживая указательным пальцем рану на руке. Потом начала говорить:

— Он появился во время Большого Взрыва. Или правильнее будет сказать: вместе с ним.

— Что это значит?

— Ну… если зажечь свет, возникнут тени. Он появился так же. Вместе с существованием — несуществование. С жизнью — смерть. Воплощение энтропии во Вселенной, которая стремится к усложнению и созданию все более… многоступенчатых, изощренных… связанных друг с другом систем…

Речь Нины то ускорялась, то замедлялась, будто каждые несколько фраз ей нужно было время перевести дух. Это напомнило Негрееву песнопения, которые он слышал на видео с танцами сектантов. Официально инцидент назвали “массовым психозом” на фоне аномальной жары и выбросов с химзавода. В СМИ это уже сравнивали с пляской святого Витта и эпидемиями кликушества, пока врачи и полиция пытались разобраться, в чем причины.

— Люди, которые были с тобой той ночью, говорят, что Отец Голода — бог.

— Своего рода.

— Из твоих рассуждений выходит, что он — бог энтропии, — капитан откинулся на спину стула, чтобы увеличить дистанцию между ним и девушкой. Она все еще неотрывно смотрела на него, и от ее неподвижного бледного лица Негрееву стало слегка некомфортно. — Не считаешь это несколько надуманным?

— Нет. Я Его видела и просто пытаюсь… рассказать. Вы Его тоже видели, кстати… — Нина кивнула, когда Негреев поднял брови. — Ветхозаветные ангелы. Так люди пытались рассказать о Нем… Образы ветхозаветных ангелов — это попытки описать пятимерное существо…

Она замолчала. Некоторое время капитан не знал, что сказать.

— И что нам делать с этим Отцом Голода? — наконец спросил он. — Что он вам пытался сказать?

Снаружи стоял знойный день. За окном на прутья решетки то и дело, щебеча, спрыгивали птахи и потом вновь скрывались в ветвях тополей.

— Ничего, — немного помолчав, пожала плечами Нина. — Он нам ничего не говорил, это мы Его звали.

— Зачем? — Негреев снова наклонился, заинтересовавшись, но ответа не последовало. Девушка вновь уставилась куда-то в верхний угол потолка. Тогда капитан подцепил диалог и попытался протащить его еще немного, — Значит, ваши песни — это призыв?

— Нет. Мы пели о мертвых звездах, с которых Отец Голода когда-то пришел сюда. К нашему Солнцу, — Нина сощурила глаза и вдавила ноготь в рану на ладони. Капитан не успел ничего сделать: по запястью девушки скатилась капля мутной крови. Нужно было позвать санитаров, но он боялся спугнуть: из подвергшихся психозу Нина единственная говорила хоть что-то. — Это случилось очень давно, тогда людей еще не существовало. Он забрал жизнь, которая была на Марсе… пожрал все, что могло стать источником созидания… Теперь ядро Марса мертво, и от него осталась лишь оболочка. Красная пустыня. Такими стали множество планет, на которые обратил свой взор Отец Голода. Такой станет и Земля. Он всегда оставляет частицы себя там, где побывал. Свои споры… Эти чудовищные окаменевшие залежи… Они заражают все живое, что к ним прикасается. Все, что прикасается… становится Его носителем… Светом, на который Отец Голода летит, как мотылек… Залежей еще много внутри Земли, я это чувствую.

Девушка умолкла и растерянно посмотрела на то, что сделала с царапиной. Негреев тяжело сглотнул. Он только сейчас заметил, как душно в палате. От спертого воздуха, в котором висела пыль и едкий запах лекарств, сдавило затылок, на шее выступил пот. Нина размазала кровь по пальцам.

— Неизвестно, когда Он придет, — негромко произнесла она, — Через несколько десятилетий или через несколько веков… Может, у нас еще есть время сбежать… из этой системы… а может, нет.

Больше она ничего не сказала, сколько вопросов ей не задавал бы капитан. Спустя пятнадцать минут он сел в машину, где уже поджидал лейтенант Романов, проводивший обыск в квартире Нины и ее отца.

— Ну, как успехи, капитан? — бодро поинтересовался он.

— Что-то есть, но не уверен, поможет ли нам это, — Негреев опустил стекло и мрачно закурил. — У тебя что? Запрещенные вещества, алкоголь хотя бы? Смертельные файлы на компьютере?

— Вы все шутите, — Романов вытащил с задних сидений чемоданчик и открыл его. На дне лежал пронумерованный пластиковый пакетик, который лейтенант аккуратно взял двумя пальцами за край. — Есть кое-что. Камешек. Такой же, как с Кедровского разреза.

— Интересно… Дай-ка перчатку. Посмотреть хочу, что это за штука, над которой ученые так трясутся.

— Вы осторожнее, Евгений Саныч… Может, не зря трясутся.

— Может и не зря.

Надев перчатку, капитан вытащил камень из пластика и поднял его, чтобы получше разглядеть на солнце.