Переворачиватель

Глава 1

В моём удостоверении написано: мастер аварийно-восстановительных работ, участок №4. Но в городе меня называют иначе.

Переворачиватель.

Сначала это бесило. Потом привык. Теперь даже нравится — звучит как у часовщиков или стеклодувов. Профессия, рождённая военной операцией. Только без дурацкого пафоса.

Работа простая. Только не спрашивайте, почему простая. Привык, вот и простая. А поначалу... Но привык.

Когда «Град» прилетает, он не всегда бахает. Иногда он входит в асфальт, как нож в холодное сало, — чисто, плотно, без лишнего шума. И торчит. Хвостом наружу.

Люди сначала боятся. Потом обходят. Фоткают. Головами качают.

А потом звонят куда следует.

— Хвост на перекрёстке Ленина и Гагарина. Приезжайте.

Дык, я уже давно приехал. Как раз когда они ещё боялись и прятались. Ещё не рассеялся дым, ещё осколки звенят по крышам, а я уже завожу свой «уазик».

Сапёры добираются минут двадцать. Полиция — десять. Журналисты — пять. А я приезжаю через три.

Это важно — быть первым.

Когда я подхожу к месту, всегда делаю три вещи.

Первое — смотрю, нет ли детей.

Детей отгоняю обязательно. Не потому что я добрый. Просто если ребёнок подойдёт слишком близко и что-нибудь случится, потом придётся заполнять кучу ненужных бумажек. Они бояться перестали первыми.

Второе — закуриваю.

Не для храбрости. Чтобы люди видели: человек курит, значит, страшного ничего не происходит. Это старая тактика коммунальщиков.

Третье — смотрю на хвост.

Он всегда смотрит туда, откуда это дюралевое чудо техники прилетело. Это закон баллистики, геометрии, геодезии и того, чего я не учил в училище, но понял эмпирически. Вы знаете, что такое эмпирически? Ну то-то же.

Хвост — как стрелка на часах смерти. Куда он показывает — оттуда и подарочек.

И вот тут начинается главное.

Если хвост показывает на север — я пожимаю плечами, выдыхаю дым и жду сапёров. Могу даже с кем-нибудь поговорить, кто из укрытия вылез. Могу пошутить. Людям нравится, когда я шучу. Это их успокаивает.

А если хвост показывает на юг или на юго-запад?

Тогда я делаю вид, что ничего не заметил, но проверяю трос — быстро, но обстоятельно, как будто от этого зависит моя жизнь. Хотя на самом деле зависит.

Я зацепляю ракету и накидываю петлю на фаркоп. Медленно трогаюсь.

Тяну.

Переворачиваю.

Она сначала не поддаётся. Стоит как влитая. Гулко, тяжело вздыхает металлом — и вдруг сдаётся. Асфальт крошится, щебёнка под ним скрежещет, из дыры лезут клубы остатков гари и пыли.

Никогда не поворачивайтесь ко мне в этот момент!

Не потому что может рвануть. А потому что не надо запоминать, как она выглядит до того, как хвост показал на север. Особенно когда до этого он показывал на юг, тем более, на юго-запад.

Вы ведь не госизменник по жизни? Вот и не стоит начинать.

Я снимаю трос и отворачиваюсь.

Затягиваюсь. Жду.

Курить вредно. Я знаю.

Приезжают сапёры. Они никогда не спрашивают: «Ты сделал?» или «А как она лежала?» Они смотрят на хвост, кивают, фоткают, достают свои приборы и начинают работать. Мы вообще мало разговариваем. У нас молчаливая профессия.

Только им за выезд ксиву участника боевых дают. И их куратору от госбезопасности, который отходит ко мне покурить, дают. А мне не дают.

Потом приезжают асфальтоукладчики. Заделывают дыру. Наутро и не понять, что здесь что-то было. Только свежий асфальт и крошки битого стекла по обочинам. Дворники подметут.

А я еду домой.

Однажды мальчик спросил... Я тогда отгонял их от очередного хвоста — дурацкая привычка лезть вперёд взрослых. И один, лет десяти, с набитым рюкзаком, сказал:

— А зачем вы её переворачиваете?

Я хотел ответить просто. Что так положено. Что так по инструкции. Что я не знаю, я маленький человек, меня начальство послало.

Но он смотрел так прямо.

Дети не умеют отводить взгляд. Это мы, взрослые, научились. А они — нет.

И я сказал правду.

— Чтобы она смотрела туда, куда должна.

Он подумал.

— А куда она должна?

— Туда, откуда прилетело. Где враги. А ты должен верить.

Он кивнул. Дети быстро принимают правила, если их произносить уверенно. Отошёл в сторону.

Я отвернулся. Закурил новую. Не дымить же на ребенка. А раз отошёл, то можно.

Вечером по телевизору показывают сводку. На карте города — точка в квадрате 44-Б. Северный сектор. Название улицы не говорят. Это чтоб противник не догадался и не обрадовался. Аналитики тычут указкой: «Варвары бьют по нам, цивилизованным! Смотрите, откуда стреляли».

Я ем холодный борщ. Жена спрашивает, как дела.

— Нормально, — говорю. — Один выезд. Перевернул.

Она не переспрашивает. Она давно не переспрашивает. Только смотрит на меня иногда так, будто ждёт, что я однажды скажу: «Слушай, а ведь это неправильно».

Я не говорю.

Иногда я думаю — что будет, если очередной смертельный подарочек не пахнет, а я его не переверну? Оставлю как есть. Хвостом на юг. Или на тот трижды проклятый юго-запад.

Пусть приезжают сапёры, пусть фотографируют журналисты, пусть весь мир увидит, откуда на самом деле прилетает «Град»? Ведь хвост не врёт. Он всегда показывает истинное направление.

Я думаю об этом.

Потом вспоминаю, что у меня ипотека. И что начальник участка — мужик серьёзный. И что в прошлом году одного переворачивателя уволили за то, что он «неправильно сориентировал». Его не посадили, не били. Просто сказали: «Ты, Петрович, больше не нужен». И всё.

Он теперь в такси работает. Возит людей. Говорят, иногда останавливается на перекрёстках, выходит, смотрит на дыры в асфальте с торчащими в нужном направлении дюралевыми трубами и курит. Недолго. Потом садится и едет дальше. Пассажирам это не очень нравится. Но мало ли, вдруг теперь в ПДД новый пункт записали, чтобы на ракеты смотреть?

Ему повезло, что старый, не смогли на фронт загнать. Меня могут, шестой десяток только пошёл.

Сегодня утром снова позвонили.

— Есть хвост, — сказали. — На Строителей, возле пятой школы.

Я оделся. Взял ключи. На пороге задержался на секунду. Вышел. Посмотрел на свой «уазик» — ржавый, с тросом в багажнике, кувалдой под сиденьем и мотком проволоки. Обычная коммунальная машина. Никакой магии.

Завёлся. Поехал.

Потому что если не я, то кто?

Потому что хвосты не должны смотреть не туда.

Никогда. До победы.

Чьей? Да какая разница. Любая будет нашей.

Перевернём.