Перекур

Глава 1

В моей далёкой юности, в начале двухтысячных, когда страна только приходила в себя после развала, мне, пятнадцатилетнему подростку, пришлось вместе с отцом отправиться на стройку в подмосковную деревню Макаровка. Отец сколотил небольшую бригаду, и мы подрядились строить дом. Но этот рассказ не о том, как тяжело работать в пятнадцать лет, и даже не о стройке. Он о бабе Маше и её коне.

С бабой Машей я познакомился в первый же день. Нас, городских, после приезда мучила жажда, но не воды, а парного молока, которое я всегда любил. До ближайшего магазина было семь километров — не вариант. Я быстро разузнал у местных, где можно достать молочка, и помчался по указанному адресу.

— Баба Маша! — крикнул я, переминаясь с ноги на ногу у калитки. — Молочка бы!

Из глубины двора в ответ раздался целый оркестр звуков: заливистый собачий лай, нервное конское ржание и, наконец, сытое коровье мычание. «Корова есть — значит, и молоко будет», — подумал я.

На крыльцо вышла женщина. В ней не было ничего примечательного: неопределённый возраст и та самая, типично деревенская наружность. Цветастый халат, выцветший на солнце, старые тапочки и белый платок, повязанный по-старушечьи. Вид был характерный и немного удручающий, хотя в те времена так выглядели многие. Я поймал себя на мысли, что моя собственная одежда не лучше. Может, она и была современнее — протёртые на коленях джинсы, красная футболка в мелкую дырку, будто простреленная дробью, и стоптанные кроссовки, — но уж точно не выглядела богаче.

— Ты кто такой? — с подозрением спросила она. — Чего надо?

— Молочка бы, — ответил я. — Мы с отцом тут дом строим. Парного хочется.

— Есть, а как же. Заходи, коли деньги водятся.

Я только скрипнул калиткой, как из сарая донёсся истошный, пронзительный визг. Лошадь ревела так, будто ей прищемили самое больное место. Я замер, съёжившись. Мне показалось, что калитка напрямую соединена с животным: каждый мой шаг причиняет ему боль там, в темноте сарая.

К этому примешивался и мой извечный страх перед этими гигантами. В пятнадцать лет я весил всего сорок девять килограммов и был невысокого роста. Обычный конь казался мне исполином, способным растоптать и не заметить.

— Не бойся, сынок, он привязан, — проворчала баба Маша. — Ох уж этот Гошка, тупой, как кирзовый сапог! Никакого с ним сладу. Только орёт дурниной да кусается, как псина. Пойдём, я тебе молочка налью, только надоила.

Я снова облизнулся, но когда она повела меня прямиком к сараю, внутри всё похолодело. Стало по-настоящему страшновато.

Внутри было стойло. У коровы Дуняшки глаза были грустные, но, увидев хозяйку, она радостно замычала и уткнулась ей мордой в грудь. Баба Маша нежно её погладила. А вот Гошка... Гошка бесновался. Он орал и отчаянно рвался с привязи так, что жалобно скрипели доски, будто угрожая рассыпаться.

Не долго думая, баба Маша схватила с пола хлыст — обычную ветку — и несколько раз хлестнула коня. Гошка отпрянул, заржал ещё яростнее и с такой силой ударил задними копытами в стену, что одна доска вылетела, открывая брешь на задний двор. После пары увесистых оплеух он затих, лишь зыркал на нас налитыми кровью, безумными глазами. В них пылала такая лютая злоба, какой я не видел ни у одного животного. Это был Люцифер в конском обличье. Ему только рогов да кожистых крыльев не хватало.

— Вот так вот, тупая скотина, — сплюнула женщина, глядя на прижавшегося к стене коня. Затем она повернулась ко мне: — Ты не смотри, что я его так. Он дурной, достался мне случайно. Никто не может с ним сладить. Вот и мучаюсь. И продать не могу — кто ж такого возьмёт, и держать уже сил нет.

Я смотрел в налитые яростью глаза Гошки и вспоминал слова отцовского друга, бывшего военного: «Плохих солдат не бывает, бывают плохие командиры». В этом и была вся соль. Передо мной стоял не злой демон, а просто необученный, отчаявшийся зверь. Ему не повезло встретить того единственного человека, который смог бы с ним справиться: понять, объездить и направить его дикую силу в нужное русло.

— А почему вы его просто не отдадите? — спросил я. — Может, в цирк какой или в конюшню, где с такими, как он, умеют обращаться?

— Ну, сынок, мы же в деревне живём, это не так-то просто, — вздохнула она. — Я уже куда только не писала, жду ответа. А убивать его жалко. Он молодой, необъезженный, может, ещё выйдет из него толк. Выведу сегодня в поле, привяжу там. Пусть остынет, посидит ночку в одиночестве, подумает о своём поведении.

Она погладила корову, и мы вышли из сарая.

Забрав банку молока, я шёл и думал. Как же так бывает? Такое красивое и статное животное, как Гошка, оказалось никому не нужным. И тут же пришла другая мысль: а чему я удивляюсь? В наше время люди стали никому не нужны — ни старики, ни дети. Даже я сам был не особенно кому-то нужен, даже собственным родителям. Меня взяли на стройку не из жалости, а потому что нужна была бесплатная рабочая сила. Я работал за еду. Если бы не поехал — голодал бы.

А конь... Он только жрал и не приносил никакой пользы. В этот момент я начал по-настоящему понимать бабу Машу. Она жила одна, и ей, несомненно, было тяжело. Кормить такую огромную зверюгу, убирать за ним, поить — это требовало прорву сил и денег.

На центральной деревенской улице было людно. На лавочках сидели бабульки и играли в карты. На огромной куче песка, насыпанной перед забором, резвились маленькие ребятишки. Лаяли собаки, кудахтали куры, убегая из-под ног. Деревня жила своей обычной размеренной жизнью.

Наша стройка находилась на самом краю деревни, так что от бабы Маши нужно было пройти её насквозь. Я уже почти миновал центр посёлка, когда у красивого резного дома заметил двух девчонок моего возраста. Увидев меня, они захихикали, прикрывая рты ладошками.

Мои щёки мгновенно вспыхнули огнём. Я ускорил шаг, стараясь смотреть строго себе под ноги и делая вид, что ничего не слышу. Но их смешки, казалось, звенели в ушах. Они так делали всегда, когда я проходил мимо — то шептались, то прыскали со смеху. Это унижение требовало немедленного решения.

После обеда я сбежал с «неотложным делом» — мне не терпелось познакомиться с местной молодёжью. Но, выйдя за калитку и пройдя несколько дворов, я почувствовал неладное. Деревня словно вымерла. Ни души. Ветер гнал пыль по песчаной дороге, шелестели листья, и скрипела ржавыми петлями незапертая калитка. Это были единственные звуки. Ни голосов, ни лая собак. Мне стало не по себе.

И тут из проулка вылетел Гошка. Он не бежал — он ликовал, наслаждаясь свободой: подскакивал, взбрыкивал задними копытами, крутился на месте и радостно ржал.

А потом он увидел меня.

Он замер на долю секунды, после сорвался с места и помчался прямиком на меня. В его глазах я прочитал свой приговор. Это был не взгляд любопытной лошади. Это был локомотив, набирающий ход для тарана. Я сразу понял: он мчится не чесаться за ушком. Он летел, чтобы надрать мне зад.

В этот момент всё встало на свои места. Стало ясно, почему улица пуста. Люди не спрятались — они разбежались в ужасе от этой машины для убийства, вырвавшейся на волю.

— Беги! — донёсся издалека крик бабы Маши. — Он сейчас на тебя нападёт! Совсем взбесился, окаянный!

Вот это поворот. Мучительная гибель под копытами этого Годзиллы в конском обличье не входила в мои планы. Я, не раздумывая, рванул обратно, рассчитывая на свои длинные ноги. Но через пару секунд с ужасом понял, что не успеваю. Гошка нагонял.

В панике я свернул к ближайшей калитке. Там, прислонившись к столбу, стоял знакомый мне человек и с абсолютно невозмутимым видом курил сигарету, словно вокруг не происходило ничего необычного.

Это был Олег Юрьевич, местный бизнесмен. В моём понимании он был человеком странным. У него было всё, что полагается: большой дом, красивая жена, деньги, машины и огромная собака. Но в отличие от напыщенных олигархов из телевизора, он не гнушался никакой работы. Олег Юрьевич всё старался делать своими руками и совершенно не боялся тяжёлого труда. Это и отличало его от других.

Хотя средств у него было предостаточно, он в одиночку строил баню, сам сложил внутри печь. Единственное, с чем мы ему помогли, — это покрыли кровлю. В одиночку управиться с этим физически невозможно. Именно в тот момент мы и познакомились.

Мы быстро нашли общий язык и даже немного сдружились на почве его страсти к пневматике. Боже, какая у него была коллекция! Я был в полном восторге.

Олег Юрьевич спокойно, без суеты, открыл мне калитку. Я влетел во двор, и он с грохотом захлопнул её прямо перед мордой уже тормозящего Гошки.

Забор из рабицы, высотой по грудь, затрясся от удара. Конь упёрся в него грудью, вытянул шею и начал яростно клацать зубами, как злая собака, пытаясь дотянуться до Олега. Я отшатнулся и присел от этого натиска. Но Олег даже не шелохнулся. Придерживая калитку ногой, он невозмутимо затянулся и выпустил густую струю дыма прямо в лошадиную морду.

Гошка отпрянул, фыркая. Но через секунду его ноздри расширились, он с шумом втянул дым, поднял верхнюю губу и заржал — не от злости, а словно от удовольствия.

Я смотрел на это, выпучив глаза, не понимая, что чувствую — ужас или смех. Моё воображение тут же нарисовало картину: Гошка сидит на завалинке в тельняшке и смолит «Беломор» с бывшим хозяином.

Мужчина сделал ещё одну затяжку. Конь, заметив это, уже сам с готовностью подставил морду, задирая губу и скаля жёлтые зубы в предвкушении. Ноздри снова раздулись, и огромный клуб дыма был с шумом всосан без остатка этой довольной рыжей мордой.

Желание кусаться у него пропало напрочь. Сейчас им владела лишь одна страсть — никотиновая. Он хотел курить неистово, как целый взвод сапожников. «Может, поэтому он и бесился?» — мелькнула у меня мысль. Он просто хотел сигаретку.

Окурок, полетевший в траву, Гошка проводил таким грустным взглядом, что мне стало его почти жаль. Но тут за спиной раздались шаги. Конь мгновенно потерял интерес к бычку и резко обернулся на звук.

Из-за угла вышел местный лесник — серьёзный мужик из дома напротив. Гошка его увидел, взвизгнул, как покрышка «КамАЗа» под экстренным торможением, и сорвался с места.

Но тот даже не дрогнул. Надо отдать должное, деревенского мужика так просто не возьмёшь. Тем более какой-то долбанутой конягой. В руке у него, покачиваясь в такт шагам, маячила огромная оглобля. Ловко увернувшись от атаки, он со звонким шлепком влепил ею коню по огромному рыжему заду.

Удивлённо всхрапнув, Гошка пролетел ещё с десяток метров, остановился как вкопанный и уставился на обидчика, хлопая огромными чёрными ресницами. В его глазах читалось искреннее недоумение. На всей его наглой морде было написано: «Какого хрена? Я же тут босс!».

Он ударил копытом о землю, подняв столб пыли, фыркнул. Но лесник лишь снова угрожающе поднял дубину. И в этот момент я понял: Гошка не так туп, как говорила баба Маша. Этот говнюк прекрасно видел — человек его не боится и в случае чего снова наваляет. А зад-то не казенный, лучше поберечь.

Ещё раз громко заржав — мол, я вас всех запомнил! — он развернулся и галопом умчался за деревню.

Кошмарил он деревню больше недели. Гошка превратился в настоящего цербера: бабки боялись высунуть нос за калитку, а внуков запирали дома. Даже собаки, после того как он подрал огромного алабая, забились в будки и лишь скулили из-за высоких заборов. Конь разгуливал по деревне как полноправный хозяин, упиваясь своей безнаказанностью.

Люди передвигались перебежками, от двора к двору. Стоило кому-то сделать шаг за пределы своего участка, как Гошка тут же срывался с места для «разборок». Вызывали даже милицию, но те лишь развели руками: «Животина ваша — вы и разбирайтесь». Лесник, доведённый до предела, уже предлагал пристрелить обезумевшего зверя.

Я же сидел безвылазно на стройке. Мои планы по знакомствам с треском провалились. Прекрасный пол, как и я, был заперт в своих теремах, а злобный дракон в виде рыжего коня надёжно нёс свою стражу.

Всё закончилось, когда наконец-то приехал сын бабы Маши, который, как оказалось, занимался лошадьми. Почему его не было так долго — загадка.

Но стоило ему появиться, как всё изменилось. Он поймал засранца, как заправский ковбой: сделал лассо и ловко накинул петлю на шею смутьяну. Гошка был оскорблён до глубины души. Он орал, брыкался и сходил с ума, но звонкий щелчок хлыста по холёным бокам быстро усмирил его. Хлыст вмиг отбил у него всякое желание свинячить и издеваться над честным народом.

Всего за несколько дней из дурного животного он превратился в настоящего скакуна. Уже на третий день сын бабы Маши гарцевал на нём верхом. Конь стал смирным, и курить ему больше не хотелось.

А потом его просто увезли в неизвестном направлении. Но я почему-то был уверен: не на колбасу.