Первое слово съела корова

Глава 1

– Ты же должна есть траву!

– Фигушки, я плотоядная!

«В стране невыученных уроков»,

Союзмультфильм, 1969

С самого утра Зверобойня уже буквально звенела от криков агонизирующих животных, и иной раз, в особо тяжелые трудовые смены, Игорь жалел, что не может присовокупить свой голос к этому страдальческому хору. Ему до одури хотелось исторгнуть из себя песнь, полную гнева, отчаяния и обиды на мир, но все, что у него получалось – невразумительный, еле слышный лепет. Он был нем с рождения, и ничего с этим нельзя было поделать. Не с его достатком, в любом случае.

Зверобойней это место за глаза называли сотрудники низшего звена. Не при докторе Ольшевском, конечно. При докторе это всегда была станция генетической обработки биоматериала «Яхонт», ну или на худой конец просто Станция. Здесь всякая тварь божья, неважно, с парой или без, подвергалась самым немыслимым зверствам – ломалась, размалывалась, дробилась на составляющие и собиралась в новых конфигурациях, – но на всякую критику, довольно робкую в последнее время, когда голодные бунты вспыхивали то тут, то там, доктор неизменно отвечал – прямолинейно, в присущей ему грубоватой манере:

– Говорите, что хотите, а людям нужно жрать. Мы и так не в силах обеспечить старые показатели по убою и надою в нынешних экологических и экономических условиях. Все эти критики хороши, пока у них не бурчит в брюхе. Они на публике такие бравые, но я уверен – сами же тайком и наше мясо берут, и яйца, и молочком это все запивают. Если ваш белоручковый идеализм позволяет вам сдохнуть голодной смертью – валяйте, подыхайте, это не моя компетенция уже, это клиника. С больной головы на здоровую нечего валить.

В таком вот виде слова его и попадали в различные газеты, стекались на разного рода информационные ресурсы. Из числа спецов, управляющих Станциями, он, пожалуй, был самым харизматичным, и в перепалки с бледными и синюшными от хронического недоедания зоозащитниками вступал на немногочисленных пресс-конференциях прямо-таки со смаком. Стоило кому-то показаться в чуть более здоровом виде, с чуть более румяными щеками – он неизменно подмечал это зорким глазом и принимался безо всякого зазрения громить оппонента на личном уровне:

– Ну и чего ты выступаешь, а? Чего выступаешь? Щеки какие наел, поглядите на него! Что, на соевом мяске откормился? На бобах своих вонючих? Пошел вон отсюда, фальшивка!

Доктора Ольшевского, возможно, любили далеко не все, но именно его стараниями по показателям «Яхонт» опережал другие станции. Пока рука доктора лежала на пульсе событий, региону не грозила голодная смерть. Чудовищно раздутые огромными кладками куры, скрещенные со сверхфертильными большими синицами, чьи гены придали оперению обычных несушек безумный лазурный оттенок, отчаянно орали в своих клетях, исторгая в мир все новые и новые кладки в слизистых клоаках, подчас умирая прямо на насестах; уродливые гибридные коровы повышенной плодовитости толкались в своих загонах, безумно ревя в ожидании прихода осатаневших от стимуляторов потенции быков, сами не свои от готовности породить быстрорастущее потомство, в рекордные сроки отправляемое на убой и перемалываемое в питательный фарш – и если бы даже это зрелище могло испугать или возмутить Игоря, он не смог бы эти эмоции высказать во всеуслышанье, или даже хотя бы броситься уничижительной «зверобойней» в сторону Станции. Не давала ему немота.

Но ему было грех жаловаться на Ольшевского. Только благодаря ему он занял место ассистента зоотехника. Конечно, пришлось долго доказывать собственную пригодность, буквально на пальцах – для словесных похвал в адрес своего обладателя мертвые беззвучные связки никак не подходили. Доктору ничто не мешало, как и многим другим работодателям, наплевать на его с трудом полученное в затрапезном колледже образование, посоветовать устроиться в полотеры и гордиться этим. Однако же, взяв Игоря на испытательный срок – с условиями суровыми, но справедливыми, – доктор спас его, и его потихоньку впадающую в маразм старушку-мать, от смерти на грязной индустриальной окраине и захоронения в котловане.

Но что было даже приятнее всего, благодаря Ольшевскому Игорь узнал о Кире.

Кира, пожалуй, единственная из персонала Станции могла высказать недовольство творившимся, высказать в лицо Ольшевскому – и остаться необруганной, а может даже и прощенной. Кира была твердо уверена, что с животными государственная организация в лице Станции обращается и вполовину не столь бережно, сколь могла бы – и это диссидентство сходило ей с рук. Что способствовало тому в большей степени – ее бытность бакалавром биохимии или тот факт, что суровому доктору-ударнику она приходилась дочерью, – Игорь не понимал.

Но она никогда не повышала на Игоря голос. Не смотрела с презрением или с жалостью на долговязого человечка, чей язык мертвой рыбиной трепыхался во рту, посылая в мир загодя утонувший в слюне тухлый бубнеж. Если он приносил ей вымытые колбы, она неизменно говорила «Спасибо, Игорек» и улыбалась – мягко, скромно, но совершенно обезоруживающе. Он понимал, что нормальные люди в таких случаях отвечают что-то вроде «Всегда пожалуйста, и, кстати, какие планы на жизнь?», но сам лишь склонял голову в подобии кивка, втайне надеясь, что ее проворные тоненькие пальчики, столь виртуозно управляющиеся с ретортами и центрифугами, когда-нибудь коснутся его волос или щеки – интересно, что он почувствует? Игорь не знал, не мог знать, но от одной мысли в груди громко стучало – будто бы даже заглушая болезненную пульсацию перегруженного органического стабилизатора генной структуры, работающего на Станции на износ.

Сегодня, как и почти всегда, Игорь, вызванный по интеркому в накопительный корпус, застал доктора и Киру ожесточенно спорящими. Они стояли у специального изолированного загона – туда обычно помещались нестабильные образцы, – и их голоса практически заглушал несущийся изнутри рев.

– ...говорю тебе, ее надо усыпить! – разобрал Игорь, подступив поближе. Это сказала Кира – своим звонко-твердым юным голосом. Для этого звука в его сердце имелась отдельная фонотека. «Спасибо, Игорек». «Спасибо, что помог». «Это правда классно». «Ты чего так смотришь? Ну ты даешь». Все это – и много чего еще. Ну почему, почему ему не повезло таким родиться? – Она мучается, а ты даже...

– Ты прекрасно знаешь регламент, – отрезал Ольшевский – крупный, подтянутый мужчина с выдающейся вперед челюстью и глазами требовательного учителя географии, свято уверенного в том, что его ученики должны твердо знать, что Маджуро – столица Маршалловых Островов. В миниатюрной Кире очень мало было от него – может, только глаза. Игорю очень хотелось бы узнать, как выглядит ее мать, но никаких фотографий ни на рабочем месте, ни в кабинете для отдыха Ольшевский не держал. – Ее должны забрать в утилизацию. Я головой отвечаю за каждую единицу скота, как ты не поймешь. Мне ее в отчет занести нужно. Если наверху подумают, что я тут коров гроблю зазря...

Остаток фразы потонул в новом залпе раскатистого рева – такого, что перетряхивает от первой и до последней кости, дезориентирует, будто воздушная сирена при налете. От неожиданно сильного удара дрогнула стальная решетчатая переборка, наружу посыпалась мелкая стружка. Игорь и сам содрогнулся невольно – на его памяти одуревшие от боли и шока после модификации единицы скота никогда себя так не вели. За переборкой находилась раздутая темная форма – с трудом умещаясь, дыша звериным смрадом, экскрементно-кровавым, любого неподготовленного и непривычного к делам Зверобойни запросто способным довести до тошноты.

Он зачарованно подошел поближе. Уставился твари в глаза, горящие за прочной решеткой – воспаленные, будто обвязанные по контурам узелками вздутых жил.

– Хорошо еще, что заранее заметили, – пробурчал Ольшевский, – как она телят своих же жрет. Транквилизировали быстренько... сто пудов руку бы Семенову оттяпала, если б тот зазевался, как обычно, пентюх. А то и похуже бы чего устроила... ума не приложу, что не так сделано. Все же по процедуре – подмешали опоссума, закрепили на стабилизаторе. Первый раз такое вижу.

Это действительно была обыкновенная корова. Одна из многих, что поступали на Станцию для обработки с целью увеличения фертильности и молоконосности. Вернее, когда-то это была корова – трудно было дать этому существу некую внятную характеристику сейчас. Судя по всему, обезумевшее животное раз за разом колотилось мордой о решетку, наставив себе ребристых кровоточащих отметин и ссадин. Черные пигментные полосы под глазами, проявлявшиеся после скрещивания, теперь походили на какую-то безумную пародию на боевую раскраску. Впрочем, большая часть крови на морде коровы явно была чужая. Алые пузыри раздувались у ноздрей, резинистые, никак не желающие лопнуть, какие-то багровые лохмотья свисали из раздутой воспалением, сильно деформированной пасти, откуда в мир выдавались огромные заостренные клыки.

Многократно увеличенные клыки опоссума.

– ...Она все равно издохнет раньше, чем утилизация приедет, – уверенным тоном, дающим понять, что разговор с дочерью закончен, подвел черту Ольшевский. – Но если в контроле отходов по образцам крови поймут, что мы ее усыпили – знаешь же, кому влетит! Мы этим не должны заниматься – дела у нас тут другие!

– Ты забыл, что ли? Они совсем недавно у нас были! Они же только в конце недели приедут! – Тон голоса Киры опасно поднялся, звон колокольцев юности обрел какую-то дребезжащую ноту, что-то от школьного звонка. Игорь уставился на нее украдкой, наскоро обшарил взглядом с ног до головы. Светлые волосы коротко подстрижены – прекрасно, Игорю не нравились длинные шевелюры, и понял он это, только глядя на Киру. Лабораторный халат – белый, выстиранный, совсем-совсем новый; Кира аккуратистка, и это тоже прекрасно, мать Игоря, когда еще что-то понимала в жизни, терпеть не могла нерях. Ниже, ниже – вот тут всегда перехватывает дыхание, глаза будто бы даже слегка слезятся, – край простой черной юбки и вызывающе-розовые колготки с наметившейся стрелочкой. Место довольно видное, и как Кира только не замечает? Может, ей самой нравится так ходить. Игорю было приятно думать порой, каково это – положить эту девичью ногу себе на колени, провести по ней вверх-вниз пальцами, внять ощущениям на их кончиках от тепла живого тела и скользковатости нейлона. Найти этот крохотный разрывчик, подцепить его аккуратно ногтями – и расширить, растянуть края, и разорвать наконец, освободить живое от этой синтетической обертки, как конфету от бумажки, и припасть к ней, прижаться щекой, ощутить тепло, может, губами провести, и дальше, и дальше, и – что дальше? Ничего, мысли сворачиваются в липкий розово-неряшливый клубок, как если бы несколько жвачек разжевали до крайнего состояния и скатали в шарик. Игорь стыдливо скосил глаза вниз. Вроде не видно ничего. Вот дурень, не на работе же о таком думать. Хотя – когда же еще. Раз они видятся только здесь.

– В конце недели – значит, держать ее будем здесь до конца недели, – отрезал Ольшевский. – Никуда из стойла не денется. Поручу Семенову, пусть пароль выставит на замок, чтоб загон ненароком не открылся. А там уже – пусть хоть о клетку расшибется, пусть хоть копыта себе изгрызет. Главное – сама чтоб с собой управилась, чтоб без марания рук. Игорь, пошли, ты вовремя. Ты мне как раз нужен у стабилиза...

– Ты здесь только и делаешь, что руки мараешь – куда уж больше, – холодно произнесла Кира, и Игорь испуганно поднял глаза от ножек в безмятежно-розовых колготках. Поднял – и виновато скосился. Заметила, видимо, куда он смотрел – иначе откуда эта горчинка, эта саднящая жила презрения во взгляде. Или это от того, что он за нее не заступается? Да, наверняка. Он ведь и раньше ее глазами изучал – не поедал, нет, именно изучал, бережно, тщательно, с заботой и щемящей тоской, – и никогда она так на него не смотрела. Всегда – по-доброму, а сейчас... Нет, ну знает же она его проблему! Знает, что он, может, и хочет слово молвить поперек – и не может, не способен никак. Разве что взглядом способен он свое несогласие выразить – да только доктор Ольшевский-то покруче молнии из глаз мечет, с таким не потягаться. Руки в карманах халата задрожали невольно, на изнанке век зачесалось – только без слез нужно, только без слез. Эх, если бы только. Если бы только у него были слова. Они ведь были, много-много слов, как в фильмах, например, "Что ты делаешь, когда идешь домой?", или "А может, мы с тобой домой вернемся?", было много слов, а сказать он ни одно не мог. Ни словечка. Ужасно больно. Ужасно несправедливо.

Ну ничего, думал он, шагая вслед за широкой фигурой доктора по застекленному, ярко освещенному переходу между корпусами Станции, где стояли цветы в кадках. У него еще были способы поведать о своих чувствах. Возможно, даже более оригинальные и действенные, чем слова. Игорь точно знал, чем мог если не завоевать Киру бесповоротно, то уж точно удивить – и гарантом тому была ключ-карта, припрятанная глубоко в кармане потертых рабочих брюк, уведенная у Семенова, нерадивого лаборанта-саботажника, куда больше интересовавшегося сводками бирж у себя в телефоне, чем непосредственными обязанностями, за которые он непонятно как до сих пор держался.

Маленькие лошадки с рогами во лбу. Чудные стилизованные силуэты, украшавшие ее теплый свитер. Маленький, еле заметный лошадиный профиль, увенчанный рогом, на тыльной стороне ладони – татуировка меньше копеечной монеты, которую издалека можно и за родинку необычной формы принять, татуировка девушки-скромницы, не желающей выделяться чрезмерно. Вот такой у нее был визуальный лейтмотив – и со временем этот образ в его сознании стал ассоциироваться единственно с ней.

Однажды ему выпал шанс узнать побольше. Такой шанс, о котором он мог лишь молить. Они тогда задержались чуть позднее, чем следовало – доктор Ольшевский велел убрать лаборатории, арендованные каким-то внешним заказчиком под серию внеплановых химических проб. Именно тогда она предложила ему писать на листочках. Они у нее были с собой – маленькие, отрывные, с липучим концом. И она первая спросила у него – а хочешь, поболтаем? Я знаю как. Она сама. Не он ее к этому подтолкнул. Да у него бы и духа не хватило. И даже тогда, лихорадочно потея над крохотным клочком бумаги, грызя резинку на конце карандаша, он не мог скрыть охватившего его безумного волнения.

"Как дела?". "Что сегодня по работе делала?". Глупо, глупо, серо. Так можно навек убить последний интерес – даже тот невеликий, что, возможно, между ними есть. Надо разыграть какую-то неожиданную карту – но какую? И тут он вспомнил, что хотел узнать, едва подметив эту ее особенность. Пальцы дрожали, карандаш не хотел выводить задуманное, но он вдруг взял себя в руки крепко, основательно – и, ведомый какой-то отчаянной удалью, все-таки написал:

"А почему единороги?".

Да, вопрос ее явно удивил, но и позабавил тоже, и тогда впервые Кира посмотрела на него тем загадочным взглядом, что навек отпечатался у него в памяти. Взглядом... почти заинтересованным, или это он уже додумал? Так или иначе, она ответила на вопрос:

– Ну, они мне просто нравятся. Они... классные. Это такая... – тут она вдруг смутилась, потупила взгляд, рука запоздало взметнулась к волосам, будто желая где-то там, над головой, ухватить выпущенные явно без должного раздумья слова. Но слова – не воробьи, и пришлось заканчивать. И в этом Кира была похожа на Ольшевского – он никогда не обрывал мысль на полуслове. И если хотел припечатать кого-то грязно и тяжело – припечатывал. Хотел похвалить – хвалил, без обиняков, без стеснения кого-то своими словами смутить. Очень правильная черта. Очень четкая. – Такая память о маме. Она очень лошадей любила. Ну и единорогов тоже. У меня их в детстве было больше, чем кукол – представь? И она часто-часто мне в детстве о них сказки рассказывала. Говорила, когда-нибудь я непременно одного встречу, потому что они выходят только к непорочным девушкам. Прямо так и говорила, да. Ну... глупости это все. Уж теперь-то точно. – Впервые за все время наблюдений за нею Кира немного покраснела. – Ладно, извини, я, наверное, очень тупо сейчас выгляжу, и вообще...

"Уж теперь-то – точно". В каком смысле? В том, что она больше не непорочная девушка? Ну... разве это что-то меняет? Он бы ее любой принял. Чистой, как снег, и порочной, как шлюха. Принял бы любой, потому что до встречи с ней мечтал лишь о том, чтобы не пришлось больше тереть полы в каких-нибудь грязных колледжских подсобках. И о том, чтобы полоумную мать поскорее съели нищета и голод. Вот и все бесхитростные мечты. Принял бы любой, но спросить жутко интересно. Подтвердить или опровергнуть домыслы. А вдруг у нее кто-то есть? Эх, были бы слова. Обычные, из звуков. Написать-то такое он точно не рискнет.

"Память о маме". Память, значит. Значит, самой мамы уже нет. А почему? Что же с ней случилось? Такой вопрос показался ему менее бестактным – и он даже смог его написать, но в итоге украдкой скомкал бумажку, спрятал в карман, и с Кирой они закончили работу в тишине, прерываемой лишь негромким пением радиоволны, выведенной на никому не мешающей громкости на интерком.

Карта сработала. Как срабатывала весь последний месяц. Служебная проверка еще не выявила заминки в системе допусков, и Семенов, похоже, не озаботился до сих пор доложить о пропаже, и это было прекрасно, это был лучший из возможных подарок свыше. Этот корпус, полностью оборудованный, временно не использовался – потому как в последнее время ряды присылаемого на улучшение скота поредели. Экологическая обстановка испортилась настолько, что натуральных пастбищ почти не осталось, вот коровы и вымирали. На их место пришли сверхфертильные молоконосные уродцы, все меньше напоминающие тех, кем когда-то были. Взять хотя бы то недавнее чудовище. Чудовище, до сих пор стенавшее в специальном вольере с электрифицированной оградой – яростными ударами головы погнувшее отгораживающую переборку и заставившее изрядно попотеть персонал станции. Даже огромный, как скала, Уманец, настоящий богатырь-забойщик, сказал – дьявол, не зверь. Интересно, что так мучило бедную тварь? Что мучило шерстеносную овцу, улучшенную при помощи генов ангорского кролика – зарывшую морду в собственные чудовищные кудри, ставшую остервенело вырывать их и есть, и в итоге – задохнувшуюся, откинувшую копыта с целой россыпью безоаров в кишках? Наверное, стабилизатор стал сбоить. Как хорошо, что поставленный в этом корпусе – хоть и старый, но работает.

Глухие ролл-ставни на окнах лаборатории опущены. Свет не пробивается наружу – можно зажечь лампы. И здесь, и в операционной, комнате-внутри-комнаты со стенами из оргстекла, тоже. Вот он, куб стабилизатора, выезжающий из операционной камеры на двух рельсах – и закупоривающий ее, точно пробка, во время работы над образцом.

Игорь достал из кармана халата новые геномные кассеты. Зарядил в стабилизатор. Он долго думал над тем, каким образом можно провернуть то, что пришло ему в голову в один ужасно душный летний вечер, в комнатушке общежития для работников Станции – в тот вечер, когда от навязчивых мыслей о Кире так сильно саднило в душе, что хотелось забраться на потолок, и даже рукоблудие ничем не могло помочь. Думал – и придумал все-таки. Полномочий ассистента вполне хватало, чтобы запросить такой материал с другой Станции, и бумагу, аккуратно пропихнутую в кипу совершенно законного официоза, подписали не глядя – неприятных разговоров и объяснений удалось избежать. Кассеты для стабилизатора содержали ген нарвала, морского млекопитающего с примечательным длинным зубом-бивнем – образцы редкие, совершенно невостребованные, но все же нашедшиеся в одном из биологических криохранилищ сети Станций.

Сложное программное обеспечение, обслуживающее стабилизатор, позволяло моделировать наглядные конфигурации и просчитывать вероятность их закрепления. Более того, система могла выдать приблизительное визуальное представление того, что могло получиться в ходе модификации. Этот предварительный этап дался нелегко, расчеты, дабы отвадить подозрения – они ведь могли серьезно нагрузить и без того скрипящую от тягот вычислительную сеть Зверобойни, – пришлось перебросить на свой домашний компьютер, тем самым существенно снизив скорость их выполнения. В итоге система пришла к выводу, что задуманное осуществимо с вероятностью 71,23%. Чуть ниже регламентированного показателя – добро давали на улучшения, проходящие порог в 80%, да и то никто не был застрахован от ошибок. Ошибок, на которые было больно смотреть, когда они, корчась и визжа, выпадали из стабилизационных камер. Но рискнуть ему определенно стоило. Рискнуть стоило хотя бы потому, что проект по созданию фертильности у мулов, заказанный какой-то состоятельной фирмой в отдельном порядке, стоивший, вернее всего, баснословные суммы, провалился-таки, и неряшливо составленная отчетная документация – бич немногочисленных частных клиентов Станции, – позволила закрыть глаза на пропажу одного подростка-жеребенка; искореженные вмешательствами в геном трупы были вывезены скопом, без проверки со стороны строгой службы рациональной утилизации, чьи правила не позволяли убить злосчастную обезумевшую корову, исходящую в вольере на жуткий утробный рев.

Стабилизатор въехал в камеру, запечатал ее, запульсировал. Игорь знал, что внутри эта штука – наполовину органическая; по сути, ущербный человеческий мозг, пожертвованный каким-то безымянным донором или выкупленный еще при жизни, зажатый меж биомеханических контактных мембран, цветом немного напоминающих жизнерадостные розовые колготки Киры. Именно его энергию вычерпывала система, вырабатывая среду-поле для генной манипуляции. Ужасающий технологический прорыв, о котором вспомнили совсем недавно – когда на проблему мирового голода уже никак не выходило закрыть глаза.

Пульсация длилась довольно долго, но вот – прервалась на время; заработали охладители. Образец был жив – уже превосходно, – и потихоньку привыкал к своей новой форме, и больше не пытался сточить новообретенное черепное улучшение о клетку, в которую был помещен. Его жизненные функции не вызывали серьезных опасений, но на время отлучки из неиспользуемого корпуса Игорь помещал образец в медикаментозный сон – чтобы тот не привлек ненароком чье-либо нежелательное внимание. Работая над ним, он порой чувствовал себя безумцем. Но разве не безумны влюбленные?

Разве не безумен был тот, кто придумал систему станций генетической обработки и всю здешнюю начинку? Разве не жесток и безумен был тот бог, что создал его – в общем-то потенциально здорового и полноценного человека, – немым?

И вот день окончания работ настал.

У него была распечатка старой картины. Картины Гюстава Моро, где голая девушка в красной накидке с безмятежной улыбкой гладила бледного рогатого зверя по голове. Вид девушки всякий раз заставлял его думать о Кире. А запертый в клетке, сгруженной на колесную платформу для перевозки образцов, зверь был если и не полной копией существа на картине, то очень-очень похожим на плод фантазии художника. Собственно, единорог Моро не особо-то и походил на полноценную лошадь. У него была бородка, как у козы, и козлиные же лукавые глаза. В расчетной модели было рекомендовано закрепить конструкцию материалом из маломощных геномных кассет ангорских коз, и это Игорь счел за очередной знак свыше.

Кира всегда приходила раньше положенного. Раскладывала реактивы, готовила центрифуги, проверяла их исправность, пуская на холостом ходу. А он сегодня явился раньше всех. Раньше всей многоголосой смены – забойщики, лаборанты, доктора, экспедиторы. Рабочая зона Киры стыковалась с удобным грузовым лифтом, ходившим между корпусами, и это существенно облегчило работу по транспортировке клетки. Забившись в дальний ее угол, странный зверь издавал какие-то трудноописуемые звуки – вроде бы не агрессивные, скорее, жалобные. Поняв в какой-то момент, что они уж больно напоминают его собственный бестолковый лепет, слова из мертвого языка, Игорь содрогнулся. Возможно, то, что он сделал, было в корне неправильно, недопустимо. Скорее всего, это стоит ему работы. Но уже плевать, сделанного не воротишь. Нельзя отказываться от мечты. Нельзя жить без мечты.

И вот она входит в лабораторию. Прекрасная, как и всегда. Уже в халате – сама предусмотрительность; вот пентюх Семенов бы переодевался прямо здесь, скотина этакая, рискуя обсеменить все контактные поверхности чужеродным бактериальным материалом. И снова эти розовые колготки. Она специально их надевает, чтобы дразнить его? Почему этот цвет, почему не что-то, менее цепляющее взгляд?

Взгляды. Их взгляды встречаются, и она уже идет навстречу ему с недоуменным – лишь недоуменным, пока еще не радостным – выражением на лице. Она замечает клетку, красующуюся на платформе, а Игорь, в свою очередь, замечает, что на ее приближение зверь будто бы реагирует. Подползает поближе к решетке на своих согнутых копытах.

– Игорь? Что ты здесь делаешь?

Он молчит. Он не может ей ответить; он нем.

– Господи, а это еще что?

Если бы он мог говорить, он бы просто сказал ей, как любит ее. Как ее образ не дает ему спать по ночам.

– Игорь, зачем ты это сюда привез? Ты же знаешь, папа будет...

Как приятно было – обрести любовь посреди серого быта. Посреди жутких воплей пытаемых тварей божьих.

– А это еще что? Что это там, внутри? Погоди-ка...

В легенде было сказано, что невинная дева – единственная, кто может подойти к единорогу без опаски погибнуть. Что он может ответить Кире? Да ничего. И все, что остается – отпереть эту клетку. На собственный страх и риск.

– Блин, Игорь, что ты дела... Господи! Игорь! Не на...

Существо оказалось удивительно быстрым. И молчаливым – совсем как он сам. Уж вот этого он никак не ожидал – этакой дьявольской прыти. Обычно зверье, претерпевшее в камере генной манипуляции столь серьезные изменения, было вялым и беспомощным. Еле живым. Но – не его единорог.

Кровь, струи крови, красное на розовом. Они ползли вниз по жизнерадостным розовым колготкам. Кровь игриво затекла на стрелку, пересчитала расслоившиеся нейлоновые ниточки, покрыла их всех. Кровь заляпала невинно-белый халат и синюшную морду зверя. Кровь стекала по той части рога, что еще была видна – потому что все остальное исчезло у Киры в животе. Рог вышел довольно длинный – наверняка достал до самых позвонков. А Игорь стоял в благоговейном ступоре – и смотрел на это. И молчал, но в этот раз, наверное, на его месте молчал бы от банального испуга любой. Уж слишком быстро все произошло.

Зверь проскакал вперед. Налетел на длинный стол – на пол посыпались, разбиваясь одна за другой, склянки с реактивами. Кира ударилась поясницей о металлический выступ. Ее лицо было страшным. Страшным – впервые за все время их знакомства; красным, с выпученными глазами. Ее руки беспомощно скользили по шее единорога, пока он раз за разом ударял насаженное на рог тело о препятствие, вставшее на пути, периодически резко мотая головой влево или вправо, тем самым расширяя рану, заставляя внутренности, эти неуютного вида синюшные мешки, выпучиваться наружу. Длилась эта экзекуция безумно долго, и в какой-то момент лицо Киры перестало выражать хоть что-то, волосы, слипшиеся от крови, закрыли его, и когда единорог снова резко мотнул головой вбок, она соскользнула и рухнула ничком в расползающуюся лужу реактивов, где плавало битое колбовое стекло.

Рухнула как что-то неодушевленное. Неживое.

Единорог оглянулся на Игоря. Не издавая ни звука. Его полукозлиная морда лучилась абсурдным смиренно-спокойным выражением. Он опустил голову, и острый кончик рогового выступа указал на нерадивого Творца.

Все-таки не невинная дева, пронеслась в голове Игоря абсолютно идиотская мысль – и он побежал.

Он бежал долго, оскальзываясь, отталкивая кого-то из прибывших сотрудников Станции с пути, и за ним неотступно следовал стук копыт, сопровождаемый криками – то удивленными, то испуганными. Он миновал переход с кадками, каким-то чудом не споткнулся на лестнице, выбежал в накопительный корпус. Сильный удар сзади застал его врасплох – и, пролетев вперед, он врезался грудью в электронную панель перед вольером с тяжелой решетчатой переборкой из прочной стали.

Раздался идиотский писк, и переборка отъехала в сторону: спрятанная в нагрудный карман халата ключ-карта Семенова активировала открытие.

Но он ведь должен был поставить специальный пароль, растерянно подумал Игорь. Ольшевский ведь сказал ему... хотя – да, Семенов-то редкостный пентюх, тунеядец…

Он развернулся, готовый встретить опасность лицом к лицу – и в этот самый миг сильный пинок копыт отбросил его в сторону. Прямо за переборку. Удар рога, метившего ему в грудь, пришелся в электронную панель, пробил ее навылет – и, сработав напоследок с повторным писком, та активировала экстренное закрытие. Тяжелые стальные прутья с грохотом опустились, отрезая путь наружу.

Экскрементно-кровавый дух накатил сзади. Возможно, в этот раз к нему примешалась еще и нотка крови Киры.

Когда грузная тварь, тяжело фырча и раздувая ноздрями кровавые пузыри, подступила к нему, вращая красными безумными глазами – она все не унималась, все продолжала колотиться рылом о барьер, разживалась гнойниками и фистулами, но притом отказывалась сдаться и умереть, – Игорь почувствовал, как на его языке – от рождения вялом, неподатливом, неспособном – будто бы зарождается что-то. Какое-то новое, самое первое в его жизни слово.

Но первое слово съела корова, а второе было уже некому произнести.