Сергей Чефранов

Персональная политическая история

Закладка:

Сергей Чефранов

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Для того, чтобы предсказать погоду на завтра, бывает достаточно посмотреть на закатное небо. Чтобы предсказать ее на неделю вперед, нужно быть серьезным специалистом и владеть многими данными. А чтобы понять, каким будет лето, снова бывает достаточно обычного житейского опыта, примет, воспоминаний о лете прошлогоднем и позапрошлогоднем. Так и с историей и своим отношением с ней

Чтобы четко, до боли в сердце, узреть несколько следующих десятилетий, достаточно жить жизнью обычного человека, но только не потерявшего памяти.

От автора

Мы живем в эпоху, когда монолог власти повсеместно (не только в России) заглушает монолог частного человека

Я осмеливаюсь предложить небезразличному читателю сборник своих умозаключений, полученных частично чтением, частично благодаря собственным раздумьям, полагаясь лишь на свое искреннее убеждение, что человек – существо общественное, и вне диалога нет общественного договора, нет общества

Добровольная, почетная и сложная обязанность мыслящего человека – общаться и так – в диалоге – создавать цивилизации!

Право на беспечность

Случайное возбуждение … – это

повседневная пища человека XX

века…

Длительная лихорадка приучает организм не верить утомленности и усталости, приучает к мысли, что очень важно – уметь не вникать в ощущения, порожденные пульсацией воспаленной крови, не вникать в боль и не верить боли.

Свободный человек выходит на площадь, запруженную народом, над которым, как чайки над косяком трески, беснуются флаги и транспаранты, а крики сучковатыми кольями вырастают из глоток, устремляясь в небо. Самое удивительное, и, может быть, самое страшное в том, что эти ужасные колья, достигающие невиданных размеров, отбрасывают тень на небо! Это так дико для свободного человека, что он поворачивается и уходит с площади, не дожидаясь вынесения площадью резолюции, хотя эта резолюция, конечно же, когда-нибудь может коснуться и его.

За пределами площади небо так высоко и так нереально прозрачно, что ничто не может отбросить на него ни тени, ни полутени, даже самые высокие деревья – сосны и эвкалипты.

Свободный человек идет с площади, пробирается между домами, а за ним – так скатерть сливается со стола – тащится его собственная тень. Она ломается на углах домов и там, где стены переходят в асфальт. Несмотря на то, что сам свободный человек исключительно здоров, тень его корчится как калека-нищий, разбитый какой-то неприятной болезнью, окунающей в безысходность, хотя эта безысходность – суть не болезни, а симбиоза тела и мостовой. Даже у мертвых раскрываются глаза в ином мире, иначе говоря – при перемене обстоятельств места, времени и действия. Невозможно победить болезнь, не покидая кабинета врача. Невозможно победить ее, увеличивая ежедневную дозу лекарства.

Но если действительно – не покинуть и не уменьшить? Разве не вперед человека распространяется его влияние на среду собственного обитания и даже на те среды, в которые он еще как бы не проник? Что можно сказать о грани между причиной и следствием, здоровьем и болезнью, телом и его тенью? Только то, что тело максимально приближено к своей тени, когда лежит на ней или стоит у стенки. Это тот вывод, который кто-то повесит себе на шею, как камень, а кто-то накрутит на объектив своего фотоаппарата как поляризационный фильтр.

Но все же самое главное – уметь не вслушиваться в крики, не доверяться боли, ибо боль – это даже не объект исследования по ту сторону фильтра. Боль – это что-то хватающее за ноги. Важно ощутить, что за частоколом, отбрасывающим тень на небо, нет солнца. Это не то небо.

Годовалый ребенок, проснувшись, сразу же начинает шевелиться в своей кроватке, порывается встать и проявляет удивительную самостоятельность, протягивая ручки и дотрагиваясь до подвешенных над кроваткой игрушек. В крайнем случае, он начинает требовать пищи и кричит. Так или иначе, улыбается он, или плачет, но после пробуждения его глаза ни на мгновенье больше не закрываются, маленький человек не знает преимуществ сна перед явью и изучает явь, всячески экспериментируя с ней.

С годами, по мере знакомства с окружающим миром, у человека появляется привычка оттягивать миг пробуждения. Некоторые даже накрывают голову одеялом, только бы не слышать пронзительного звона, которым разрушает очарование утра любой будильник. Ни в какое время не раздается столько ругательств, как утром. Состояние сна становится необходимым и привлекательным, его преимущества перед явью обретают очевидность, такую очевидность, что о них не говорят и не пытаются их осмыслить.

На самом деле это довольно странно. Человек – комок в некоторой степени сложно организованной материи, предназначенный для жизни, исторически понимаемой прежде всего как последовательность поступков, акций, стремится к обратному, стремится к пассивности сна, где поступок не является необходимым условием получения удовольствия или достижения иной цели и тем более обретения смысла. Ведь если снится обед, удовольствие все равно извлекается не из блюд, а из состояния сна. В некотором смысле, человек, не желающий пробуждения, не желает и жить. Это тот нелепый результат, который многие люди получают по мере своего продвижения к естественному концу.

Я неспроста, определяя жизнь как последовательность поступков, добавил, что так она понимается исторически, традиционно. Есть и иные понимания, которые все так или иначе подходят под определение умозрительных. Об этом можно рассуждать долго и все это сочинение, может быть, есть не более, чем попытка расшифровать одну из черных точек, которые слагаются на этом листе в слово Бытие.

Вероятно, человек не желает просыпаться по той лишь причине, что реальная жизнь доставляет ему немало хлопот, огорчений и даже трудностей, которых человек вовсе не желает и которых страшится. Во сне их обычно не бывает. С тех пор, как человек перестал замечать в окружающем мире что-либо кроме себя, загадочность, свойственная всякой жизни, тем более человеческой, исчезла под натиском его будничных проблем, а вместе с загадочностью исчезли и поэтичность, и гармоничность, в общем, всякая приятственность. Социальные и бытовые темы, некогда дававшие художникам повод для праздника на полотне, по мере того, как в глазах людей стал преобладать металлический блеск, хотя бы и отраженный, превратились в темы борьбы и неустроенности. Над тончайшими переходами цветов, звуков и смыслов друг в друга стали преобладать грани, углы, четкий и однообразный ритм, постулат. Жизнь индивидуума из искры, взлетающей с земли и гаснущей в неизвестном космосе, превратилась в кляксу, в пятно, расползающееся во все стороны по поверхности планеты и превращающееся по мере высыхания в пепел. Это очень хорошо заметно в Старом Свете: количество машин и механизмов, создаваемых в год, намного превышает количество рождающихся детей. Живая плоть продолжается неживой материей. Органическое перетекает в неорганическое, как некогда живая мелочь, сложившаяся в известняк.

Поскольку возможности человека обычно превосходят его желания (популярность обратного мнения обусловлена ленью – физической и душевной, в которой человек не имеет смелости или стыдится признаться), то он постоянно оказывается перед необходимостью делать выбор. Выбор касается всевозможных вещей, и каждый поступок, из которых в конечном счете складывается целая жизнь, непременно предваряется им. Это обстоятельство бесконечно усложняет жизнь обычного человека, который, как мы это знаем о себе, не любит сложностей и стремится их избегать. Поэтому обычный человек предпочитает руководствоваться чужим мнением на свой счет, чужой волей.

Почитаем Геродота, у которого находим завлекательное описание военного похода одного африканского царя против другого:

«…Сам же царь с остальным войском двинулся на эфиопов. Не успело, однако, войско пройти пятой части пути, как уже истощились взятые с собой съестные припасы. Вьючные животные были также забиты и съедены. Если бы Камбис, заметив это, одумался и повернул назад, то, несмотря на свою первую ошибку, он все-таки поступил бы как благоразумный человек. Однако царь, ни о чем не рассуждая, шел все вперед и вперед. Пока воины находили еще съедобную траву и коренья, они питались ими. Когда же пришли в песчаную пустыню, то некоторые воины совершили страшное дело: каждого десятого они по жребию убивали и съедали. Когда Камбис узнал об этом, то в страхе, что воины съедят друг друга, прекратил поход и велел повернуть назад…

Закладка:

Так кончился поход на эфиопов…»

Обратим внимание на то, что замечательным и могучим воинам, для которых, несомненно, в порядке вещей было проявлять чудеса храбрости и вообще, видимо, склонных к риску, мысль убить и съесть одного из себе подобных показалась более реальной и вполне осуществимой, чем мысль проявить неповиновение и прекратить самоубийственный поход хотя бы в тот самый момент, когда муки голода стали невыносимы. Конечно, реализация второго варианта действий, реализация неповиновения требует намного больше энергии, чем рассчитаться и бросить жребий между себе подобными. Поэтому кому-то не повезло. В ожидании проявления воли начальника, воли царя, воины стали делать то, что не замечается ни за какими животными, разве только за крысами – и то в специальных условиях.

Чуть менее странен современный человек. Миллионы людей приходят на избирательные участки и отдают свой единственный голос тому, кто, как им хорошо известно, будет их нещадно обманывать. «Из двух зол выбирают меньшее» – повторяет современный человек старинную мудрость, восходящую, по видимому, еще к временам Камбиса, и выбирает с легким сердцем, самопревращаясь в жертву чужих политических страстей и игр. Человека легко понять – мало чьей жизни хватает на то, чтобы, родившись между двух зол, достичь добра.

Эти же люди трудятся на заводах и отходами производства отравляют воздух, которым дышат, и пищу, которую едят. Дышат и едят сами и их дети, рождающиеся больными и к тому же без всякой надежды на выздоровление. Эпоха, которую некоторые религии называют Кали-Юга, есть длительный эксперимент человечества над самим собой. Я не думаю, что будет слишком смело сравнить время с петухом, разрывающим навозную кучу человечества в поисках бриллиантового зерна.

Также вся реклама основывается на потребности людей руководствоваться чужим мнением и чужой волей. Собственно говоря, действие рекламы приводит к тому, что человек перестает принадлежать себе и принадлежит теперь общественному вкусу и общественному мнению, которые на самом деле есть полнейшая безвкусица и отсутствие какого бы то ни было мнения. Большинство по своей сути безлико и безвольно, особенно, разобщенное большинство, в которое превратилось сидящее перед телевизорами человечество. Мы видим на экране себя, но не чувствуем собственного дыхания, и уже только в обратной связи – от массы к отдельному человеку, появляются черты, позже узнаваемые в миллионах рекламных проспектов, плакатов и шоу, цветоделенных, растрированных, озвученных, обработанных в соответствии с техническими и технологическими возможностями времени. Технология диктует вкус. Социальные технологии имеют привкус крови.

Ничто так не напоминает о быте, бедах и характере России, как Владимирская площадь в Петербурге. С одной стороны – церковь, с колокольни которой с завидной регулярностью несется хрустальный, отреставрированный звон. Напротив церкви – ломбард и его жертвы, и те добротно, но не броско одетые люди, кто прилип к явлению, которое называется «бедность». А по узкому переулку несколько шагов приводят на один из самых старых петербургских рынков, где к концу ХХ века появился новый ходовой товар – наркотики.

На эту площадь выходишь, как на лобное место. Окунаешься в мир, отличный от тех миров, которые называются новостройками, спальными районами, или более конкретно: Купчино, Юго-Запад, Лахта, Гражданка, Веселый поселок и т. д. На этой площади хорошо думается и хорошо вспоминается.

История городов, иллюстрирующая техноэволюцию человечества, подробно описывает причины появления городских слобод, как они возникали, во что трансформировались, чем жили. Признаки, по которым люди выбирали друг друга для «компактного» проживания были просты: профессиональная принадлежность или национальность. Иногда они соединялись.

Государственная власть всегда принимала участие в процессе обособления городских жителей по профессиональным или национальным признакам. Участие это было или доброжелательным, как, например, выдача видов на жительство, разрешения называть улицы соответствующим образом или строить церкви, синагоги, кирки… Иногда вмешательство было силовым – история знает немало примеров насильной департации народов или ограничения области проживания (черта оседлости или даже резервации).

Мегаполисы, сложившиеся в мире к концу ХХ века, позволяют взглянуть на эти же проблемы с другой стороны. Спальные или промышленные районы городов теперь формируются не постепенно, а одновременной застройкой больших пространств и переселением большого числа семей. Промышленные корпорации, строительные комитеты во властных структурах и агентства недвижимости являются операторами этих процессов, формируя не только сами человеческие потоки, но и образ жизни переселенцев. Далее начинают действовать общие социальные механизмы общества, формирующие сознание: реклама, образование, пресса и телевидение, массовая культура. В результате образуются группы населения, проживающие «компактно» на отведенном обществом месте, отличающиеся друг от друга не только профессиональной или национальной принадлежностью, но и реально достижимым потолком личного развития каждого ее члена. Чтобы жить не так, как в Гарлеме, надо прежде всего уехать из Гарлема. Чтобы защитить ребенка от вредных выбросов заводов на Обуховской стороне, надо уехать в другой район. Для этого нужно заработать денег, что в условиях современной России для многих является неразрешимой задачей.

Сказать «для многих» мало. Важно, что эти «многие», для которых финансовые вопросы стоят так остро, что часто заставляют выбирать между жизнью и смертью, являются наиболее репродуктивной частью общества. Большая часть городского населения России оказывается «не у дел», обстоятельства экономического развития страны отбрасывают их все дальше и дальше от рычагов, которыми они сами могут управлять своей жизнью, выбирая школу для детей, работу, квартиру. Малая преуспевшая часть общества принимает на себя функции по регулированию их жизни, обеспечивая развлечениями, которые точнее было бы назвать отвлечениями, и питанием, все большую часть которого составляет алкоголь и другие наркотики. Но вот с обеспечением работой дело обстоит плохо. Работы, особенно оплачиваемой, мало.

Таким образом, в городах России сейчас включен и раскручивается социальный механизм распределения населения по группам компактного проживания в соответствии с социальной принадлежностью.

Отличие этих процессов от тех, что происходили в прошлом, в том, что, во-первых, эти носят глобальный характер, во-вторых, приводят к необратимым последствиям для общества, в-третьих, антагонистичны и агрессивны. Вероятно, об этом надо не просто говорить, а делать выводы и строить социальные программы развития городской инфраструктуры – прежде всего милиции и медицинских учреждений. Наверное, не зря местом бандитских перестрелок чаще всего бывают широкие окраинные проспекты: с них проще всего уйти до того, как будет начата очередная операция «перехват». Легко представить, как высотки престижных и дорогих кондоминиумов будут стоять, подобно редким эвкалиптам, а под ними опасными и агрессивными асфальтовыми джунглями раскинется рабочий «подлесок», энергия которого благодаря безработице будет властвовать, подобно смерчу. Управлять социальными процессами – пока это задача государства, которую можно решать. Через некоторое время это может превратиться в неразрешимую частную проблему граждан.

Но мы с читателем пока стоим на Владимирской площади, которая в 1998 году была отремонтирована так, что приобрела европейский лоск. Мы стоим и слушаем приятный колокольный звон, сверяя по нему часы и память.

А вот по кому он звонит?

Относительно многих политиков я могу сказать, что они неприятны мне тем, что сделали ложь и глупость условиями своего существования. Я мог бы простить оба эти качества по отдельности, подобно тому, как мы прощаем мать, лгущую ради блага детей, или глупость хорошенькой женщине, но оба эти свойства одновременно и особенно в мужчинах – невыносимы!

Вспомним, что народным депутатам СССР в период между их съездами полагалось работать на своих обычных местах. Это позволяет характеризовать их политическую деятельность как общественную нагрузку. Однако депутаты нынешней Думы, похоже, уже навсегда влились в свои кресла и уже не представляют для себя иной деятельности, кроме как законотворческой и политической, что, впрочем, не одно и то же. Самое главное, что и мы – зрители думских баталий уже не представляем их на других местах. Таким образом, можно говорить о том, что в России появилась новая профессия, которую надо было бы внести в государственный реестр с организацией соответствующего профсоюза, и эта профессия называется политика. Увы, профессия в чем-то схожая с профессией ассенизатора – приходиться тщательно мыться перед каждым возвращением домой или выходом на публику. У них даже есть своя униформа – пиджак, галстук, микрофон.

Закладка:

А вот эволюция должности президента пока отстает. Пока она значительно в большей степени, чем депутатские, зависит от воли выборщиков, чем от социальных технологий, которые применяются при выборах. Президент ведь один, к нему и внимание более пристальное. Так что должность президента в России пока общественная, косвенным признаком чего является то обстоятельство, что пользы от нее самому президенту меньше, чем вреда. Виллу не построишь (депутаты не дадут), а здоровье испортишь (опять же помощники найдутся).

С некоторой долей образности можно сказать, что конфликт между президентом и думой – это конфликт между режиссером-любителем и профессиональной труппой. Или между любителем-судьей и профессиональными футбольными командами, которые обмениваются пасами, забивают голы по взаимной договоренности, а судья только и знает, что карточки показывать. Публика в это время, безусловно, кричит: «Судью на мыло». Перед каждой игрой траву на поле подстригают. Трава – это народ.

Хорошего спектакля в таком театре не увидишь. Мировая общественность в лице представителей профессионально организованных сверху донизу стран уже отчаялась в этом, сдает обратно билеты и со спокойной совестью заклеивает наши афиши с надписью «Мир» своими – с надписью «Выгода», что практически то же, что «Война». Действительно, как назовут потомки нынешнее разрушение экономики Югославии, как не расчищением рынка для товаров развитых стран, точнее, отработкой методов таких чисток? А кто впустит Россию со своими товарами на уже заполненный до отказа рынок? С товарами, которых пока что и нет.

Механизм подготовки профессиональных политиков думского уровня в России есть. Иначе их ротация была бы значительно сильнее, и они не выглядели бы столь благополучными. С подготовкой президентов хуже, школы (не в гайдаровском смысле) пока нет.

Школой для первого лица государства может быть общественная жизнь национальной либо монархической, либо аристократических или промышленных, также национальных династий. Ни того, ни другого у нас нет. Но могут быть еще самозванцы (это ближе, но пользы не принесет), или же внешние антикризисные управляющие. Собственно говоря, наша политика есть отражение нашей сегодняшней национальной безыдейности. Может быть, действительно, как в древние времена, призвать «на трон иностранца, вручить ему плеть, сказать, чтобы сек». Может, выйдем из кризиса вместе со всем миром, а не «в пику» ему?

Достижением науки об успехе является ясное понимание того, что успех есть результат общения. Миллионы людей, занятых в торговле, управлении, юриспруденции или политике оттачивают свое умение общаться ради успеха. Однако в иных сферах – производстве, науке, религии успех часто противопоказан общению, если под этим понимается «болтовня», а является плодом кропотливого труда одиночек или целых коллективов. Между этими двумя человеческими группами существует разница, которую нельзя назвать иначе, чем пропастью. И чем далее развивается человечество, тем ярче обрисовываются ее обрывистые края. Человек, рождающийся в семье шахтера, призван корпеть под землей, если он ясно не поймет однажды, что для того, чтобы выгодно продать себя наверху, ему надо уметь общаться. Общаться с людьми, которые могут дать ему «путевку в жизнь». Иногда это бывает семья, иногда родной трудовой коллектив, который выдвигает его в лидеры профсоюза. Однако, чем меньше востребован в обществе кропотливый труд, чем хуже он оплачивается, тем меньше шансов у человека преодолеть эту пропасть, и, соответственно, тем больше желание это сделать. Вероятно, в любом непроизводительном обществе социальная атмосфера постепенно накаляется и возникает потребность в клапанах для «спускания пара», то есть в словесном решение вопросов. Чем хуже работают предприятия, тем больше на них управляющих.

Любая программа новостей служит иллюстрацией, как ухоженные и лоснящиеся люди в пиджаках и галстуках говорят о том, как решить проблемы людей в грязных спецовках или в камуфляже. На каждое слово приходится сотня выстрелов, обвал в шахте или украденные деньги учителей. Противоречие между этими двумя системами – общения ради успеха и труда ради успеха подобно противоречию между водой и паром. Вода первична, пар вторичен. Капля камень точит, а пар необходимо сжать и направить, чтобы он совершил работу. И, как пар, общество, занятое общением ради успеха, чем выше оно отрывается от породивших его масс, тем холоднее становится.

Вероятно, суть управления государством заключается в том, чтобы «из воды сделать пар и направить его на турбину».

Беда в том, что во многих государствах, в России в частности, ответственность за выработку необходимого механизма преобразования воды в пар, лежит в «самых холодных слоях» общественной атмосферы. А среди экипажа случайно запущенного воздушного шара тут же начинается драка, цель которой – выкинуть неудачников, чтобы подняться еще выше. Человек обычный стремится оградить себя от огня страстей, если они не приносят удовлетворения. Плох тот политик, который не мечтает стать президентом и занять место в кабинете, доступ в который лежит через ледяную канцелярию.

В этом, вероятно, есть некий биологический закон отмирания совести как чувства социальной ответственности в процессе социального развития индивидуума. Ответственность за коллектив перерастает в ответственность перед выборщиками, ответственность за страну превращается в отчетность перед «серыми кардиналами». Не отмирает, вероятно, только инстинкт сохранения и продолжения рода, ибо многое оправдывается интересами личных фамилий. Может быть в целях большей эффективности управления, выбирать из холостых? Или выхолащивать избранных? Обучать их и селить в специальных огороженных местах? А дальше – довериться компьютеру?

Это утопия! Но вопрос эффективности управления государством, тем не менее, актуален.

У Фрезера в «Ветвях золотого дуба» описаны обычаи какого-то африканского племени, в котором вождя выбирали, но никто не хотел быть вождем, так как по обычаю племени, один день в году отводился на то, чтобы каждый обиженный вождем мог подойти к нему и ударить. Убивать запрещалось, только ударить. Обиженных набиралась целая очередь, так что к очередным выборам, которые часто объявлялись на следующий же день, все молодые, сильные и умные мужчины прятались в джунглях, чтобы случайно не удостоиться чести быть выбранными новым вождем.

Конечно, обидно нам, накануне XXI века, учиться у дикарей века прошлого. Тем более, что у соседей уже выработаны механизмы удержания чиновников и политиков в «рамках приличий». Впрочем, бомбардировки, громкие процессы взяточников, азиатские кризисы и прочее позволяют усомниться в 100% надежности этих механизмов. И, что более важно, применимы ли они в России сейчас – в ее нынешних социальных условиях?

Вопрос в выработке правил контроля электората за выбранными, и выбранных за электоратом. Механизм должен быть цивилизованным, по российским понятиям – без мордобития и крови. Может ли электорат взять на себя ответственность за выработку таких правил. Безусловно, нет. Он снова начнет с выборов.

Могут ли уже сформированные институты власти сделать это? Вероятно, должны. Это в их интересах.

Сделать это можно двумя способами, по крайней мере, начать.

Первый заключается в том, чтобы вместо того, чтобы узаконивать льготы, оклады, гарантии и прочее самим себе, узаконить открытую систему контроля за собой со стороны любого выборщика, а затем придерживаться ее. Технически это сделать возможно, а вот решиться – очень непросто.

Остается второй путь – жесткая власть, которая в интересах дисциплины и развития производства отменит «по праву меча» все прежние ошибки (долги МВФ, например), а заодно и достижения в области культурной и социальной жизни (хотя бы, свободу СМИ). Произойдет ли это перед новыми выборами, или через некоторое время после них – вопрос несущественный. Будет ли новый режим опираться на потребности уже развитых стран в российском сырье и использовать их деньги и товары, или же он рискнет поднять голову под американскими крылатыми ракетами – вот вопрос, который затронет за живое. Так или иначе, предстоит выбирать между страной третьего мира, где возможно выгодно продать себя и найти место в иностранной компании, что получится у единиц, и голодающей страной за железным занавесом, мечтающей о собственном солнце, а пока воюющей с миром не только внешним, но и внутренним.

Чье самосознание нам ближе – маленькой Дании, не оказавшей сопротивления Германии во второй мировой войне, или Ирака и Югославии, не сломленных ракетными ударами цивилизованных полицейских?

Вездесущая реклама подарила человечеству слово «модель» в его новом качестве. Теперь «модель» часто обозначает не нечто, подобное настоящему, а нечто самое настоящее и окончательное. «Фотомодель» означает идеал красоты, модельная обувь – лучшая обувь. При этом слово «модель» не потеряло своего смысла и как технический термин и, хотя и примененное к человеку, по-прежнему сообщает о кропотливом труде модельеров над заготовкой, а также предполагает огромные, серийные партии мужчин, женщин и их детей, созданных на основе модели и, следовательно, мы можем говорить о существовании технологии их создания.

Закладка:

О«кеу! Следует, однако, добавить, что словосочетание «образец поведения», например, в гостях, никого из людей, кроме их непослушных отпрысков, не пугает, но понятие «модель поведения», пусть даже в тех же гостях, уже настораживает и провоцирует длительные дискуссии о правах человека и многие осуждают моделирование поведения, не замечая, что каждый день участвуют в таком моделировании, (которое есть очень старший брат обучения хорошим манерам), например, покупая вещи под действием рекламы. Многие родители приветствуют нестандартные системы обучения, но тем не менее выбирают школу для своих детей соответственно общепринятым канонам и общепринятым представлениям о нестандартных системах. Нестандартный метод обучения, оказывается, есть всего лишь нестандартный, может быть, самый быстрый путь получения стандартного результата. Существенна ли эта нестандартность с точки зрения философа? Или философ приветствует детей, окунающих локти в тарелку с супом?

Широта процесса, о котором говорилось выше, позволяет предположить его естественность. Слово «модель» применительно к человеку вошло в повседневный обиход, что свидетельствует о постепенном, настойчивом и повсеместном изменении внутренней сущности человека. «Ни в одной стране мира не зафиксировано снижения количества больных астмой или уменьшения потребления жиров – и это несмотря на активные меры, предпринимаемые людьми для улучшения экологической ситуации на Земле и нормализации питания!» (Смена, Санкт-Петербург, 12.93), и также бесполезно отрицать явный процесс стандартизации человеческого менталитета во всех областях земного шара. Этот процесс замечается многими и ими же воспринимается с радостью, поскольку приводит к упрощению и, следовательно, к облегчению жизни, некогда столь трудной и наполненной непостижимым и тревожащим смыслом. Жизнь человека превращается в последовательность операций, предсказуемых и обязательных к исполнению. Уплата налога становится жизненно важной процедурой. Приглашение коллег на семейное торжество, как и приобретение машины или мебели, становится содержанием многих и многих дней и ночей! В качестве награды человека ожидают определенные блага и, более того, человеку даже не приходится ломать голову над тем, что есть благо. Это тоже чья-то работа – создать модель блага и сделать ее популярной. В большинстве случаев теперь этой работой занимаются не священники. Жизнь становится понятней и гарантии общества человеку надежней, но равнение на подобных себе приводит к усреднению результата. Нынешние времена вряд ли бы дали повод Ломброзо написать его «Гениальность и Помешательство». При этом я полагаю, что Ломброзо умел отличить гениальность от простой экстравоган-тности.

Американский лидер Pablic Relations Сэм Блэк резюмировал в 1989 году: «Перемены в концепции КСО в США можно охарактеризовать так: от понятия «хороший гражданин» и «общественный лидер» 70-ых годов перешли к понятию «супер-гражданин-лидер». Заметьте, что при этом из оборота оказалось изъятым доброе, естественное и многосмысленное слово «хороший», на смену которому пришло резкое, беспокойное, искусственное слово «супер», рождающее, по крайней мере сегодня, довольно однообразные ассоциации. Само понятие КСО – Корпоративная Социальная Ответственность приводит к размышлениям об осуществляющемся переносе ответственности за процессы и события в обществе и поступки отдельных граждан, слагающие эти процессы, с самих граждан, совершающих поступки и проступки и досягаемых для закона, на все общество – неподсудное и ненаказуемое, ибо оно само творит и суд, и расправу. Предполагая естественность этого переноса мы предполагаем его соответствие законам Природы. И далее подведем некий предварительный итог, способный озадачить и напугать нынешнего не супер-гражданина-лидера. Ведь мы сегодня уверены, что человек – это не только Человек Разумный, но также и Человек Смеющийся (Платон), и Человек Играющий (Хейзинг), и даже Человек Плачущий и Человек Виноватый, в общем, Человек во всех его прошлых и настоящих непостоянстве и проблематичности. А в максимально совершенном с точки зрения «супер-гражданина-лидера» обществе, которое постепенно складывается на Земле по законам природы, быть не может законов и даже обычаев человеческих, которые сегодня еще часто противоречат природным, и в рамках наших нынешних представлений о добре, зле, радости и печали такое общество беззаконно и бесчеловечно.

В одном журнале, помнится, это был блестящий глянцем номер карманной «Англии», мне попался на глаза термин «Корпоративная репутация». Не требуется особой прозорливости, чтобы увидеть в ней младшую сестру КСО.

Скорее всего, читатель и из собственного жизненного опыта сможет привести примеры, когда в жертву Корпоративной Репутации приносились длинные волосы или короткие юбки, джинсы, целые музыкальные направления и многое другое. Когда это явления проявляется в национальных масштабах, над ним смеются, но когда речь идет об одной отдельной фирме, говорят о фирменном стиле и подсчитывают прибыль.

Слово «добродетель» некогда означало способность к труду и в силу индивидуальности труда в те времена заключало указание на личность. Способность к труду считалась почти божественным даром и «добродетельный» применительно к человеку означало «деятель добра». В условиях общественного разделения труда, когда труд не требует особенных усилий, а приветствуемым результатом является общественное благо, добродетель перестала быть сущей чертой отдельного человека и само слово перешло в разряд устаревших. Теперь у истоков блага стоит все общество, а не отдельный человек. Но солнечный луч, падающий на лицо человека, освещает его, хотя и не просветляет сознания. Каждый член общества забирает себе капельку общественной добродетели, добродетель измельчается, капельки тщательно изучаются, измеряются и сравниваются между собой и – какое кощунство! – с другими явлениями мира, приносящими общественное благо. Добродетель приобретает стоимость и становится товаром. В этих моих словах нет ни капли цинизма, а есть только грусть по тем смутным временам, когда добро непременно несло в себе некое божественное начало.

Когда в обществе дискутируется вопрос о легитимности употребления наркотиков или проституции, о раздаче нуждающимся слабых наркотиков или об открытии публичных домов, принято оправдывать это интересами общества, жаждущего мира в самом себе, и называть это мерами профилактики недугов общества. На самом же деле происходит следующее: общество, виновное в наркомании и проституции, оправдывает себя, создавая два искусственных (новых) права. Право одних медленно убивать себя и право других обеспечивать им эту медленную смерть. Таким образом в общественном сознании даже смерть, скрытая за портьерами языка, становится общественным благом и общество начинает служить ей. И это тоже происходит в рамках естественного процесса, в результате которого человечество превратится в нечто единое, как колония дрожжевых грибков. Возникает даже концепция социально-этичного маркетинга, «суть которого в том, чтобы обойти стороной проблемы возможных конфликтов между потребностями покупателя и его длительным благосостоянием» (Ф. Котлер. Основы маркетинга) Это и многое другое делает зависимость человека от общества состоянием весьма и весьма приятным, притягательным и мало кого удручающим. Что ж, если доверять Ключевскому, и крепостное право, со временем ставшее регрессивным фактором развития русского общества, в большинстве случаев начиналось с добровольного перехода крестьян под защиту помещика от государства и других помещиков.

И мы вправе как обычно спросить себя, что есть Бог? Возможно ли ответить на этот вопрос так, как требует того ожидание заполненного людьми стадиона и не оскорбить при этом самого Бога? Как сказал Монтень: «Человек крайне неразумен: он не в состоянии создать клеща, а между тем десятками создает богов».

Закладка:

Не оставить ли в прошлом бесплодные попытки создать портрет отсутствующей натуры и не попытаться ли лучше определить непонятным словом, нуждающимся в расшифровке, другое непонятное – явление, прочувствованное многими и способное даже, если использовать метод от противного, выразиться в статистических данных распространяющихся по Земле признаках и последствиях натурального в человеке?

Я полагаю, что для человека, ушедшего с площади (или со стадиона) Бог определен. Бог есть то, что дает возможность, дает знание и силу вырваться из плена Природы, может быть, вернуться несколько к ее истокам, но свернуть с уготованного ею пути в беспощадное к свободной личности будущее человечества. Человек – вот место обитания Бога и нет Бога иного, кроме Бога Индивидуального.

Хотя, безусловно, религиозный взгляд на историю людей, отличный от взгляда сквозь призму экономических или социальных идей, по своему интересен и открывает в людях нечто, чего иначе не увидеть.

Свободный человек уходит с площади, но вряд ли он направляется к другому свободному человеку и, скорее всего, в освобождении нет ничего общего со Спасением. На том уровне сознания, на котором возможно освобождение, Спасение, как его понимает основательная часть общества и не понимает остальная часть, придавая или нет ему значение или даже насмехаясь над ним, не существует не только как событие, но даже как термин для умозрительных конструкций. В нем нет нужды. Разве удавалось спастись от жизни, хотя бы и в потусторонней, кому-нибудь из живущих? Но жить можно освобождаясь…

Оказывается возможным провести луч, начиная с ребенка, окунающего локти в тарелку с супом, через общество несовершенное и пока еще часто противоречащее своему поводырю-природе, через общество совершенное с точки зрения «супер-гражданина-лидера», через общество – колонию дрожжевых грибков, и этот луч упрется в мысль, изложенную выше, застывшую на губах классического отшельника.

Слабые проблески этой мысли заметны в заявлениях, что Христианскому Богу, якобы, более мил тот, кто более грешен, поскольку его раскаянье служит большим доказательством сути и существования Спасителя. Но если говорить о Боге не христианском, а о Боге Индивидуальном, не о Спасителе, а об Освободителе, то наиболее ценным для него человеком (жилищем) является грешник вообще не склонный к раскаянью. Пытаясь определить личные качества этого грешника, не склонного к раскаянью, необходимо заметить следующее:

Христианская Церковь и светское общество во все времена проявляли способность и обыкновение понимать, объяснять и прощать такие поступки своих членов, как ложь, кражу, насилие вплоть до убийства и т. п., но никогда не прощали и не прощают ереси. Полагая Свободного человека нецерковным и несветским мы узнаем, что он – этот грешник, не склонный к раскаянью, любезный Богу Индивидуальному, наоборот, приветствует ересь, но не прощает лжи, кражи, насилия и остального вышеупомянутого. Свободный Человек способен только боречь и создавать, а разрушает он только иллюзии.

Некто, а именно Шекспир, сообщил нам, что жизнь человека подобна театру. В нем есть подмостки, на которых убивают холостыми зарядами и живут без смерти, и кулисы, за которыми все имеет реальный и решительный конец. Люди плохо помнят свои роли, а самая лучшая память у госпожи смерти, но по прихоти своего любовника – забвения, она обычно не смеет и рта раскрыть.

Другие, например, Хейзинг или Берн, подробнее рассказали о правилах и выигрышах наших игр и игрищ. Фотографы, имеющие привычку перебирать старые фотографии, смогли бы проиллюстрировать их книги. Кто-нибудь, когда-нибудь напишет книгу о философии фотографов с большими глазами – большими, чем объективы их камер.

Человеческие игры достигают масштабов, сравнимых разве только с человеческими бедами, причем вторые, естественно, обычно бывают следствием первых. Создается впечатление, что и попытка устроить в России социализм или, как говорят некоторые – коммунизм, была всего лишь игрой в средневековье. «Мечты церкви о гармоничном обществе наталкивались на жестокую реальность противоречий и борьбы классов. Удерживаемая клириками по крайней мере до XIII века почти полная монополия на написание литературных сочинений, скрывала интенсивность классовой борьбы…» (Ж. Л. Гофф, «Цивилизация средневекового Запада») Всего несколько слов надо изменить в этой фразе, чтобы ею можно было описать Россию известного времени. Это была игра и те, кто сориентировался в ситуации быстро, успели пожать недурные плоды.

Впрочем, с точки зрения Храма Бога Индивидуального, коим является человек, но не всякий человек, нет принципиальной разницы между любыми политическими концепциями и способами устроить общество, если в результате их развития человечество становится «колонией дрожжевых грибков». Одни системы преполагают быстрое и даже размашистое – как фашистская диктатура, делающая ставку на немногие «сильные» свойства людей – продвижение по предначертанному пути. Другие потакают прихотям и слабостям человека, число которых, несмотря на кажущееся разнообразие, также ограничено, и приводят к тому же. Любое из воинств, гибнет ли оно за металл, за пепси или за нацию во всех своих победах прежде всего побеждает само себя и поступает с собой так, как хочет поступить с врагом.

Но всегда выигрывает играющий. Особенно в бизнесе не стоит огорчаться при неудачах, а лучше поспешить отыграться на еще менее удачливом партнере. Большие состояния достигаются играючи, как титул чемпиона мира по шахматам, хотя со стороны все чрезвычайно напоминает напряженный труд. Состояние, а точнее, благосостояние является положительным результатом всех наших игр, но не всегда оно измеряется звонкой монетой, кредитной карточкой или красавицей женой.

Отказ от какого бы то ни было общепризнанного великолепным результата, отказ от чьей-то жертвы или от блага в том виде, как его определяет общественное мнение, есть Сверхигра.

Способных к Сверхигре немного. Еще меньше играющих, но иногда, когда мы жутко спешим по своим делам, нам навстречу попадаются люди, которых в рамках этого сочинения мы называем Свободными. Эти люди могут сыграть с нами в наши игры, не проявляя особого интереса, но никогда не опускаются до игрищ. Их обычным времяпровождением и является Сверхигра. Правда, в силу краткости человеческого века они успевают сделать в ней только один ход, а именно – стать Свободными. Результат им увидеть не суждено, впрочем, эта игра – всегда новая для человечества, а результат новой игры всегда положителен хотя бы по причине своей новизны. Эти люди с чувством собственного достоинства или даже с видом явного превосходства уступают нам дорогу, и мы их больше не видим, так как не имеем привычки оглядываться или озираться по сторонам. Стало быть, они не опасны для нас. Они отказываются от результатов наших игр – жестоких и бесчеловечных, как сама природа. Тем более они отказываются от жертв, потому что жертва – это результат даже не игры, а игрища. Они люди в том смысле, как сами думают о себе. Они такие, какими считают возможным быть человеку, а не такие, какими становимся мы под влиянием своей второй натуры – производной от технократического пути развития человечества и второй производной от первой, природной натуры. В каком-то смысле, они борются с натуральным.

Если Человечество, выражаясь словами Вернадского, есть попытка природы мыслить биологически, то, может быть, судьбы Свободных людей, вернее – людей Освобождающихся, есть результаты попыток природы прикинуть иной вариант развития живого, иная мысль. Может быть, это один из будущих вариантов.

Этих людей мы узнаем по их привычке отказываться от даров Волхвов, хотя при желании им не составит труда вспомнить, сколько эти дары стоят. Таких людей мы обычно называем беспечными и у меня, смотрящего им вслед, возникает мысль, что результатом Сверхигры и оказывается Право на Беспечность, которым они так гордятся и дорожат.

Печатное слово третьего тысячелетия

Культура его потребления

Достаточно быть змеей в террариуме, чтобы написать трактат о четырех стеклянных стенах.

Но надо стать птицей, чтобы написать о крышке.

Жизнь человечества в новом тысячелетии представляет собой хаотический клубок1 различных связей; экономика, социология, биология, психология и многое, многое другое переплетены и должны быть изучены автором, желающим точно и емко описать ее. Так было и всегда, но с ростом численности населения планеты, с увеличением информационных, экономических и разных других связей между людьми, «картинка» стала намного сложнее. Поэтому, прежде чем говорить непосредственно о письменности, необходимо выяснить, чем живет и чем питается мозг современного пишущего и читающего, изменилось ли что-нибудь по сравнению с веком минувшим, про который довольно верно замечено, что «Случайное возбуждение – вот повседневная пища человека двадцатого века»2.

Закладка:

Тем более, если учесть, что кроме живущих людей планета населена безмерным количеством их образов и моделей, наравне с живыми участвующими в общении и создании общественных ценностей. Безусловно, образ некоего героя, как и любого другого идола, сначала придумывает один человек. Но образ начинает влиять на людей и даже на другие образы. Он влияет на них годами, занимает место в сознании, к нему апеллируют школьные учителя. Можно научиться пеленать детей и на безжизненных резиновых пупсах, а совершать подвиги на примере Павки Корчагина или Супермена. Но эти «пупсы» не кричат, когда им отрывают ногу или откручивают голову, и пахнут резиной, а Супермен все вооружается и вооружается. Взрослея и превращаясь в героев «крутых» боевиков, эти идолы остаются бесчувственными; необходимо разбить пару десятков автомобилей и застрелить сотню террористов, чтобы выдавить из них нечто подобное улыбке. Это влияние неживого и вымышленного на живое, обеспеченное средствами коммуникации, занимает свое место в информационном поле Земли.

Маршалл Маклюэн, осознав множественность и влиятельность связей между людьми (даже без учета идолов), описал фантастическую «глобальную деревню».

«По его словам, в ХХ веке произошел новый переворот, связанный с электричеством: «Электрическая цепь разрушила время и пространство, погрузив каждого из нас в океан забот других людей. Она заново восстановила всеобщий диалог в глобальном масштабе. И главной вестью, которую она принесла людям, стала весть о всеобщем Изменении». Маклюэн считал, что возвращение к «племенному» восприятию мира на новом этапе – безусловное благо, потому что таким образом люди вновь начнут ощущать себя целым, коллективом, в котором нет места изоляции, индивидуализму и подавлению меньшинств, потому что «слишком много людей знают слишком много друг о друге».

По Маклюэну, именно телевидение позволило вернуться человечеству в дописьменную общину, в «глобальную деревню», где информация доступна сразу всем и получить ее можно практически мгновенно. В этом мире человек уже не в состоянии строить свое восприятие как раньше – последовательно, шаг за шагом, по кирпичику. Ему приходится учитывать сразу все факторы, а поскольку времени на их анализ нет – полагаться на интуицию, заворожено уставившись в мерцающий ящик («общинный костер»)»3.

Но он сам, проведя активную жизнь на вершине славы, разочаровался в идее «глобальной деревни», поскольку выяснилось, что полученная информация значительно отличается от первичной и истинной, и, значит, невозможно на ее основе построить адекватно реагирующее на события идеальное общество. Он мог бы прийти к этому выводу существенно раньше, если бы вовремя прочитал и понял слова Боратынского «мысль изреченная есть ложь».

Так возможно ли достоверно описать мир и человечество как часть мира, пользуясь переданной и полученной информацией? Скорее всего, нет – именно потому, что передаваемая информация является лишь производной от реальных процессов, на нее влияют собственники средств коммуникации – в большей степени, и операторы – в меньшей.

Олдос Хаксли догадался об очень важном и сказал об этом так:

– Можно было бы заявить, что по-настоящему важна не та книга, которая обращает в свою веру десяток миллионов случайных читателей, а та, которая обращает очень немногих, обладающих во время ее распространения реальной властью – написал он4.

Остается только заменить словокнигана словоновость, как мир прессы повернется к читателю совсем другой стороной: уважаемая деловая газета превратится в жуткую медузу-горгону. Насколько же живы, и живы ли вообще, те, кто начинает утро с просмотра столбцов новостей?

Сами журналисты говорят об этом:

«Борьбу за виртуальное пространство саммит семи5 индустриально развитых стран мира плюс Россия проиграл толпе хулиганов, потому что иначе и быть не могло. Кто из журналистов, будучи в здравом рассудке,предпочтет протокольную съемкумировых лидеров, призывающих к борьбе с бедностью,кровавому столкновениюдемонстрантов с полицией.

Не знаю, зачем все СМИ мира уделили этому свинству такое внимание. Уже всем, по-моему, ясно, что «рядовые антиглобалисты» – бытовые хулиганы, а их мифические идейные вожди – неудачники, не пробившиеся в мир большого цивилизованного лоббизма. Глобализм – это деньги, а бороться с ними могут только другие деньги, а не дети. Не говоря уж о бедных филиппинских малютках, которых антиглобалисты хотят избавить от империалистический эксплуатации, то есть лишить работы6».

Избирательность – вот «право первой ночи», присвоенное вельможами третьего тысячелетия – хозяевами информационных каналов.

Следовательно, изучаяновостнуюжизнь человечества невозможно достоверно описать его и также сделать хоть немного точный прогноз развития, так как изложенное в новостях никогда не является достоверным. И сами новости, если и ведут куда-то, то только не в реальный мир. Тем более в России, где, по словам Карамзина, строгость законов компенсируется мягкостью их исполнения. Узнать рецепт, и даже то, что кто-то им удачно воспользовался – это совсем не то, чтобы приготовить блюдо самому. В этом смысле, печатное слово, особенно в новостях, часто можно сравнить с туманной пропастью между Словом вообще и Делом.

Правильнее основывать свои прогнозы на явлениях. И к циркулирующей информации относится именно как к явлению. Мол, не кто-то сказал, что будет то-то и то-то, и так, вероятно, будет на самом деле, потому что сказавший очень умен и вообще наш президент. Просто надо видеть явление, что президент что-то сообщил, и некоторое количество людей его услышали и изменили свое поведение. Почему они это сделали? Потому, что они тоже так думали (думают)? Или потому, что их заставили услышать и подчиниться? Или потому, что им понравилось поощрение за послушание? Или они не могут не быть послушными? А потом они услышат другого человека, может быть, даже и не президента вовсе, и поменяют свое поведение еще раз. А потом еще раз, и еще. И на размеры и длительность этого явления влияют не столько сами слова и то, как, где и кем они были сказаны и переданы, но и многое, многое другое, что является предметом изучения и использования многочисленных социологических институтов, PR и просто рекламных компаний. Именно все эти особенности и свойства человека, влияющие на его выбор, являются длительными и малоизменяемыми со временем факторами и достойны изучения. Влияние президента на общество – явление, но чувство голода, или страх, или что-то другое – намного более «долгоиграющие» явления. А новость – это просто вспышка («вспышка справа!», «вспышка слева!»7). Человек, желающий хоть немного приблизиться к истине, должен прорваться сквозь заградительный огонь, отделяющий его от источника новостей.

У письменности и литературы как части письменности в этом клубке информационных потоков свое место, обеспеченное, прежде всего тем, что у текста дольше жизнь, чем у устного сообщения, и его влияние может быть сильнее.

Кстати, именно в этом слабая сторона «сетературы» – возможность, пусть даже теоретическая, корректировки текстов, которые должны быть первозданными в любой момент времени. Человечество уже знает, к чему приводит исправление текстов хотя бы на примере переводов Библии. Читатель, вынужденный соединяться с глобальным сервером для получения доступа к тексту, не защищен от манипулирования. Только гарантированная неизменность текста в томе (или на другом носителе) на собственной книжной полке, которая сродни верности друга, обеспечивает чистоту заключенной информации, неизменность принципов и ценностей на протяжении существования хотя бы самой книги. А это время соразмерно, и часто больше срока смены двух поколений, при которой и происходит смена ценностей. Иными словами, овеществленная информация, например, книга, из разряда новостей переходит в разряд явлений. А ведь мы уже решили, что только явлениям и следует придавать значение.

Закладка:

Но при этом литература как один из наиболее распространенных способов обмениваться информацией также не может не изменяться под действием обстоятельств. Меняются стили, словарные запасы, сами слова, темы и персонажи.

Теперь, например, стало окончательно ясно, что вся та часть культуры вообще и литературы в частности, которая организовалась вокруг конфликта «личность и общество» имеет в основе лишь один вопрос: возможно ли построить эффективное экономическое общество, учитывающее и использующее индивидуальные черты людей? Или иначе: может ли быть экономически эффективным общество (слово «система» в данном случае неприменимо) ярких индивидуумов?

Тургенев устами Паншина8 выразил эту проблему так:

«У нас, – продолжал он, – лучшие головы – les meilleures tetes – давно в этом убедились; все народы в сущности одинаковы; вводите только хорошие учреждения – и дело с концом. Пожалуй, можно приноравливаться к существующему народному быту; это наше дело, дело людей… (он чуть не сказал: государственных) служащих; но, в случае нужды, не беспокойтесь:учреждения переделают самый этот быт».

Эта – Тургеневская – постановка вопроса довольно редкая, в том числе и для него самого. Обычно конфликт общества и индивидуума носил яркую идеологическую окраску. Но со временем это прошло и сегодня романтики, исповедующие нематериальные идеалы, в том числе greenpeace – это типичные персонажи новостей и мыльных сериалов, нещадно эксплуатируемые и приносящие доход в рамках «чисто экономических концепций» масс-медиа и шоу-бизнеса.

Другой герой Тургенева выразил эту концепцию просто и точно: «Займи свое место в пространстве, будь телом, братец ты мой»9.

Очевидно, общество больше не беспокоит судьба каждого индивидуума в отдельности. Общество интересует только то, как индивидуум служит ему, обществу в деле утверждения неиндивидуальных ценностей. Почему?

Вероятно, дело в том, что вся история человечества и отдельных систем, в том числе экономических разных масштабов, дает отрицательный ответ на сформулированный выше вопрос об эффективности общества ярких индивидуумов. Каждый владелец бизнеса сталкивался с тем, что в определенный момент развития компания начинает больше нуждаться не в ярких и дорогих инициативных сотрудниках, а в прилежных и недорогих исполнителях процедур. Что же говорить о государствах и всем человечестве, существующем в сетях всемирных корпораций. Как правило, яркие личности резво стартуют, но на финиш приходят усердные «муравьи». И чем длиннее дистанция, тем это очевиднее.

Почему бытовой разговорный язык и язык бульварных романов и сериалов так беден? Это хорошая иллюстрация к тому, что сказано выше. Поскольку в совершенном экономическом обществе для проведения операций требуется меньше сигналов, чем в хаосе, а слова как раз и есть такие сигналы, то их и требуется меньше. Для достижения экономических целей надо говорить коротко и контрастно, без второго и прочих смыслов.

Таким образом, скорость передачи информации и связанные с ней изменения средств коммуникации, в том числе книг – это способ снизить себестоимость, оружие в конкурентной борьбе.

Экономика требует от литературы эффективности, увеличения прибыли и минимизации затрат. Таким образом, возникает требование: каждый абзац должен содержать новость или быть явлением. Следовательно, чем меньше слов в абзаце, тем выше производительность чтения, больше прочитанных и напечатанных книг, больше объем торговли и т. д.

Учитывая глубокую экономизацию, то есть поглощение денежными отношениями всех прочих, современного общества, когда каждый шаг, в том числе даже внешне сугубо эстетический вроде какого-нибудь безобидного хобби (назначение хобби – релаксация, воспроизводство рабочей силы), направлен на извлечение материальных благ и выгод, очевидно, что сама экономика в том или ином виде должна занимать центральное место в литературе, в том числе в переводной и в новых изданиях русской литературы10. Герои должны продолжать «делать и пилить деньги», добиваться не правды, а прав. А эстетствующие, рефлексирующие персонажи, переживающие личные художественные обиды, оказываются лишь аутсайдерами экономической жизни общества, то есть личностями без продолжения, интересоваться которыми – удел таких же странных чудаков. Интеллигент исчезнет из литературы (исчезнет литература об интеллигентах), на смену ему явится интеллектуал. Точно также из современного романа практически исчез пейзаж: пейзаж, пусть даже городских окраин, требует относительного многословия, что неприемлемо для современной литературы.

Этот процесс происходит на разных сторонах планеты: в США, стране практически без истории и самобытной культуры, идеология, подменяющая культуру, накладывается на современную экономику; в Китае, стране некогда во всех отношениях противоположной США, современная экономика накладывается на тысячелетнюю культуру. Результат один: «маленький» в единственном числе человек перестал быть ценностью, более того, один «маленький» человек потерял право на индивидуальность. Иначе он выпадает из круговорота общественных ценностей. Только подчинившись общим правилам поведения, в том числе правилам реагирования на новости, на рекламу, правилам речи и письма он обретает покой и место, но не под солнцем, а (в терминах маркетинга) в целевой группе потребителей.

Сам термин «маленький человек» уже не точен. Под ним подразумевался человек с небольшими возможностями. Теперь «маленьких» людей нет. У любого из них возможности огромны. Эти возможности являются нормой и обеспечиваются экономическим устройством общества. Эти люди – созидатели, именно они и никто другой ежедневно перекладывают кирпичики, выстраивая лестницу социального и экономического мироустройства и, в общем, разнообразного и симпатичного благополучия. Ведь общественные ценности, о которых уже дважды упоминалось – это семья (общественная нравственная ценность), здоровье (личная физиологическая ценность) и достаток (общественная и одновременно личная экономическая ценность).

«Маленький человек» к XXI веку наконец-то «стал телом» и – автоматически – не просто ценным, а полноценным участником жизни социума. Прочь застегнутые на все пуговицы шинели и поднятые воротники! Впрочем, почему бы не сделать хороший бизнес на позолоченных пуговицах и воротниках из искусственного меха? С помпой и присутствием губернатора открыть магазин «Шинелька». Вероятно, пора сказать, что не случайное возбуждение, а постоянный накал потребительских страстей – вот повседневная пища человека XXI века.

При этом «маленький» человек перестал участвовать в некотором первоначальном, базовом выборе ценностей. Онможетвыбрать автомобиль, носначала он долженвыбрать автомобиль, а не повозку. Более того, в XXI веке он не может выбрать повозку!

Возвращаясь к новостям и явлениям можно сказать, что человек выбирает автомобиль, а не повозку под влиянием очень существенных факторов, которые могут считаться явлениями. А вот на выбор конкретной модели автомобиля могут оказывать влияние и менее существенные факторы, которые мы относим к новостям. Как говориться, лучше продается не то, что лучше, а то, что продается.

Как потребности целевых групп отражаются на литераторе и его труде, прежде всего с точки зрения участия последних в экономической жизни общества?

Безусловно, литература продолжит дифференцироваться в соответствии с интересами различных групп читателей. Но неизбежно появится целый новый пласт литературы, интересной всем группам читателей, о современных промышленниках: медиамагнатах, специалистах белого и черного PR, компьютерных гениях и других интеллектуалах. Это будет современный производственный роман. Роман об эффективном использовании ресурсов и о борьбе за ресурсы, в том числе за человека с нормальными потребностями, которого в терминологии третьего тысячелетия тоже приходится называть одним из производственных ресурсов наравне, например, с информацией.

Литература также должна приобщиться к рекламе. Совершенно непонятно, почему демонстрация новейших автомобилей в блокбастерах считается рекламой и на это выделяются средства, а романы или учебники бизнеса не сопровождаются рекламными вклейками тех же автомобилей или успешных компаний.

Классифицируя литературу XXI века, вероятно, будет правильно выделить три группы, имеющие отличительные экономические признаки: потребители, тиражи, цены, средства производства.

Элитарная литература

Высококачественный современный производственный роман, но, прежде всего – книги о том, как совершенствовать бизнес, история бизнеса, биографии великих людей, научная и специальная литература. Книги великих для великих.

Закладка:

Элитарная литература

Говоря об авторах этих книг надо заметить, что, подобно тому, как Мамин-Сибиряк изучил жизнь и быт горнозаводчиков России, Драйзер – американских промышленников и финансистов, Хейли – гостиничный, таксомоторный и авиабизнесы, то они должны быть исключительно компетентны в соответствующих областях знаний и владеть понятиями и приемами, которыми оперируют лица из рейтинга журнала Форбс.

Владение всеми этими знаниями, новыми инструментарием, неотвратимо возвысит компетентного литератора до уровня очень успешного человека в понятиях современного экономического общества. Подтверждение этому есть уже сегодня – это объемы продаж (в деньгах) книг по экономике, маркетингу, истории бизнеса и т. п. дисциплинам, соперничающие с «чистой» литературой, и общественное положение их авторов. Часто такими авторами будут становиться люди, уже достигшие больших успехов в жизни, которым есть, чему научить11.

Соответственно, литература, в основе которой лежит интеллект, оперирующая явлениями, обеспечит сама себя, и не будет нуждаться в спонсорской помощи. Она способна из центра затрат превратиться в центр извлечения прибыли. Однако даст ли этот новый инструментарий компетентному автору возможность не только описывать, но и прогнозировать будущее? Ведь интеллектуальный читатель именно этого ждет от литературы – обобщений, которые позволяют немного просунуть голову в дверную щель будущего. Вероятно, да. Но, как и всякий прогноз, чем более удалено предсказанное, тем более размытыми будут формулировки.

Тиражи элитарных книг будут относительно невелики. Но их покупатели будут весьма состоятельными людьми, поэтому цены и заложенная прибыль позволят безбедно существовать представительным издательствам. Агенты этих издательств будут искать авторов среди бизнесменов и в научных кругах.

Вероятно, из-за небольших тиражей и возможности высокой продажной цены именно эти книги будут печататься на оборудовании computer-to-print и переплетаться по специальным заказам в исключительно дорогие материалы.

Массовая литература

Здесь будет сосредоточен основной издательский и типографский бизнес. Максимальные тиражи, максимальные прибыли в денежном исчислении. Основной читатель – наемный служащий и рабочий.

При всем разнообразии этой литературы – от производственного романа до пособий по обустройству приусадебных участков – в целом она будет наполнена лишь новостями и фантазиями. Или только новостями, как модные журналы, или только фантазиями, как «фэнтези». Ее назначение – пропаганда общественных ценностей, умиротворение общественной жизни, эмоциональное окрашивание свободного времени, отдых, воспроизводство рабочей силы читателей. Исполняя функции развлечения и отвлечения, она неизбежно будет востребована на рынке, но относительная простота ее написания станет причиной большой конкуренции, и, соответственно, небольших доходов авторов. Может быть, для лучшего исполнения их функций детективы, женские романы, сборники кроссвордов и прочее подобное должны закупаться работодателями и выдаваться регулярно сотрудникам компаний в качестве обязательного дополнения к заработной плате12. В плане прибылей убытков потребляющих компаний закупленная «в порядке работы с персоналом» массовая литература будет отражаться в строке затрат, а доходы издательств при этом, возможно, возрастут за счет оптимизации сбыта. Сочиняться такие книги могут людьми, работоспособными, как машины, или даже самими машинами. Все дело в программном обеспечении.

Производственная база для печати этих книг – скоростные современные печатные машины. Но они же вполне могут распространяться и через интернет. Вполне возможно, что страсть современного человека к сериалам в области литературы будет реализована в романах с продолжением. В этом случае, легко представить себе типичного потребителя такой литературы: это будет сотрудник компании, чье рабочее место оснащено компьютером. Он будет приходить на работу на десять минут раньше, чтобы успеть прочитать очередную утреннюю главу, и задерживаться для того, что бы прочитать вечернюю.

Маргинальная литература

К ней относится вся литература, протестующая против разумных ценностей общества. Причем, в ней есть произведения13, наносящие непосредственный вред – пропагандирующие необщественный образ жизни, для которого характерны ложь14, насилие, наркотики, а есть внешне безобидные сочинения о людях «не от мира сего»15. Эти последние вреда вроде не приносят, но и пользы ведь тоже!

Мнение о вредности маргинальной литературы основывается не на эмоциях. Ведь что такое общество, построенное на стремлении граждан к семье и достатку. Это именно то общество, в котором человек может нормально размножаться, быть здоровым и развиваться, то есть это естественная среда обитания. Иной образ жизни приводит к «сокращению популяции, деградации и полному исчезновению».

Некоторые маргиналы сравнивают экономическое общество с муравейником, что, по их мнению, не очень-то лестно. А ведь муравейник – развивается поступательно, обеспечивая размножение и выживаемость на протяжении миллионов лет. Муравьи осваивают новые места обитания – города, вместе с людьми привыкают к химии в пище, то есть к новой пище. Слабость этих авторов в том, что они боятся будущего и даже сегодня опасаются общественной конкуренции. В муравейнике нет маргиналов, по крайней мере, воинствующих!

Откровенная маргинальная литература в развитом экономическом16 обществе не будет иметь шансов на большой коммерческий успех, так как маргинальные группы, в общем, обладают невысокой платежной способностью. Но элементы ее будут вкрапливаться и в массовую литературу (сцены драк, описание притонов и трупов в детективах) и даже в элитарную (сленг для колорита) под предлогом, что «ничто человеческое нам не чуждо». Чем совершеннее общество, тем меньше объем издаваемой маргинальной литературы, чем менее оно совершенно, тем больше группа маргиналов, тем выше прибыли издателей, эксплуатирующие первичные инстинкты, случайное возбуждение и самообман. С этой точки зрения оборот маргинальной продукции может служить признаком для оценки социального благополучия общества. Вполне может оказаться, что и у американской мечты «глиняные ноги». Скорее всего, возможные общественные бури не будут носить столь радикальный характер, как это бывало в истории, но неизбежные потери они принесут. Возмутители общественного покоя, например, «глобалисты»17 – могут считаться типичными потребителями маргинальной литературы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Примечания

Успех персон и компаний во многом зависит от того, насколько они смогут упорядочить этот хаос собственных связей.

Э. Майяни, «Этрусски начинают говорить».

Цитируется по «Коммерсант Деньги» №28 (332).

Олдос Хаксли, «Писатели и читатели».

Саммит в Генуе в июле 2001.

«Хулиганы и президенты», 23.07.2001 14:25 | Время новостей (Интернет).

Армейские команды.

«Дворянское гнездо».

«Накануне».

Очевидно, что значительность, придаваемая конфликту человека и общества в курсе школьной литературы до 1985 года, во многом обусловлена политическими мотивами, соответствием этого конфликта представлениям о классовой борьбе как движущей силе развития общества.

Например, автор «Современного банковского словаря» Б. Г. Федоров – доктор экономических наук, дважды премьер-министр России, дважды министр финансов, а в 2001 году огромное количество бизнесменов зачитывалось книгой основателя и владельца «Microsoft» Билла Гейтца «Бизнес со скоростью мысли».

Как продолжение этой идеи можно представить собрания трудовых коллективов, на которых приглашенные специалисты (инструкторы, затейники) проводят разборы прочитанного. Это, разумеется, очень напоминает собрания в красных уголках (комитетах). Так и должно быть, и, может быть, обычные разговоры об автомобилях, квартирах, магазинах, ценах, о путешествиях и прочем, что, по мнению рекламщиков составляет жизнь человека и на самом деле выполняют функцию таких собраний – весьма ненавязчиво. Хорошая идеология как хорошая одежда – не жмет и позволяет выглядеть прилично.

Закладка:

В силу того, что маргиналы часто не любят утруждать себя чтением, подобные произведения в основном представлены в кино и музыке.

Под ложью я понимаю неверное или крайне упрощенное изложение явлений природы, общественной жизни, а также нелогичность мышления.

Как у И. Бродского: «Если выпало в империи родиться//лучше жить в глухой провинции у моря» или «Сколь радостней прекрасное вне тела//ни объятье невозможно, ни измена», а также «Я сижу в темноте. И она не хуже//в комнате, чем темнота снаружи». За что оказались неугодными эти внешне безобидные стихи? Вероятно, именно за то, что лучше в глухой провинции, вне тела (коммунистического), за темноту снаружи.

Очевидно, что развитое экономическое общество является демократическим. Иное политическое устройство ограничивает срок его существования. А в недемократических обществах часть «маргинальной» литературы является неугодной не по тому, что пропагандирует ложь, насилие и наркотики, а потому что выражает недовольство социальным устройством общества, распределением политических прав и экономическими последствиями этого для отдельных групп населения. Это так называемая «революционная» литература, которая, по видимому, закончилась с крахом экономической и социальной химеры СССР. Как сказала героиня одного сериала: «Я хочу видеть себя в богатой комнате, с камином, с чайным столиком. Правда, я не представляю, что это такое». Революционность – это бомба в руках такого персонажа, которым он «открывает» дверь в «богатую комнату». Несколько другое дело – освободительные национальные движения и воинствующие религии, способные потрясти народы и страны. Похоже, что только они и могут противостоять общественным ценностям развитых экономических обществ. Но противостоять это не то же самое, что противопоставить что-то равносильное или равноценное. «Я приношу большепользыкак писатель, а не как революционер» сказал Жоржи Амаду. Тем самым он признал преимущества эволюционного развития перед революционным, создание ценностей, а не их перераспределение. Революции происходят, когда «муравьи» добегают до конца дистанции и оказываются перед непроходимым болотом. Вот тогда и нужны существенные изменения, например, смена направления или мышления. Сегодня область таких изменений – «высокие технологии» в промышленности и в управлении, а не вопросы собственности на средства производства и т.п., как в прошлом веке.

Одна из лидеров движения заявила, что их требование – всего лишь «базовый уровеньсамоопределения и демократии» (цитируется по «На Невском», С-Петербург, №55—2001).

Спасибо за чтение

Вернуться к книге