Песнь Ничто

Глава 1

1. Ход

В поле колыхались травинки. Неслышимо. Травинок было множество, миллиарды, не счесть. Но они все были как потухший костёр. Только он забыл, что уже умер. Серые дряхлые языки неживого, на грани существования, лишённого жара или холода, пламени, чахлые ростки-старцы. Все колышутся под малейшими дуновениями.

Ветер не чувствовался. Если бы не поле, едва ли можно было понять, что он есть. Он был, но, наверное, другой. Не тот, что ощупывает лицо. Этот не ощупывал.Словно обплывал, останавливаясь за бесконечно ничтожное расстояние от кожи. Ни разу не касаясь. Может, всё-таки его не было? Но поле колыхалось.

Я повёл головой в неопределённом направлении – так и эдак вверх, по дуге направо, кося глазами влево. Вяло, полуживо. Палитрой выцветшести проплыло небо – ничего особенного, облака даже не пытались чем-то выделиться. Светило за ними, если оно светило, тоже не сильно старалось: где облако выставляло призрачную припухлость, всё равно не было сколь-нибудь густой тени. Контрастность насколько возможно нулевая. Монохромный купол этого мундо. Полагалась, конечно, далеко на горизонте полосонька голубизны, или чего там. Но за полем располагалась какая-то другая зона, и она чем-то неясным намертво уцепилась за небо, как крючьями, или, скорее, присосалась отростками. Такая хитрая: чёрная, сама беспросветица, а в контраст с мертвецом-костром внизу и небом-одтонотонкой умудряется не входить. Совсем. Я там ещё не был, не ходил. Говорят, это лес. Забавный он. Распылил свой цвет так, чтобы и густо, но и чтобы не отличить было издалека, где же начинается он, а где кончается всё вокруг. Всё слито.

Направо вела дорога. На ней я и стоял. По полю как-то не тянуло идти: шла от беззвучия шелеста травинок тишайшая злоба, слепее безглазого убийцы, а ещё ползучий, подлый гипноз. Нет. В другой раз. И я двинулся по дороге дальше.

Ненавязчиво, но настойчиво прошуршала в голове мысль: я туда и направлялся. Шёл к кому-то. Дорога брала пример со всех остальных: тянулась себе и лишь по случайности или чьему-то недоразумению выдавала неровности. И старалась не прогибаться.

Прошагал мимо предмета, который сошёл бы и за аномалию. Она лежала в траве, та неторопливо окружала, одолевала её, как бы осознавая: торопиться некуда. Ведь кому эта лежня сдалась. Унылая каменная плита. Аномалия почему? Её сюда дотащили. Не за один час. Это довольно сложно представить. Это аномальное количество движения. Потраченной силы. Не говоря уже о том, что из плиты выдраны были целые куски, торчали железки – они противно ползали в воздушной толще, прекраснее их – только черви. Она выделялась. Что в ней аномальным, впрочем, не было – теперь она была брошенная и недвижная.

Это банальное ощущение, будто никуда не движешься, ведь один пройденный метр от следующего не отличается ровно ничем. Пустая, глупая уловка. Та самая несмешная шутка, которую лишённый чувства юмора остряк повторяет из раза в раз, потому что сам на всех обижен. Вот и мундо этот. Шутит.

Я отпихнул эти ленивейшие, безвкусные остроты. Наслаждения, как от пинка жирной, агрессивной шавке, увы, при этом не испытал. А стоял я уже рядом с домом. У облголаднного скелета худощавой качели. В ней качался комок воздуха. Всё, что он умел – заунывно поскуливать и двигаться сюда-сюда. Бездарность. Некоторые дети и то лучше могут.

Раздалось басовитое ворчание двери, за ним – бессмысленный перескрип ступенек крыльца. Ко мне вышли поговорить.

Человек на ходу спал. Как я догадывался, далеко не потому, что только что встал с кровати. Просто его глаза с рождения обросли тяжёленными, плотными веками, а годы лепили на роговицу мутную слизь катаракты слой за слоем – совестливо, без выходных. Моргал человек из-за этого пару раз на час, с усилиями. В глазах и без толстой катаракты читалось желание спать. Вид дома, чемпиона нормальности этого мундо, напрямую говорил: этому желанию человек следовал часто и подолгу.

- Сё-отуда-же? – Он говорил будто в метровую стену и слова разделять устал, наверное, с юных лет.

Я в ответ просто коротко выдохнул и на пару миллиметров повёл глазами чуть налево, за спину.

- Таконо..иделаетс… – На этой реплике он повернулся к качеле. Моргнул. Неужели его в ней что-то беспокоило? Ребёнка ждёт? Долго же он спал.

Я сделал лёгкое движение нижней челюстью. Раздражало. Не такого хотелось разговора. Нет же, и он подчиняется. Воздух в сидушке качели опять что-то выдал. Так себе поддержал диалог.

- Чем-займешс?.. – Человек перемнулся с одной слоновьей ноги на другую. Мало ему было растраты сил на морганье. Мне это всё надоело.

- Чем-чем, - выдохнул я. И сразу пошёл прочь со двора. Решил не оглядываться: качеля наверняка продолжила тлеть до проволочек, дом успел осесть и пойти гнилостными пятнами, пустить мертвенные клубочки разложения – но медленные, плавные, без извержений. Чемпион же.

Я проходил мимо следующих домов. Не знаю, кто додумался, но крыши многих были выложены чем-то одного цвета с травой в поле. Только настроение у этих крыш было иное. Они постоянно смотрели, слушали, впитывали всё под ними и всем своим видом причитали, причитали. И всё. Действий никаких. Даром что новые, молодые.

Передо мной проехала аномалия – так резко, что я остановился в позе, какую принял, делая очередной шаг. Мальчик на велосипеде. Ну, нет, не так чтобы совсем выбивался. Но за спицами было сложновато уследить, а некоторые давали блики: одна, другая, четвёртая – и всё за пару секунд. Почти стремительно. И грязь с камешками из-под колёс: крошками, капельками, туда-сюда. Даже быстрее спиц. Кто-нибудь и возмутится, если увидит. Однако необязательна такая строгость: дорогу мальчик пересекал долго даже ровно поперёк. Аккуратно крутил педали, те и не взвизгивали, а так, подвывали. Напоминали ту качелю. Только сидел на велосипеде не комок воздуха. Мальчик был гораздо тяжелее, как ни тощ. Еле-еле посмотрел в мою сторою, кожа на шее издала резиновый звук, который несложно было перепутать с воем педалей. Нос островатый, глаза мутные, но ясность в них была растворена в довольно нескромной пропорции, могла и за край перелить. А тогда и локти колоться станут, и велосипед разгонится, и грязь полетит, что пули. Поэтому я не стал отвечать на его взгляд. Рассеянность безопаснее.

Дома, дома, заборы – все под наклоном, кое-какие подвылезли из почвы, но не дерзко, комки почвы с себя не снимали, да и гусеницам дали по себе расселиться. Грамотно. Жильцам бы с интересом наблюдать за этим симбиозом ползучего с перегнившим, но это было бы вопиюще. Они жили в неведении. Замок в двери следовал своему расписанию и врастал в косяк, молекулка за молекулкой. За ручку, конечно, кто-то иногда держался, водил ею – но затем расслаблялся и отпускал её, это была проверка. Гораздо страшнее становилось, когда младенец начинал плакать. Дом очень старался, но лишь с невероятным трудом сохранял остатки внешнего спокойствия, в то время как напрягался до того, что вибрировал. Вибрировал, подумать только. Такое может остановить более трёх прохожих за раз – заставить смотреть. И это полбеды: воздух шёл волнами вместе с домом. Покоетрясения. Под заглушаемый изо всех сил плач младенца, который может и час не успокаиваться. В общем, у дома был очень обширный двор, а прочным забором его обнесли сами соседи. Меры безмятежности. И всё равно дом натерпелся уже трещин – и выражал протяжную, скрипучую и озлобленную благодарность замку. Тот работал профессионально.

Мне навстречу шла знакомая. Я без лишних дёрганий продолжил идти тем же шагом. Мы сблизились. Знакомая осторожно поставила левую ногу на пласт глины – чтобы не издать слишком сильный звук. Я остановился на сухом участке и позволил себе наклонить голову. Мышцы лица проделали движение, это я выражал благожелательность и приоткрытость для разговора.

- Это… было даже немного слишком, - сказала она, усмехнувшись легонько ноздрями.

- И сколько их было?

- Больше двух. Говорили. Строились. – Она посмотрела в сторону, на брёвнышко ограждения, за которым росли сорняки. Сорняки не двигались, только росли, росли, заполняли дворик. Остальная растительность не возражала. Хозяева выходили иногда и шагали восьмёрками вокруг дома, прикасались к сорнякам, но к лейке или тяпке не тянулись.

- И всё по-новой, - добавил я к её рассказу.

- Сегодня будем думать. – Знакомая опустила голову.

- Ну, было бы неправильнее на всё…

- Смотреть как бы исподтишка.

Я в знак согласия опустил веки. Что-то носилось в воздухе и заполняло любые возможные излишества разговора. Автоматический контекст. Поэтому и жесты употреблялись попросту произвольные.

- Что-то… – Знакомая сказала одно лишь это слово, помолчала много секунд и уже в молчании запнулась. Чем-то это попахивало. Но я ждал.

- Что-то.. н-новое?.. – У нее даже немного полезли глаза из орбит, пока она выговаривала первый слог второго слова. Это уже не запашок. Вокруг неё скопилось какое-то тепло, стало колюче. Я подпарягся и стал сильнее источать хладнокровие. Грязь подо мной стала твёрже. Крыши заворчали зануднее. Надеюсь, и поле стариканов-травинок помертвело. Но знакомая…

- П-прои…

Она не договорила, благо, и сил не хватило. Но автомат контекста сыграл злую шутку со всеми на свете. Сорнякам пришлось двинуться. Поняли. Уже старались забыть, но не успели отмахнуться. Заронено.

- Не особо. – Ответ мой поддерживался всем, в том числе той плитой. Безтемпературный, бездушно-пассивный, единогласнейший, безучастно давящий протест. Именно такой. Холод – уже риск.

Знакомая с минуту поднимала голову к небу. Потом мы обменялись взглядом – уже при честном участии автомата контекста. Выдержали, сколько надо, и она пошла первой. Мимо домов, вполуха слушая бормотание и поскрипы.

Я решил, что всё нормализовалось.

Но нестерпимо лёгким, неуловимым, без всяких очертаний волоском что-то принялось шекотаться комаринолапковыми касаниями по внутренним стенкам сосудов, тыкаться шёлковыми щетинками в горле. О, это был нежнейше мелкомасштабный процесс, он так тонко старался. Но я заметил его. Его заметили остальные. Раздалась всеобщая вибрация. Мельче колебаний кварка. Однако всеобщая.

2. Подход

Что-то заходило. Навроде светила. Оттого становилось темнее. И немного любопытнее: тени самую малость сгущались и растягивались. В итоге становились видны переплетения облаков-жилок, серых и мутных, как промоченная бумага. После захода всё это оставалось прежним, только темнее, и начинало вращаться и поплавывать. Змейки, спирали, заторможенные вихрики, пиявки. И размазанная, но легко угадываемая насекоморфность.

Я стоял у окна, вместе со мной на это небо смотрел дом. Где-то в районе кухни слышался скрип. Унылый талант этой грубой коробки. Скрип тянулся секундами и минутами огромной длины. Нечто ржаво-гнило тёрлось о ещё что-то, и каждый сдвиг этих двоих друг относительно друга – маленький, тихий, но резкий и бессменный скрип.

Подо мной выдохнула из себя воздух кровать. Я включил лампу на столике. В ней стал разгораться шарик. Через пару секунд этот глаз мертвеца с болезнью печени стал ярче окружающей темноты; я вёл взглядом за безжизненным маршем точек света по постели, пока они не шагнули за края и не окончили свой походик в пределах маленького пятна своих вокруг кровати. И то – им было никак не проникнуть на территорию моей тени.

А тень мне нравилась, пожалуй. Она была проста: почти совсем черна и при этом довольно чётко очерчена – почти смело. Без всей этой старательности, которой даже дом страдал, хотя сколько общего у нас было.

Напротив кровати стоял мой комод. Грузно раскачивался под собственным весом чуть налево и чуть направо. Тоже издавал при этом какие-то покряхтыванья – ровно ни о чём не сигнализирующие; песчинка, случайно подскочившая на половину своего размера на дне океана, имела бы больше смысла.

Я протяжно смотрел на фотографию над этим убожеством. Четыре человека, как будто без лиц – и потому ни морщинки, ни зуба, ни блеска глаз. Темнота ни при чём. Стоят прямо, руки опущены. Одна рука выдвинута на миллиметры в сторону. Принадлежит женщине. Мужчина на миллиметры вогнут в том месте, к которому рука ближе. Я смотрел на это и слушал, как касаются друг друга зубы моих нижней и верхней челюстей. Те занимались ходьбой.

Сон приполз равномерными волнами, липко катался по голове, под веки подтекала темнота, всё как надо. С тишайшим шелестом смирного воздуха мимо ушей я парил по выложенному пушистым туманом тоннелю. В его конце маячило рассеяннейшее, ненавязчивое облачко света, по мере движения отодвигавшееся – столь же ползко и неприметно, как парил я; так продолжалось и продолжалось часами, цветовая гамма этой трубы самую малость менялась, становясь прохладно мертвенно-голубой, болезненно бледно-розовой, вызывающей лёгкую тошноту желтоватой. После тоннель вновь стал белеть, чем вызвал некоторое облегчение. Затем настал черёд темени. По самым краешкам обозрения в туманистые стены влились серенькие капли, которые не преминули раствориться и пойти нежными побегами-венами и спиралью пронизать тоннель. Пару безмятежных часов этот процесс шёл к протяжённому завершению, вместе с которым облачко света в конце в точной, выверенной прогрессии погасило каждую точку самого себя, и я остался в благодатном безвселенье, не дышал, не двигал ни кварком ни в одной из своих клеток, а застыл в бесконечно длинной единичке времени, воспринимая одну лишь её.

Темноту стали прокалывать острия света – уже яркие. Тут было ничего не поделать, эта часть неизменно сопровождалась болью. Ещё одно, ещё одно, благо – без спешки, и вот глаза открываются. Острия света ускользнули и слились с пыльным лучом, что проходит в комнату через окно. Утро.

По окну проплыла похожая на прозрачную пиявку капля, большая и густая. Шёл дождь. Поплыли другие капли. Просматриваемые сквозь них искривлённые пузыри внешнего мира все добавляли ему текучести. В каждой пиявке-капле дома, заборы и травинки переливались по своему, трансформировались во что-то инородное. С большими ртами без чётких краев, словно бы без умолку глухо воющее.

Я оделся и вышел на улицу. Капли жирными веретёнами грузно спускались с туч. Те были небом – сильно просевшим, потяжелевшим и ставшим вязкой массой. Я видел, как от него отделялись и шли вниз большие, медленно бултыхающиеся капли. Выставил руку ладонью вверх, на неё опустилась одна такая и растеклась холодным желе, прошла меж пальцев и потянулась к земле.

Вокруг происходило то же самое. Груздья неба облепили всё вокруг, тягуче текли по тёмным, сырым крышам, обмакивали тощие сучки косых ограждений, собирались в прозрачно-мутные, жирные лепёхи-лужи, подобно слизи цеплялись с них на подошвы прохожих, пока собратья их жидкими червями волнообразно смазывали складки одежд и слизывали с них пыль. Местами груздья сверху образовывали массивные конусы, из конца которых опускались сплошные струи, затапливающие ямы, наливающие глыбы во дворы и на крышах. Я подошёл к одной из них и наблюдал, как растекающаяся под ней жижа обнимает мою обувь.

Дождь усилился, мундо плыл. Концентрические круги жидкой почвы вкруг каждого шага. Слаженное, хлюпающее шествие вертикальных людей-лодок к дверям своих домов. Глаза из окон глухо следят за каплями, яблоки вертятся вверх-вниз, это место становится распластанной по грязи яблоней.

Семенит мимо животина. Хвост не дёргается, на нём тягло влаги. Шерсть тёмная и осклизлая, в тон жиже под лапами. Зенки только подрагивают огоньком. Не нравится. Рассматриваю заострения на округлых концах зубов – розоватые. В моей руке побулькивают пузырьки воздуха, когда я стискиваю кулак. Животина убирается прочь. На её спине крохотный клочок ткани. Поглядываю в противоположную её ходу сторону. Темноватая лента, въедающаяся в крыльцо, ходящая на полмилиметра туда-сюда дверь.

Скамейка, будто дрейфующая. Усаживаюсь и погружаюсь в море снизу вверх. Почти вижу границы вылитого дождём купола, за ним – мутные наброски-кляксы серо-серой картины.

Большой, толстый дождевик движется справа налево. За капюшоном по воздуху тянется и густо опадает белый змеистый след. Воздух чуточку попрыгивает: то лёгкий, раскатистый хрип из-за капюшона. Он почти делает глыбо-грозный поворот в мою сторону, мне через просвет меж толстых вод мигают темноватые фотоны с краёв ока, которое этот дождевик как-то смог вместить. В течение мига я вижу чернильную воронку, идущую по спирали геометрически за голову дождевика, но на деле находящуюся где-то в совсем ином месте. Амундо… Или ещё инее.

За дышащим ледяным газом оком остаётся морозный след, дождь не трогает его. Как бы не остался здесь навечно. Протянулся белой полосой; по её сторонам прибывало воды. В ней каждую секунду подтаивали насекомые. Вот одно опустилось вертикально вниз, проглоченное на лету каплей, погрузилось в лужу и принялось всплывать. Оно оказалось в вязком мире, тот безучастно приступил к удушению, проник в каждую трахею, прогнал воздух, давил, давил, давил. Кроха, уже не живая, водила ножками; перестала. Наподобие её, к моему горлу всплыл ком тошноты. Я поднялся и пошёл далее.

Маленький, мягкий удар по касательной к роговице. Его источник скрылся за несмолкающим маршем водопиявок. Скользнул и шмыгнул прочь.

Ещё один, куда метче: осыпал дробью радужку, нырнул в океанец, коснулся дна. За углом. Ржавая шляпка гвоздя, гнило-зубчатые края досок. Округлое, белое на фоне серого, блеснувшее, дёрнувшееся.

Прошла волна. Скрип дома по диагонали, слетевшие с хвостов шерстинки, падающая звезда блеснувшего в движении глаза, загустевшая грязица. Я видел прозрачные трубы воздуха, что образовали сферу, уставились в её центр. Там. Где доски и белое на сером.

Я ощутил собственную небольшую вибрацию, застал кончики ногтей в лёгкой дрожи, уголок рта скакнул вверх… „Ох“. Гранатёнка, разошедшийся от моей головы удар, повернувшиеся трубы, гром, одно из облаков озубилось.

Знакомый с лицом, сильно напоминающим побледневшую дверь справа, подошёл ко мне:

- Не растрачивайтесь.

- Я и не действовал, - ответил я слабым голосом.

Он посмотрел себе через плечо, поймал на ладонь каплю, поднёс её к моей груди. Глядя на неё, вздохнул. Вокруг на три метра всё чуть поголубело. Капля вдавилась сверху. Мне стало холоднее. Знакомый смотрел на меня ясными глазами:

- Движется…

Я прервал его движением руки, пытался дышать в такт схождению дождя, так несколько секунд. Знакомый уже ушёл. На место, где он стоял, глянула девочка, тащившая за собой темноватый, бесформенный мешок. Мои пальцы обратились голыми фалангами и зашагали к груди: в мозг вонзались проявившиеся капилляры её глаз, горло обожгли две выползшие из них капли. Сквозь них виднелись ресницы её нижнего века. Фаланги подошли на милимметр к сердцу, воздух обитым шипами шестом упал мне в желудок. Я жидко и тяжко осел в грязь. Я всё равно поднял дрожащие глаза обратно. Чёрная. Дуга. С неровными краями. И я пойман в холодную сеть своих вен, погнавших по моему нутру частицу того, что там было…

Живя дыханием, я уловил отблеск кляксы на носке её сандалии. Кажется, я поднял свою голову за волосы и повернул. Нет. Не дуга.

- Х… – сказал я, обращаясь к размытому отпечатку подошвы знакомого, и поднялся.

Минуты и минуты я шагал дальше. Сгорбленный комок в платке обратился ко мне по ходу:

- Искала вот. – Она пристукнула тростью о землю, сделав кратер.

- Ничего. – Я повернулся к валуну у одной из оградок. – Каково, а…

Комок в платке рассмеялась, я успел подсчитать смешки. Промежутки равные.

- А вполне. – На этом, сгибая и разгибая трость, потелепала прочь. Я кивнул и пошёл в другую сторону.

…Я прошёл около ста шагов, затем ещё, и ещё, и ещё… Двигался к краю этого места. Мутных слизняков становилось больше, они ускорялись. Я на миг остановился, посмотрел по сторонам. Сзади слева, вдалеке, чернел силуэт дома. Он шёл волнами, немного рассеивался. Этой непонятностью он и был. Я ощутил в себе сонно-апатичное шевеление интереса и развернулся всем телом; ботинки оставили глубокие траншеи с взрытыми стенами жижи. Не осталось уже и яблони, силуэты. Справа серость, движущаяся сверху вниз, сгустилась во что-то потемнее. Это происходило долго, первые минуты краёв у нечто не было, они по-настоящему умело плавно растворялись в картине. Затем оно выросло, ещё больше загустело, пустило несколько волосин-щупалец. Продолжало двигаться справа налево. Косматая гора-пятно. Бесшумно.

Я развернулся снова.

Ничего, кроме дороги и дождя. Полуопущенные веки иногда поднимали голову, я видел десятки жидких смерче-конусов, изливающих небо, прозрачные сталагмиты, выросшие снизу и сверху. Я сам покрылся плёнкой, капли сливались с ней, утяжеляли моё гидроодеяние.

Поле. Весь верх пузырился, улыбался, кривлялся, старел, молодел, уродовался. На краю собирались чернадо. Двумерными сужающимися книзу полотнами они ползли к горизонту. Гудение. Разовое. Прошло слева направо, вдавив планирующие в поле капли внутрь себя самих. Ещё одно, длиннее, ниже. Я приподнялся на идеально нежно-непреклонной волне: прямо на меня. Ещё раз. Очень надолго. Над чем-то в поле поднялся купол, его очертили дикие дети дождя: с губастыми пастями и кривыми гребнями. Купол сформировался, по его окружности плавали дикие, омывая ослизевшую траву. Чёрный овал появился ровно в центре, пошёл вширь. Почва и мокро-красные корни массивно вжёвывались вниз, к центру. Овал, уже воронка, находился в брошенном камне от меня. Надо мной по дуге проплыл дикий и пошёл на новый круг. Внутри у него растворялась пара подгнивших скелетов. Гудение – из воронки. С ним смешалось, а затем перекрыло его гигантское, заторможенное бульканье. Полезли смолисто-чёрные побеги. Я широко улыбнулся и наклонился к одному, когда он, чуть шипя, коснулся носка моего ботинка.

- Да, - сказал я с ещё более широкой улыбкой воронке.

Торчащая из грязи серая балка, почти высохшая. Стояли сумерки. Последние лужи разошлись по почвам. А рядом с балкой – холмики с голову. Я смахнул с одного землю. Балка. Услышал шорох. Голова моя на автомате подалась немного назад, нос выдохнул малость сильнее. Но я опустился на четвереньки у вскрытого холмика. Шорох. Присмотрелся. По тысячной доле сантиметра вверх, точно. Я кашлянул. Стоял на одном колене и зачем-то смотрел. Гудение… Нет. Большой палец ходил по указательному, то же делал с нижним левым клыком верхний.

Прядь. Изнутри другого холмика, впереди, чуть больше головы. Прядь уходила вниз, еле заметно по диагонали. С более сильным шорохом. Ушла, холмик осел, этот участок почвы как будто издал вздох – сквозь пару тысяч тонких пор.

Я тоже, сквозь стиснутые зубы.

3. Приход.

- Можем и исправить общественности глаза, - каркающе выразился рябой. Облезлая рубаха под истёршейся курткой, щетина из индивидуалистов-волос, хрип.

Я улыбнулся левой стороной лица:

- Самым выразительным.

Каркающий пнул камень-улитку, тот покатился к краю тропинки, расправил несколько тонких ножек и уполз.

- Положительно, зачем кому-то в такое вделываться? – повторил он.

- А может, слишком зарылся. Как знать, - ответил я; моя шея в ответ зачем-то дернулась с правой стороны. О…

- Посмотреть – так сразу всё. Всплывает, видишь ли… - ворчливо прорябил он воздух.

- Ум… – выдавил мой комок в горле. Два ботинка рядом со мной поменяли позицию, два глаза тоже. Я стоял. Испытывал отвращение к паре кусков кислорода, тоже остановившихся. – Любознательные, - прошептал я. Отдул их прочь.

- Нет, ты… - начал он. Блеснул роговицами вправо-влево. – Разберись.

- Усыхающие…

- По могиле. Проще, проще, - не дал мне закончить он.

Я кивнул, моргнув на два раза больше. Указал рукой налево.

Рябой присел рядом с балкой. Вторая была рядом. И третья. Меж ними мутное он царапинок и соринок стекло.

- Лезут, значит.

- Хах… - Я пронаблюдал лёгкий сдвиг вверх на миллиметр, сглотнул, горло покорябали какие-то шипики. Мы молчали, слушали нервное шевеление сферы вокруг. Травинки кругом на пару градусов отклонились прочь, недовольные.

Рука развернула меня за плечо и повела назад. Тени возле домов были на месте, но прилипли к доскам. Мой нос делал синусоиду, в приоткрытый рот просвистывал холодок.

Тощая обтянутость бликующими венами отмеряла шаг в противоположную сторону, была уже у границы. На периферии зрения я увидел бегущие под кожей на её щеке черные разрядики, один, длинный, соединял уголок рта и ухо – и давал уловить ряды краешков тёмной эмали.

Владелец руки на плече и я всё же остановились, головами – туда. Старое лицо ходило вверх-вниз, рот ещё немного по кругу, изгибался. В основном в улыбке. Слабеющей. В глазах тёмно-серые белки.

Оторвали подошвы от земли.

Заборы, обтёсанные углы крылец, горки когтистых листьев.

Всклокоченные седые соломинки колыхались по воздуху, по некоторым снизу вверх шли шеренги солей пота. Мы глянули и туда. Оставляя вжатость на древке каждый раз, лохматый старик косой бил по одному из столбов ограждения, на котором сидел пульсарщик. Из зарубин от косы свисали тёмные связки микроскопического потомства.

- Ну вот, - похлопала меня по спине рука.

- В общем-то, - почесал я застенчиво, но более оптимистично лоб. Но через секунду под ногти стало попадать больше ороговелостей: по оставшимся и засохшим вдоль дороги канальцам воздух тёк в обратную нам сторону.

***

По дощатой столешнице перекатывался свет лампады. Кроме последнего, в комнату линиями падал бледно-голубой свет, застрявший на линии проёма входной двери.

Рот старухи впал сильнее, чем глаза, хотя те почти продавились в мозг, оставив за собой полуторасантиметровый туннель и отсвечивая из глубины черепа туманно-белой точечкой.

- Ишь, - протрескала она протяжно.

- Больше никак. Такое… По воображению, да, изредка. Смешными флуктуациями, струнодёргами.

- А уж как если… - усмехнулась впадина.

- Упущение. Праздно безмятежили.

- А докопались бы…

- Не многого добьёшься. Не свои владения. Ещё обрадовался: так ведь развернулась, разошлась. Ловушка знаковой медлительности. Или что другое…

- Ну, ну.

Я не думая мягко обхватил пальцами конец хвоста скорпиона, стал пальцами другой руки поглаживать жало. Он похаживал крайними задними и передними лапами вперёд-назад между мной и высвеченными лампадой глазницами и их обладательницей.

Щели и пустые отверстия в досках стен сузились, нашим глазам пришлось синхронно повернуться к окну, клубившейся за ним ночи. За обклеившими окна домов полотнами просвечивали размытые квадраты с очертаниями, неясными из-за вялодвижности всего окружающего. Но мы со старухой видели плывшую по улице фигуру, видели слишком явную бесшумность. Готовы были перехватить треск краешка сухого листа под мизинцем её ноги, но его не было.

Фигура пропала за оконной рамой, старуха, одно целое с пространством комнате, оказалась у окна и накрыла шторой.

- Может же. – Уронила она. Посмотрела на меня, вставшего из-за стола. Сиренево-чёрные пятна путешествовали под кожей моей кисти, расходясь по спирали от места, куда кольнул скорпион. Диаметром в два сантиметра, восемь чёрных плосковатых куполков его глаз тоже смотрели на меня снизу вверх. Ты не помог. В темноте чуть сжались его клешни.

Я молча прошёл в проём, обрезав по пути кончиком ногтя голубую ниточку, та плавно погасла с разреза до концов. Ладонями раздвигая внутренние волокна коридора этого дома, вышел к крыльцу, на клубке жидкого дыма спустился на дорожку. Повернул налево.

К балкам.

***

Она была немногим гуще облака, что переливалось повсюду. Плечи и голова деформировались, выдавали вовне петли, узелки. Воздух касался меня, плотно-мягким холодом толкался в кадык, стекал к груди, облегал шею. Наверху рос саван, откуда-то впереди, на меня, на фигуру, не всё, что двигалось туда, шли потоки. Я чувствовал лёгкие, но гранитные прикосновения тёмно-расплывчатых сгустков ладоней. Меж складок и пальцев просвечивали волосинки и волнистые линии синего, фиолетового света.

Я шёл.

Почти резко фигура вырастила теневую шевелюру, та разносилась, разбалтывалась, раздувалась уплотнившимися потоками, которые за фигурой начинали исходить снизу и затем изгибались и плыли горизонтальным комковатым одеялом. Фигура съёжилась и испарилась, как чёрная капля.

Перешагнула.

Здесь.

Я оказался перед разделом, колышущейся полосой, в которую поместились бы все имеющиеся ночи и темени. На этой стороне её край был ледяным туманом, быстро (…), с силой (…) льющимся снизу вверх. Непроглядным тёмно-серым шёлком он обливал меня, омывал до последней поры в коже и отправлялся мне за спину. Удерживать.

Я сделал шаг.

Почувствовал, как поднимающаяся волна округлёнными зубьями вдавливается в мои ноги, тело, подбородок, бурит во мне глубины, растягивает, рвёт меня веером. Меня приподняло, я ослеп и выпустил из себя весь воздух, каждый капилляр напитался содержимым волны. Я сделал несколько вдохов и выдохов, в моей голове заходило могучее эхо, порождая собственных мутантов. Хрип, пучение, скрежет, треск швов – моё дыхание.

Меня опустило.

Я слёг в прохладный ковёр тёмной травы: с опустевшими ногами, сначала на колени, затем упал на бок, меня как лист протащило по земле от пересечённого раздела. Я чем-то истекал; мокрым червём под черепом, ушами, щекоча горло, ползал стон. Глаза-капли помутнели и, выделывая круги и спирали, искали что-то.

Найденное, сложно различимое на фоне тёмного поля за ним, сливалось с землёй. Погружалось в неё по вырастающим где-то там внизу ступеням, ведущим почти вертикально вниз.

Контраст. Контраст. Контраст.

Это место было центром воронки, испускающей туман вовне. Над ним было… резко чёрное. Ч..чис-тое…

Плечи и голова той фигуры. Через оглушающий пульс замутнения я видел, как по коже струились вверх заострённые нити, оплетали вены, завязывались с волосами, покрывали всё… Улыбка-дуга… Голова… Половина её… прядь.

Она и холмик.

Из меня что-то полилось, я стал захлёбываться; пульсация с гудением, а потом гулом размывала всё видимое в одну сплошную заплывшесть…

…Мельчайшие массы воздуха, бьющиеся о вибрирующую гортань. Отдельные колебания устало шли от косточки к косточке, к улиткам ушей, чуть их пошатывали. Несколько секунд я надувался воздухом, затем с выдохами выкашливал какую-то жёсткую пыль. Края поля зрения обвелись светлой дымкой, в центре стала расти бледная капля, в ней прорисовывались пятна. Мундо с нуля рисовал мне себя.

По мне задумчиво разгуливала дрожь; я попробовал поднять многотонный указательный палец левой руки, почувствовал лишь капнувший туда импульс.

Направил взгляд по указке памяти.

Балки. Комки почвы в вырезах дерева. Муть стекла.

М-м-миллиметр.

М-миллиметр.

Миллиметр…

Сантиметр.

Шорох.

Округление.

Холмик зашевелился.

Показался тонкий белесый вырост. За ним, справа и слева – два новых. За ними, слева и справа – ещё два. Все пятеро слабо двигались. Их ощупывал воздух.

Я вздрогнул и подбросил взгляд наверх: там всё застыло. Дрожь гортани.

Пальцы удлинялись, выходила ладонь. Она поднималась, постепенно обнажила кисть. По коже ходили маленькие влажные блики.

Пальцы продолжали двигаться, рука вышла до локтя. Согнулась, опустилась вперёд, несколько секунд ухватывалась за землю. Та съёживалась, молекулами отходила назад.

Рука давила на землю, поднимая что-то из-под неё. Холмик разошёлся, почва стихла, без звуков спадала с появляющегося возвышения.

Из-за темноты вырастала кожа в форме головы, за нею – шея, плечи, вытянулась и положила ладонь рядом вторая рука. Обе упёрлись в стороны, плечи приподнялись, и вытащено было остальное тело. Показалось чёрное от земли колено, нога ступила из свежей норы вперёд. Укрепилась на почве вторая.

В полный рост. Остатки грязи сами сходили с тела. Я видел, как под каждую частичку проникает тонкий прозрачный слой и, как снимаемая плёнка, отделяет всё внешнее от…

До слуха доходили только подрагивающие шептанья колосьев. Они серели.

Тело стояло чистое. Десятки округлых, овальных, вытянутых, тонких, как нить, точечных бликов бегали по нему, пока оно в полу-стазисе покачивалось на доли миллиметра в разные стороны. Белесая кожа, словно стекающая с головы на всё остальное: на плечах, груди, коленях, других местах, где выдавались кости, виднелись бугорки-головки капель, сопровождаемые откуда-то с шеи своими хвостиками. Под кожей тянулись чёрно-синие венозные путы, утолщались, утончались, бледнели, становились чёрными, путешествовали подобно косякам плоских хищных рыб от части тела к другой.

Дуга. Она легла на лицо там, где находится рот. По всей длине от неё вверх и вниз по верхней и нижней челюстям соответственно шли, словно графическими мазками примитивных зубов, ряды тёмных жирных полос; каждая – узкие врата внутрь головы. У их истока, у самой дуги, кожа была покрыта чёрным налётом, будто бы древней крови – свернувшейся, засохшей тысячелетия назад и рассыпавшейся на лёгкие песчинки, что украшали теперь этот рот. Дуга, этот незаживший разрез, чуть раскрывалась и закрывалась каждые полсекунды. Дыхание.

Два кромешных колодца на месте глаз. Пылекровный налёт, разбросанный вокруг каждого. Нет бликов. Нет направления. Нет движения. Они видят другое. В нескольких сантиметрах от них… в непосредственной близости… рушатся и уходят в пустоту полуреальные осколки пространства меж частицами.

Я стоял на коленях. Оно шагнуло в мою сторону – так, словно почти не делало этого: ни земля, ни колосья, ни пылинки в воздухе не отозвались ни звуком. Ещё один, третий. Ноги двигались косо, наклонялась голова, тянулась то туда, то сюда шея.

Прошло мимо. Куда-то.

Балки росли. Меж ними образовались рамы.

Рядом с моей левой рукой склонились несколько травинок. Я утёр что-то жгучее и холодное с их кончиков.

- …новое.

***

Место, утыканное булавками траекторий взглядов. Мы стояли и смотрели.

В течение минуты над одной из балок с хрипловатым шелестом скрутились воронкой теченьица воздуха с пылинками, образовали насекомовидный комок и в этом виде уселись на балку. Смотрели в ту сторону.

Воздух вокруг растущего холмика заметно расступился, не оказывал сопротивления, покорно отодвигался. Высунувшиеся из бугорков на холмике пальцы могли всплыть вверх от отсутствия давления. Но лезли.

На каждый новый миллиметр, занимаемый нечто по мере восхождения, мы реагировали обратным миллиметром.

Отодвинулись на палец…

Соринки почвы спешат сойти вниз.

На локоть…

По коже скользят мутновато-белесые блики.

На руку…

Оплавившийся белый вырост.

На корпус…

Покачивающаяся половинка растянутого эмбриона. Лицо-растиратель элементопространств водило дугой-кромешностью в стороны. Мы избегали туда заглядывать.

На полный рост…

Оно тоже видело другое…

Мы все почувствовали одномиллиардносекундную полную остановку сердца.

Кто-то исчез. Мимо нас пролетело ленточкой прозрачное серое облако. Посмотрел. Мы не стали.

Воздух шипел в чёрной дуге. Тонкой полосой, но как ветер.

Оно поднесло ладонь к груди, не касаясь её. Выходя шипением изнутри, ветер слабо тресну, оно покачнулось. Ещё раз, и ещё раз. Дуга изогнулась чуть вниз.

Мы отошли ещё на руку и медленно сделали проход. Оно прошагало через него.

В мою щёку забились хилые фотоны от глаз кого-то слева. Она сказала:

- Могли…

Мундо приглушил травы и слушал шарканье наших подошв по следу бледности с безмирьем на месте уст.

Нас собралось больше. В радиусе пары тел вокруг нас земля шла мягчела и шла полутуманом, облака над нами были её плотнее. Усилье перед тьмой.

Конструкция наподобие теплицы. Серница. Стёкла размывали ползущие за ними вверх силуэты. Воздух там не знал, что делать. Мутировал. Мы видели, как кристаллизуются тонкие трескучие молнии, как они стонут и скрипят. Остановка сердца на полсекунды. Облако. Не предупреждён… Силуэтов – до семи. По вибрации ощущались новые.

Открылась дверца. Оттуда шагнула одна фигура, чуть согнутая. Кто-то из нас вышел навстречу. Они поравнялись. Выдох там, выдох там. Он кивнул, оно пошло вперёд, он следом. В пальцах его зажаты два волоса. Взятые с холмика вчера. Мой глаз дёрнулся. Уходящий обернулся к нам:

- И не ждите.

Выходили ещё. Каждое кем-то встречалось. Вены на некоторых из нас темнели; половина из нас оседала, ложилась, вокруг рта набухало влажное кольцо, из троих стало литься, что лилось из меня при первой встрече. Поднимались, только когда выходило ещё одно. Шли вздохи, ладони парили у грудных клеток. Место оказалось в лёгком дыму: три остановки, последняя из них – на секунду. Прежде чем я остался один, последний, уходя, сказал:

- Возможно, не спустятся.

4. Уход

Покачивание поля зрения и колосьев вправо-влево. Клубящиеся камни и бледные грязевые разводы под ногами. Тропа лентой движется вместе с нами, создаёт иллюзию отдаления, понемногу сужается, средняя лента обзаводится неясными серыми пучками, они словно бы мокроватое пятно графита. Ветер тоже движется, касается наших спин, помогает выше поднять лодыжку при шаге.

Я иногда аккуратно оглядываюсь. Все, кто остался. Пыльное, тихое шествие.

Поневоле с двух сторон то и дело вылавливаются знакомые палки, что-то мутное между ними. Растут быстро… Хмыкаю: ветер задевает пару десятков локонов и волос меж пальцев в наших рядах. Моего мизинца касается кончик одного из этих волос; он опускается вниз…Фигура вдалеке слева останавливается, не сойдя с порога серницы, зияет оттуда нижней частью головы, почти пробивает его направленностью пространство между нами. Я смотрю на выпустившего волос, тот на меня; вытирает с уголка рта жидкость, острая вена под кожей челюсти уползает за воротник. Но на других лицах просматриваются новые.

Белесая бесформенная волна с шелестом и периодическим хрипом следует за нами. Вокруг неё трещит в конвульсиях целый горизонт событий. Тонкие, когтистые молнии, идущие от него, втыкаются в растворяющуюся кожуру мундо рядом с нашими ступнями.

Из одного, затем другого горла доносится микроскопическое бульканье. Их обладатели переставляют ноги медленнее. Не-воздух сзади незримо сгибает хребты до трещин в краях трещин.

Впереди показываются деревья. Твёрдые, гладкие белые стволы, слитая крона, переливающаяся одной массой над леском. Наступает шелест на одной волне. За ним исчезают все остальные шелесты, трески, перешёпот, хрип, стоны. Нас накрывает теневая прохлада. Шаги отстававших чуть ускоряются.

Идём. Я глубоко вдыхаю и распрямляюсь, раскрываю пошире малость слипшиеся веки, одариваю взглядом то, что позади. Уже не все, кто остался.

Погружаемся дальше. Окончательно перестаёт доноситься эхо воздухотреска. Движения возвращают плавность. Зашиваются рваные раны на циклах дыхания.

Деревья обступают нас плотнее, изгибают тропу, позволяют коснуться себя плечом, ладонью – чувствуется текущий по ним вверх приятный поток. Вместе с ним к кроне бегут точки с торчащими скелетиками крыльев, восьминогие комочки. Меж деревьев, в тенях зарослей, ловко мелькают круглые белки глаз с мягкой шерстью вокруг. Самые высокие из трав клонятся и тянутся к тропе, нашим коленям. Жгучих капель на них нет. Крона опускается немного ниже, заливает проемы в себе. Всё становится ещё тише и неподвижнее. Я выдыхаю.

Идём час, два… Все пытаемся растянуть их, но не порвать, не истончить.

Торможение сорока пяти грудных клеток на долю секунду.

Четыре стона.

Шесть хрипов.

Накладываются друг на друга.

Оно сзади справа, продавливается.

Ещё одно чувствуется слева.

С кроны начинает капать, попадает мне на щеку, скатывается ко рту. Горько-солоноватое.

Они смешиваются с нами, тринадцать идут рука об руку с тринадцатью. Слышу плеск чёрного внутри тел, нещадное скручивание кости.

Несколько вырываются. Трава поглощает выроненное ими. Другие замедляются.

Идём, идём, идём. Закрыв уши от тысяч громовых раскатов ветвей и кроны.

***

…чистое поле без камешка.

За горизонтом уже не виднеется лес. И первый контрастирует с остатками верха, хотя те бледны.

Мы оседаем на землю, нас несколько.

5. Сход

Мы сгрудились ровно посередине чего-то и путешествовали неглядящями взглядами друг по другу. Все уменьшились, прохудились. Ни поблизости, ни вдалеке не было тропы, леса. Лишь темнело, тяжелело слияние неба с краями поля.

…каждого приподняло на сантиметр. Почувствовали толчок. Маленький вздрог мира.

Последовал ещё один, за ним – быстрее – новые. Раскаты. Не такие, как в лесу. Больше. Размереннее.

Слой за слоем, атом за атомом воздух над нами поддавливал на наши головы, обтекал их. Раскаты росли и учащались.

Мы посмотрели наверх.

Там сгущалась тень. Где-то за облаками что-то формировалось и опускалось, расталкивая вокруг себя мир.

Мы посмотрели направо, на горизонт. Неопределённо высоко-низко над землей нависала другая тень. Не видно было её ширины, длины, объёма, она не вмещалась и в самые раскрытые щёлочки-зрения. Она обретала очертания: кверху была массивнее, книзу меньше. Оттуда доходили многокилометровые раскаты, мы поднимлись и опускались на них, как жухлые опилки.

Толчки били по туману, несчётные его оболочки одна за одной отгонялись от тени на горизонте и от тени, прибыващей сверху.

…они стали идти сзади, слева, ещё с одного, ещё с одного направления. Всё покачивалось пока ещё тяжким и вязким желе.

Раскаты, раскаты, раскаты.

Громче.

Мощнее.

Ближе.

Плотнее.

Достаточно тумана сошло с тени, появившейся второй.

Всё ещё подёрнутые дымкой, ниже всего опускались и скорее всего шли к земле четыре лапы, возможно, каждая с лес, бывший когда-то на месте горизонта. Так же долго, как если бы мы поднимались прямо по телу этого нечто, мы плыли взорами от низа лап к верху, до головищи и брюха. На голове чернели два глаза с небесное тело, по соседству с ними – иные, как их спутники. Ещё выше, пока больше в облаках, висело брюхо, непредставимых величин. В его основании другие четыре лапы сверхтяжёлыми колоннами шли вверх и терялись там. Но по мере сближения с землей они загибались книзу, с могучей медленностью готовясь встать в одно положение с передними конечностями.

Будто нанизанные на штырь полые восковые фигуры на ветру, мы просто поворачивались в разные стороны и зрели.

Арахниды шли с неба со всех сторон. Все – колоссам колоссы.

Туман продолжал рассеиваться. Нам уже открылись все пары лап, планетоочи, отблёскивающие обширнейшей поверхностью, глубоко-серый покров из волосин длиннее и шире горного хребта, волны, гуляющие по этому покрову – не имеющему объёмов океану.

Самый первый арахнид, первая тень, был к нам всего ближе.

…наши ступни на несколько секунд оторвались от земли, что прогнулась, пока пара за парой лапы-колонны устанавливались вокруг нас.

Первый опустился то ли в сотне, то ли в двух тысячах шагов от нас, мы не могли понять. Остальные были гораздо дальше. Но не меньше. Каждый приближался, составляя исполниский арахнокруг.

Мы оглядывались по часовой стрелке. Парад блестящих планет, чернее чёрного. Они смотрели на нас и шли к нам.

Раскаты, раскаты, раскаты, ими одними стал весь звук, что только есть.

Арахниды встали. Всевластители.

Вызвав ещё один прогиб всей земли, они синхронно подняли переднюю пару-громаду и, посылая меж собой и под наши ноги новые раскаты, согнули свои лапы, направили их на нас и образовали второй круг, соцветие, ощетенённое волосяными пиками.

Сверху принялась набухать ещё одна те… тен…темнота. Тьми..ща. Мы не знали. Она, казалось нам, принимала форму очередного арахнида, более великого, чем все спустившиеся до, вместе взятые. Но мы не знали.

Она охватила, заполонила всё небо, горизонт, уже сливалась с самыми далёкими частями глыб всевластителей.

Она шла к нам. Сферовидная, со сполохами мрака, протуберанцами бессветья. Всевеликая.

Она шла к нам.

Она сошла на нас…

Сошла…

Сошла.

Живое…

…Живое…

Живое мертво и ещё раз умрёт…

Молчали мы шелестом холода,

Мысли надгробье провожая во мглу.

Дёсны в крови воображали мы голодом,

Наряжали в лохмотья свой труп.

Тьме безмятежно украшали мы глотку

Разносили Удушье, как только могли.

Друг другу все наши шаги одногодки:

Сделаны раз, они больше ничьи.

…Сквозь марево липкое ничтожный полёт

Живое мертво и ещё раз умрёт…

Тлеют привольно гвозди загона,

За демоном свежести глухо следим.

Сыто блуждают седовлажные волны,

Себяжалостье приютим.

…Каркает смехом пустодушный каркас

Живое мертво и умрёт ещё раз…

Ближнего отблеск оставили в тине,

Облепили туманом стёкла зрачков

Спиной ощущаем истошный крик пыли

Гол и бездонен хрип наших снов

…Белеет на травах костный налёт

Живое мертво и ещё раз умрёт…

Наших обрывков ненужная воля

Доходит до нас неизвестности бой

Вечные сферы стоят тихим строем

Рокот становится тишиной

Ничто не ушло – ничто не уйдёт

Живое мертво и ещё раз умрёт.