Первый иней

Глава 1

Красные ленты быстро занялись пламенем. Ася не моргая наблюдала за тем, как подарок будущей мачехи превращался в пепел, а нарядные белые бусины покрылись копотью. Ветер бросал дым от сырых веток ей в лицо, от чего глаза слезились. Она не отвела взгляд от огня даже когда услышала за спиной стук двери и торопливые шаги отца.

Когда он подошёл и заглянул ей через плечо в костёр, от лент почти ничего не осталось.

— Ты чего это натворила? — буркнул он.

Ася молчала. Тогда отец развернул её к себе, он сделал вид, что не заметил её слезящиеся глаза и поджатые губы.

— Немедленно пойди и извинись перед Серафимой Павловной.

— Вот ещё, — огрызнулась Ася.

Тут отец дал ей пощёчину. Впервые за всю жизнь он поднял на Асю руку, впервые вообще кто-то поднял на Асю руку. Жжение от пощёчины смешалось с горечью от дыма, и она охнула и закашлялась. От удара она будто очнулась и побежала к дому. Ася пронеслась мимо Серафимы Павловны, которая всё ещё была в полушубке с дороги и растерянно смотрела то на костер, то на нее, не понимая, что случилось. Ася была уже в доме, чуть не сбила сестру с ног и скрылась за дверью на чердак.

Лишь оказавшись одна, она затихла, но снизу опять слышались шаги отца, раздался чей-то шепот, он остановился, а потом и вообще развернулся и ушел. Она глубоко дышала, так глубоко и часто, что в голове у неё успело помутиться. Она села на кровать и упала лицом в подушку, её спина затряслась и скоро всё лицо лежало в мокрой от слез тряпке наволочки. Когда тело её уже устало биться, она потихоньку оторвалась от подушки и села.

Прислушалась. Внизу кто-то ходил, что-то ставили на стол, она слышала голос — чужой голос чужой женщины, — и вновь на неё нахлынуло. Руки будто обмякли, и голова стала тяжёлой до такой степени, что казалось — шея её не удержит. Все звуки оставались внизу, никто не приближался к её двери, и Ася подошла к окну. Оно было под потолком, и ей пришлось встать на цыпочки, чтобы выглянуть на улицу. Был виден двор, ограда и калитка, которая вела к тропинке в лес. Во дворе стоял отец и говорил с кем-то, кого не было видно из-за козырька на крыльце. Ася видела, как он машет руками, и заметила, что постепенно взмахи его становятся меньше, и тут она увидела, как рука в полушубке тянется к нему и наконец обнимает его.

Горечь подкатила к горлу. Ася упёрлась руками в подоконник и залезла на него поочередно закидывая ноги. Когда отец и «полушубок» скрылись в доме, Ася открыла окно и по-кошачьи плавно выбралась на крышу. В два шага она перелезла на сарай и уже с него спрыгнула на землю за ограду, оказавшись сразу на тропинке к лесу. Она пожалела, что её собственный тулупчик остался в сенях. Вечерний сырой холод уже поднимался от земли, и к подмороженной траве начали выступать кристаллы инея. Ася нащупала в кармане сарафана огниво, которым и разожгла костёр для лент, и пошла к серо-красному лесу.

Первым делом она вышла к низине, в которой они с отцом обычно собирали грибы. Это было их место. Всегда только их. Ася подумала, что завтра, наверное, он приведёт сюда свою Серафиму Павловну, и больше это место не будет только их местом. Больше дом не будет её домом — он теперь станет домом новой жены отца. Она повесит свой полушубок туда, где всегда висел мамин и разложит свои безвкусные ленты в спальне. Больше нельзя будет приходить к нему утром, пока спит сестра и баба Маша, и будить его на рыбалку. Никогда не будет как раньше.

Ася бродила в низине, обходя торчащие из земли коряги. Она быстро насобирала полный подол грибов — в основном моховиков и несколько белых. Она развела костёр из веток, что удалось наломать, и нанизала свою добычу на тонкие палки. Медленно она крутила грибы над пламенем. Как бы она ни старалась, все они оставались сырыми внутри, и впервые Ася заскучала по стряпне бабы Маши. Темнело. Закатная полоса в небе стала тонкой и почти погасла, когда Ася поняла, что сарафан, почти весь вымокший от травы, начал похрустывать у подола от подступающего мороза.

Нужно было возвращаться, но Ася продолжала сидеть и подбрасывать в костёр собранные ветки. Она поджимала ноги все ближе к себе. Ветки трещали, не хотели гореть, дымили, ветер относил сизые клубы в сторону, но слёзы все равно текли, размывая грязь и копоть на её лице. Начало капать с носа. Стали дрожать и неметь пальцы, несмотря на то что она пыталась отогреть их над уже едва тлеющим костром. Она медленно поднялась и мелкими шагами стала двигаться к дому, не поднимая взгляда от земли. Из леса она заметила, как в окнах горели огни. Одно внизу, где была кухня, и одно наверху — в спальне отца. В их спальне.

Калитка была открыта — кто-то оставил её на ночь незапертой. «Наверное, баба Маша зачем-то ходила во двор», — подумала Ася и, стараясь никак не выдать себя, спряталась в сарай. На начавшем подгнивать сене она нашла самое сухое и высокое место и улеглась. Она постаралась зарыться для тепла вглубь, но вспомнила, что в сарае часто находила мышей. Тогда она стала набрасывать на себя клочки сена сверху. Впрочем, теплее от этого ей не стало. Она смежила веки и скоро уснула.

Дыхание Аси стало ровным, и она немного вздрогнула, когда скрипнула дверь в сарай, но так и не проснулась.

Серафима Павловна в одной ночной рубашке и с распущенными волосами прищурилась и разглядела в темноте Асю на вершине слежавшегося сена. Она тихо подошла и набросила на неё полушубок. Ася будто ещё сильнее расслабилась и слегка выпрямила ноги. Серафима Павловна ещё постояла, и когда Ася совсем расправилась и вытянулась, тихо ушла, стараясь не скрипеть дверью.