Перевал

Глава 1

Железнодорожная станция была почти пустой и тёмной. Несколько фонарей пытались осветить её мёртвым светом. Парочка человек под ними старались накуриться перед тем, как отправиться в путь. Сонной мухой бродила уборщица по перрону, собирая их бычки. Пёс укрылся под скамейкой, такой же облезлой, как и он.

Поезд прибыл в место назначения. Двери шумно отворились, заработали массивные механизмы, и первой из них вышла огромная вещевая сумка, а за ней следом — Константин. Он вывалился из вагона, словно отторгнутый им. Чужеродный элемент, не принятый огромным механическим монстром, поглощающим сейчас куривших.

Он достал сигарету и закурил. Поправил заросшие волосы, сползающие со лба на глаза. Потрепал густую бороду. Затем осмотрелся по сторонам. Выдохнул дым, словно признаваясь, что за два года отсутствия тут ничего не изменилось. Промышленный городок доживал свои годы в нищете и забвении. Рядом прошёл полицейский, взвесив Константина суровым взглядом, зацепился глазами за сумку с нашивкой флага России:

— Оттуда? — спросил басом полицейский.

— Оттуда… — устало подтвердил прибывший, выдыхая дым.

Полицейский не ответил, изменился взглядом, стал более приветливым, козырнул на прощание и растворился в чреве поезда.

Подняв тяжёлую сумку, Костя закинул её за спину. От веса подкосились ноги, но почти сразу он выпрямился, горделиво глядя вперёд. Донёс до урны бычок и вышвырнул его.

Позади осталась долгая дорога домой, теперь всего лишь нужно добраться до квартиры. Прихрамывая на правую ногу, он поковылял к выходу.

Затхлый запах листвы ударил в ноздри. Всяко лучше, подумал он, чем запах сожжённых домов.

Зал вокзала встретил его более радушно: тут по крайней мере было достаточно света. Пол утоптали грязными следами обуви, бумажные билетики и фантики застелили его ковром. Константин грустно выдохнул: не такую встречу он себе представлял. Несколько человек мирно спали на сиденьях. Пара полицейских выводила буйного бомжа с вокзала. Тот кричал и обещал всех прирезать, если его не оставят в покое.

Тут хотя бы мин нету, неожиданно промелькнуло в голове. Прожевав мысль, попробовав её на сладковато-приторный вкус, он пошёл дальше. Губы зашевелились, как заведённые, сами по себе из горла вырвался приятный напев:

— Просто нечего нам больше терять,

Всё нам вспомнится на страшном суде.

Цыганка сидела в уголке вокзала, пыталась быть незамеченной посреди чистого поля. Рядом старуха качала на руках младенца, тихо нашептывая ему. Цыганка грустила. Даже издалека Константин видел тоску в её глазах. Они встретились взглядом, и та приободрилась. Лицо залилось краской, платье и юбка вспыхнули цветом. Она вскочила и на подходе к нему звонко отчеканила:

— Милый, дай погадаю! На счастье, на судьбу, на…

— Не надо, — ответил Костя спокойно, глядя на неё тяжёлым взглядом. Этой тяжестью можно было смять её, превратить в бесформенное ничто. — Я и так знаю, что судьба моя незавидная.

— Не начинай, милый, погадаю, наколдую. Всё, что захочешь, всё исполнится.

Она подбежала к нему, прикоснулась к огромной кисти руки и ужаснулась. Цыганские тонкие пальцы, длинные и предназначенные для воровства из карманов, словно ощутили огонь, отпрянули от плоти, обжигающей сильнее, чем пламя ада. Женское лицо побледнело, потеряло в красоте, обратилось в старушечье, покрывшись морщинами:

— Проклятый, — сказала она, едва дыша. — Проклятый, — повторила, медленно отходя от опасности, не поворачиваясь к ней спиной.

— Шальная, сказал же, судьбе моей не позавидуешь.

— Души в тебе нет…

У Кости души не было, так как цвет волос у него рыжий. Он никогда не спорил с этим утверждением и всегда соглашался с ним. Поэтому привычно пропустил её слова мимо ушей и махнул рукой, похожей на медвежью лапу.

— Нечего лезть куда не просят, — дал он напутствие дрожащей от ужаса девушке.

Цыганка упала рядом с бабкой и младенцем. Шепнула той на ухо пару слов, после которых та тоже изменилась лицом. Они резко встали и ушли восвояси.

Константин вышел с вокзала и зашагал в сторону своей квартиры, продолжая песню:

— Мы оставшихся друзей соберём,

Мы набьём картошкой старый рюкзак…

Старый подъезд. Оторванный магнит домофона валялся у ног Константина. Он пнул его ногой, тот лязгнул об стену дома. Закурив, он зашёл внутрь. Город изменился, стал хуже, чем был. Былые краски детства исчезли с лица земли, превратившись в рассадник увядания. Хотя когда он уезжал, было немногим лучше.

Обхарканные и засанные ступени подъезда зычно постукивали под тяжестью его ног. Битое стекло трещало под подошвами, ему было на это всё равно. Он не смотрел на расписанные похабщиной стены. Дойдя до нужной двери, он остановился. Кто-то лезвием располосовал обивку. Вата торчала из неё, как внутренности из тел, попавших под миномётный огонь. Вставил ключ, повернул — механизм неохотно поддался, не желая впускать старого хозяина. Замок знал, что возвращение, кроме горя, не сулит ничего. Только непонятно было кому — самому Константину или людям, окружающим его.

Квартира встретила его не изменившейся обстановкой. Вся стена в прихожей была облеплена газетными вырезками с пропавшими людьми. В какой-то степени Константин был сам виноват в увядании города. Запах стоял застылый, чем-то походил на окопный. Константин распахнул окна. Индустриальный город дыхнул на него дымом заводских труб, горящие светом окна пятиэтажек взглянули на вернувшегося с грустью. Он вспомнил заголовки газет: «Двухсотая жертва маньяка найдена в лесу», «Эксперты утверждают, что количество жертв кратно больше официальной статистики», «Чудом уцелевшая девушка рассказала о монстре», «Врачи поставили выжившей диагноз — параноидальный бред», «Прошло около двадцати лет с исчезновения маньяка из города».

Лица мертвецов смотрели на виновника со стены. С пожелтевших от времени листов газет. Он был причастен к каждой из них, непосредственный участник кровавого безумия, развернувшегося в процветающем городе. Трупы находили каждую неделю, как бы он ни старался их прятать, но милиция, а потом и полиция своё дело знали. Трупы находили: доставали из реки, выкапывали из-под земли, снимали с деревьев, выносили из подвалов. Единственное, они не могли найти виновника. Он всегда оставался для них тенью. Неуловимым душегубом, разрывающим людей на части. «Он поедает своих жертв — откровение патологоанатома». Всё это время город жил в страхе, в истерии ужаса. Самосуды над невиновными, эмиграция в другие города, аресты подозреваемых. «Оперуполномоченный Кулаков утверждает: маньяк действует не один!»

Дурные воспоминания разносили голову Константина вдребезги, он не хотел всего этого. Но сложилось так, как сложилось. Каждый выпуск газет на протяжении тридцати лет косвенно упоминал о нём, а иногда и прямо указывал на его деяния.

Он не мог простить себя за то, что не остановил это раньше. Хотя в сердцах прекрасно знал, что сделай он иначе, наберись смелости раньше и прекрати это лет сорок назад, то город, возможно, сейчас бы процветал.

Прощения он не заслуживал и просить не собирался.

Костя подошёл к кассетному магнитофону и включил запись. По комнате разнеслась невнятная музыка, вроде должна была бодрить, но вызывала только рвотные позывы. Поэтому пришлось петь самому себе:

— Каждый предал всё, что мог, всё, что мог,

А мы об этом помолчим, помолчим.

Сев на кровать, он снял штаны и отстегнул пластиковый дешёвый протез с правой ноги, обрубленной по колено. Потом он поставит себе дорогой, качественный — может себе позволить, если захочет. А сейчас отдыхать. Завтра нужно сделать большое дело. Завтра его ждёт в некоторой степени неприятная встреча.

Наступило утро, осветило его квартиру ржавым светом. Как проснулся, сразу же отправился в строительный магазин покупать себе новый топор. В пустой квартире совершенно нечего было делать.

Ближе к полудню он уже был в лесу. Шёл спокойно, уверенно, зная маршрут. Он ходил здесь намного чаще, чем ему хотелось. Деревья представлялись стойкими солдатами, стоящими на страже родины. И чем дальше он шёл в лес, тем больше попадалось ему разрушенных, сгнивших, поломанных, как спички. Чуть вдалеке он обнаружил два дерева, переплетённых друг с другом… сгоревших. Прямо как обгоревшие останки Чубакова, обнимающие выжженную башню БТРа, подумалось ему.

Капли дождя забарабанили по лицу. Он мысленно отдал честь этим двум деревьям, нашедшим друг друга в момент смерти, и двинулся дальше. Губы снова задвигались, как заведённые:

— Просто прожитое — прожито зря,

Но не в этом, понимаешь ли, соль.

Костя вспоминал, как рыскали собаки по этому лесу в поисках его. В город приезжал ОМОН, следственный комитет из Москвы и другие службы больших и малых калибров. Лучшие следователи страны пытались разыскать его, но все потерпели поражение.

Они не смогли найти его, так как он не дал им такого права. В некотором роде это было его дело. И как настоящий мужчина со своими делами он справлялся сам. И если так подумать, дай он поймать себя, кто-нибудь стал бы разбираться, в чём по-настоящему было дело?

Чем дальше ступала его нога, тем больше было выжженной земли, тем сильнее гнили деревья, падали под тяжестью собственного веса, превращались в труху. Мёртвые птицы и животные усеяли собою поле чёрного цвета, став удобрением для смерти. Тишина здесь правила балом, а смерть пировала. Константин знал, что трава и листва погибли не от пожара, хоть и стали чёрными как смоль. Нечисть вытягивала жизненную силу из всего, до чего могла добраться. Уничтожала то, что было дорого живому сердцу. Константин закурил, прикрыл рукою сигарету от капель дождя. В центре этого поля стояла изба, к ней он и направлялся.

— Просто так идут дожди в октябре,

И потеряны от счастья ключи.

Изба представляла из себя жалкое зрелище. Сразу было видно, что она нежилая. Пауки не плели свою паутину. Древоточец-жук не точил дерево. Осы не строили гнёзд в углах. Сюда не добирались живые. Всё жалкое убранство избы сливалось в один чёрный мазок. Константин разглядел это в окно. Затем подошёл к двери, резко отскочил, давая ей спокойно упасть. Она ударилась об землю, подняла вверх золу. Такое вот приглашение, подумал про себя он, и зашёл внутрь.

— Папка, я вернулся! — крикнул он и подошёл к столу.

На столе стоял гроб, увитый цепями, закреплёнными на замках. Короб из шести досок было тяжело назвать гробом, но оно и не удивительно — Константин колотил его сам. Вытащив из сумки топор, Костя размахнулся и со всей силы обрушил его на один из замков. Тот с треском разлетелся. Затем повторил. На прогнивший, высохший пол повалились хлипкие замки. Удар! Последний замок пал под натиском воина. Он лёгким движением смахнул крышку и улыбнулся.

— Соскучился? — спросил Константин у лежавшего в гробу.

Человек в гробу извивался, стонал, мычал. Его кожа была серо-коричневой и напоминала сгнившую от влажности кожуру картошки, осыпанную чёрной плесенью. Консистенция её была точно такая же: мягкая, водянистая. Всё это облегало скелет, как латексный костюм. Рёбра просвечивали через кожу, украшая желтизной это омерзительное зрелище под названием эпидермис. Он дёргал головой вперёд, открывая рот буквой «О» и обнажая пару длинных клыков. Вместо глаз — два яичных желтка, окружённых заплывшей краснотой. Папка пытался выбраться, но не мог: цепи, сковавшие его по рукам и ногам, не давали этого сделать. Для него они даже сейчас не были бы проблемой, если бы не цепь с крестом, обвитая вокруг груди. От хризмы даже самому Константину становилось тошно. Из-за этого он отвёл взгляд и присмотрелся к чёрным длинным, до плеч, волосам отца, потом перевёл взгляд на заскорузлые ногти длиной в палец.

— Голод тебя совсем обезобразил, — вынес вердикт сын. — Ты сам виноват, аппетит в узде держать нужно было. Из-за тебя город погиб.

Лежавший в гробу не отвечал ему. Дёргался, елозил, ударялся локтями и пятками об дерево. Выбивал годичную пыль из щелей.

— Два года мы с тобой не виделись, Папка, — сказал Костя, прислонившись к стене, и закурил. — Я всё это время на войне был. Тебе хоть интересно? — Он затянулся, выдохнул дым и, посмотрев на сигарету, спросил сам себя: — А не плевать ли мне? — а затем продолжил, обращаясь к отцу: — Так вот, воевал храбро. Вражьей крови напился вдоволь. Думал, всю войну пройду или сдохну… Представляешь, десять смертельных ранений получил! И ничего, живым перед тобою стою. Хоть бы хны! Мы ж реально неубиваемые. Только вот загвоздка какая оказалась… — Он задрал штанину и обнажил протез. — Если конечность теряем, она не отрастает. Представляешь, да? Меня по инвалидности комиссовали. — Он похлопал себя по протезу и засмеялся. — Подумать только, кто же мог знать! Хотя ты, наверное, знал — просто молчал. Так что я теперь знаю, что нужно делать. Кстати, не поверишь, друзей там себе нашёл, правда… — он осёкся, сглотнул, — там их и потерял. Цыганка ко мне подходила, сказала, я проклят. А так ведь и есть… И вправду проклят, и всё из-за тебя, ублюдка! — он крикнул и швырнул бычок в гроб.

Всё началось в семидесятые. Тимофей Леонидович, отец Константина, занимал уважаемую должность научного работника, а также имел доступ к весьма специфической литературе. К какой именно, Константин не знал, он тогда ещё не родился, а день рождения его случился года через четыре. Но насколько он понимал, в этой литературе отец и узнал нечто, сподвигшее его убивать и стать одним из самых страшных маньяков СССР и современной России. Свою череду кровавых убийств он начал, будучи человеком, используя бечевку для удушения и опасную бритву для нежного женского горла. Мужчин убивать опасался из-за хилого телосложения и страха получить сдачи, а то и более. Так продолжалось до тысяча девятьсот девяностого, когда Костику исполнилось шестнадцать. В день его рождения исчезла мать. На расспросы сына отец ответил один раз:

— Такова цена, сын.

Больше ничего он не объяснял. Запер в погребе деревянной избы и продержал в плену несколько лет. Разъяснять отец не любил, а потом, через четыре года, когда Косте исполнилось двадцать, тот обратил его в себе подобного. Сделал его упырём. Константин не мог для себя уяснить, для чего? То ли ему нужен был сын, то ли слуга. Для себя он пришёл к выводу — сын-слуга.

После исчезновения матери череда убийств увеличилась в геометрической прогрессии. Это потом по газетным вырезкам установил сам Константин. Отец выпустил его через год после обращения, когда понял, что воля сына полностью сломлена и подмята под себя.

— Теперь ты настоящий упырь, сын! Бессмертный! Ничто не сможет убить нас! — Он говорил эти слова с радостью и блеском в глазах. — Впереди вечность! Мы короли этого мира!

Обязанностью Константина стало убираться за отцом, прятать трупы, уничтожать улики, находить жертв. Константин послушно исполнял их. Отец, на радость сына, не позволял ему убивать, только доедать. Видимо, считал это своей привилегией. Всё это продолжалось до начала нулевых, тогда Константин узнал одну особенность своего обращённого организма, да и отцовского тоже. Таща один из трупов, он увидел серебряный крестик, висевший на шее на верёвочке. От него ему стало плохо, затошнило, он сжал его в ладони, желая сорвать. Неожиданно для себя почувствовал острое жжение в руке, а затем его одолела сильная слабость. Это стало отправной точкой. Благодаря череде экспериментов он выяснил, что крест не может убить его, но запросто прожигает плоть и лишает сил. План созрел быстро. Непонятно для чего, но упыри спали, видимо, привычка из прошлой жизни, лёгкая имитация смерти для того, кто с ней никогда не познакомится. Так что запихать в рот спящему отцу крестик не составило труда. А затем заковал его в дешёвый гроб. Где он и лежал голодным по сей день, пока сын не вернулся с войны.

Константин гневно взглянул на дёргающегося в гробу отца, напоминающего о агонии умирающего, и выдал:

— Правда, папка, вот ты мне скажи: мне твоё бессмертие зачем? Ты же жить вечно хотел, не я! Продал мать, обрёк меня на мучения!.. Так теперь и живи свою сладкую вечность.

Сказав эти слова, он сжал крепче топор и ударил по цепи в области ног. Звенья разлетелись с монетным звоном.

— Живи, папка, свою вечность!

Отец задёргался пуще прежнего, принялся извиваться, как уж на сковородке, зашипел змеёю. Вынул острый язык. Схватил Константин за левую щиколотку папку, вывел ногу за границу гроба, занёс топор над головой, прицелился выше колена и…

— Брось топор!

Неизвестный прервал его наказание. Костя остановился, замер, медленно перевёл взгляд на непрошеного гостя и усмехнулся. Перед ним стоял смуглый худой мужчина с двустволкой наперевес, цыганское золото килограммами свисало с его шеи, повесь ещё немного — и утянет к земле.

— Цыган, — спокойно сказал Константин. — Ты как меня нашёл?

— А это имеет смысл?

— Действительно, ничто не имеет смысла.

— Ну и зачем тогда спрашиваешь? — Цыганин обошёл Константина, не отводя от него мушки прицела. Движения его были осторожны, с опаской он заглядывал в гроб. Глаза расширились от ужаса, но своими движениями он старался не выдавать своего страха.

— Интересно, с чего ты тут появился.

— Аза, цыганка с вокзала. Сказала, что ты демон. Убить тебя надо, иначе беду навлечёшь на меня. Дальше было несложно идти за хромым.

— Смельчак, однако, — сын своего отца посмотрел на горло гостя, на набор защитных ожерелий, свисающих с его кистей. Теперь было понятно, как он дошёл досюда. Интересно было другое: как цыган собрался выбираться отсюда.

— В гробу кто? — спросил цыган.

— Папка мой, — был честный ему ответ. — Упырь он.

— Врёшь. Вампиры они солнца боятся. А ты не боишься. Лжец!

— Так то вампиры, а мы упыри! — И он улыбнулся, обнажая до блеска белые зубы с двумя зияющими дырами, где должны были быть клыки. — Шёл бы ты отсюда, ромал.

Удерживая одной рукой ружьё, цыганин перекрестился, а затем заявил:

— Я то уйду отсюда, а вы нет!

Костя слишком долго ждал этого момента. И неожиданное появление постороннего его раздражало. Хотелось поскорее совершить месть. Выдать блюдо и, как полагается, холодным.

— Ну так попробуй, — развязно ответил Константин.

Затем резко вскинул топор вверх, хотел обрушить острую кромку на ногу всё ещё бьющегося в конвульсиях папки, но выстрел в грудь не дал это сделать. Костя пошатнулся, топор попал по кисти отца, отрубив большой палец с хорошим куском плоти. Множество ранок закровоточили на груди Кости.

— Одиннадцать, — произнёс вслух младший упырь, смотря на грудь.

Отец резко высвободился из цепей, сковывающих руки, оставив на них зацепившийся лоскут кожи, и взмыл ими вверх, растопырив пальцы. Сопля кожи сползла с пальца и приземлилась на жёлтый глаз. Напавший вздрогнул от неожиданности, отпрыгнул назад и, не прицелившись, выстрелил в гроб. Дробь не разбила цепь, но снесла крест в сторону, разломав его на куски и тем самым вернув заложнику частичку былой силы. Оставшиеся звенья цепей разлетелись по избе, врезались в лицо Кости и цыгана.

— Беги, ромал, — шёпотом произнёс Константин и упал на колени, головой упершись в край стола. — Мне восстановиться нужно. Я кровь не пью…

Отец вылетел из гроба. Приземлился на ноги. Утробно заурчал от скорого утоления зверского голода. На обезображенном лице виднелись признаки предвкушения. Руки свежего мяса дрожали от страха, патроны выскальзывали из пальцев, перезарядиться не получалось. Упырь надвигался медленно, но всё больше набирался уверенности в движениях. Влекомый двадцатилетним голодом, он приближался к цыгану, оставляя на чёрном грязном полу сгнившие куски собственной плоти.

— Господи, — произнёс ромал. — Господи!

— Беги, дурак, — снова послышался голос Кости.

Кинув ружьё в надвигающегося на него упыря, ромал выскочил из избы и что было сил побежал.

Цыган продолжал бежать через лес, не успевая выплёвывать слюни и раскалённое дыхание из открытого рта. Нос забивался мглой, поднятой с земли, она же сушила рот, скрипела на зубах. Не выдержав напряжения, ногу свело, ромал вынужденно остановился. Не успев сделать вздох, ощутил невероятно сильный толчок, сопоставимый со сбитием поезда, а затем услышал хруст собственных позвонков. Ноги оторвались от земли, тело подбросило вверх. Он, парализованный, приземлился животом на мёртвую растительность, на мумифицированное тело белки, раздавил её своим лицом. Потом его перевернули. Возбуждённое от скорой трапезы лицо предстало перед глазами жертвы. Ему хотелось кричать, но горло отказывалось подчиняться. Не давало заглушить урчание пустого живота.

В следующую секунду в цепких длинных когтях оказался его кадык. Последнее, что цыганин увидел, — это самодовольное лицо и рот, полный зубов, смыкающийся на его кадыке. Поедающий его часть тела на манер деликатеса.

Костя подбежал с топором к отцу, когда тот полностью разобрался с лицом мёртвого. Раздробив череп на множество кусков. Он жадно чавкал, кряхтел и постанывал от удовольствия, обсасывая осколки кости до белизны. Увлечённый процессом, он не уловил приближение сына и его слова:

— Что же ты наделал, папка!

Костя схватил его за щиколотку, резко дёрнул со всей дури, что тот даже подлетел, плюхнулся животом на землю, затем попытался вырваться из захвата, выкрутиться. Но наученный горьким опытом сын действовал мгновенно, из его цепких рук было не вырваться, как из клещей. Топор попал выше колена, лишив упыря левой ноги. Та с хрустом отделилась. Отец взвыл. Освободившись от захвата посредством лишения конечности, упырь, перебирая руками по земле, пополз от своего карателя. Тщетная попытка, оставившая лишь на мёртвой почве множество следов от когтей, — его тело резко выдернуло назад.

Костя опять замахнулся! Удар! Вторая нога, выдав смачный мясной звук, отлетела от тела. Упырь верещал. Папка попытался убежать на одних руках. Но пальцы цепко схватили его за кисть, сапог наступил на плечо, и новый удар разрубил тело отца. Отрубленную руку Костя отбросил в сторону. Старший сменил тактику и принялся атаковать сына последней рукой, махая ей из стороны в сторону, тратя силы, лишь бы не приближался сын.

— Либо отдашь руку, либо отрублю голову, — поставил ультиматум Константин. Упырю пришлось смириться, он смирился со своей новой участью, и сохранить хотя бы тело было высшей наградой, наслаждением.

Он подставил руку на отсечение и моментально её потерял.

— Теперь ты самовар! — зло пошутил сын, вбивая острие в голову разрубленного. И за ручку топора, как головешку, потащил провинившегося обратно в избу. Упырь взвыл волчьим воем. Непонятно было, ныл ли он или просил так о помощи. Чтобы заглушить его стон, Константин во всё горло завёл песню:

— И луна взойдёт заплывшей свечой,

Скрипнут ставни на ветру, на ветру.

Ах, как я тебя люблю горячо…

Он затащил отца внутрь и, подняв за волосы, посадил на старую табуретку. Теперь отец был беспомощным и больше напоминал украшение, декоративную мебель, если угодно, растение, не имеющее возможности умереть. Сын посмотрел в окно, за лесом не было видно города… И хорошо. Не мог он на него смотреть. Винил себя за происшедшее, за всех тех людей, убитых его отцом. Город уже было не спасти никак, только чудом, а этого Константин дать не мог, да и сделал он всё, что мог. Хоть этого ему казалось мало.

Костя с грустью посмотрел на отца и закурил сигарету. На войне он чувствовал себя полноценным человеком, пока он со своей ротой не попал под миномётный огонь, где и остался без ноги. Сигарета выпала из рук, ударилась об пол, выбив сноп искр. Здесь же он снова упырь, никому не нужный монстр, бесполезное создание, обречённое на вечное существование и прозябание, скрываясь от глаз людей. Он упал на колени и со слезами на глазах, раскачиваясь из стороны в сторону, навзрыд запел:

— Эта ночь легла, как тот перевал,

За которым роту всю я потерял…

Война

Ночь была темнее кружки «Гиннесса», густая и так же цепляла своей горечью. Колонна из уазиков, военных фур и БТРов преодолела перевал и спускалась вниз, к отвесному берегу реки. В одной из фур под зелёным брезентом сидел Константин, пулемёт Калашникова котёнком пристроился на его коленях. Костя отличался от остальных отсутствием каски на голове и своими внушительными габаритами, в остальном был неотличим от сослуживцев. К нему наклонился молоденький худощавый парень. Прибывший из нового пополнения и ещё не знакомый со всеми порядками, не познакомившийся со всеми бойцами. Он тихо спросил:

— Слушай, всё спросить боюсь, но почему у тебя позывной «Упырь»?

Костя обнажил свои зубы, показывая дыры там, где должны были присутствовать клыки.

— Юмор у пацанов такой, — ответил добродушно Костя.

Парень выражением лица показал, что до него шутка дошла. Задумался, почесал щёку и снова спросил:

— А как ты клыков-то лишился?

— Детство тяжёлое было, — ответ его был спокойным.

Константин никому не рассказывал, что выдернул их сам посатижами, дабы не сорваться в очередном приступе жажды. Он заплатил эту цену добровольно, не желая превращаться в монстра. Уподобляться животным инстинктам отца.

— Понятно, — многозначно ответил парень и собрался принять исходное положение, но массивная рука упыря его остановила.

— Слушай, расскажи про тот текст песни… Ну там про перевал, ту, которую ты вчера пел.

— А она так и называется. Ты в интернете посмотри, если надо — могу написать на листоч…

Сначала раздался мощный взрыв. Фура резко остановилась. Следующий взрыв — в тот момент, когда молодой боец отлетел в ноги к другим. Потом череда других:

— Миномёты! — выкрикнул кто-то, пытаясь перекричать взрывы.

В кузове воцарился хаос, все пытались выбежать из него, топтали друг друга, бежали по головам. Константин оставался спокойным. Сорвался брезент с креплений, от взрыва, раздавшегося рядом, слетел с креплений. Следующий пришёлся по самой фуре. Её смяло, деформировало, превратило в кучу бесполезного металла, подожгло.

Костя сильными ударами ладони сбил огонь с грязно-рыжей бороды. Похлопал веками, запорошёнными почвой и песком. Попытался осознать, как он телепортировался на землю. В ушах звенело пищалкой. Острая боль в области живота пронзила голову.

— Ну, суки! — сказал он злобно, пытаясь встать, и не понимал, почему не получается. Одна нога будто исчезла. Осмотрелся и нашёл её в метре от себя. Лежала сиротливо в чёрном носке, смотрела в сторону, будто стесняясь бывшего владельца. Живот болел; взглянул на него, он увидел торчащие из-под бронежилета ленты кишок. Выругался. Затолкал внутренности обратно. Снова выругался, проклиная миномётчиков. Отталкиваясь единственной ногой, пополз в сторону лежащего ничком мёртвого солдата. Снял нож с бедра, схватил того за руку и, разрезав вену на запястье, прислонился губами к кровоточащей ране, как жаждущий воды к полной бутылке. Он сосал кровь, а рана на животе уменьшалась в размере, заживала, не оставляя шрамов. Осушив досуха первого, он пополз ко второму трупу и повторил процедуру. Также сделал и с третьим. Мёртвых было с лихвой. Вся рота лежала в радиусе полукилометра, а он полз — единственный неживой — и регенерировался, выпивая кровь; им она уже не нужна, а ему пригодится, чтобы восстановиться физически и отомстить за погибших товарищей. Он остановился на четвёртом, ощутив прежний прилив сил, попытался встать, но ничего не получилось. Он посмотрел на отсутствующую ногу и впервые в жизни его одолел страх. Закатал штанину сожжённого мультикамом. Рана затянулась, превратив ногу в культю. Константин закричал, а затем его одолела безумная мысль. Если его найдут тут таким, тогда возникнут очень неудобные вопросы. До этого момента ему удавалось скрыть своё происхождение, но зажившую разорванную рану скрыть невозможно. Он схватил нож и принялся отрезать кусок плоти с покалеченной ноги, пытаясь сымитировать, возродить рану, похожую на прежнюю. Он был бессмертным, но боль чувствовал, как и любой живой; превозмогая, он отрезал от себя куски мяса, теребил рану, пытаясь сделать её похожей на рваную. Он продолжал это до тех пор, пока умирающий вопрос не остановил его:

— Что за херня?

Голос принадлежал тому самому парню. Константин, работая только руками, подполз к нему. Парень был слаб, даже самому тупому человеку на земле было ясно — жить осталось тому недолго. Лицо покрылось кровавой коркой, и по ней струйкой протекал убежавший глаз. Кровь пузырилась на губах.

— Я же взаправду упырь. Кровь восстанавливает меня, — ответил он честно тому, кто больше всех заслуживал права знать правду. Парень улыбнулся, надул кровавый пузырь:

— Говорили мне, что с тобой что-то нечисто.

Сгусток крови из его рта размазался по вспаханной снарядами земле.

— Слышишь, — сказал он, умирая, — падают дожди октября… — и улыбнулся, закрыв навеки глаза.

— Видишь, старый дом стоит средь лесов, — протяжно запел Константин, устроившись затылком на груди только что умершего товарища. Устремил взгляд в звёзды. Он лежал и старался ни о чём не думать, понимал, что война закончилась не только для боевых товарищей, но и для него.

Он пролежал так до самого утра в окружении сотни трупов своих боевых товарищей, ставших бывшими друзьями.

* * *

Ты не сразу видишь в небе звезду.

Просто небо — ведь оно не для нас,

Просто счастье — ведь оно впереди.

Просто маятник пробил в этот час:

Не случайно все мы здесь собрались